Outside

Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?
Н.В. Гоголь «Шинель»


ГЛАВА I

— У Вас есть зубная паста с уайтенингом? — странный вопрос в деревенском чипке, но привычка всюду вставлять иностранные слова, выдававшая в нём полиглота, засела так глубоко, что и заброшенный колхозный пейзаж не стал помехой. Языков, кроме русского, он, впрочем, не знал никаких, с детства отличаясь ловкостью и физической силой — традиционно в ущерб академическим знаниям, зато уж по деревьям лазал так, что позавидовал бы и Маугли. Поджарый, как борзая собака, Дима напоминал греческого атлета, но лицом, однако, не вышел, а без этой последней детали всё остальное в мужчине безрадостно второстепенно, равно как и наоборот — коли смазливая мордашка в наличии, всё, что ниже, может благополучно пребывать в изрядном запустении. Некоторой выразительностью могли похвастаться в нём лишь глаза — чистые, без капли привитой излишествами мутноты, пошло-картинные два озера странного тёмно-зелёного, почти чёрного, цвета. Таким бы зеркалам — да идею наподобие всеобщего равенства, и полыхающий в душе огонь легко оживил бы тусклый образ, но порядок вещей казался чересчур незыблем, а детство, прошедшее в тесноте двухэтажного, топившегося и в двадцать первом веке дровами барака, вместо томительного чувства несправедливости привило ему любовь к открытым, не занятым многочисленной роднёй пространствам, со временем превратив хилого мальчика в бесстрашного юношу.
Вопреки логике взросления среди безнадёги и нищеты, Дмитрий вырос жизнерадостным и совершенно не завистливым человеком. Он охотно уважал и даже готов был преклоняться перед чужой образованностью, раз сам не прочитал за жизнь и десяти книг, радовался предприимчивости бывших друзей, продолжая заниматься квартирным ремонтом, и даже в личной жизни довольствовался малым, искренне полагая, что безупречная красота создана не дня него. Парадоксальный, невозможный и в безнадёжно просветлённом буддисте набор качеств укрепился ещё в подростковом возрасте, чтобы, успешно преодолев бесчисленные ломки и переломы, сформировать поистине уникальный характер. Страх Дима оставил на заброшенных стройках разлагавшейся советской империи, когда восьмилетним пацаном, вместо опостылевшей школы, исследовал бесконечные лабиринты, куда более опасные, чем жилище голодного Минотавра. Ибо населены они были на излёте перестройки наркоманами, осоловевшими от ментовского бессилия педофилами-убийцами, бомжами и прочими милейшими завсегдатаями всякого процесса распада. Эти заброшенные очаги анархии напоминали картины ежедневного быта редких выживших после недолгой ядерной войны, уничтожившей излишне самоуверенное общество бесконечного научного прогресса, столь же мнимого, как и большинство достижений цивилизации, его породившей. Среди этих руин, с завидной регулярностью спасаясь бегством от ставшей уже привычной смертельной опасности, бесстрашный первооткрыватель чувствовал себя куда комфортнее, нежели за партой — его натуру влекло к свершениям, а не к однообразному крючкотворству правописания.
Удел личности в океане посредственности, вопреки мнению большинства, — никак не повелевать инертными массами, но прозябать в унизительной безвестности. Вершителями судеб народов движут жажда самоутверждения или мести, низкие эмоции на службе подходящего естества, ибо всякое стремление к величию и есть убожество. Провидение ревностно охраняет границы дозволенного, и на его весах честолюбивое желание завоевать мир, попутно изрядно сократив чересчур расплодившееся население, гораздо безобиднее иной реплики, проповедующей тихое одинокое самосовершенствование. Просчёты, впрочем, случаются и у высших сил, но в данном случае налицо было знание предмета, и Диму заботливо избавили от малейшей дозы опасного яда познания, в результате чего он вырос глуповатым добрым увальнем, легко поддающимся влиянию там, где не затрагивалось нечто для него заветное. Последнего, к слову, оказалось не так много, всего-то одна лишь банальная порядочность да неприятие насилия как средства самоутверждения, но и эти мелочи успешно отпугивали почти всех сверстников. Его непрактичность по части эффективного использования физической силы можно было принять за трусость, но нужно было видеть, с какой яростью и остервенением, невзирая на любое превосходство противника, бросался он отстаивать то, что полагал важным. Местная шпана, по мере продвижения к старшим классам перетекавшая в низовой костяк организованной преступности, и та обходила его стороной, по опыту зная, что связываться с бесноватым одноклассником опасно — того ни нож, ни кастет остановить не могли. Он был боец, что называется, от бога, его неоднократно пытались записать в ряды, но безуспешно — мир криминала и вся сопутствующая романтика всякий раз натыкались на смехотворные, недостойные мужчины нового времени принципы, но брешь в обороне пробить так и не смогли.
Как таковых друзей у него не было. Да и откуда им взяться у самодостаточного одиночки, умевшего находить развлечения там, где сверстники видели лишь страх и опасность. Круг хоть какого-то общения, начиная уже с подросткового возраста, состоял у Димы из взрослых соседских работяг да их коллег по работе. Сантехники, электрики и прочие строители привлекали его бесхитростной простотой и открытостью, к тому же послушать их байки всегда оказывалось интересно. Они не жили иллюзиями, не страдали рефлексией, чётко зная, что ждёт их впереди и, о величайший, впрочем, далеко не ценнейший, дар провидения, всем в этой жизни оказывались довольны. То есть их, безусловно, раздражала дороговизна, куча нуворишей за рулём дорогих авто и их фешенебельные шлюхи на пассажирских сиденьях, но всё это были мелочи, не менявшие главного: жить стало лучше, жить стало веселей. Страна богатела, народ строился или хотя бы ремонтировал свои обшарпанные халупы, и пролетарий, пережив краткий период упадка на заре девяностых, снова оказался востребованным чуть ли не всюду. Ремесло ценится всегда, а народ подобрался, почитай, что малопьющий, в том смысле, что банка не сказывалась отрицательно на квалификации, и хорошо оплачиваемый рабочий за день сделал то, что не удалось и сухому закону, — низверг поллитру с векового пьедестала.
Порой Дима вызывался кому-то из мужиков помогать, за что те платили дисциплинированному подростку полную ставку, и молодой пацан таким образом заимел карманные деньги, существенно превышавшие заработную плату матери. Ему нравилось делать что-то руками, видеть, как из груды строительного хлама появляется ровная, симметричная красота, и унылая хавира очередного счастливца превращается в уютный дом, куда не стыдно пригласить и красивую девушку. Новые технологии поражали его бесчисленными вариантами самовыражения — от тёплых полов до галогенных светильников и тройных стеклопакетов. Человеку теперь доступно было всё, только плати. Этот новый формат взаимоотношения с окружающим миром поражал юношу одновременно простотой и сказочной недоступностью — даже внушительных доходов подмастерья не хватило бы и на десятую долю того, что составляло с некоторых пор в его понимании смысл жизни. Вместо фантазий о далёких странах и прекрасных незнакомках он грезил о трёхэтажном кирпичном коттедже с массивными решётками на окнах и огромной железной дверью с закреплённой над ней видеокамерой. «Стильно», — говаривали о подобных хоромах всезнающие работяги, и Дима понимающе кивал, глядя на тихий уголок безмятежности и замок могущественного феодала под одной крышей. В эдаком-то доме принимать гостей, хвастать дорогой отделкой и демонстрировать привлекательным девушкам финскую сауну... Искренне удивляло, как владельцы столь очевидно бесконечного счастья не сходят с ума под тяжестью нескончаемых ярких впечатлений. Он представлял, как подъезжает на машине с водителем, уверенной рукой открывает дверь и что есть силы кричит на весь дворец: «Милая, я дома». И тогда по мраморной лестнице спускается к нему со второго этажа прелестная супруга — в вечернем платье, на каблуках и с завивкой, нежно целует в губы и тут же опускается перед своим господином на колени, чтобы помочь тому снять усталость перед ужином.
Фантазии эти, вполне типичные для всякого, кто вырос на смеси первых мыльных опер и относительно качественной порнографии, оказывались столь сильны, что временами он залезал на высокое дерево в соседнем дворе и, скрывшись в густой листве, открывал банку импортного пива, чтобы при помощи горьковатого допинга грезить как можно натуральнее. Бывало, он так увлекался, что сваливался после второй вниз, но цепким пальцам нипочём оказывались и неожиданное падение, и затуманенный алкогольными парами мозг — не пролетев и треть пути, Дима повисал на спасительной ветке, чтобы тут же вскарабкаться к прежним высотам. Там, наверху, скрытый от докучливых глаз обывателя, наедине с собой он мог быть, наконец, откровенен. Разыгрывать яростные сцены ревности, после чего менять проштрафившуюся подругу на новую: помоложе, посвежее и, конечно, с силиконовой грудью — эротическое кино диктовало свои законы. Вести переговоры с партнёрами, уверенно продавливая свою линию, отдавать указания подобострастным подчинённым, реагировать на биржевые кризисы, шлёпать по заднице аппетитную секретаршу, снова приказывать, снова шлёпать…
Заокеанская иллюзия подчиняла себе юный мозг не хуже умелой пропаганды Демократической Кампучии, заставляя его жаждать не свершений, а семяизвержений. Впрочем, в этом возрасте если кто и мечтает о Нобелевской премии, то исключительно в компании пышногрудой едва одетой принцессы. Подвиги ему не снились, новая жизнь диктовала реальность удовольствий, справедливо полагая остальное за блажь на грани сумасшествия. Хотелось успеть попробовать всё, но заработать столько денег честным путём было вряд ли возможно, а грабить или хотя бы красть он не мог — сказывались воспитание и природная стеснительность. То есть на само преступление Дима, может, и готов был пойти, если таковое разом обеспечило бы воплощение многочисленных грёз, но при мысли о том, как пришлось бы смотреть в глаза жертве, ему становилось прямо-таки физически нехорошо. Он охотнее исполнил бы роль служителя закона, тем более что многие из построенных недавно шикарных домов принадлежали, если верить коллегам, именно «силовикам» — это обозначение только начало входить в обиход, но то были генералы или, как минимум, полковники, а тянуть четверть века лямку даже во имя поистине небесного благополучия казалось ему чересчур.
Ему и так всё нравилось. Шоколадные батончики, видеофильмы, свободная любовь с витрин газетных киосков, скандалы и расследования на телевидении, разборки на улицах, футбольные фанаты и, конечно, скинхеды. Импортные армейские ботинки, серый камуфляж, чёрные бомберы с мишенью на рукаве, короткая стрижка, нацистская свастика и чувство принадлежности к силе — разве этого не достаточно, чтобы вскружить голову малолетнему пацану?! Последний, впрочем, от соблазна всё-таки удержался, во многом благодаря купленной у приятеля по дешёвке коллекции «взрослого» кино — парняга толкнул родительский архив, чтобы собрать на дозу, но отчасти и потому, что в могущественную организацию стали брать всех подряд, так что и знакомые дворовые хлюпики, которых лупили все кому не лень чуть не с первого класса школы, вдруг стали козырять в характерном наряде. Честь мундира была раз и навсегда дискредитирована, да и мужики его поддержали. «На кой вентиль тебе, Димас, сдалась эта великодержавная хренатень, если можно подзаработать бабок, затариться двумя ящиками пива, вызвать смазливую шлюху и заселиться на все выходные к нам на объект в баню. Отделки пока никакой, водопровода тоже, но печь работает исправно, полки черновые мы давно смастерили, а в бассейн нальёшь воды из уличного шланга. Житуха выйдет — как по ящику, а что тебе, молодому, спрашивается, ещё надо».
Но Диме надо было куда больше. Он с детства не терпел компромиссов, а потому предпочитал или только мечтать, или безгранично владеть, но уж точно не ютиться в недостроенном храме наслаждений, всякую минуту боясь случайно нагрянувшего хозяина. Ибо таковым хотел сделаться сам, а пока до вожделенного статуса было ещё далеко — вынужденно предавался мечтам. В какой-то момент, однако, он осознал, что фантазия его ушла много дальше допустимых и для вполне богатого человека пределов, попахивало уже сверхспособностями, а костюм супермена и за очень большие деньги не купишь. Игра во вседозволенность привела к тому, что реальности начавшегося третьего тысячелетия стало уже не хватать, особенно в том, что касалось взаимоотношений с противоположным полом. Молодой, напичканный тестостероном физически развитый парень видел дальше узколобых порнографов, лишь трусливо прощупывавших границы дозволенного. В результате образовался существенный разрыв между желаемым и возможным; ведь хорошо известно, что женщина готова в постели на что угодно, если только это что-то прошло сертификацию телевизором. В противном случае — и поцелуй в щёку объявлен будет немыслимым попранием норм морали, да так, что и коленом в пах схлопотать можно. Членовредительство, особенно в буквальном почти значении опасно двусмысленного слова, в планы юного покорителя сердец не входило, а потому во весь рост вместе с физиологией встал и вопрос дальнейшего существования в границах оказавшейся чересчур щепетильной реальности.
Так он и стал жить: одинокий, но не злой, плохо образованный, не амбициозный рассеянный добряк, готовый помочь ближнему, то есть буквально всякому, оказавшемуся на пути. Дорога, к счастью, не изобиловала жаждущими вспоможения, и червь разочарованности ещё не точил молодой цветущий организм, когда его непритязательная жизненная платформа вступила в открытую конфронтацию с отечественным уголовным кодексом. В лучших традициях жанра, повод был столь незначительным, что немногие, слышавшие об этой истории, отказывались верить в подобную околесицу, справедливо полагая её не заслуживающей внимания выдумкой. Служители пера, в недалеком прошлом уважаемые служители культа, и правда заполняли вверенные колонки более домыслами, чем фактами, но в данном случае на удивление воздержались от привычно снисходительной аналитики и даже просто комментариев — уж больно незначительным казался пишущей братии повод. Зачищенное поле информационного пространства жаждало новостей ярких, посадок громких и дел резонансных, а всякие там провинциальные разборки на почве безудержного пьянства обрыдли народу ещё со времён плакатов «Они мешают нам жить». Нынче всякий искал удовольствий более тонких, так что и едва грамотный пропитой слесарь под банку вещал клюющему носом соседу о международном положении, ястребах из Вашингтона и поджигателях войны у границ суверенной демократии — до боли знакомая риторика, на удивление хорошо прижившаяся там, где ещё поколение назад всякое слово из ящика воспринималось не иначе, как с затаённой ухмылкой. Пипл хавал шитую белыми нитками ура-патриотическую бурду, душой болел за оставленных на растерзание врагу русских, попутно шмаляя в тех же соотечественников из травмата по всякому мелкобытовому поводу, при всем том полагая себя носителем новой русской идеи, заключавшейся в интуитивно воодушевляющем призыве: «Наших бьют». Бить, впрочем, должны были непременно чужие, желательно по национальному признаку, но и всякие там межгосударственные распри тоже находили отклик в истосковавшихся по объединяющему начала душах — вакуум требовалось срочно заполнить, а потому брали то, что лежало на поверхности, брезгливо отмахиваясь от редких сомневающихся. Их стало принято называть предателями и люмпенами, поощрялось осуждать, негласно рекомендовалось чуть прижать; особенно преданным сторонникам генеральной линии мерещился намёк на совсем уж линчевание, но чересчур благородные сердца и их горячие головы до поры решено было остужать, ссылаясь на всякие там права — безусловный атавизм в условиях необъявленной войны, но кто ж выкладывает на стол все козыри разом. В раже борьбы планетарного масштаба внутренние дела казались мелочными недостойными склоками, позорящими облик нового гражданина — прямого как стрела, выпущенная всезнающей машиной государственной пропаганды по целям, ей одной ведомым. За несколько лет нация эволюционировала от десятков тысяч несогласных до миллионов согласно кивающих, и впору было цементировать основу здания нового благополучия — какие уж там нежности со всяким отребьем далёкого захолустья. Страна на перепутье, не до деталей.

