Просроченные конфеты

Часть 5


Этот маленький, необязательный жест стал крючком, зацепившимся где-то глубоко внутри. Николай выдохнул. Он не завёл машину. Он откинулся на сиденье и закрыл глаза. Битва за возвращение была проиграна вчистую. Но, возможно, только сейчас начиналась другая, тихая и мучительная война — за право не быть призраком. За право хоть как-то искупить то, что искупить нельзя. Хотя бы для того, чтобы однажды услышать не «папка», а просто, без ненависти, «Николай Петрович».

И он решил остаться. Хотя бы на день. Хотя бы посмотреть, как садится солнце над крышей дома, в котором он когда-то был хозяином.

Прошло два года. Николай так и не уехал из городка. Он снял комнату на окраине, устроился грузчиком на склад и стал тихим, почти невидимым призраком на периферии их жизни. Иногда он видел Саньку — теперь уже *Александра *, курсанта школы милиции, — на улице: подтянутый, в строгой форме, он шёл, не сгибаясь, с учебниками под мышкой. Гордость и боль сжимали Николаю сердце одновременно. *Его сын* вырос таким без него.

Однажды поздней осенью Санька возвращался с занятий. У въезда в их улицу его догнала потрёпанная иномарка. Окно опустилось.
— Саня... — окликнул Николай. — Подвезти до перекрёстка? Старенькая совсем сдала.
Санька замедлил шаг, оценивающе посмотрел на отца, на дымящийся радиатор. Внутри боролись два правила: «Не помогать предателю» и «Не бросать в беде». Второе, выученное от Петра-Бати, пересилило.
— Садись, — коротко бросил он, указывая на пассажирское сиденье.

Машина тронулась. Молчание было густым и неловким.
— Слышал, в милицию поступил. Горжусь... — начал Николай.
— Гордиться тут нечем, — холодно прервал Санька — Это не твоя заслуга. Это Бати заслуга. Он меня всему научил. И главное — что мужчина должен держать слово. И не бросать своих.
— Я знаю, — тихо сказал Николай. — Я... я пытаюсь хоть как-то... Ты не представляешь, как я...
— Знаешь что, — он резко остановил машину у перекрёстка. — Не надо. Мне не нужно твоё раскаяние. У меня есть отец. Пётр Иванович. Участковый. Честный человек. Он помог маме, когда ты её бросил с двумя малыми детьми. Он меня в секцию водил и уроки проверял. Он *был* там. А ты — нет. И теперь, как говорил Батя, «опоздал на поезд своей жизни».
Он открыл дверь, давая понять, что разговор окончен.
— Саня , подожди, — в голосе Николая прозвучала отчаянная мольба. — Я болен. Врачи говорят, мало времени. Я хотел бы... хотя бы перед... попросить прощения у вас всех. Не как отец. Как человек, который совершил непоправимую ошибку.

Санька замер, держась за ручку двери. Эта новость ударила исподтишка, не вызвав жалости, но посеяв смутную, неприятную тяжесть. Не сейчас. Зачем сейчас?
— Болезнь — не индульгенция, — всё так же твёрдо, но уже без прежней огранки злости, сказал он. — Решай это с мамой. Но предупреждаю: если ты сделаешь ей больно снова, я уже не мальчик. И форма на мне — не для красоты. Понял?

Он вышел и, не оглядываясь, зашагал к дому — крепкому, ухоженному, с дымком из трубы. Дому, который защищал его настоящий отец.

Дома за столом, как всегда, собиралась вся семья: Аглая, расставляющая тарелки, Пётр Иванович (Батя), читающий газету, и младший Арсений, уткнувшийся в учебник. Увидев Саньку, Пётр отложил газету.
— Ну что, курсант? Как учёба?
— Всё в порядке, пап, — Санька сел, почувствовав привычное тепло и покой. Но сегодня что-то внутри было надломлено.
— Встретил его, — не выдержав, выпалил он. — Говорит, болен. Смертельно.

Тишина повисла над столом густым, липким полотном. Аглая замерла с ложкой в руке, её лицо побелело. Пётр Иванович тяжело вздохнул и медленно снял очки.
— Ну что ж... — произнёс он, глядя в стол. — Значит, пришла и его очередь. Жизнь, она всех по своим весям расставляет.

— Мам, — обратился к ней Санька— он хочет поговорить. «Попросить прощения». Пустить?
Аглая посмотрела на Петра — своего мужа, свою опору. Тот ответил ей спокойным, усталым взглядом, в котором не было ни ревности, ни страха, только глубокая печаль и принятие. Право решать было за ней.

— Нет, — тихо, но чётко сказала она. — Не пущу. Не для того я новую жизнь строила, чтобы рыть старые могилы. Прощения у меня для него нет. А жалеть... — её голос дрогнул, — жалеть я его уже десять лет пожалела. Всё. Хватит.