Тюрьма поначалу не сказать, чтобы его прямо-таки шокировала, показавшись чем-то даже знакомым. Ведь как всякое замкнутое пространство стимулирует попавшего туда искать впечатления за границами привычного спектра, ибо поблёкшие надолго, а часто и вовсе навсегда, краски требуется чем-нибудь, да освежить. Путей и способов довольно — от воинственного мужеложства до приобщения кодексу неписаных правил, быть может, и созданных лишь затем, чтобы было, над чем поломать голову, но, так или иначе, отмеченный природной смекалкой там уж точно не пропадёт. Дима, впрочем, оказался явно не из таких. Узколобый, до наивной прямоты добрый работяга в духе жизнерадостных позитивистов позапрошлого века, разве что без налёта разрывающей аорту поэзии и остальной едва ли применимой в хозяйстве умелого ремесленника метафизической дряни, столь успешно развращающей иные нетвёрдые на основы умы. Нормальный парень с нормального района, хорошей провинциальной закалки инструмент построения надёжного крепкого общества. Без «Б», спокойный уравновешенный травоядный, вполне, тем не менее, умеющий за себя постоять и отродясь не искавший опасностей или ещё каких приключений, благо ему ни к чему было доказывать себе, что он не трус. «Ты ж, млять, не Печорин», — подвыпив, говорила ему в детстве мать, и, в общем-то, была права — какой там, к чёрту, Печорин.
Да и попал-то он в одиночку — редкая привилегия в СИЗО, обычно доступная лишь маньякам и стукачам, но в его случае сделано было исключение, поскольку требовалось свести к минимуму любые контакты с поднаторевшим в уголовном законодательстве контингентом. Один дельный совет — и подготовка материалов дела могла запросто растянуться на долгие месяцы, что, по понятным причинам, не входило в планы молодого амбициозного следователя. Нельзя сказать, чтобы ему было прямо-таки лень, но уж больно очевидной оказывалась суть произошедшего, а потому и лишнего времени тратить на детали не хотелось. Которые, по совести говоря, не содержали в себе ни дьявола, ни даже мелкого шкодливого чертёнка — обычная бытовуха районного масштаба, от коих ломятся шкафы любого участкового уполномоченного, вынужденного удерживать беспокойный люд от сползания в окончательное скотство.
Таким образом, времени у Димы оказалось слишком много — и без малейшей возможности чем-нибудь себя занять. Невнятные попытки спорта быстро прогрессировали до интенсивной утренней зарядки, а после и вовсе свелись к одной лишь мастурбации, отвращение к литературе привилось ещё в детстве, телевизор отсутствовал, информация снаружи не поступала, и сделалось до остервенения скучно. Именно тогда он с удивлением обнаружил, что нет ничего страшнее предсказуемости. Трагедия ничто в сравнении с отсутствием интриги, генерирующей тоску со скоростью, много превосходящей возможности психики по адаптации к новым условиям. Но если вокруг пустота, значит, нужно искать внутри, и, удобно разместившись на верхней полке — для удобства восприятия Дима представил себя единственным пассажиром дешёвого купе, коротая, лёжа без движения, ставшие ненужными часы, он погрузился в воспоминания, начиная с того момента, когда на горизонте появилась она — та самая интрига с традиционно женским именем. С неё проснулось и разрослось это новое чувство, узнав её, перестало хватать ему подручного времени и, особенно, пространства, на ней споткнулась его доселе неприхотливая жизненная платформа. Что ж, наверное, она того стоила, но идеализирование кого-либо весьма чревато. Будь то герой рейтингового сериала, лично Спаситель или соседка по лестничной клетке. Последнюю звали Милой — приятное слуху сокращение от грубого имени Людмила, неизменно вызывавшем в Диме богатый ассоциативный ряд из домохозяйки с тучным обвислым задом, небритыми подмышками и характерным запахом изо рта. Такой некогда была их общая семейная Немезида — агрессивная, крикливая баба, вечно чем-то недовольная и готовая скандалить буквально часами, покуда не хрипли от истошного крика все жильцы их милой коммунальной идиллии. Люда побеждала во всяком споре так же неизменно, как нетривиальны были её доводы в пользу собственной правоты, выливавшиеся в один решающий аргумент: «Я одинокая несчастная женщина, которой не дают, — здесь бы и замолчать, открыв соседям первопричину застойной ненависти и получив если не желаемое, то хотя бы сочувствие, но гордость, чрезвычайно глубоко уязвлённая перспективой столь откровенно попрать оберегаемое для мифического единственного целомудрие, тут же прибавляла, — хотя бы умереть спокойно». Следуя нерушимому закону жизненной иронии, принцем, открывшим заветные врата, оказался ненавистный ей старший сын Крольчихи, как окрестила она Димину маму за нездоровую в условиях тридцати квадратных метров страсть к деторождению, который один способен был противостоять её воплям, банально не опускаясь до перепалки. Более того — Дмитрий, прозванный ею за высокий, в отличие от улыбавшегося с фотографии папули-сморчка, рост самозванцем, однажды вообще зарёкся разговаривать с бесноватой фурией и успешно держал сей обет до четырнадцати лет, когда, рано оформившийся в мужчину и повзрослевший, решил хлебнуть пивка в компании старшеклассников. Окосев буквально с одной бутылки, он покинул место возлияния, движимый, вопреки миролюбивой до тех пор философии, благородным желанием избавить мир от одного из наиболее отвратительных его проявлений. Знакомый отечественный каприз в духе известной сентенции «Зачем живёт такой человек», хитрой казуистической уловкой открывающий путь к безусловному злодеянию под маской спасательной операции. История страны знала успешные примеры эволюционирования данного порыва до уничтожения целиком некоторых прослоек веками сложившегося общества, но какой уважающий себя индивид опустится до уроков истории?
Ударом ноги выбив, а точнее, открыв — оказалась незаперта, дверь, вершитель правосудия зашёл в спальню, она же гостиная, кабинет, холл, гардероб, каминная и столовая, чтобы традиционно без слов поучить бесноватую скандалистку домостроевскому уму-разуму. Однако вместо орущей мегеры увидел там безнадёжно заплаканную, несчастную женщину, глядевшую на него испуганным молящим взглядом. Дима был не злой; не добрый, ибо доброта за ради надуманного благополучия подчас творит такие мерзости, что ужаснётся и серийный убийца, но попросту неспособный на искреннюю злость, чуждый ненависти, то есть по нынешним временам — бесхребетный. Потому как сломать подлюге челюсть так и не смог, но, сев с ней рядом на краешек дивана, положил её голову себе на плечо и молча гладил измученные бесчисленными завивками волосы, покуда хмель, свет уличного фонаря и перешедшие в уютные всхлипывания рыдания не составили прелюдию к тому, чего так горячо, хотя и тайно, желала назначенная в жертвы пьяного разбирательства. Она знала, что некрасива, а может быть, даже уродлива, а потому включила неизвестно на какие сбережения купленный видеомагнитофон, и на голубом мерцающем экране советского телевизора «Рекорд» замелькали перед её мужчиной сцены из красивой заокеанской жизни, по окончании необременительной прелюдии завершившиеся актом вдохновляющей плотской любви.
Кавалер был застенчив до невозможного, порывался уйти, но неожиданно умелые руки, довольные случаю применить накопленный за годы одиночества теоретический багаж, не дали ему покинуть место действия, ненадолго соединив под грязноватыми застиранными простынями две брошенные, доселе никому не нужные судьбы. Запах, антураж и особенно эта дряхлая тряпка, стёганная как-то по особенному, как делала, кажется, его деревенская прабабка, менее всего располагали к торжеству Аполлона, но священнодействия целиком ушедшей под одеяло Люды, воодушевляющие стоны героев киноленты и пьяная нега помогли ему одолеть жалкие страхи. Подростковое стеснение отступило, он понял вдруг, что отчаянно нужен — на короткий миг наполненного безнадёжностью момента, но всё-таки необходим другому, подобному ему существу, и это новое открытие, будто заслонив всё убожество, открыло дорогу к запретному удовольствию. Которое, естественно, оказалось весьма посредственным, но захмелевшему, убаюканному заботой и вниманием юноше и этого было много, так что ещё полночи он любовался её непривычно миролюбивым, без складок яростной гримасы, лицом, впервые дав его обладательнице возможность почувствовать себя женщиной — мгновение, за которое та долго ещё была ему благодарна.
Тогда продолжения романа не вышло — принцу не по карману было ежедневно напиваться, к нюханию клея он был равнодушен, а без допинга тучная, без определённого возраста деваха слабо тянула на повелительницу эротических грёз. Однако в этот раз, то есть по истечении двадцати почти лет, когда упорным, хотя и низкоквалифицированным трудом заработана была съёмная двухкомнатная квартира, Дима решил не отступать. Его новая Мила была, в сущности, обычная приезжая девочка, подселившаяся к страдавшей от одиночества бабуле с целью получить столичное образование, открывавшее, по её наивному разумению, путь в большой, наполненный бесчисленными приятностями мир. Она училась, жадно заглядывалась на роскошную Москву, ухаживала за ответственной квартиросъёмщицей, от скуки поверявшей ей все свои недомогания и хвори, просиживала часами на сайтах знакомств и, в целом, вела тот типичный образ жизни, который со временем приводит юных, без лишней миловидности девушек к заслуженному посредственному счастью, состоящему из глуповатого мужа, неблагодарных детей, преждевременной старости и редких приятных воспоминаний. Не боги, однако, горшки обжигают, но кому-то делать это всё-таки нужно, а потому на своё будущее Мила смотрела не по возрасту трезво. Разумно оценивая собственные перспективы на рынке будущих невест, чуралась молодых людей с выдающимися способностями, яркими чертами и прочими атрибутами, способными привлекать внимание, а, значит, и являющимися предвестником будущего непостоянства. Задачу облегчало и то, что те также не спешили заманить её в свои жаркие объятия. Мила — скорее, она была всё-таки Люда, била наверняка, в статусе профайла намекая на желаемую основательность и раздаривая редкие «лайки» лишь тем, у кого в анкете имелось заветное «квартира или отдельное жилье». Она вообще тяготилась иллюзий, даже в воображении праздновала скромную, не хуже, чем «у людей» свадьбу, вершиной жизненной платформы искренне полагая квартиру, машину и дачу с ежегодным выездом «за бугор». Уровень претензий сродни запросам дворовой собаки, мечтающей об ошейнике, но зато же и настрой у искательницы вечных, то есть материальных, ценностей был исключительно боевой. Выделив из толпы неудовлетворённых голодранцев посредственную мордашку обладателя отдельной жилплощади, она принималась осыпать его комплиментами до тех пор, покуда обласканный сверх всякой меры мальчик, наконец, не обнаруживал у себя заявленные бесчисленные достоинства и, бросив очевидно не модельной внешности дурочку, спешил занять положенное место в иерархии самоуверенных успешных самцов. Причины столь подозрительного, а, главное, регулярно повторявшегося фиаско оставались для оставленной не у дел покрыты мраком, и потому она относила это на счёт более шустрых, готовых к самопожертвованию, то есть сексу уже на третьем свидании, бесчисленных провинциальных шлюх, наводнивших готовую разойтись по швам гостеприимную столицу. Ей было невдомёк, что предприимчивые владельцы желанных метров давно перевели романтику на рельсы бизнес-процесса, сдавая комнату миловидным нетребовательным арендаторшам, готовым в качестве платы еженедельно удовлетворять потребность хозяина в ласке, а, следовательно, и нужды в семейном очаге более не испытывали. На пошлую наживку клевали теперь лишь пресловутые лимитчики, жаждавшие любым способом, включая существенную разницу в возрасте, закрепиться в пределах кольцевой с тем, чтобы, заимев хороший фундамент, потихоньку ходить налево, соблазняя неопытных девиц страницей с постоянной регистрацией. Так что, несмотря на титанические усилия, подретушированные фотографии и целый год поисков, результатом не пахло даже отдалённо. Расширить круг поисков, включив в него хорошо зарабатывающих приезжих, мешало природное честолюбие, иначе говоря — показательная брезгливость к людям низшей касты коренной, то есть имеющей здесь корни в виде бабушки, москвички. Мила хорошо знала, как легко в первый раз понизить планку хотя бы на жалкий сантиметр, но зато как трудно будет позже отказаться от соблазна обрушить её совершенно, опустившись до гастарбайтеров, деревенских и прочих неполноценных личностей. «Нет, компромиссы не приведут меня к победе», — прикрикнув на себя, она вновь принималась за активное прочёсывание кандидатов.
Со стороны этот образ жизни смотрелся почти монашеским, приятно контрастируя с поголовно беззастенчивой продажностью мира столичной красоты. Наблюдательность и внимание к деталям вкупе с умением делать выводы быстро обеспечили Диме стойкое отвращение к абсолютному большинству особей противоположного пола. К тому же, выкладывая плитку очередному клиенту, ему довелось услышать, как тот сетовал коллеге, будто их новый алгоритм, запущенный на втором по посещаемости сайте знакомств в России, за первую же неделю выявил и обезвредил по IP-адресу, что исключало повторное использование ресурса, полмиллиона шлюх в одной лишь Москве. Программа реагировала на безусловные клише в виде номера мобильного телефона, отправленного уже во втором сообщении, суммы и цифры, проскальзывающие в долженствовавшей оставаться невинной переписке, обилие интимных фотографий и прочие факторы, что, наличествуя одновременно, с головой выдавали потуги индивидуального предпринимателя, но никак не поиск второй или даже третьей половинки. «Пятьсот тысяч, — размышлял обескураженный Дмитрий, замешивая раствор в ведре. — То есть, раз население здесь десять миллионов, значит, молодых девушек никак не больше двух, из них привлекательных — не станет же страхолюдина продаваться, в лучшем случае — половина, итого выходит, что каждая вторая из тех, что встречается на улице, сидит в кафе или просто гуляет в парке есть самая обычная…», — тут он осёкся, привычно избегая бранного слова, но смысл, тем не менее, уловил. Кто-то и освоив интегралы продолжает оставаться слепым, а иному сообразительному работяге хватит поверхностных знаний арифметики, чтобы трезво взглянуть на вещи. «Воззвание к ****ям», — записал Дима позже на страницах дневника — в написанном, то есть не произнесённом вслух, он полагал возможным редкие сквернословия, но текст обращения безнадёжно забуксовал. «Дорогие проститутки», — начало эффектное, но могущее быть неверно истолкованным: будто автор обращается единственно к дорогостоящим ночным бабочкам. «Уважаемые шлюхи», — какие они, к чёрту, уважаемые. «Вынужденные жрицы любви», — звучало как вынужденные переселенцы, да и кто и к чему их вынуждал? Промаявшись творческим процессом несколько вечеров кряду, он бросил спасать всех в пользу симпатии одной, избранной, которая в это время переживала очередной разрыв, если полагать таковым прекращение многообещающей переписки.
Избранная знала о симпатиях работяги-соседа и даже невинно пользовалась его расположением, когда требовалось поменять кран, настроить Интернет или затащить на этаж что-нибудь крупногабаритное, не умещавшееся в лифт, — грузчики брали неоправданно дорого, так почему бы не воспользоваться услугами молчаливого воздыхателя. Отчего-то в её присутствии Дима ужасно робел, краснел и мямлил, довершая образ совершенного недотёпы, но поделать ничего с собой не мог. В борьбе за мужественный образ репетировал перед зеркалом, моделируя лёгкие необременительные диалоги с вкраплением тонкого юмора, то есть цитированием лучших эпизодов комедийных шоу, но всё напрасно. Стоило ему не то что завидеть — он предчувствовал её появление за несколько секунд до того, как раскроются двери лифта, и на беднягу нападал такой мандраж, что кроме «День добрый» ничего и вымолвить не мог. Всё это продолжалось месяцами, и всякий раз влюблённый с замиранием сердца ждал — не явится ли она в сопровождении друга, величайшего счастливца, которому достанется его сокровище. План действий на этот случай у него отсутствовал, поскольку Дима боялся даже представить себе подобный финал, но в глубине души знал, что отступит, естественно, при условии, что кандидат окажется достойным и при том — «безлошадным», чтобы вить семейное гнездышко молодым пришлось всё в той же бабулиной квартире. Он был готов на компромисс в виде удовольствия просто быть с ней рядом, знать, что она сопит за стенкой — дабы стать к ней ближе он даже спал теперь на кухне, что граничила с комнатой Милы, лишь бы всё у дамы его сердца сложилось хорошо. Не страдая комплексом неполноценности в обычном его проявлении, Дима, тем не менее, искренне полгал себя весьма посредственным спутником жизни и готов был ретироваться в угоду желаниям своего идеала. «Она ведь тонкая натура, а я дуб дубом. Ни поговорить нормально, ни в оперу сходить», — ему казалось, что та жить не может без этого непременного атрибута воспитанных образованных дам.
Мила в это время безуспешно пыталась освежить профайл, загрузив в него фотографию, могущую считаться интимной, но при том — не роняющую её достоинства. Требовалось оголить правую грудь в лифчике так, чтобы едва показался контур соска, добавив подобающее случаю выражение пресыщенности на лице и непринуждённость позы. Таким образом достигался эффект спонтанности — так, будто она и не заметила компрометирующей детали, выложив частично обнажённую себя до кучи с остальным добром на фоне Красной площади и фонтана ГУМа. То был решающий момент в карьере успешной домохозяйки, ибо она впервые отошла от высоких принципов в угоду низкой конъюнктурщине и уже решилась пойти при необходимости дальше, приспустив немного трусики на месте, где предварительно следовало нанести в меру легкомысленную, но с потаённым глубоким смыслом татуировку: «Какую-нибудь птичку колибри и пару индийских иероглифов, — смаковала эротический образ Мила, но тут же сомнение прорезывало морщинкой её милый лобик. — А может, всё-таки на латинском?» — в общем, покой ей только снился. Работа по созданию успешной ячейки общества не останавливалась ни на секунду, даже во сне она грезила откликами и заманчивыми предложениями о свидании в элитном кафе престижного торгового центра на Курской, куда любила захаживать помечтать о безоблачном будущем, когда вот так же, но уже в сопровождении представительного мужа, сможет пройтись по магазинам и, загоняв до состояния взмыленной лошади наглых девах-продавщиц, что-нибудь да взаправду купить. Представляя навьюченного брендовыми пакетами покорного супруга — подобную сцену там часто можно было наблюдать, правда, место благоверного занимал пузатый взрослый папик, а спутница годилась ему скорее в дочери, она доходила до состояния наивысшего блаженства, так что и собственного лёгкого прикосновения оказывалась достаточно, чтобы испытать мощный пульсирующий оргазм. И то была лишь вершина айсберга, за которой скрывалась огромная, почти бесконечная, подводная часть из сопредельных удовольствий. Зависть подруг, утёртый нос школьной любви, гордость родителей, снова зависть подруг, но уже не тех, далёких провинциалок, а здешних — однокурсниц, что не смогли устроиться и вполовину столь же удачно, как она. Хотя она, впору было мысленно произносить это с большой буквы, им неоднократно говорила, как следует вести себя с мужчинами, покуда эти недотёпы, смеясь, твердили атавизм про путь к искомому сердцу через желудок. Подразумевая, впрочем, место погребения слегка нетипичных гастрономических изысков. Они, несчастные, искали тех, кем движет одно лишь грубое желание, покуда Мила бесконечными вечерами за монитором высиживала одухотворённого, сознательного, хорошо воспитанного юношу с московской квартирой. Такой легко переплюнет всякого принца, ведь под ним не бесполезный в современном хозяйстве белый конь, а полсотни вожделенных метров, ремонт, новая кухня, моллы, суши-бары… И, не в силах более сдерживать потоки благодатного тепла, она с упоением тонула в конвульсиях заслуженного удовольствия.
И ещё в одном несгибаемая соседка продвинулась дальше остальных — она не стремилась замуж за олигарха. Во-первых, оттого, что олигархов мало, а претенденток тысячи, и взять тут первый приз весьма сомнительно. Во-вторых, и главных, потому что не хотела оказаться будущему мужу хоть чем-то обязанной. Её модель предполагала бесхозного, глубоко несчастного в одиночестве москвича, что получал в обмен на свою единственную материальную ценность внушительный букет из достоинств, где значились красота, грация, целомудрие, ум и даже начитанность, ведь содержание всех модных трендовых книг она знала назубок. Фактически, некто иная, как Мила делала большое одолжение посредственному кавалеру, одаривая того своей цветущей во всех смыслах молодостью, превращала занудного неудачника в победителя — ведь не позволит же она ему спокойно лежать на диване, покуда часы неумолимо отсчитывают её лучшие годы. Уж она-то даст ему хорошего пинка, на который не осмеливались малахольные интеллигенты-родители, заставит взять себя в руки и отправиться на добывание денежных знаков за ради процветания семейного очага. А станет ерепениться — пригласим из дома маму, не его стареющую пугливую стрекозу, а настоящую, из плоти и крови, собственную, тёщу, что враз избавит любого ханурика от детских иллюзий. Хилого отрока перекуёт она во взрослого мужчину — разве не полагается за такое бесконечной, сиречь пожизненной благодарности?!

На этом и без того скудный запас приятных воспоминаний иссяк, и тогда Дима решил добавить к ним немного фантазии. Страдая от недостатка привычной вечности ежемесячного добровольного затворничества по завершении очередного жирного заказа, он начал выдумывать себе новую, яркую реальность. Выдумка и вымысел — не одно и то же. Последнее — недостижимый пик осуществившихся мечтаний, первое — мечта как таковая, полёт фантазии и сила мысли — без привязки к посредственности результата. Мечтать — значит, думать и рассуждать вне рамок привычных обстоятельств, разыгрывая марафон желаний, где всякий рубеж — выигрышный. По сути всё, о чём думает человек, — его планы, задумки и предположения — и есть мечты. Ожидать чего бы то ни было даже в следующее мгновение, значит, уже грезить, но не подменяя красоту настоящего призраком будущего, а воссоединяя их в стремлении к лучшему. Митя, впрочем, не очень жаловал эффектные слова, он вообще предпочёл бы обходиться без высокопарных фраз, но страсть к красноречию неизменно брала своё; воображение — та же метафора, его не запустишь с помощью одних лишь существительных и глаголов. Это тебе не последний рубеж обороны с простой, как загодя уготованная смертельная пуля, мыслью: политтехнологиями не обойдёшься. Мир выдуманный далеко не идеален и часто куда более жесток, чем реальный прототип, но его жестокость — осмысленная, востребованная, а значит, необходимая. Без неё немыслимо развитие, ибо жертвовать нужно — тем более, когда есть за что. Красота вне рамок пространства и времени, идиллия на службе подсознания — без власти победы и поражения. Гармония свершения вне всякой цели, исток — без внятной надежды на устье.

Для начала ему захотелось чего-то простого и незамысловатого, скажем, побыть кем-нибудь, чья жизнь сложилась бы не в пример удачнее. За основу взят был старый знакомый с подходяще честолюбивым названием Игорь, неестественно резво поднявшийся на гребне накачанной нефтяными доходами экономики. Персонаж даже и не совсем типичный: имея заслуженными дивидендами все радости этого мира, взял да и помешался на самом что ни на есть бухле. Друг детства, на удивление лишённый привычного апломба всех выскочек, однажды пригласил его домой, в какой-то фешенебельный посёлок по Новогорскому шоссе, куда доставил Диму аж личный водитель последнего, и, налив для иллюстрации красного сухого, тиснул корешу личную теорию о градации вин. Для начала родиной оного имели право считаться лишь Франция с Италией, всё остальное брезгливо именовалось «виноматериалы». Далее божественный напиток имел несколько категорий. Первая, она же самая низкая, есть тот волшебный нектар, что продается массово в России, то есть формируется из сплёвываемого в имеющуюся во всяком приличном дегустационном зале специальную чашу недостаточно качественного продукта. Европейцы — народ прижимистый и, на взгляд всё того же приятеля, оказавшегося хорошо знакомым с предметом, достаточно практичный, чтобы найти применение любой субстанции, тем паче, что даже и побывавшее в бесчисленных ртах это отвергнутое пойло всё одно приятнее изысканных творений каких-нибудь чилийских или калифорнийских фермеров. Спирт — на то и спирт, чтобы методом обеззараживания нивелировать воздействие нежелательной микрофлоры, да и слюна, говорят, сама по себе тот ещё антисептик. Выходило, что, как ни странно, пить можно, чем и занималась львиная доля отечественных ценителей.
«Категория номер два, — вещал Диме захмелевший оратор. — Хорошее вино непосредственно из шато, то бишь винодельческих хозяйств всё тех же галлов, отличающееся мягким вкусом, басни про «терпкость» и «яркость» — не более чем выдумка посредственных земледельцев. Тоже порядочная редкость — к примеру, и в тех, что считаются лучшими, регионах, удача сопутствует лишь в одном случае из трёх. К слову, достойный производитель там вообще не озадачивается рекламой, сбытом и так далее. Коль скоро вино понравилось — будь уверен, что ни в Париже, ни в Риме представителя или просто ритейлера нет. Впрочем, кому надо — сами найдут».
«Третья степень есть тот же номер два, но с характерным опьяняющим эффектом. Вот как то, что ты сейчас пьёшь, — Дима, хотя и пробовал что-либо кроме «Слезы Кубани» впервые, тут же сообразил, о чём идёт речь: такое, и правда, не спутаешь ни с чем. — И четвёртая, наивысшая, ступень, пока что существует лишь в теории, но, я уверен, когда-нибудь мне посчастливится что-нибудь такое попробовать. Хотя, конечно, ждать этого придётся ещё долго».
В тот вечер много ещё говорилось про условность миллезимов, на которые так падки дилетанты, сомнительность преимуществ сильно выдержанного вина, возраст каких-то кустов, одержимость «магнумами» и так далее. Бесчисленные детали смешались в восхищённом мозгу в приятную, но малоинформативную кашу, и свежеиспечённый ценитель вынужден был ограничиться базовыми принципами, тем более, что на территории воображения их оказалось более, чем достаточно. Итак, он восседал за стойкой, справа хранилось вино категории «три», слева — мифическая «четыре», цены удивляли простотой — две тысячи и десять тысяч рублей соответственно, regardless, как всегда бравируя иностранными словами, прибавлял хозяин, наименования. Игорь, объездивший в данном сценарии вместо Диминого товарища юг Франции и Италию целиком, закупал их напрямую у хозяйств по цене от десяти до пятнадцати и от пятидесяти до восьмидесяти евро за бутылку, накручивая, за вычетом логистики и таможни, ровно сто процентов. Секрет гуманного ценообразования на территории старой Европы таился в оплате наличными, пресловутое cash on the nail, позволявшее предприимчивым виноделам посильно игнорировать налоговое бремя, что достигает в оазисах истинного социализма двух третей от прибыли. Таким образом, вложив не более двух миллионов рублей, оказалось возможным открыть непритязательную на вид, но лучшую по содержанию на восьмой части света винотеку. Идеей которой, а у порядочных состоявшихся людей, по мнению Димы, она должна была превалировать над revenue, была популяризация среди лучшей части соотечественников культуры ответственного питья, то есть по принципу реже, но лучше. В этом смысле ему начинающий адепт был важнее посыльного от неожиданно прозревшего толстосума, вознамерившегося скупить разом половину запасов. Его бизнес, следственно, чихать хотел на законы экономики и оптом продавал существенно дороже, чем в розницу. Впрочем, Дима не принадлежал к тем странным людям, чья закомплексованность распространяется и на территорию сознания, хотя бы таких и оказывалось большинство. Он знал, что эти несчастные умудряются жалеть даже воображаемых денег на воображаемую шлюху на воображаемом райском острове, и хотя в реальности не мог себе позволить хотя бы просто миловидную подругу, в мечтах зато уж точно не мелочился. Итого, несмотря на ограниченное время работы — не лишним будет отметить, что его заведение было рекордсменом пятнадцатимиллионного мегаполиса, где даже приёмные высших чиновников вкалывали дольше, отсутствие веб-сайта и вечно занятого телефона, означенный бизнес-проект, хотя и призван был служить развлечением счастливому владельцу, успешно и настойчиво процветал.
— Парашин, — снова извратив, сообразно представлениям об искромётном юморе его фамилию, гаркнул в окошко надзиратель, — на допрос к следователю, даю минуту на сборы. — И Дима привычно засуетился.

ГЛАВА II

Вскоре он перестал чувствовать себя взаперти или, тем более, несвободным, поскольку воображение оказалось на удивление богатым, а некогда почерпнутых из гостеприимной сети знаний хватало на многие и многие образы. К тому же, чтобы фантазировать, ничего кроме лежачего, сидячего или любого другого статического положения вкупе с относительно сытым брюхом не требуется. Ему трудно было определиться, какую именно жизнь он хотел бы прожить, и потому грезилось сразу несколько. Отсутствие практического опыта нисколько не смущало. Так, разбираясь лишь в марках дешёвого отечественного пива, он, тем не менее, полагал себя вправе представлять собственную персону талантливым сомелье, в свободное от основного, весьма прибыльного, бизнеса время восседающего за стойкой скромной винной лавки, расположившейся в центре Москвы. Там был прилавок и два холодильных помещения по пятнадцать квадратных метров, в каждом из которых располагались бесчисленные ряды бутылок. Работало заведение лишь три часа в день, доставки, равно как и обслуживающего персонала, не имело. Ведь хорошее вино чуждо суете и, тем более, сколько-нибудь внятному сервису, за ним не жаль изъездить на машине хоть весь регион Бордо вдоль и поперёк, не то, что приехать в определённое время и малость обождать, покуда нерасторопный хозяин таскает коробки страждущим покупателям. Которого всё ещё звали Игорем — имя теперь и вправду отдавало признаком достатка и, соответственно, самодостаточности, но на том сходство с прототипом и закончилось.
С личной жизнью, кто бы сомневался, теперь тоже всё обстояло неплохо. Собственно, никакой жизни как таковой не было, вместо неё имелась череда приятных увлечений обеспеченного вполне привлекательного мужчины, умеющего быть интересным и, что особенно важно, не до конца понятным извечно пытливой женской натуре. Глядя на него, становилось очевидно — у этого человека есть за душой нечто, что не позволит ему раствориться хоть в трижды неповторимой красоте. Безусловно, он любил общество привлекательных девушек и тратил изрядное количество времени на поиск таковых, благо столичные заведения сверх меры забиты страждущими всех мастей, возрастов и категорий. Товар на любой вкус, а сценарий легко пишется под самого требовательного клиента, будь то оголтелый романтик или прижимистый собственник.
Впрочем, любовь, семья и прочие смежные радости давно уже не казались ему достойными того, чтобы посвятить им всего себя. Часть, причём далеко не большую — всегда пожалуйста, но на остальное — просьба не рассчитывать. Следуя этой философии, он уже обзавёлся в молодости женой и сыном, которых благополучно бросил как ненужный балласт, лишь только они стали тянуть его к земле, а он, наоборот, вознамерился парить над обыденностью и скукой. Успешно сколотив небольшой капитал, Игорь взял фамилию на содержание при том, однако, условии, что бывшая супруга будет хранить ему относительную верность, не допуская к отпрыску посторонних мужчин. Решение, могущее показаться эгоистичным, но не с точки зрения того, кто выдаёт ежемесячно сумму, достаточную, чтобы молодая мать посвящала всю себя воспитанию чада, а остальное время фитнесу — её располневшая после родов фигура была одной из причин, что когда-то навела благоверного на мысль о преждевременности заточения себя в узилище ячейки общества. Стратегия возымела действие, и редкие посещения ближайших родственников вскоре дополнялись приятными ласками изрядно помолодевшей бывшей, что даже снова, на радостях, полюбила «скотину, пройдоху и мразь», как она ещё недавно именовала отщепенца Игоря. Сын, маленький Серёжа, к счастью, оставался в период размолвки бессловесным карапузом, а потому не успел добавить к образу отца налёт предательства — к моменту осознания себя личностью папа занимал почётную должность искреннего и заботливого человека, но обладающего столь тяжёлым характером, что предпочтительнее оказалось держать его в стороне от хрупкой детской психики. Объяснение так себе, но дополненное модным телефоном, планшетом и карманными деньгами до поры примирило отпрыска с неприглядной действительностью.
Вообще же совесть, к явному Диминому неудовольствию, его флагман успешной предпринимательской деятельности растерял как-то уж слишком быстро, но поделать что-либо с этим оказалось на удивление трудно — фантазия, вопреки логике создателя и сколько-нибудь здравому смыслу, вскоре начала жить независимо от желаний автора, которому оставалось лишь наблюдать. Так, спору нет, было интереснее, но лёгкая обида, тем не менее, оставалась. Открытие тем более интересное, что целью столь подробных, в некотором смысле детальных, мечтаний, было, прежде всего, максимально прочувствовать те эмоции, которых недоставало Диме в реальной жизни, но доброта, а вместе с ней бесхарактерность, как видно, сказались и здесь. Порой его тянуло размозжить Игоря об столб, ведь новенькая БМВ-купе ещё не гарантирует безопасной езды по встречке, особенно после двух бокалов хорошего вина, что, вопреки распространённому мнению, бдительность совсем не улучшают, но потенциальные жертвы среди пешеходов да и оставленные без средств к существованию женщина с маленьким ребёнком удерживали Фемиду от этого шага. Участь жены особенно его тяготила, ведь неспособная к труду, а посвятив всю себя семье Руслана не получила достойного образования, взятая буквально со школьной скамьи лишь только прозвенел последний звонок, она, скорее всего, кончила бы тем, что пополнила и без того бесчисленные ряды проституток, дабы хоть как-то прокормить любимое дитя. Конечно, с тем же успехом ей мог встретиться чуть более взрослый, чуткий и заботливый мужчина, решивший, перевалив четвёртый десяток, упокоить свои чресла в объятиях миловидной, но при том до краёв наполненной ценнейшим жизненным опытом пассии, вот только Дима, как ни странно это могло показаться, совсем не верил в сказки, предпочитая и на территории воображения хотя бы отчасти следовать подчас суровым, но в его интерпретации всё же относительно справедливым законам бытия. «А нечего было в семнадцать лет выскакивать замуж за первого встречного», — заслуженный укор в адрес легкомысленной молодости, спасавший, таким образом, жизнь зарвавшемуся франту.
В другое время его начинала терзать самая настоящая зависть — особенно к успехам своего протеже у женщин, но и тут, не в силах совладать с благородством и незлобливостью собственной натуры, автор, превозмогая отчаянное желание даже чуточку насолить, удерживался от соблазна хотя бы легкой эректильной дисфункции — его герой наслаждался всеми благами разом, покуда Дмитрий вынашивал многолетний план покорения далеко не блистательной соседки. Она тоже постепенно становилась для него образом, дополнялась несуществующими качествами — в основном, естественно, положительными, по мере продвижения вперёд окончательно превращаясь в фантом: тяга к моделированию событий медленно распространялась на территорию реальности, рискуя стереть и без того тонкую для мечтателя грань.
Но граница устояла, отчасти вследствие того, что Димина психика была с детства натренирована столкновениями с опасностью, будь то страстный любитель юношеских прелестей в лице похотливого физрука или бегство от сторожа с увесистым брикетом мороженых окорочков в руках. Далеко не тепличные условия сопутствовали ему непосредственно с рождения, завтрак не всегда был обильным, а ужин в принципе возможным, так что уроки голодного брюха чётко разграничили действительность и иллюзии ещё в ту пору, когда сверстники громогласно сокрушались по поводу чрезмерного домашнего задания. По достижении зрелого возраста подоспел физический труд, не располагавший к совершенному отрыву от происходящего, тем более что в его жизненный цикл постоянно врывались то неожиданные обстоятельства в виде сорванной за перетаскиванием мешков с цементом спины, то пытливые, сверх меры подкованные заказчики, советовавшие ему, как лучше делать стяжку пола или укладывать ламинат — так или иначе, но мир сугубо материальный, хотя и недолюбливаемый, позиций никогда не сдавал, удерживая от сползания в чрезмерное забытье. Да и в целом он был парень трезвомыслящий, а временами, пожалуй, даже слишком. Фантазия, отгородившись от рутины обыденности, продолжала тянуть одеяло на себя, засасывая то, что имело пусть призрачные, но всё-таки шансы на существование в привычном трёхмерном пространстве. Таким образом, в жизни Дмитрий становился всё более и более циником, лишённым эмоций и даже тени иллюзий, зато в мечтах день ото дня расцветал. Истории, рассказываемые самому себе, начинали значить для него куда больше, чем грубая материя существования, требовавшая зарабатывать, чтобы иметь крышу над головой и питаться, ведь именно в тепле и на сытый желудок грезиться лучше всего. Он отдавал им себя всего, всё то, что не смог пережить, но страстно желал прочувствовать, выстраивая многоходовую комбинацию из интересных знакомств, тянувших линию сюжета вперёд, к новым открытиям, всё чаще неожиданным и для него. Эмоциональный багаж искреннего, глубоко чувствующего, но сжатого тисками обстоятельств человека, помещённый в лучшую из оболочек. Не найдя себе места здесь, где его призвание вряд ли когда-нибудь зазвучит внушительнее, чем штукатур-маляр, он просто поднялся выше, переместился туда, где мысли не приходилось вечно оглядываться на бесчисленные межевые столбы.

ГЛАВА III

Открыв глаза, он обнаружил себя в маленьком помещении, сразу, хотя и находился спиной к двери, опытным взглядом сидельца определив, что это не камера. Напротив сидел кто-то очень знакомый, его губы шевелились, но звука не было. Постепенно, однако, громкость возвращалась, и вот уже он мог различить вдалеке, будто эхо, готовые составиться в предложения слова.
— Митя, — тряс его за руку старый приятель и, по совместительству, призванный дворовый интеллигент-алкоголик по прозвищу Асат, — пожалуйста, очнись. Не делай этого, не уходи насовсем.
— Как ты сюда вообще попал?
— Меня пригласили, точнее, повесткой потребовали явиться в качестве свидетеля. Передал им, как есть: что ты был трезв и отправился в деревню за молоком, то бишь — случайность это и ничего более. Им очень хотелось, чтобы для состава преступления жертва тебя до этого знала. Уж как мне намекали на уместность предшествовавших визитов, чуть плечо не вывихнули.
— Ты правду говоришь? Я не обижусь — понимаю, что это больно.
— Пряник, дорогой, — будто специально назвал он его именем из недавнего, хотя теперь казалось никогда и не существовавшего, прошлого, — я их никого не боюсь. Что они могут сделать? Мне, который всякую минуту способен разогнать эту нечисть, прочесть им — не молитву, но «Илиаду». Чего мне бояться? В мире, где есть место подобным шедеврам, материя не может быть единственной реальностью, так что пусть хоть все до единого ребра переломают, наплевать. Я это читал, и я это прочувствовал — да неужели же после такого может быть страшно умереть?! Смех, да и только. Мне их по-своему жаль, они как бесплотные духи, только без души — мираж, тень, и ничего более.
— Верю и благодарю. Что нового? — спросил Митя, желая перевести тему.
— Моя вернулась, — прослезился от одного упоминания о возлюбленной Асат. — Какое это всё-таки счастье — обнять её и в ней раствориться. Право иметь на это. Для этого, правда, всё-таки пришлось переоформить на неё собственность. Иначе всё вышло бы, как ты и предрёк — вот уже чего действительно боюсь. Говорят, страсть должна быть агрессией, стремлением завоевать. Иначе это всего лишь мимолетный эпизод владения. Я знаю, но по-другому не могу. Года два ещё, думаю, протяну: покуда она меня в сырую деревенскую хибару не отвезет пьяного. Последний приют, одиночество и тоска, но понимаю, что нужно именно так. Иначе, день ушедший, чем ты наполнен? Морем, солнцем и радостью. Я спрашиваю, чем он наполнен… Не хочу. Я бы мог сейчас вот с коленей встать и в две недели заставить себя боготворить. Но я её люблю. И поэтому буду молиться ей сам. Впрочем, мы здесь не за этим. Вижу, ты совсем оторвался. Мить, я прекрасно понимаю, там хорошо, но дорога-то в один конец. Действительность и так не ахти как притягательна, а в том чудесном месте, где тебе предстоит провести следующие лет, эдак, десять, она вообще отвратительна. Туда вернуться ты уж точно не захочешь.
— Чем же это плохо?
— По сути, ничем — для меня. Но тот, кто сейчас передо мной, не слишком ли ещё молод? Так уж ли ты уверен, что ничего тебя здесь не держит? Ведь это же — конец.
— Смерть, — тихо, самому себе отвечал Митя. — Ты должен с ней свыкнуться. Она везде, на каждом шагу — ведь каждый вздох приближает финал. И пока её не принял — не полюбил, ты никогда не будешь свободным.
— Вижу, дело плохо. Только и я ведь не один, Максимка вызвался сопровождать.
— Этот-то зачем?
— А вот ты его и спроси, — грустно улыбнувшись, Асат попросил охранника впустить нового посетителя.
Максимка — так, то ли ласково, то ли унизительно, наряду с Максюшей его называли во дворе. С тех пор, как ненароком совершил однажды величайший подвиг, хоть не физически, но духовно возмужал. В глазах заблестела уверенность, спокойное ощущение силы, хотя более ни на кого с тех пор не жаловался — пройденный этап, покорённая вершина, масштаб уже не тот. Долго раздумывал, чему лучше всего посвятить обновлённого себя и выбрал стезю антифашиста. Занятие в стране, где кухонные откровения не обходятся без «понаехали тут» и «проклятых чурок», весьма неблагодарное, но юный герой не искал теперь лёгких путей. Успел даже поучаствовать а одной акции, хотя и не слишком удачной — матёрый спортивного телосложения враг в высоких армейских ботинках оказался проворнее яростных, но всё же тщедушных интеллектуалов, и навалял им порядком. Хотя среди них тоже попадались типичные бойцы, коротко стриженные немногословные ребята за метр восемьдесят, всем своим видом словно говорящие, что толерантность порой может запросто оказаться дороже жизни. Такие могли не по одному разу переходить в стан врага и обратно, движимые личными интересами, но без них, как ни крути, вся претензия на ожесточённое сопротивление нарастающему шовинизму так и осталась бы претензией. Дрались вроде ожесточённо, но всё же больше напоминая футбольных фанатов, нежели чернорубашечников. Любили выпить: за победу, жидов — как часто шутили бойцы, за милых дам — куда же без них, тем паче, что налёт притягательной западности обеспечивал стабильный интерес к ним девушек из хороших семей, кружков интеллигенции и прочих очагов воинствующей фригидности. Даже гимн был, флаг, клятва: «Всё, как положено», — хвастался Максюша, никак не решаясь перейти к цели визита. Наконец, решился.
— Дим, тут такое дело, и не знаю, как начать.
— Уж как-нибудь, — последовала дежурная фраза, хотя собеседник тут же сжался от напряжения — Митя умел предчувствовать боль.
— Так получилось. Ты же всё равно на неё всерьёз не рассчитывал…
— В чём вообще дело? — впрочем, он прекрасно уже знал — в ком.
— Милка... Мы с ней… Пойми, отсюда ты не скоро выйдешь, да и она всё равно никогда не свяжется с уголовником. Нерушимые принципы, чистоплотность совести, отрезвляющий эффект морали, — он явно с трудом вспоминал заученные перед встречей корявые определения, надо полагать, рождённые по случаю разбушевавшимся интеллектом новой подруги.
— Я понял, — спокойно прервал Митя потуги хорошо выдрессированного мозга, — теперь можешь идти.
— Да… нет, я ведь не только для этого. Если какая помощь нужна…
— За меня отсидеть?
— Почему сразу так. Да и потом… Не думаю, чтобы имелась подобная законодательная практика, — снова поморщившись от напряжения, вздохнул облегчённо Максюша. — Раз ты не хочешь продолжать разговор, — нашёл он подходящий предлог, — я, наверное, лучше пойду. Дел, к тому же, очень много, а тут целых полдня на одну дорогу истратил.
— Ехать сюда два часа, — в этом явно не было смысла, но Митя отчего-то не хотел его сразу отпускать. Так сын весь путь на кладбище держится за гроб с телом отца: бессмысленная, тщетная попытка удержать давно оборвавшуюся нить, но какой любящий человек откажет себе в иллюзии. — Впрочем, для кого-то и это, надо полагать, изрядный подвиг.
— Зря ты так, — выдал Максик заранее подготовленный универсальный призыв к отступлению, тут же засобирался, показательно шаря глазами по столу будто адвокат, стремящийся не забыть у клиента важные документы, — я ведь по-человечески хотел. Мог бы и вовсе не приходить.
— Испугался ты, милый друг, что, отмотав срок, первым делом раскрою и тебе череп. Вот где твоя человечность. Молодец, хвалю — мыслишь стратегически, хороший, надо думать, выйдет супруг, тем паче, что покладистый. Удобный, к тому же, родители ведь старые. Уже придумали, куда их на пенсию отправить? Свежий деревенский воздух да свой огород куда как полезнее на излёте честно прожитой жизни, так ведь? Зачем, собственно, всё это медобслуживание и прочие напасти большого города: наш девиз — профилактика, а не лечение. А чтобы и климат потеплее, то отправить сразу подальше, эдак в Воронежскую губернию: лесостепь, грибы-ягоды в избытке, дружественное местное население, близость крупного областного центра, драмтеатр, музыкальный ансамбль имени областной администрации — одни кругом плюсы.
— Мы так далеко не думали, — промямлил будущий семьянин.
— А стоило бы, — рявкнул Митя, — иначе разочаруется в тебе зазноба, найдёт себе другого — посообразительнее. Давай, не тушуйся, выложи ей на стол давно как бы назревшее предложение, заслужи благодарность. Надо быть решительнее, дорогой товарищ, время сейчас тяжёлое, квадратные метры в цене, надо, — он продолжал говорить, толком не понимая, что, лишь бы ещё на секунду удержать, не дать навеки покинуть его последнее реальное напоминание о давно уже нереальном чувстве, — ты мужчина, понимаешь, твоё дело — рубить сплеча, зарабатывая очки благополучия семейного очага. И чтобы никакой жалости, ни капли сомнения, ни грамма сожаления, ничего. Рви, круши, но действуй, а по части эволюции чистоплотной совести Мила непременно поможет. В этом смысле она хорошая баба, здравомыслящая, без лишних во всякий исторический период белых перчаток. Огонь, настоящая женщина — такая мразь, что дурно неподготовленному человеку может сделаться. Как выйду, обоих вас зарежу, а высерков в детский дом сдам, — чувствуя приближение рыданий, спешил заглушить их яростью. — Ни за что не пожалею, так отыграюсь.
— За что? — жалобно, будто связанная жертва перед убийцей, провыл Максюша.
— За всё. За поруганную мечту — или тебе, гнида, этого мало? Так я ещё добавлю. За крушение идеалов, последнюю ускользающую возможность вернуться в мир, где меня кто-то мог ждать. Или помнить. Или хотя бы не забыть. Я мог будто призрак материализоваться из ниоткуда, позвонить в дверь и надеяться, что застану её одну. Знать, что эта дешёвка давно превратилась в толстозадую визгливую стерву, умеющую лишь терроризировать мужа и пресмыкаться перед детьми, но всё равно надеяться. И, ещё до того, как увижу — поверить. Десять лет трепетного ожидания ты превратил в пустоту, лишив всякого смысла барахтаться дальше. Повторюсь, разве этого мало?
— Как посмотреть, Дим, — гнул обвиняемый прежнюю линию. — Она тебя никогда не рассматривала в качестве подходящего кандидата, а теперь это… трагическое стечение обстоятельств, — подняв глаза к потолку, он снова выдавал домашние заготовки, — перст судьбы, нарушивший закономерное развитие… — память дала сбой и закончить никак не удавалось.
— Сюжета? — пришёл на помощь истязатель.
— Да хрен его разберет, думаешь, я помню, — сам чуть не разрыдался от обиды Максик. — Говорил же, что со мной надо было ехать. В те очи глядя, уместно ль говорить о бл… — в стенах госучреждения он не решился закончить крамольное двустишие.
— Это что сейчас было?
— Стихосложение, — гордо поведал начинающий поэт, довольный случаю переменить, наконец, тему разговора, — беру у Асата уроки, решил поразить Милку в самое сердце.
— Которого у неё отродясь не было, — усмехнулся, хотя больше сочувственно, Митя. — И как успехи?
— Взял обязательство писать в день по два четверостишия, — засиял Максик, — чтобы на первую годовщину свадьбы — года через полтора, не меньше — хлопотливое дело — все эти приготовления, затем, ты прав, надо сначала предков отправить, съехаться, подарить ненаглядной томик рифмованных криков души в её честь.
— Признаться, неожиданно. Особливо для тебя, уж не обижайся. А коли вдохновения не будет или муза проснётся с утра не в настроении? Талантом, в конце концов, если бог не наделил, какое уж тогда сочинительство…
— Талант, чтобы ты был в курсе, как показывают многочисленные исследования авторитетных западных учёных, вообще понятие несуществующее. Одно название, да и только. Придумали ленивые, чтобы оправдывать своё нежелание действовать. Нету, мол, природного дару, так и хрен ли, спрашивается, задницу на британский флаг рвать. Кстати, оттуда как раз, по-моему, эти учёные. Забыл, но ничего, сохранил в «избранном» статью, подожди, — он засуетился, достал было мобильный, но тут же поспешил убрать назад, — извини, увлёкся совсем, тут же роуминг, а у меня тариф просто хищнический. Но факт сей доподлинно теперь установлен путём исследования коры головного мозга, испускаемых им нейтронов… или электронов, какая, по сути, разница — волн каких-то. Всё замерили и чуть только не через адронный коллайдер пропустили — ни-че-го. Одно сплошное недоумение. Так что, при наличии известной силы воли, — он говорил теперь, не запинаясь, явно воспроизводя из памяти собственные записи — какой вдумчивый сочинитель не ведёт дневника, — всякий результат достигается кропотливым ежедневным трудом, при содействии, не будем отрицать, стимулирующего порядка обстоятельств. В моём случае — известной Вам особы. Кстати, предлагаю тебе тоже книжку, книгу, — поправил себя опытный литератор, — в узилище написать. О быте там, жизненных перипетиях жизни за решёткой, силе духа, несгибаемого под тяжестью всесторонних неприятностей. О том, как, стиснув зубы, сносил вся тяготы судьбы, и, заломивши назад руки, мечталось выйти из тюрьмы. Смотри, рифма пошла, — радостно поделился Максюша. — Если будет лень... времени не достанет, — вовремя поправился любимец муз, — опиши мне своими словами, а я уж художественным слогом оформлю. И посвящу тебе или в аннотации упомяну, тут не сомневайся, я порядочная творческая единица.
— Зубы и руки — не рифмуется, — глядя в пустоту, едва слышно ответил Митя.
— Не принципиально, — выпрямился на стуле честолюбивый сочинитель, предчувствуя хвастливую браваду, — части тела, то есть определения неразрывно связанные, а, следовательно, рифма здесь подразумевается, хотя как таковая и условна. Моё собственное, математически доказанное, нововведение в поэзию. Дело в том, что мои предшественники страдали очевидной близорукостью…
— Не рановато ещё? Нововводить…
— Это никогда не поздно. И не рано, — поправился Максим, боясь потерять мысль. — Так вот, отсутствие стратегического взгляда на задачу стихосложения ведёт к рабскому подчинению, разве что белый стих явился попыткой — неудачной, на мой лично взгляд, нарушить гегельмонию… Я, конечно, хотел сказать — гегемонию вездесущей рифмы. А, собственно, для чего она нам, поэтам? Красота слога не должна отвлекать от первопричины, заключающейся в необходимости донести до окружающих — и вообще до всех людей, нечто важное, заключающееся в собственной точке зрения. Ты ведь не спешишь? — с надеждой в голосе спросил Максик, — а то я лучше запишу, — продолжая шевелить губами, он достал планшет и принялся стучать в него указательным пальцем. — Точке зрения… — закончив вслух, оглядел написанное, кое-где придирчиво хмурясь из-за деталей, но затем, оставшись довольным результатом в целом, снова поднял глаза на собеседника, — ладно, открою тебе врата мысли настежь, к чертям собачьим, просвещу, так сказать, в первопричины и аналлы. Я, понимаешь, разработал идеальную схему завладения господством над Вселенной. Сейчас, с твоей помощью, конечно, соображу себе имидж модного читаемого автора, чтобы, значит, публика реагировала на всякую мою новинку. Дело непростое, но я же профи, — указательные пальцы, видимо, в качестве неопровержимого доказательства нацелились, отчего-то, в область паха. — Но это, конечно, промежуточно, — последнее слово явно не убавило двусмысленности. — А цель, она вот: в финале я напишу нормальную такую поэму, которая, по силе воздействия на мозги, окажется такой охренительно умной, что превратится в оружие массового психологического поражения. Почитал и — либо в койку душевнобольного, либо отъезд на метле — то есть, петле. Трали-вали, кошки срали, доходит это дело до Верховного. Так, мол, и так, имеется в наличии такой инструмент, что прикажете делать: повысить и кастрировать или кастрировать и повысить.
— А перевод, — уяснил, наконец, суть эксперимента Дима, — в переводе будет оно также работать.
— Качество изложения, безусловно, ухудшится, — великодушно смирился будущий владелец мироздания, — но цельность фактуры не потерять и жалким НАТОвским ипохондрикам от пера, к тому же, много ли им, доморощенным западникам, надо той дозы — два предложения и разом нахер лягут.
— На твой?
— На Советский. Союз я первым делом восстановлю.
— Это как?
— Президент ко мне придёт… Ладно, — поморщился Максик, — я приду к президенту — но в назначенное время, и, чтобы там не ждать как пиндосы из Сименса, одиннадцать минут задержки — или я пошёл крушить цивилизацию к е…
— Сименс как раз никогда не ждёт. Видать, со времён огневой юности завербованы.
— Они вообще все наши агенты…
— Ты о ком?
— Оставь. Короче. Пацанам не надо, чтобы я всё крушил, они меня под микитки и в стойло, а у меня здесь и козырь — антидот, противоядие.
Доходчивая херня про то,
Как жить на Земле хорошо,
Как Ротшильд прав и Шиллер ошибался,
Как нас меняют на серенькие подштанники.
— Где рифма? — спасаясь от подступающего идиотизма, снова ухватился за остатки логики Митя.
— Ты же понял, — опустился до ответа Максюша, — вот и оставь надежды всяк… Графоман.
— Затем я им предлагаю сварганить новое, ещё более мощное оружие, чтобы взрывной волной накрыло уже совсем на хрен всех. Одним манером — хана всему планетарному благолепию.
— Не согласятся.
— Эти да. Но наш, он, знаешь, мужик. С такой нормальной мужицкой придурью, на которой и земной шар при случае объедет по аналогии с какой-нибудь кобылой из телеящика про спорт.
— У него, чтобы ты знал, две дочери.
— Вот незадача, — расстроился Максюша, — такой, понимаешь, якорь и эдакому природному дарованию. Что ж, придётся мне наш гарант конституции, значит, того… Разгарантировать. Объясняю на практике теорию: сообщу им ложный антидот, и когда они эту молитву прочтут, зараз с остальными и подохнут.
— А тебе, прости за нескромность, какое после этого будет… дело… до всего. До всех, раз никого же больше не останется, — против воли перенимал угловатый порядок словосложения Митя.
— Год где-то полыхать всё будет… гореть. Пока не прогорит. Затем выйду на поверхность, а там только я один и есть. Индивиду-ум.
— И что? — идиотизм рассказчика оказывался заразительным.
— Вот тогда и решу. На данном этапе — не суть.
— Причём здесь суть, что с господством над Вселенной? На развалинах-то человечества?..
— Ах, это… — выдохнул Максюша, — дальше уже дело техники. Последовательное снятие пластов или, наоборот, наслоение, — хитро подмигнул он Мите. — Как считаешь?
— Целиком поддерживаю. Рад видеть поражающую новизной личность в обличье старой бестолковой дряни, — подражая моменту, Митя старался отвечать нелепо высокопарно. — Как часто будешь приходить — я про написание тюремных рассказов?
— Нет-нет, никаких рассказов. Требуется полноценный роман в полном смысле этого слова.
— И тебе, заодно, для полноты образа располнеть, — не удержался критик.
— Не понял, если честно, — отмахнулся автор. — Что-нибудь исключительно незаурядное, чтобы удивить, а лучше сразу читателя поразить. Но притом и не совсем уж дохлый лонгселлер.
— Как?
— Ах, да, прости, забыл, откуда тебе знать издательский жаргон. От выражения — продавать долго: всякая серьёзная вещь должна на полках сначала вылежать, прежде чем избалованная яркими сюжетами публика до неё доберётся.
— Тогда почему бы сразу бестселлер не написать?
— Ха, кто тебе даст в отечественную литературу так сходу и врезаться. Сначала докажи основательностью, глубиной подхода и этого, как его, анализа со всяким там разным психологизмом. Тьма-тьмущая разной заумной хреновины, я две недели скрупулёзно изучал вопрос и то не до конца ещё осмыслил.
— Глубину?
— Её тоже. Застолбить надо место хорошим увесистым трудом страниц на триста с гаком, а после разрешается уже пробавляться рассказиками на тему «что вижу, о том пишу». Да там уже и помогут с тематикой. Интервью, богема, Союз писателей — какая-нибудь ерунда, да проклюнется. Про переводы, ты абсолютно прав, ни в коем случае не надо забывать — на иностранные языки то есть. Они там издавна любят от нас всякую чернуху, так что уж постарайся нагнать ужасу и страху реалиями отечественной, — он скосил глаза на планшет, — пени-теци-арной системы. Крови побольше, жестокости, яркое описание сцены изнасилования — лучше вообще от первого лица, трагизм они тоже очень уважают. Вообще даже сразу тебя попрошу, думай больше о зарубежном читателе, на нашем нынче особо не заработаешь. А те дисциплинированные, качают только на официальных сайтах — копеечка к копеечке и — оп, уже в дамках. Удивляюсь, как мне только раньше это в голову не пришло. Всё-таки Милка моя — умнейшее на свете белом создание.
— Бесспорно. Тогда договорились — раз в месяц приезжаешь за наработками.
— Не-е, — протянул автор, — это слишком часто. Давай раз в квартал, — для пущей убедительности он сделал ударение на первый слог, на долю секунды показавшись Мите толстой визгливой бухгалтершей, имевшей за жизнь два сексуальных опыта по одному в каждом тысячелетии. — И чтобы не халявить. К моему следующему приезду жду завязку сюжета — это как минимум. Продумай героев, наметь зарождающийся конфликт — в рамках коллектива и хотя бы один внутренний. Ты что такое внутренний конфликт представляешь?
— Слышать приходилось.
— Несколько уклончиво ты ответил. Если что — не стесняйся спрашивать, я всё объясню: цель оправдывает средства.
— Безусловно. Что ж, вроде самое важное обсудили… Ты не мог бы Асата снова позвать. Ну и совет вам… да всё причитающееся.
— Чрезвычайно рад услышать доводы рассудка, — в припадке восторженности Максюша хотел было пожать партнёру руку, но охранник, гаркнув: «Я предупреждал — никаких контактов», ударил Мите в затылок ребром ладони.
Сколько продолжалось видение, Митя не понял, но картина явилась так же отчётливо, как до тех пор подчёркнуто реально, пожалуй, даже слишком, распинался перед ним Максик. Поражало то, что он увидел её воочию, живую: раздобревшую за годы сидячего образа Антонину Степановну, зам. главного по части выдачи авансовых денег, расчёта отпускных и прочего взаимодействия с докучливым народом. Сорокалетнюю почти что девственницу, считающие дни в ожидании… чего? «Нет, действительно, — рассуждал он сам с собой, — какими такими радостями наполнен её досуг, что она соглашается влачить столь очевидно жалкое существование? Как она справляется с этим, что даёт ей силу не отчаиваться, видеть где-то вдалеке свет или хотя бы надежду на него. Значит, что-то непременно есть. Миллиарды прозябающих в нищете людей, признанных особями второго, а то и третьего сорта, не могут дышать лишь для того, чтобы жевать. Но и наоборот тоже не могут. Не исключено, что всё устроено сложнее, чем я до сих пор предполагал. Впрочем, остроты проблемы это положение вещей не снимает. Будем, в таком случае, копать. А после ломать или строить — как пойдёт».
— Ты говоришь вслух, — немного удивлённый, в отличие от привыкшего и не к таким откровениям уфсиновца, Асат уже снова сидел напротив, — признаться, я давно подозревал. Всегда замечал некую склонность к… да стоит ли об этом, — оборвал он сам себя на полуслове. — Как пообщались?
— Догадайся, — Диме не хотелось делать вид, что всё в порядке, и разыгрывать партию несгибаемого перед лицом величайшей, как в тот момент казалось, трагедии его жизни.
— Постарайся понять... Принять. Совсем немного прошло времени, как ты здесь, следовательно, процесс развивался уже давно и последние события оказались лишь катализатором, ускорив тот финал, который был всё равно неизбежен.
— И что теперь прикажешь делать? Лоснящаяся счастьем харя этого недомерка меня теперь и десять лет не покинет. Трудновато, знаешь ли, с эдаким образом жить.
— Как ты хорошо сказал, — улыбнулся Асат, — образом. Ну что же, — он как будто на что-то решился, — есть одно верное средство, имеющее, безусловно, массу побочных эффектов, но притом решительно устраняющее основной источник раздражения. В некотором смысле ты уже и сам к рубежу подошёл, но, по-видимому, некий пограничник, открывающий шлагбаум, всё-таки нужен. Издержки, надо полагать, имперского воспитания, в условиях железного занавеса и не такое случается. И, тем не менее, запомни, ибо это важно. Ты сюда добрался без посторонней помощи, не по велению судьбы или ещё какой стези небесной. Не стечение обстоятельств и даже не какое-нибудь до тошноты высокопарное течение реки времени тебя сюда принесло. Собственноручно и собственноножно. Дошёл, дополз или долетел — выбирай, что удобнее, ведь результат уже неизменен.
— Нельзя ли ближе непосредственно к разрешению возникшей дилеммы, — как можно более деликатно, стараясь не обидеть, но всё же настойчиво попросил Дима.
— Какое нетерпеливое, однако, поколение. Впрочем, то же, что и ленивое: один грех, только названия разные. Зажмуриться не хочешь?
— Обойдусь.
— Назови его Яффе, — он замолчал, стараясь подчеркнуть эффект далеко не многообещающего начала, — прекрасный на иврите. Именно так, уверен, только и должно звучать это слово, передавая значение, прежде всего, фонетически. Будучи ему созвучным: уютное и мягкое, но, в то же время, сильное и бескомпромиссное. Яффе, — повторил Асат, — так будут звать твой новый образ, в котором от придурковатого Максюши не останется ничего, кроме имени, которое ты сам ему дал. Внешность, лицо, поведение, характер, мотивация — всё иное. И тогда он перестанет быть тебе заклятым врагом, а в дальнейшем сделается и другом. Собеседником, с которым тебе интересно, товарищем, что не бросит…
— Вот только не слишком ли предсказуемым, — прервал непочтительный Дима.
— Наивность — не лучшее качество для мужчины, — явно пересилив себя, снизошёл до объяснения Асат, — то будет полноценная личность, независимая и властная, возможно — неординарная настолько, что не перестанет удивлять и спустя годы знакомства, но притом рождённая твоим подсознанием. Иначе говоря, безошибочно определяющая, какой именно ответ или действие тебе сейчас нужнее всего. Боль, которую образ способен и обязательно будет приносить, окажется многократно сильнее эмоций, рождённых блеклым оригиналом, но это будет твоя боль и твоя же бесконечно желанная трагедия. Потому что счастливый человек не творит. Вот, пожалуй, и всё. Сейчас мы попрощаемся — надо думать, навсегда, — он протянул ему руку, подержал несколько секунд и, не дождавшись рукопожатия, вышел.
Одиночество никогда не пугало Диму, более того — оно ему нравилось, но то было одиночество добровольное, когда в любой момент, выйдя на улицу, окажешься в водовороте чужих событий, поморщишься недовольно и снова вернёшься под защиту любимых стен. Он полагал себя отчасти социопатом и втайне этим даже гордился — ровно до того момента, когда ненавистное общество, наконец, не оставило его совершенно. И тут обнаружилось, что именно возможность всякую минуту нарушить затворничество и составляло главную ценность последнего. Сто семьдесят ступеней подъезда не чета десяти годам заключения, к тому же в том мире имелся ещё и лифт — удачное изобретение для самых нетерпеливых.
Аккуратно, разве только самую малость брезгливо, как учёный лабораторную мышь из клетки, достал он из памяти рецепт не вполне, как он и без того догадывался, вменяемого Асата и приступил к странноватой операции. Сотворить из убожества вроде Максюши не то, что прекрасное — хотя бы не отвратительное, оказалось совсем непросто. Прежде всего, мешала его осененная знанием харя, столь бескомпромиссно светившаяся во время их последней встречи, да и остальная фактура вряд ли могла похвастаться чем-либо выразительным. Поэтому он начал с того, что не помнил, а, может, никогда и не видел — кто станет обращать на такое внимание.
Эти длинные тонкие пальцы могли служить орудием труда талантливого пианиста, столько изящества и силы было скрыто в них. Такие руки должны вдохновлять — если не их владельца, то поклонника: творчества, претензии на оное или просто красоты отдельно взятого человеческого создания. Они были настолько совершенны, что, казалось, можно было влюбиться уже только в них, ещё даже не подняв глаза выше. Вместо этого взять эту ладонь в свою, поднести ближе и медленно, желая прочувствовать её каждой клеткой, приложить к своему типичному, с отпечатком обыденности лицу. Но только не тыльной стороной, разыгрывая сцену дешёвого романа, все эти линии судьбы и прочие чёрточки — лишь жалкая пародия на едва просвечивающие вены, несущие кровь прекрасному божьему изваянию. Если дотронуться до их поверхности, чувствуешь едва уловимый пульс несущейся по ним жизни — и тогда ужас сковывает при мысли, что эта красота жива. Она не пейзаж, безразличный к наблюдателю, не мраморная статуя, достаточно нетребовательная к поклоннику, чтобы позволить тысячам восторженных пигмалионов в неё влюбиться, и даже не икона, обезличенная уже тем, что отображает лик явно нездешний, а, значит, всё одно недоступный. Она жива. А потому требует восхищения или лучше сразу поклонения; ждёт силы — готовой, но не способной покорить. И, тем не менее, заставляющей её покориться. Сделаться послушным орудием счастья в грубых, непременно мужских руках. Так Митя понял, что Яффе была женщиной. Точнее — девушкой, юной и прекрасной, как и следует быть носительнице лучшего имени. Тёзка Елена смотрелась бы рядом с ней чопорной взбалмошной бабой, так естественна была Яффе в своей роли воплощения красоты.
Ему пришлось прерваться, так как засорившаяся параша начала распространять по камере вонь — идея о том, что обилие воды поможет засору рассосаться без посторонней помощи, как всякая утопия, работала лишь в мозгу её создателя. Обязанность содержать казённую сантехнику в исправности и чистоте была возложена предприимчивой администрацией на постояльцев заведения, и, следовательно, участие в разрешении проблемы понимающего опытного мастера исключалось по определению. Тогда сторонник немедленных радикальных мер решительно оголил руку, запустил её в отвратительное месиво и принялся размягчать пробкообразный сгусток, продолжая, однако, размышлять о только что увиденном, если так уместно называть плод собственного воображения. Начало оказалось увлекательным, с ходу продемонстрировав актуальность пророчества Асата о независимости персонажа, с первых же минут избравшего амплуа привлекательной молодости да ещё в обличье возбуждающе хорошенькой дамы. Последнее окончательно вернуло Митю обратно на стезю воображения.
О красоте мало что скажешь — во все времена знатоки от пера описывали скорее рождённые ей эмоции, к слову, подчас куда более эффектные, нежели оригинал совершенства. Которое без изъяна нежизнеспособно, а у Яффе как раз имелся на этот случай крупный нос, не нарушавший пропорции лица, но вполне достаточный, чтобы внести ту обязательную долю нелепости, отождествляющую неземной образ с унылой реальностью. Без него она создание бескомпромиссно небесное, в её плотскую структуру естества никто не поверит, и она так и осталась бы миражом. Но где-то наверху — а может быть, внизу, умеют кропотливо продумывать детали замысла, и результат оказывается соответствующий. Профессия у неё была необычная — коли говорить об эффектной внешности, и типичная, если вспомнить о происхождении имени. В двадцать два года Яффе руководила отделением небольшой кредитной организации, посредством шести розничных точек выдававшей краткосрочные кредиты на небольшие суммы наличными. Она начала подрабатывать здесь менеджером по работе с клиентами ещё будучи студенткой первого курса и быстро полюбилась руководству за умение нивелировать конфликты.
Дело в том, что неотъемлемой частью ежедневной работы учреждения являлась работа с жалобами косвенно пострадавших близких не слишком ответственных заёмщиков. Матери наркоманов, когда-то получивших на основании прописки долю в приватизированной квартире, бывшие супруги алкоголиков, кому на дом, в соответствии с анкетными данными, регулярно заглядывали коллекторы — за ради эффекта порой даже ночью, и куча иных родственников, кому не посчастливилось заиметь кровные узы с какой-нибудь ходячей зависимостью, имеющей, однако, подтверждённое законодательством и совершеннолетием право на заём. Именно здесь и пригодилась более всего новая сотрудница, действовавшая на кляузников прямо-таки гипнотически. Усталые, на грани срыва заплаканные женщины полагали бессмысленным жаловаться неприлично соблазнительной девочке, судя по одной лишь одежде слабо представляющей происхождение слова «горе». Мужчины, естественно, робели, быстро меняли гнев на милость, начиная просить вместо того, чтобы требовать. В общем-то, требовать было также бесполезно, но — чем больше недовольных граждан марали бумагу в прокуратуре и писали депутатские запросы, тем ощутимее становились хлопоты для владельца прибыльного бизнеса — извинения за беспокойство вышеозначенные представители власти и народа предпочитали исключительно в виде банкнот, причём — зелёного цвета. Выходило так, что холодный безжизненный гранит чьей-то вопиющей привлекательности, лишая несчастных последней надежды на понимание, собственнику приносил ощутимую экономию, что хорошо прослеживалось в сравнении с другими пунктами выдачи, расположенными по всему городу. Опять же, у хорошо пахнущей ухоженной дамы, когда та восседает за стойкой менеджера по работе с клиентами, неудобно брать пятьсот рублей на опохмелку, и распустившие хвост павлины через одного просили по максимуму — на новый бизнес, инвестиции, оборотные средства, недостающую часть для покупки машины престижной марки и так далее, превращая невинную утреннюю банку в расточительный многодневный запой.
Яффе, как и полагается красоте, лишена была снисхождения, справедливо полагая себя лишь орудием эффективной эксплуатации человеческих слабостей. Ведь находились идиоты, что брали деньги под сумасшедшие проценты на покупку модной дорогостоящей бессмыслицы с приставкой «i», хотя кроме восьмисотрублевой стипендии техникума и остатков бабушкиной пенсии источниками дохода не располагали. Другие одалживали на заграничную поездку, раз «всё равно уволили», третьи — на празднование дня рождения, четвёртые — ещё на какую-нибудь ерунду, так что невольно появлялось уважение к поклонникам героина, как единственным, кто занимал на нечто действительно жизненно важное. В агонии необязательных трат люди залезали в такие долги, что не хватало даже на самое необходимое, превращаясь в кабальных крестьян, променявших свободу передвижения, — неплательщикам первым делом «закрывали загранку», да и вообще свободу, на непозволительную роскошь тщеславия. Вглядываясь в лица приходящих, а работа быстро сделала её хорошим физиономистом, Яффе вскоре утвердилась во мнении, что внушительной части российского общества куда лучше было бы вернуться к положению крепостных, ведь и самый бестолковый распутник-барин станет если не заботиться, то хотя бы беспокоиться о личной собственности куда более, чем они сами о себе. Выходило так, что кому-то сподручнее оказаться лопатой на службе у хозяина, нежели гражданином и личностью, отчасти потому, что лопата хоть чего-нибудь да стоит. В России издревле человеческая жизнь не потянет и ломаного гроша, а принадлежность к рабовладельцу автоматически делает раба ценным предметом хозяйства, за которого уплачены или, наоборот, могут быть выручены деньги. Такого не отдашь в чужую кабалу, ведь некому тогда станет работать на своей.
Всякий, кто только заходил внутрь их безжалостной ростовщической конторы, был по умолчанию недостоин того, что имел, коли по дурости готов был променять х потребностей сейчас на 10х обусловленных грабительскими процентами обязанностей в дальнейшем. Ведь перехватить до зарплаты можно при случае и у друзей, а коли таковых не нашлось, значит, пришла пора озадачиться поиском новых. Помимо прочего, она на собственной, хотя бы и невероятно привлекательной шкуре, прочувствовала, каково это — нуждаться, попутно усвоив и то, что действительно неотложных трат не существует вовсе. Ещё в школе ей как-то пришлось неделю питаться одним только хлебом, и нельзя сказать, чтобы это событие оставило в памяти сколько-нибудь трагичный след. «Бывает», — рассуждала она, устроившись в результате раздавать флаеры и быстро убедившись, как мало нужно для сытого, минимально комфортного существования. Ни разу не воспользовалась она ни одним из бесчисленных предложений роскошного свидания, необременительной связи на Мальдивах или ещё какого подвида социальной проституции, спокойно жуя свои триста пятьдесят «блокадных», как иногда шутила, грамм чёрного хлеба — есть больше не позволяла забота о фигуре. Буханка делилась на три части и вкупе с пачкой дешёвого чёрного чая обеспечивала потребности организма в еде на три дня. И никакой цинги, авитоминоза и прочих хворей, обещанных диетологами за презрение к незаменимым аминокислотам. Зато наличествовали хорошее самочувствие, бодрящее чувство голода и приподнятое гормональной активностью настроение. По её мнению, человек разучился довольствоваться — не малым, но довольствоваться вообще. Императив перманентного повышения уровня — не жизни уже, а места на лестнице социальной иерархии, подменял собой всё — от непосредственно смысла физического существования до более абстрактных целей индивидуума. Таким незамысловатым образом и получается, что успешным в нынешние времена искренне полагает себя тот, кто ни пожрать нормально не может — фигуру надо поддерживать, ни открыто спать с кем хочет — общество не простит адюльтера, ни любить — брак дело рассудительное, а не чувственное, ни подумать о чём-то далёком от насущного, когда все силы брошены на дом, карьеру, диету, гольф и поддержание семьи.
«Гольф», — поморщился Митя то ли от неожиданного в границах отечественной провинции времяпрепровождения, то ли от поднявшейся волны запаха: труба издала несколько булькающих звуков, и, наконец, раздался желанный вой решительного всасывания. Чувство успешно выполненной задачи наряду с первым удачным опытом воображения обеспечили невиданный подъём, и, ополоснув под краном руку, он тут же на радостях принял импровизированный холодный душ. Швыряя ледяную воду охапками подмышки, вдруг снова почувствовал своё тело, с которым в тюрьме быстро перестаёшь себя отождествлять. Терапия всезнающего Асата работала, давая ощутимые плоды непосредственно за нажатием кнопки «вкл», и ему вдруг показалось, что не зря тот вызвал его сопровождающим в путешествие на дачу, которой, может, никогда и не существовало вовсе. Впервые почувствовал он явную осмысленность происходящего, так что даже то спонтанное жестокое убийство показалось частью уже не только его одного, но и некоего далеко идущего плана.
Хотя и ненадолго, но всё же Яффе заслонила таким образом предательницу, дав Мите желанную передышку именно в первые, самые тяжёлые недели заключения. Попасть надолго за решётку в любой части света означает, как минимум, попрощаться с оставленным на воле образом жизни навсегда. По выходу не удастся устроиться на прежнюю работу, общаться с прежними друзьями, обнимать прежнюю и без того, впрочем, изрядно постаревшую, любовь. Всё поменяется безвозвратно, и отсидевший срок выйдет в пустоту: чистого листа, новой попытки или усталости и разочарования — вопрос находчивости, везения, а чаще просто стечения обстоятельств. Преступление в сознательном, то есть хотя бы за тридцать, возрасте гарантирует по окончании длительного заключения превращение некогда сильного мужчины в слабовольного, потерявшего веру в успех старика. Тюрьма учит не проживать день, но проматывать, и разрушительная привычка вряд ли оставит бывшего сидельца и на свободе — календарь станет его богом, противоречивое будущее и призрачная надежда. Всё что угодно, но только не наслаждение текущим моментом. В отечественном «зазеркалье» к тому же совсем мало радостей, будь то банальный спортзал, доступ в Интернет, возможность запоздало получить образование и ещё много иных второстепенных на вид мелочей, на деле эффективно нивелирующих наиболее опасный и разрушительный эффект отсидки — тупую подсознательную уверенность, что всё закончилось. Свобода, безусловно, подарит несколько месяцев эйфории, ощущение непривычного и до заключения счастья, благодарность всякому утру, каждой еде, любому улыбнувшемуся прохожему. Но удовольствие будет неполным, если не можешь им поделиться. Радость станет пресной, грусть — тихой, а тоска — вездесущей. Многие, очень многие из отмотавших долгий срок становятся рецидивистами из одного лишь желания вернуться хоть куда-то: в отвратительный, люто ненавидимый мир, который, однако, сделался единственным пристанищем.
Нарисовав себе подобную картину, Митя, ожидаемо, лишь ещё больше осознал, как мало волнуют его упомянутые Асатом «побочные эффекты» — перед лицом такой перспективы невзрачное будущее уместно отдать за одну лишь хорошую пайку, не то что отказывать себе в праве летать, только для того, чтобы затем сподручнее было ездить: одиноким бессильным пенсионером на инвалидном кресле. Молодости свойственно недооценивать радости зрелости, которые она, впрочем, отчасти законно, полагает безвкусными: за полвека любой рацион эмоций осточертеет. Ещё не приблизившись и к первому межевому столбу, начинающему коварный отсчёт лет с определённой черты, но уже до последнего рубежа, Митя отчасти познал ощущения тех пожилых людей, что ждут смерти как логичного и желанного избавления — от всё той же рутины ожидания. К тому же, от семьи, как главного противника досрочного угасания, он был теперь гарантирован: не то, что внуков — детей вряд ли успеет понянчить. Он хотел было исправить это, женившись на Яффе, но, обдумав, предпочёл не окунаться в совсем уж шекспировские страсти: великолепие, ум и проницательность вряд ли останутся с ним надолго, а рана от новой потери рискует оказаться смертельной. Имелся, конечно, вариант, прижать к ногтю всю эту самодеятельность, превратив яркие образы в послушных, исправно выполняющих волю хозяина кукол, вот только напутствие последнего друга обещало массу впечатлений именно от независимых, хотя и воображаемых личностей, а многолетнему опыту стоило доверять больше, чем минутной слабости поклонника семейного очага. Митя тогда положил с ней хотя бы переспать, в виде случайно затесавшегося среди типичных будней умницы-одноклассника или ещё какой случайности, но позже отказался и от этой затеи. Известно, что женщина — загадка лишь до тех пор, пока ты ей не овладел. Её тайна живёт в повороте надменной головы, прячется в складках одежды, едва заметных под платьем очертаниях белья — и наготой стирается безвозвратно. «Именно так, — продолжил Митя диалог сам с собой, на всякий случай избегая теперь звать подсознание. — Испаряется. Будто киношный вампир сгорает в солнечных лучах, оставляя на память горстку пепла, — жалкое напоминание об ушедшем могуществе заключённой в лучшую из оболочек силы».
Так он и остался без семьи, пообещав, однако, непременно вернуться к вопросу при первом же, то есть новом удобном случае. Понимая, что Яффе — исключительно «пилотный» проект, классический пробный шар и блин, который, хотя и не вышел комом, но всё равно невкусный; красивая умная баба — это уж совсем мечта, куда реальней грезить о покорении далёких галактик верхом на цирковом слоне. Митя рассчитывал позднее развернуться намного основательнее, не просто реализовав, но пережив все недостающие, желанные, необходимые, манящие, пугающие — абсолютно все эмоции. Почувствовав себя на правильном пути — а в одиночной камере и любое поверхностное мировоззрение, поднимающее настроение, сойдёт хоть за религию, не то что умение окружить себя интересными персонажами, попутно выстроив целый мир. Кстати, о мире: текущий стал его вдруг вполне устраивать. Явись в пространстве камеры телевизор с кабельными каналами, мощный компьютер с выходом в сеть да пиво с курятиной, он легко провёл бы здесь целую вечность, но в отсутствие вышеозначенных инструментов неземного наслаждения вынужден был повернуться на сто восемьдесят градусов к радостям исключительно духовным. Натура мастерового не терпит компромиссов, его действия подвержены чёткой динамике строительного процесса, где цемент для стяжки пола, так уж и быть, позволяется выбрать чуть более дешёвой марки, но совсем без цемента обойтись точно нельзя. Без привычных атрибутов — не воображать же, в самом деле, порноканалы и компьютерные игры, многочисленные приятности материи сделались ему безразличны, а потому осталась лишь возможность общения. Обретение новых знаний, пусть бы речь даже шла о никогда не существовавшей науке, обмен мнениями — если верить катализатору Асату — с весьма интересным и далеко не предсказуемым собеседником, спор, в котором рождается истина или просто победа, драматизм ситуаций, нетривиальность сцен — да мало ли возможностей у объединённых трагедией совместной отсидки людей. «Или образов», — поправил себя Митя, радостно отметив мысленный знак равенства между этими двумя понятиями.
Безусловно, требовалась ещё не одна попытка, прежде чем его гротескно выдающиеся персонажи смогут превратиться во что-то, не отдающее пошлой выдумкой сказки, какой бы там в ней ни содержался традиционно глубокомысленный намёк, но дорогу осилит идущий… «А болезнь — выздоравливающий», — пролезло-таки подсознание, но тут же грубым окриком отправлено было обратно в небытие: «Пошёл вон». «Не смей мне указывать, ты меня предал», — всё же снизошёл до обстоятельного ответа Митя, то ли ностальгируя о прошлом, то ли в память об ушедшей гармонии, а скорее — вследствие привитой общением с клиентами вежливостью. Он подумал было извиниться за грубость, но рассудил, что встреча их была явно не последняя — успеется. Оставив до поры всё лишнее, сел в полулотос, начал ровно дышать, хотя и игнорируя, вопреки рецепту успешной медитации, размышления вокруг исключительно процесса вдоха-выдоха, постарался необходимым образом сосредоточиться. Поднял глаза к потолку, отвлёкся на боль в шее, хрустнул позвонками, снова задрал голову, почувствовал очевидный дискомфорт, выругался и лёг. Как бесполезно сублимировать привязанность и симпатию в настоящую любовь, так невозможно и стимулировать фантазию индийской физзарядкой. Ценный вывод, не приближавший, однако, к искомой цели. «Ничего, прорвёмся», — вполне действенный в иные времена механизм борьбы с унынием на сей раз оказался бесполезной присказкой к очевидному поражению. «Лиха беда начало», — заняла вакантное место очередная народная мудрость, и отсутствие претенциозной уверенности победителя, как водится, помогло: Митя вспомнил, что в его распоряжении — годы, а, следовательно, и торопиться резона не было. «Не наяву, так во сне», — сладко зевнув, покончил с ненужными прениями начинающий философ, повернулся на левый бок, нащупал подушку, издал какое-то чрезвычайно довольное мычание и почти тут же захрапел.
Спать он умел получше многих. Чаще контролируя процесс медленного погружения, доставлявший удовольствие сам по себе, но порой, когда требовалось, способный отключиться почти мгновенно: физический труд способствует уравновешенности биоритмов. Порой, вздрагивая среди ночи, долго затем находился в пограничном состоянии между сном и бодрствованием, бегая за ускользающими в область нереального мыслями как герой Сэллинджера за детьми над ржаной пропастью. В ту ночь произошло именно это: умерщвлённый очередным небезопасным приключением, Митя открыл ненадолго глаза, увидел незнакомый серый потолок и, разумно полагая себя всё ещё спящим, принялся развлекаться гротескным развитием озвученных неким посторонним комментатором событий. То идиотская лыбящаяся рожа то и дело выглядывала из мезонина, игриво улыбаясь, чтобы, подобно ребёнку, шустро затем нырнуть обратно в укрытие. Затем явился пузатый лысеющий янки. Казалось, он мог стать супергероем, повелителем женщин и любителем мужчин, каким-нибудь топ-менеджером европейского модельного дома, но вместо этого вынужден был присматриваться к неопрятным, нетрезвым и непривлекательным «девушкам» за сорок. Танцующий с бокалами исполнительный джентльмен, явно опасающийся оставить без пригляда на стойке напитки. «За эти пять минут самоутверждения — все страдания? Не будь дураком, — донёсся обрывок приятно нетривиальной беседы. — Впрочем, главное — выбраться из холодного ада в райское вечное тепло», — и обаяние тут же исчезло. В конце концов, сосредоточился на странноватой девушке, с видом истинной художницы малевавшей что-то на своём кроссовке. На её чуть подёргивавшемся от обилия препаратов лице написано было сознание не просто значимости происходящего — все импрессионисты, а заодно и постимпрессионисты разом перевернули в гробу свои истлевшие кости при виде шедевра обувного искусства. Зелёной ручкой, с вкраплениями красного, претендующее на авторский замысел творение, на деле копирующее незамысловатый узор застиранной шторы напротив.
— Зря смеётесь, — Митя, впрочем, лишь улыбался; на английском обратился к нему кто-то, по-видимому исполнявший здесь функцию распорядителя. — В этот момент она ощущает себя поистине талантливой, а то и вовсе гениальной. Момент безудержного удовольствия в припадке очевидности собственного величия. Да никакой Рафаэль отродясь не испытывал такого удовлетворения от работы. Спрашивается, кто же из них умнее…
— Безусловно, девушка, — согласился потревоженный наблюдатель, впрочем, более тем, что легко перевёл на русский значение слова «отродясь» — до той поры иностранными языками «без словаря» явно не владевший, — только, если честно, задолбали эти f*ing compromises. Хочется чистоты.
— Подойти к ней и сказать, что она набитая дура? А будь вы Гогеном на Таити, поверили бы? Без надежды на воздействие — это всего лишь наслаждение оскорблением, а вы не похожи на ограниченного человека.
Митя поморщился. Он знал, что играет сейчас роль типичного обывателя из сладостных мечтаний о том, что все и вся потянется к нему само, вот сердобольный администратор предложит сейчас выпить:
— Кстати, не хотите бутылочку Leffe?
— Естественно, за счёт заведения, — додумал Митя, — и предлагавший согласно кивнул. — А это что?
— Да неужели же вы никогда не пробовали?! Серьёзно? Это же лучшее на свете пиво, насыщенное и крепкое. Напоминало бы вино, если бы не было намного вкуснее. Соглашайтесь, не пожалеете, — и, не дождавшись одобрения, маг и волшебник отдельно взятой точки в пространстве отправился за бар, который, надо полагать, коль скоро это походило на ночной клуб, должен был непременно наличествовать. — Когда любовь измеряется временем… Абсолютного молчания, — продолжали долетать до него фразы. — Но, — воспитанный слушатель выбросил из монолога серию нецензурных околопостельных ругательств, — при всём том, как бы я вот эту блондинку хорошенько при случае… Бывает, что хочется боли — мужчине не меньше, чем женщине, — продолжал философствовать незнакомец, — а иногда прямо-таки распирает без всяких прелюдий хорошенько так… ну, это самое. Вот что ты будешь делать, — по законам жанра он, наверное, тоже обращался теперь к Мите, но главному герою вдруг стало не до рассуждений о контрасте возвышенного с банальной похотью — губы уже обнимали горлышко, и пришла пора, отрешившись от суеты, сделать многообещающий глоток.
Если годами питаться одними только свежепойманными морскими жителями, то и гречка в результате окажется непередаваемо вкусной. Но если лет тридцать давиться гречкой, а после отправить неизбалованным вкусовым рецепторам кусочек приготовленного в чесночном соусе лобстера, то эффект окажется куда более впечатляющим. В какой-то момент дегустатору показалось, что у него начинается эрекция: неспровоцированная, но основательная и готовая вот-вот перейти в оргазм.
— Ну как? — поинтересовался добрый волшебник, хотя выражение Митиного лица явно исключало всякие толкования, кроме единственного.
— Мать моя, как же хорошо, — закончил он вслух собственную мысль, полным благодарности взглядом одарив того, кто имел власть, право и, что важнее всего, непреодолимое желание доставлять страждущим полпинты. Настоящие: здесь во сне, но настоящие, а не выдуманные, — полпинты настоящего же пива.
В этот момент к происходящему добавилась ещё и музыка. В пучину современных танцевальных ритмов вдруг ворвалась нарастающим фоном балалайка. Три короткие струны, что лучше всех умеют взахлёб веселиться, предпочитая, однако, тоскливо завывать. Без слов — нам хватит и пьяного «м-м», но за которым скрывается порыв. К чему угодно, вот, правда, непременно с одним результатом. «Чем не русская идея, — подумал Митя, — не в бой, не на подвиг эта музыка толкает — на самопожертвование. Потому что есть такое русское слово — надо. И ничего общего с продуманной стратегией завоевателя оно не имеет — не желает иметь». Ещё немного, и он готов был вспомнить очередной жутковатый плод Асатова стихосложения — тот и сам утверждал, что наряду с ямбом, хореем и другими лично для себя он выдумал новый размер, заключающийся в презрении к любым нормам, следуя одному лишь вдохновению. Звуки струн били по Мите всё сильнее, будто плеть хлестала по его унизительно распластанному на столе для экзекуций телу, и кто-то очевидно пришлый, оккупант в чужой форме, качественно, не халтуря, с завидной сноровкой, как только они одни и умеют, превращал его пятую точку в рваную рану. Стегай он его розгами, привыкшая к наказаниям спина, наверное, молча снесла бы несправедливые побои, как вполне умеренную плату за насаждаемый повсюду импортной властью порядок и здравый смысл, но пробудить унизительной процедурой чувство собственного достоинства тем опаснее, если пробудить её у раба. Тогда, наконец, он услышал Асата:
Осень. Природа умирает денно.
И нощно.
Хрен бы ей не сдохнуть. С другой же стороны —
Пора.
И честь знать: засиделась очень,
Ведь с самого гостит уже утра.

Таков удел у среднерусской
Равнины.
Безрадостный удел.
Свет фонаря в потёмках тусклый
Да вечный чёрный передел.

Пойдёт налево — песнь заводит,
Направо — что-то говорит.
По окнам дождь себе молотит,
И пьёт от скуки сибарит.

Опять же — местного разлива,
Других не держим: русских дух.
У будто бы волной прилива
Шатает спившегося в пух

И прах. Такая наша доля,
Наш безнадёги гордый стяг
Развеется лениво, поневоле,
Пока не постучится враг.

Вот тут раздолье, тут забава,
Простор души, размах рукам.
Пропью хоть пограничную заставу,
Но пяди этой грязи не отдам.

Хоть трижды не моё, чужое —
Колхозное иль барское оно —
Помри, но сделай. Удалое
Становится и полное говно.

Когда на дне души скребётся,
Рождаясь в боли и хмелю,
То дикое, и вот уже неймётся
Пройтись в атаку по утру.

За звон малиновый, который оплевали,
За те берёзки, что давно сожги,
За веру — ту, которой и не знали,
Но за которую нам сказано: умри.

Ну, раз сказали — надо делать.
Хотя Варшава, Вена и Берлин
Оставят по себе надолго память
Из братских наспех вырытых могил.

Но хоть и велики издержки,
Мы за ценой не постоим.
Мы гордые, пусть даже только пешки,
Такой он, этот Третий Рим…

И вот уж точно вечный город: оплот славянства,
Веры тлен.
Вертеп разврата, омут пьянства.
Наш. Неизменный…

Последнее слово он не вспомнил. Что-то чрезвычайно важное, жизненно необходимое, квинтэссенция той самой, едва привидевшейся русской идеи осталось на той стороне — покрытая мраком утерянной рифмы. Одно, всего лишь одно короткое слово, несколько букв, за которыми скрывается истина. Митя собрался с мыслями и, будто сгруппировавшись перед прыжком, хотел было нырнуть туда снова, чтобы умереть, но достать, когда не слишком аккуратный, едва ли вменяемый и — вот уж точно неудачное стечение обстоятельств, немецкий турист опрокинул на него, сидящего, сверху пиво. Всё бы ничего, но окружённый приятелями и чрезмерно самоуверенный потому бюргер отделался лишь коротким «sorry», мимолетно брошенным через плечо. «Совершенно чрезмерную», — вспомнилась какая-то показавшаяся очень уместной фраза, и, процедив сквозь зубы, для одного себя: «Сейчас я вам устрою, суки, девятое мая», он окончательно потерял мысль в агонии резкой, невероятно жестокой драки. Впрочем, непосредственно драки ожидаемо не вышло, а получилось банальное избиение: остервенело дробя челюсть нарушителя общественного порядка, Митя, наконец, его вспомнил. Им оказался тот самый деревенский увалень, убийство которого и вызвало столь решительную смену декораций. Обаяние сна тут же улетучилось, тайна исчезла, и в повествование вернулся знакомый, плохо оштукатуренный потолок камеры.

ГЛАВА IV

В первый момент окончательного пробуждения потеря вдруг показалась ему настолько значительной, что от бессилия Дима зарыдал. Неслышно, закрыв лицо руками, но зато уж вволю трясясь всем телом. Несколько минут продолжался сеанс ответственного самобичевания, покуда освободившийся вместе с излишней влагой от груза переживаний мозг не решил вернуться к оставленным декорациям, правда, уже без всевластия русской идеи. А скорее дело было в том, что сменилась музыка: главный раздражитель ушёл, а вместе с ним — и страсть крушить всё вокруг в надежде заработать «финский нож». Митя снова превратился в довольного, чуть не хрюкающего от наслаждения обывателя: от прошлой картинки ему осталась даже посуда с импортным нектаром — назвать его грубым «пиво» у него не поворачивался язык.
— Подожди, они ещё придумают безалкогольный виски, чтобы напиваться понарошку, — вездесущий администратор комментировал то, куда случайно оказался направлен Митин взгляд. Компания молодёжи там хлебала нечто псевдосолодовое с внушительной, в пол-этикетки цифрой «ноль», напоминавшей знак ограничения скорости. — Интересное наблюдение: они все и пьют, и употребляют в основном с целью оправдания собственных поступков. Вот, мол, я сожрал таблетку экстази, а, следовательно, мне позволяется отправиться танцевать. Или напился и оттого имею право на знакомство с девушкой, ведь иначе, то бишь, — опять резануло знание на английском «бишь», — в состоянии трезвости попытка сия будет выглядеть как минимум странно, а то и вовсе нагло, — Митя бросил, наконец, копаться в частицах и междометиях. — Не пойму эту публику, хотя и соотечественники — если говорить о Европе целиком, конечно. Весь день они проводят на пляже за каким-нибудь идиотским фрисби в надежде, что тарелка приземлится на симпатичную девушку и появится законный повод к разговору — с каких пор без повода нельзя заговорить? Вечером будут сидеть в дешёвом ресторане, изображая беседу: никому из присутствующих — за исключением, безусловно, жаждущей часами болтать о себе смазливой дуры, — это не нравится, ведь острых, действительно интересных тем стараются избегать. Вы не представляете, что нынче за роскошь — отличное от общепринятого мнение: за него теперь принято извиняться. То есть, коли желаешь протестовать и жаловаться на засилье корпораций или прочую несправедливость, то для этого существует несколько утверждённых вариантов бунтарства, но отсебятина — ни в коем случае. Заклеймят изгоем, лишённым толерантности фашистом и торжественно выплюнут из коллектива. Вам интересно?
— Вполне, — соврал Митя, но ему удобнее было осмотреться под чей-то необременительный бубнёж.
— Лично я, например, терпеть не могу иммигрантов. Особенно, естественно, мусульман. По-хорошему, я в массе их ненавижу, хотя и готов предположить наличие среди них считанных единиц порядочных людей. Но сказать об этом вслух не смею, при том, что все вокруг разделяют моё мнение. Выходит — им ненавидеть нас позволяется, а нам — коренному населению и приезжим — нельзя. Вроде как не потребно опускаться до их уровня... Ну так ведь все же давно опустились, пора бы это как-нибудь законодательно и признать, тем более, что нам недолго осталось козырять большинством. Одно-два поколения — и конец. Предположим... Чёрт с ней, с моей родиной, не бог весть какая страна, к тому же — искусственно созданная, но французы, немцы? Разве не лежит на них обязательство сохранить лучшую в ушедшем тысячелетии культуру, не дать ищущим дешёвой популярности бесхребетным политикам разбазарить такое наследие в пятьдесят лет. Не понимаю. Ладно, — смирился рассказчик, — чёрт с ним, с наследием, но ведь на базе этого прошлого только и может сейчас родиться что-то достойное: сами мы уже выдохлись на службе у информационной эры. С этим что прикажете делать? Французское кино и по сей день лучшее, я за один только их кинематограф смело депортировал бы обратно в колонии с десяток миллионов неработающих граждан. Чего проще — не платишь налоги больше двух лет, отказавшись от десятка предложений о работе: собирай манатки и добро пожаловать в новый дом. Трудно, разве, договорится с кем-нибудь в Африке о приёме нетрудолюбивых отщепенцев? Нет ничего проще: тысяч за десять евро с головы нищая страна их с удовольствием приютит, да ещё и вкалывать наверняка заставит.
— Или ещё что-нибудь сделает, — отозвался Митя.
— Не исключено, а есть другие варианты? — политически грамотный европеец охотно принимал вызов. — Атлантическая цивилизация построена на ежедневном труде, хорошо это или плохо — уже другой вопрос, но иначе она существовать не может. Я вот, например, не больно-таки это дело уважаю и посему отправился покорять Азию — здешний народ куда больше нашего разбирается в качественном безделье. Тёплый климат, хорошая еда и никакого бремени для честных налогоплательщиков. Что стоит другим последовать моему примеру — та же Германия, уверен, с радостью ещё десять тысяч накинет каждому поселенцу на обустройство. Tax free, естественно, тут же, почитай, гуманитарная помощь.
— Повторюсь, а если их там, собрав за депортированных мзду, заморят голодом в концентрационных лагерях?
— Типичный приём хитрого политикана — сгущать краски. Кому вздумается в насквозь коррумпированном государстве строить невероятно дорогостоящую — при повальном-то кумовстве и взяточничестве — систему уничтожения, когда можно просто выпустить состоятельных новых граждан в свободное плавание. А там, глядишь, кто-нибудь их них возьмётся за ум и ещё прибыльный бизнес организует.
— Вроде наркотраффика или проституции.
— Да хоть какой, тем более, что это они умеют лучше всего. Мы, кстати, уклонились от темы, слишком много внимания уделив судьбе необразованных агрессивных бездельников. Коренное население уже готово, надо только найти законодательно, то есть внешне приемлемый выход общественному мнению. Признаться, готово оно было всегда и остаётся по сей день: сто с небольшим лет назад мой соотечественник — король — творил в купленной вотчине такое, что не снилось и Гиммлеру.
— Как вас зовут? — странно было разговаривать с иностранцем на чистом русском, но на то и сон, чтобы не озадачивать автора второстепенными деталями.
— Ники. Эдакое уменьшительно-ласкательное от Ник. Паршивое имя, но его, как, собственно, и родителей, не выбирают. Мои так вообще типичные бюргеры, законопослушные граждане на службе некогда — то есть никогда — великой страны. Зато национальное самосознание на высоте. Ты не представляешь, каково родиться в маленьком заштатном государстве. Уже в детском саду начнут рассказывать о громогласном прошлом твоей родины, которая чуть только не повелевала всем, что имелось на тот момент стоящего, а лучшие её сыны, непобедимые крестоносцы Фландрии, первыми ворвались в Иерусалим, притащив оттуда пару галлонов Христовой крови вместе с кучей артефактов помельче, навсегда таким образом вписав себя и свою крохотную артритную motherland в летопись… или куда там положено вписывать?
— В анналах ещё можно остаться, — после Асата Митю трудно было чем-либо удивить, и он поддержал беседу охотно. — Впрочем, удовольствие, конечно, на любителя. Лично я предпочел бы ваш… твой, — поправился он, — вариант.
— Какая, по большом счёту, разница, — махнул рукой опасно непатриотичный бельгиец — Митиных знаний истории хватило на то, чтобы определить национальность, да и на пиве имелась подсказка в виде региона происхождения. — Тем более что это далеко не всё. Ещё национальные костюмы, кухня — наполовину состоящая из шоколада, песни, гимны… Мы бы и маршировали по праздникам, но немецких туристов насмешить боимся. Музеев несметное количество, картинные галереи, инсталляции, экспозиции — и ни одного порядочного театра. Весьма характерный срез европейской культуры, существующей исключительно на дивиденды от прошлых достижений, но абсолютно равнодушной к творчеству как таковому. У соседей хоть один бесноватый порнограф нашёлся, тем паче, что артхаус нынче в моде, а у нас — полнейший вакуум искусства. И это при том, что учат, факультеты есть соответствующие в университете и так далее, но разве можно научить созиданию…
— Разве творчество призвано созидать?
— По-твоему, наоборот?
— Человек в принципе существует, чтобы эксплуатировать и разрушать, он и города-то строит, потому что так удобнее всего отнять: собравшись в кучу, навалиться всем миром и достать из земли или воды, что требуется. Искусство — наивысшая из уже открытых форм подобного варварства, ибо не имеет прикладной цели, убивая исключительно для эстетического наслаждения. Мраморная глыба куда красивее любого будущего изваяния, её линии совершенны, каждый её атом — неотъемлемая часть ландшафта, и, тем не менее, мы отрываем кусок породы, чтобы изобразить в нём себя. Ради посредственной копии убивая единственно уникальное творение, ведь в природе нет повторяющихся элементов.
— Интересная теория.
— Не моя, — поспешил, однако, откреститься Митя, — товарища. Интересный тип, хотя и малость сумасшедший.
— А кто в наше время может похвастаться абсолютным ментальным здоровьем, — улыбнулся Ники. — Как мне тебя называть?
— Как хочешь.
— Не понял?
— Я в этом мире, — он обвёл глазами присутствующих, — не существую. Ни социальных сетей, ни яркой насыщенной жизни, как вы называете происходящее здесь, ничего. Призрак. Тень отца Гамлета.
— Неожиданно знакомый для меня персонаж. У меня был друг, который также отказывался принимать действительность.
— Я не отказываюсь, — поморщившись от банальности, прервал его Митя, — меня здесь ничего не держит. Не понимаю, не интересно, не хочу. Опоздал родиться, надо полагать.
— А в какое время ты хотел бы жить?
— В недалёком будущем. Когда очередной властный неврастеник решится-таки нажать заветную кнопку, и мир окунётся в хаос Третьей мировой войны.
— Но это же конец человечества.
— Скатертью дорога. По степени воздействия на биосферу, однако, событие окажется не значительнее очередного ледникового периода, и трети видов не погибнет, а те люди, что останутся, снова начнут жить в гармонии с силой.
— Это как?
— Тоже не моя мысль, — предпочел заранее откреститься Митя, — каждое племя, то есть стаю, будет вести истинный лидер. Растить потомство не ради армии солдат — сильный не боится смерти, а потому и агрессивных соседей, не с целью иметь в перспективе стадо послушных рабов, не следуя примитивной функции размножения…
— Но тогда не будет смысла растить его вообще.
— Именно. Только лишь для поддержания на плаву вида, доказавшего свою несостоятельность. Жизнь бок о бок с разочарованием, осознание себя лишним, паразитирующим элементом на земной коре, не умеющим распорядиться знанием. Возврат к существованию без парадигмы безостановочного, едва ли осмысленного прогресса. Античный Рим придумал арку, составной плуг да эффективный боевой строй, а после тысячу лет законно почивал на лаврах, наслаждаясь растянутым на века моментом статики. Купался в роскоши и удовольствиях, попутно создавая лучшие произведения искусства. Какого, спрашивается, дьявола стремиться вперёд, если гармония уже достигнута. Движение не оправдывает разрушение.
— Отдаёт фатализмом. Впрочем, ты же русский.
— Да хоть немецкий, — взорвался Митя, обратив на себя кучу испуганно-осуждающих взглядов, — много, слишком много даётся нам от рождения, убивая саму мотивацию оставаться человеком, в то время как это должно быть наградой в конце трудного опасного пути. Заслужить надо право ходить на двух ногах, слушать великолепную музыку, наслаждаться пейзажем и обнимать маняще привлекательную женщину.
— Мне кажется, или ты сам себе противоречишь?
— Я вообще, если ты до сих пор не заметил, сплю. А потому — что хочу, то и делаю, — произнеся магическую формулу, Митя ожидаемо проснулся.

ГЛАВА V

Грязная серая штукатурка, низкий потолок, заплесневелое стекло решетчатого полу-окна, сконструированного таким образом, чтобы и в солнечный день внутрь не проникали свободолюбивые и одним тем опасные лучи. Тюрьма, клетка. Узилище. Отсутствие свободы передвижения, о которой он бредил только что, ноль соблазнов, стабильность минимально обеспеченного существования, возможность посвятить себя чему-то стоящему, значительному — и непременно бессмысленному. Ведь в четырёх стенах всякое действие сродни парадоксу: беготня по вымышленному кругу, вместо того чтобы молча сидеть и ждать. Бесперспективная попытка избежать забвения, нацарапав универсальное ругательство поверх столь же убогого мировоззрения предшественника. Конец главы и целой эпохи. Начало.
Ему вдруг захотелось представить, что он какой-нибудь средней значимости политический заключённый. Недостаточно известный, чтобы судьбой его интересовались озадаченные правами человека западные СМИ, но всё же пострадавший за правду, один из немногих, кому хватило смелости бросить оскорбление власти в лицо, а не только выставить надпись: «Путин — это война» вместо фотографии в мессенджере. Последних в России всегда было с избытком, гордых неповиновением борцов за идеалы гражданского общества — посредством социальной активности на страницах профайла, где, на всякий случай, отсутствовала фамилия. Не то чтобы они сильно его раздражали, но эта вечная игра в непреклонность, оформленную в продуманный, всесторонне контролируемый и потому мнимый риск, временами заставляла его вспомнить те благодатные времена, когда за убеждениями хоть что-то стояло. Лично Диму текущая ситуация устраивала вполне, отчасти — потому что его не трогали, но во многом и благодаря приверженности здоровому праву силы, которое в его понимании всё же перевешивало толерантность, сострадание и прочие свойственные развитому обществу признаки. Подобно всякому на его месте, он не связывал нынешнее пребывание в заточении с этой не слишком жизнелюбивой философией, но полагал его результатом фатального стечения обстоятельств, принудивших его сделать то, что сделал. Морально-этическая подоплека убийства как такового его также не волновала: лишить жизни в честной драке один на один для него равнялось оправданию жестокости, тем более, что в основе поступка лежало тридцатилетней выдержки мировоззрение, основанное на личных понятиях о справедливости. Последнее составляло основу жизненной позиции молодого мужчины, хотя и принимало, как выяснилось, подчас весьма своеобразные формы. Имея достаточно времени для диалога с самим собой, Дима быстро пришёл к заключению если не об оправданности совершенного, то о некоторого рода безысходности, не оставившей ему пространства для маневра.
В интерпретации органов внутренних дел это укладывалось, однако, в банальную сто пятую статью без налёта «интеллигентствующей составляющей», как буквально выразился гражданин следователь, весёлый хваткий парень, запланировавший себе умеренно честолюбивую карьеру. Его задачей было сдать поскорее дело в суд, не вникая в бесчисленные подробности, которые, следуя завету ещё Жеглова, пистолет всё равно не перетянут. К тому же в данном случае виновность оказывалась налицо, чего не отрицал и сам обвиняемый, разве что досаждая на допросах следствию долгими пространными монологами — не относящимися к делу, но полагающимися быть скрупулезно запротоколированными — мокруха в районе была не редкость, но, положительной статистки ради, преступление Димы требовалось классифицировать как бытовуху, с чем наглый убийца категорически не соглашался. На этой почве возникло и развилось между ним и Вячеславом Владимировичем, так звали вершителя правосудия — ну не суд же, в самом деле, выносит приговоры в забытой богом областной дыре, полнейшее недопонимание на грани открытого конфликта. Ведь стоило подшить к делу все мысленные изыскания подозреваемого, коих накопилось уже на целый почти том, как невинный мордобой с фатальными последствиями тут же превращался в чуть ли не террористический акт со всеми вытекающими отсюда малоприятными последствиями. Излишне пристальное внимание начальства отродясь не доводило никого до добра, а здесь наклёвывалось резонансное дело, которое, упаси бог, ещё и покажут в новостях по телевизору. Идейный непримиримый исламист — что стоит навесить некрещёному ярлык фундаменталиста, творящий полнейшее беззаконие в менее чем ста километрах от центра силы великой державы, вроде как призванной эдакую ересь активно искоренять. Убить из ревности, по пьянке или в результате дорожной разборки — это одно, но привести в исполнение чуть ли не приговор, основанный на личных, ни с кем не согласованных и никем не санкционированных представлениях о справедливости… не успеешь оглянуться, как звёзды с погон полетят. Перспектива очевидно безрадостная в любой исторический период, но особенно удручающая юного поборника законности, положившего себе долгосрочной целью звание полковника, трёхэтажный дом с непременным лифтом, троих отпрысков — видимо, по числу этажей, жену из хорошей, то бишь влиятельной, семьи и парочку смазливых содержанок, дабы скрашивать досуг ревностного служаки.
Согласно закрытым исследованиям, мировоззрение человека в форме необратимо меняется в течение трёх лет безропотной службы закону, но юный Слава прошёл этот тернистый путь задолго до долгожданного зачисления в ряды. Ещё студентом академии он в своём авто поместил синюю фуражку на обозрение другим участникам движения, полагая одну только принадлежность к закрытой касте достаточным основанием для того, чтобы смотреть на окружающих свысока. Тем более что окружающие, предвидя стремительный взлёт удалого троечника, поспешили согласиться с преимущественным правом бывшего одноклассника на лучшее место под солнцем, чьи благодатные лучи, как хорошо известно, почему-то особенно тепло греют именно подонков. Тайная причина подобной избирательности остаётся на совести судьбы-злодейки, но бездарь Слава отчего-то легко поступил в заведение, куда и по блату-то пробиться непросто. В академические способности ушлого абитуриента верилось с трудом, и потому ходила среди народа другая версия, будто удачно переспал начинающий поборник законности с толстозадой женой декана, чем и обеспечил себе уверенно проходной балл. Теория, имевшая очевидное право на существование, ведь ещё школьником Слава отличался нетребовательностью при выборе подруги на вечер, особенно когда находился под мухой. В последнем случае он и вовсе готов был залезть «хоть на крокодила», как говаривал сам, лишь бы имелась в наличии «перспектива»: вкусно пожрать, выпить нахаляву, получить рецепт на фенобарбитал или умыкнуть из квартиры зазнобы какую-нибудь ценность на продажу. Был у него на сей счёт даже целый кодекс чести, свод правил непримиримого джентльмена, разрешавший красть, если самонадеянная мадам отказалась доставить рыцарю «оральное удовольствие» и не накормила борщом при этом. Однако при наличии достойной шамовки и хорошего, не слишком эмансипированного секса, прекрасный принц от хищений отказывался, полагая себя не в праве обижать «послушную, нежадную бабу». Мировоззрение по стойкости легко перещеголяющее цементную смесь марки М-500, а тут ещё довеском шли потомственная бедность — маманя трудилась продавщицей, а батя вот уже лет двадцать как отсутствовал, закономерное в таком случае унижение и невозможность, вследствие хилой конституции, понавешивать источникам раздражения хороших люлей. Он, было, отличился в начальных классах на школьном поприще, но вскоре осознал, как мало весит дневник отличника, когда на противоположной чаше весов — хорошие кроссовки, модный прикид, карманные деньги и куча дорогих «игрушек» при этом. Одноклассницы его презирали, и заплаканный, спрятавшийся в тёмному углу пропахшей испарениями раздевалки Слава поклялся себе достичь в жизни ровно такого положения, чтобы иметь законное право и возможность затем до самой смерти унижать их в ответ. Цель тем более достижимая, что приятная: тут вам не какой-нибудь бестолково-романтический пушкинский «Выстрел», и будущий разбиватель сердец начал действовать.
Для начала забросил к чёрту учёбу — занятие неблагодарное, к тому же — отнимающее кучу времени. Он нутром чувствовал, что для продвижения по службе интегралы ему точно не пригодятся, а в таком случае — чего ради корпеть над учебниками. Налегал только на русский язык и литературу, как залог грамотной речи и правописания, дальновидно оценив указанные навыки как ключевые при подготовке материалов дела: уже тогда Слай, прозванный так дворовыми хулиганами в награду за резкие, на грани истерики вспышки агрессии, видел себя исключительно следователем по особо важным делам Генеральной прокуратуры. Из полагающихся знатоку классической русской литературы открытий он особенно ценил то, где говорилось о странной готовности окружающих подчиняться — если не власти, до которой было ещё далеко, то хотя бы откровенно наглому, отчасти истеричному напору. В результате тщедушный подросток, чуть что хватаясь за нож, заработал репутацию жестокого, опасного зверёныша, готового пойти до конца в ответ на любую мелочь, покусившуюся на его гегемонию внутри коллектива разнузданных отщепенцев. Компания во дворе подобралась соответствующая: дети из неблагополучных семей, рано пристрастившиеся к алкоголю и прочим более дешёвым развлечениям, среди которых почётное место занимала адаптированная под обновленные реалии «зарница». Милейшая игра, смысл которой заключался сначала в поиске бомжа, а затем в его планомерном избиении — до тех пор, покуда измочаленное тело не переставало реагировать на удары, превратившись в бездушный мешок для глумления победителей. Тут уж каждый развлекался как мог — от банального испражнения на голову поверженному до более изысканных вариаций на тему: то разводили под лежащим костёр, то выливали на лицо кислоту из найденного аккумулятора, с интересом наблюдая, как реагирует на химический раздражитель глазное яблоко. Познавая таким образом окружающий мир, Слава быстро убедился в никчёмности человеческой жизни, когда за ней не стоит закон, то есть погоны по бокам от головы, депутатская корочка, деньги, связи или ещё какой атрибут состоявшейся личности. Жалости, этого пережитка советской эпохи, он закономерно также не испытывал, предпочитая невинных пресмыкающихся презирать, благо в измочаленной плоти трудно оказывалось найти хотя бы отдалённые признаки homo sapiens — разумному, как минимум, хватило бы предусмотрительности убежать.
Верный мечте он, кстати, сделался решительным противником водки, портвейна и той едкого цвета бурды, именуемой аперитив, что пользовались заслуженной популярностью у остальных членов их проникнутой духом анархии группы. Умение противостоять соблазну обеспечило ему сначала уважение «коллег», а затем и лавровый венок бессменного лидера, полюбившегося шпане за готовность всегда идти до конца, если только риск быть пойманными не перевешивал удовольствие от нового впечатления. Кое-кому из младших чинов их импровизированной организации не терпелось попробовать себя в роли насильников, но предусмотрительный Слава поставил на инициативе крест, разъяснив недовольным, что у всякой смазливой девки наверняка отыщется могущественный кобель-покровитель, способный разыскать и наказать тех выродков, что смели покуситься на ценную собственность. Потому особо страждущим до нежных объятий и прочей «девчачьей» чепухи рекомендовано было или обходиться одной левой, или завязать многообещающее знакомство с кем-нибудь из студенток расположенного неподалёку ПТУ, где юные прелестницы осваивали ремесло квалифицированных малярш. Тут он немного схитрил, поскольку истинной причиной запрета была та самая детская клятва, отвергавшая компромисс в виде насилия: ему грезилось женщинами владеть, заставляя их если не любить, то хотя бы пресмыкаться перед облечённым властью состоятельным благодетелем, всякую секунду могущим променять её на новую счастливицу. На первых порах, то есть до получения звания майора, он разрешил себе, в качестве компенсации за многолетнюю стойкость, взять под крыло один-два притона, где опытные жрицы любви утоляли бы разбуженный гормонами голод, но в перспективе не готов был смириться с второсортным наслаждением унижения и без того многократно униженных. Он хотел вытирать ноги о чью-то едва ли не девственную чистоту, давить, глядя в испуганно-молящие глаза. Растлевать и развращать, заставляя порядочных девушек превращаться с героинь порнофильмов. Этот план Слава детально продумал в возрасте тринадцати лет.
Желание поквитаться — как ни иронично, но такая же, по сути, что и у Мити, жажда справедливости в интерпретации отдельно взятой личности, обеспечили цельность натуры в сочетании с таким упорством в достижении цели, что никакие административные барьеры уже не могли его остановить. Вопреки мифам об отсутствии в тотально забюрократизированном государстве социальных лифтов, действительно честолюбивый и хотя бы относительно способный кандидат всегда найдёт возможность или просто лазейку, позволяющую взобраться на требуемую высоту, — как ни парадоксально, ограниченную лишь желанием указанного карьериста. Во всякой власти издревле существует запрос на исполнительных, чуждых морали и принципам людей, готовых сделаться правой рукой — а хоть бы и левой пяткой третьей ноги, для того, кому посчастливилось иметь покровителем солнце — не жалкий огненный шар где-то на задворках Вселенной, но конкретный влиятельный центр притяжения, в чьих лучах нежатся обильные всходы многочисленных карьер. Мотив у небесного светила бывает различный, но чаще спонтанный или даже случайный, вроде далёкого школьного романа или беспричинной симпатии к бывшему однокурснику, разок-другой когда-то подкинувшему жалкую сотню нищему студенту на опохмел. Таких он греет особенно охотно, ведь хорошо известно, что, достигнув всего, рано или поздно остаётся лишь одно наслаждение — собственную благосклонность дарить. Щедро, разбрасывая порой бездумно на головы далеко не самых достойных, но пресыщенность не знает радости воздержания — всякий предел для неё оскорбителен. Такова парадоксальная с виду мотивация, неочевидная сильному, но хорошо понятная слабому: делясь тем, что и так безгранично, сублимировать ощущение могущества.
С отчаянным упорством, хотя по большей части интуитивно, Слава искал себе вначале солнце, затем, убедившись в отсутствии такового, пытался сделаться послушным орудием на службе у избалованного фотосинтезом древа чужого успеха, но, потерпев фиаско и здесь, сосредоточился на планомерном, отчасти потому унизительном, продвижении по служебной лестнице. Госслужба без протекции способна превратить в безжалостного циника саму Мать Терезу, стоит ли говорить про эволюцию молодого опера, и без того наученного жизнью доверяться единственному инстинкту: давить и рвать. К моменту получения заветного капитана, задержавшегося, вследствие отсутствия должности, аж на целых два года, Слава дошёл до моральной стойкости первых чекистов: готов был убить вследствие одного только желания выстрелить. Это уродство мировоззрения, два столетия назад легко обеспечившее бы ему репутацию лихого рубаки-улана в великой армии Наполеона, в веке двадцать первом почему-то считалось атрибутом чуть только не серийного маньяка — досадная эволюция человечества, превратившее последнее в стадо безропотно-трусливых баранов. Собственно, сам он был далеко не храбрецом, но хорошо помнил то сладостное чувство победы, когда, превозмогая страх, триумфально завершал очередное рискованное предприятие. Особенно, если в сухом остатке имелась ещё и нажива: шпана охотно грабила хлюпиков из расположенной по соседству школы с углубленным изучением английского языка. Отнять карманные деньги, плеер и хороший шмот у богатого щенка всегда приятно, но особенное удовольствие заключается в том, чтобы, глядя в его испуганные глаза, устало скомандовать верным сатрапам: «Ладно, пусть идёт, а то детёныш опоздает к маминой сиське». В такие мгновения он безошибочно читал на лице жертвы искреннюю благодарность на грани любви и в интуитивном своем милосердии не ошибся: вернувшись домой, избалованные жизнью подростки уже не винили благородного главаря стаи в расхищении имущества, предпочитая указывать влиятельным родителям ложный след. В дальнейшем, видя как единовременное, хотя и существенное «вспоможение» обеспечивает им безопасность прохода, что автоматически превращало Славу в подобие Робин Гуда, они делились с ним наличностью уже добровольно, взамен получая желанную протекцию безжалостной кровожадной толпы. Поставленные таким образом на «абонентское обслуживание» в некотором роде клиенты становились неприкосновенны, и однажды вожак лично избил куском арматуры непокорного бойца, рискнувшего шутки ради слегка поглумиться над обладателем импровизированной карты постоянного покупателя. В приступе слезливой благодарности наблюдавший сцену пострадавший подарил ему тогда компьютерную приставку.
У богатых воспитанных мальчиков тоже имелись свои бесчисленные счёты, и, объективности ради, стоило отметить, что в жестокости они никак не уступали дворовым рэкетирам, по части неспровоцированности агрессии и вовсе существенно ландскнехтов опережая. Славе прямо-таки врезался в память случай, когда тихий безропотный очкарик-медалист заказал им собственную сестру, по праву старшинства получившую мобильный телефон на день рождения раньше него и посмевшую чуточку подразнить им менее удачливого брата. Отличник и гордость класса предлагал указанное средство связи в награду дополнительно к внушительной сумме денег, почти новой куртке и брендовым кроссовкам, при условии, что наглой родственнице наденут на голову мешок, изобьют, поочередно изнасилуют, а затем дадут ему возможность на неё помочиться, оставшись, естественно, неузнанным. Из соображений безопасности он тогда в ходатайстве о расправе отказал, но маленький озверевший ублюдок, готовый растерзать близкого человека во имя собственных жалких комплексов, лёг в основу мировоззрения будущего служителя порядка. Людей он справедливо ненавидел — сначала из зависти, но позже — вполне объективно полагая всякого из семи миллиардов бездушным алчным сборищем низких страстей, достойным быть грубо использованным хотя бы лишь для того, чтобы не сделаться жертвой самому. Ему не довелось побывать в Поднебесной, дабы воочию узреть пугающую актуальность собственной «Теории о главенстве личности» — в данном контексте своей над остальными. Он написал её в шестнадцать, поклявшись, во-первых, свято блюсти тайну этого своеобразного заговора против всех, а во-вторых, неотступно следовать каждой из десяти заповедей:
— Все люди — звери. Без жалости и сострадания. Учти это и никогда не сомневайся в выборе.
— Бери, если можешь брать. Даже если это кажется совсем не нужным.
— Дави, если можешь давить. См. выше.
— Унижай, поскольку в возможности унижать скрыта сила. Единожды лишённый достоинства подчиняется охотнее. Тех, кто не готов гнуть спину — или уничтожай, или обходи стороной.
— Унижайся сам. Искренне и восторженно, доведя раболепство перед любым вышестоящим начальником до границ совершенной неприемлемости. Чтобы они же стали тебя за это упрекать, в глубине души испытывая величайшую признательность.
— Ибо нет в человеке большей страсти, чем страсть повелевать. Не знай другого идола, не поклоняйся другому богу.
— Когда настанет подходящий момент — предай. Неважно, как много для тебя сделал благодетель. Если будешь сомневаться — вспомни об унижениях и о том, кто есть на самом деле человек.
— При всяком удобном случае издевайся над женщинами. Они это заслужили, а ты заслужил это наслаждение.
— Презирай своих близких, особенно детей. Тогда у них не будет возможности тобой манипулировать.
— Делай всё вышеуказанное только при условии, что это не наносит вред материальному положению и карьере. Главное — движение вперёд, остальное приходяще.
Последний пункт выглядел более чем противоречиво, отрицая главенство предыдущих, но Слава дальновидно оставил себе отдушину — на случай, если практика построения карьеры пойдёт вразрез с сим постулатом современного человека. В другое время из него, быть может, вышел бы неплохой революционер или ещё какой идейный фанатик, но реальность глухого райцентра распорядилась иначе: слишком яркое впечатление производил чёрный джип главы администрации, рассекающий по залитым грязью улицам. Будто волшебная колесница Амона неслась сквозь напластования безликой посредственности, обращая на себя внимание испуганных смертных. «Власть — сродни бессмертию», — записал Слава на полях школьной тетради, покуда нудная математичка, очкастая шепелявая бабка, вдалбливала неразумным ученикам логарифмы. Как неимоверно жалки и бессмысленны попытки чему-то научить, передать знания, вопреки очевидному — повелевать всегда легче неразумной толпой. Сделавшись президентом - реальность подобного трезвомыслящий будущий карьерист отрицал, но в удовольствии помечтать себе не отказывал, он первым делом запретил бы обучение дальше устного счёта и элементарной грамотности, уничтожил бы все учебники, единственной официальной наукой объявив слепое поклонение Великому Разуму. Тому самому, что, создав из ничего мир, повелевает материей и небом, а управлять наиболее бестолковым куском грешной земли поставил лучшего из достойнейших — не жалкого императора-полукровку, сына Юпитера, но такого же, как они все, из плоти и крови, только оказавшегося равным Ему. В век Интернета и космических челноков он объявил бы квинтэссенцией благолепия себя, заставив в церквях служить молебны под сенью украшенного ризами портрета. Здесь, впрочем, он вряд ли особенно бредил, ибо духовная власть давно алкает сильного лидера, способного в буквальном смысле отнять жизнь у тех зарвавшихся уродцев, что позволяют себе смелость неповиновения завету божьему. Точнее «Свету Вячеславову» — так повелел бы он именовать непреложную истину собственного господства над душами и телами. Каждый гражданин Великого Храма, почему-то и в воображении ему всюду мерещились заглавные буквы, должен был прочувствовать, осмыслить и принять факт безраздельного владения им Великим Разумом, непогрешимым даже в величайшем разврате. В безумных мечтах ему грезилось превратить едва ли и в нынешнем виде думающее общество в стадо запуганных и оттого тем более преданных агнцев, готовых отдать на поругание хоть собственных детей, лишь бы заслужить — не жизнь, но благосклонность. С наслаждением, глотая слёзы умиления, будут взирать родители, как протягивает он холёную пухлую руку к личику их единственной дочери, в надежде, что Солнце не передумает и всё же снизойдёт до растления.
«Чем ты ниже, тем величественнее твои мечты», — прочел — или вообразил, что прочёл — Слава когда-то в одном из произведений школьной программы и охотно с суровой правдой смирился. Здесь таилось некоторое даже удовольствие — повелевать, зная, что сам многократно ничтожнее любого из вынужденных гнуть перед тобой спину. Вершить судьбы тех, кому на роду, казалось бы, написано — не обращать и малейшего внимания на насекомое вроде тебя. О существовании иной мотивации он не догадывался, полагая всякого, кто отрицает главенство его принципов, жалким притворщиком, и Новое Время подоспело как раз вовремя, чтобы окончательно убедить Славу в этом. Ничто в этом мире не имело ценности большей, чем потребность ни за что не платилось охотнее, чем за удовлетворение порождающих одно другое желаний — общество достигло гармонии абсолютной самовлюблённости. И даже манящая Европа, оазис мнимой человечности, с первого же знакомства подтвердила бессердечному цинику нетленность обновлённых десяти заповедей. За светлыми улыбками и открытыми лицами не оказалось ровным счётом ничего, а готовность помочь ближнему исчерпывалась тридцатисекундной консультацией о направлении движения — на большее двуличность дряхлеющего континента оказалась явно не готова. Всё там имело цену не менее определённую, чем на родине, но зато куда более высокую, ведь толпы осевших на её просторах ленивых иммигрантов нужно было как-то кормить. А, может, ещё какие расходы беспокоили неспешно умирающую старушку, но ни Лондон, ни Париж не заставили молодого амбициозного славянина изменить или хотя бы подвергнуть сомнению тот пугающе основательный фундамент, на котором выстроено было вполне отвечающее духу времени мировоззрение.
Потому и взялся он за Митю с неведомым доселе азартом, что увидел в нём угрозу несомненной до тех пор жизненной платформе, вызов его гегемонии, претензию на альтернативную — в мире, где есть место лишь одному богу, — точку зрения. Его модели поведения жалкий неудачник посмел каким-то образом пристроить многоточие, и механизм карательной машины призывно заскрежетал, раскручивался на полную, готовясь раздавить самонадеянного выскочку. Личной ненависти, впрочем, Слава к подследственному не испытывал: двигал им скорее страх разочароваться в железобетонных, как до того казалось, принципах — как человек он ему даже нравился. Действительно, было в нём что-то притягательное, обаяние беззлобного дурачка, что прожил бы до старости, не нарушив и жалкой статьи административного кодекса, но обстоятельства сложились иначе. Мотив преступления оставался неясен, вот только для вынесения обвинительного приговора никакой, собственно, и не требовался. Переклинило у парня в башке, раздробил череп первому встречному, и был таков. Плохо было, что не пытался убежать, спокойно ожидая прибытия слуг закона, да и рядом с жертвой найден был топор с отпечатками — к сожалению, опять же, не убийцы. Добавьте сюда чрезмерное алкогольное опьянение, так сказать, пострадавшего, и, не будь Дима совершенным простаком, мог бы давно уже сидеть дома, причём даже не под подпиской — чистой воды самозащита и ничего более. Проходил мимо, зашёл спросить дорогу, нетрезвый общеизвестный хулиган бросился с топором, за что и получил по голове, причём исключительно кулаком, никакого превышения пределов необходимой самообороны. А то, что вовремя не остановился, так это состояние аффекта, только и всего. В принципе, ничто Диме не мешало в любой момент объявить изначальные показания полученными под давлением и, помахав ласково ручкой, отправиться восвояси. Оставалось лишь надеяться, что бедняга не прозреет, и, дабы исключить возможность консультации с сердобольными опытными рецидивистами, опасному преступнику предоставлена была отдельная камера.
Таким образом, помимо взбесившегося начальства, сроки поджимали ещё и вследствие данного сугубо объективного обстоятельства. Дело требовалось сдать как можно быстрее, иначе вполне реальной представлялась возможность получить неполное служебное за содержание под стражей невиновного, а в таком случае о майоре к тридцати двум он мог бы окончательно забыть — на фоне тотального сокращения кадров и должностей вопрос заключался бы уже в том, как просто удержаться в рядах.
Тут, как назло, подоспел со своей беспутностью младший брат. Всеобщий любимчик, так что и Слава его обожал, умница, весельчак и поклонник не совсем законных способов поднятия настроения, залетел с пятьюдесятью граммами «твёрдого» на кармане. Под негласным покровительством старшего он торговал уже давно, но осторожно, сбывая проверенным дилерам по плитке и никогда не имея ничего при себе. Однако со временем расслабился, обленился и потерял, как водится, бдительность. Не заподозрить худого мог только беспросветный олух, которым Тоха уж точно не был: страждущий дешёвого кайфа, разыскивая его в ресторане, где тот для отвода глаз трудился официантом, дважды назвал громко его фамилию, при том, что имя Антон отнюдь не самое в их краях распространённое. Тех, кто брал по мелочи, следовало неизменно отправлять по адресу, но то ли взыграла жадность, или не оказалось под рукой телефона, что по рассеянности забыл в то утро дома, только доверчивый продавец отправился в туалет, залез в сливной бачок и тут же был под белы ручки «принят» коллегами из ГНК.
Народ там был, почитай, что знакомый — не раз бардачили вместе в бане, но на запрос о межведомственной толерантности получен был краткий и, к сожалению, ожидаемый ответ. Им спустили сверху повышенные разнарядки, контролируется всё лично шефом из области, а, главное, не веди себя как последний бездарь, тогда и проблем никаких не будет. Мелкая сошка обещала сдать им промежуточное звено уровня пониже среднего, так кто же знал, что им окажется родственник коллеги из соседнего, почти что, здания. К тому моменту, когда сверкнула в протоколе знакомая фамилия, по начальству уже доложились о раскрытии мелкооптовой сети, да ещё и получили указание рыть дальше. Что было совсем уж неожиданно, ведь дальнейшее расследование обычно передавалось непосредственно в управление, где ожидаемо попадало в долгий ящик: верхушка каналов сбыта давно и успешно работала на хозяев в профильных погонах. Здесь, однако, нежданно-негаданно попали, видимо, на конкурентов и стихийный альтернативный канал приказали решительно искоренить, а посему и перспективы вырисовывались плачевные. Как назло, излишне самоуверенный братик вёл себя почти что нагло, уверяя оперативников, что вскоре покинет неуютные стены их мрачного заведения, попутно предлагая скромную мзду за возврат дорогостоящего вещдока. Ребята участливо писали ему на бумажках: «Замолчи, болван», но Антон к доводам рассудка оставался глух, уповая на могущественного — досадное в текущих обстоятельствах преувеличение, родственника и покровителя. Кончилось тем, что со дня на день ожидали отправки смутьяна «в центр», и страшно было представить, чем это всё могло закончиться.
Что-что, а боль Тоха уж точно не смог бы вытерпеть и до кучи с поставщиком наверняка бы сдал им и увенчанного кокардой Вячеслава, который, что удивительно, злобы в ответ на предательство не чувствовал. В человеческой особи сильна потребность любить, и весь цинизм, ненависть и потребительское отношение к себе подобным уравновешивались у Славы чрезмерной привязанностью к «младшенькому», как он ласково называл неисправимого бабника, наркомана и дебошира. Умудрявшегося, тем не менее, оставаться гордостью семьи — хотя не смог окончить даже училища, и усладой соседей — накачавшись амфетамином, частенько от нечего делать помогал окрестным бабулькам по хозяйству. С детства баловень судьбы, не знавший умеренности или страха под сенью криминального братца, тот вырос жизнерадостным, лишённым комплексов вечнозелёным домашним растением, которое поливают, культивируют и до отвала кормят удобрениями всех мастей. «Хоть кому-то в нашем роду привалило беззаботного житья», — радовался, глядя на него, старший, и степень беззаботности Антона отчасти сделалась мерилом собственной влиятельности и успешности для Славы. Вопреки девятой заповеди, да и философии в целом, последний знал: сложись всё таким образом, что пришлось бы выбирать между собой и бестолковым, абсолютно неприспособленным к реальной жизни братцем, он бы пожертвовал карьерой, а то и вовсе свободой во имя того, кому вряд ли удастся сделать и десять шагов без постоянного присмотра нежного заботливого Славика — жестокого карьериста, прославившегося за бесчеловечность даже там, где по должности положено смотреть на людей как на строительный материал для делопроизводства.
Он помнил все его детские выходки, по сути ощущая себя отцом — достойным называться так сильным мужчиной, а не амёбоподобным батей, променявшим их обоих на банку и домино. К слову, на папашу давно хранилась у него в сейфе увесистая папочка, где под любовно выведенной готическим шрифтом фамилией, с присущей основательностью доказывалось участие родителя в хищении имущества с родного комбината в сотрудничестве с обеспечивавшей сбыт краденному бандгруппой за забором. Итого повторяющиеся эпизоды в составе ОПГ, от семи до десяти и страх вперемешку с уважением на лицах коллег, при виде как кто-то во имя чистоты мундира не останавливается ни перед чем. Слава хотел рвануть так к подполковнику, наиболее тяжёлая ступень, преодолеть которую — значит, решительно и навсегда застолбить себе место в ареопаге начальства. К тому же, растянутое на годы удовольствие куда приятнее сиюминутной радости, и, встречаясь с отцом за издевательски традиционным — ещё со времён тотальной бедности — новогодним столом, он мысленно с наслаждением примерял на того тюремный бушлат. С некоторым, разве что, сожалением, признавая, что одёжка окажется впору, да ещё и, пожалуй, отучит неисправимого алкаша выпивать: курорт, а не пенитенциарное учреждение.
В итоге Тоху нужно было вызволять, счёт пошёл уже буквально на дни, а спасательный круг не появлялся. Тогда в какой-то неприлично материнской агонии Слава добился приёма у областного начальства, где, в неполные три минуты изложив суть дела, пообещал сделаться безропотным верным слугой на коротком поводке у смежного ведомства, если тому угодно будет пощадить нерадивого отпрыска. Известное правило всякой охранительной — через «Е» — структуры гласит, что стукачей много не бывает, и приятно стройный по контрасту с обычными коллегами-ментами полковник распорядился дело развалить, отправив на доработку. Обвиняемый, при более пристальном взгляде, оказался невинно пострадавшим случайным прохожим, давшим требуемые показания, как выяснилось в процессе следственных действий, исключительно из страха «ощутить в противном случае обувью по морде». Понятые объявлены были вымышленными, а сотрудники превысившими, хотя и незначительно — взыграло ведомственное рвение, служебные полномочия. В профессиональном ателье что пошить, что раскроить обратно материал могут буквально в одночасье. Главное же заключалось в том, что «старшему наркозащитнику» — продуманная издёвка вездесущих гэбистов — приглянулся непривычно искренний опер, рискнувший всем ради проштрафившегося братца. В обойме любой карательной машины беспринципной публики всегда в избытке, а потому и запрос на человечность, хотя бы в единственном экземпляре да на правах деревенского дурачка, изредка, но присутствует.
Таким образом, меньше всего думая о карьере, Слава, наконец-то, оказался в нужном месте и в нужное время, превратившись в отдушину для могущественного покровителя. Отчасти даже заслуженно появились в свете долгожданных лучей настоящие крылья, от перспектив приятно кружилась голова, и судьба медленно, зато уже, казалось, необратимо, стала поворачиваться к нему лицом. Он так долго этого ждал, так часто проживал момент решительного перелома в мечтах, что, столкнувшись с удачей лицом к лицу, поначалу слегка оробел. Так вдруг жутко сделалось при мысли о возможности ошибиться, сделать неверный шаг или хотя бы сказать лишнее слово. До тех пор он, по сути, и не понимал, как многого уже достиг, пробившись по карьерной лестнице не то что с низов — вынырнув на поверхность из самой что ни на есть задницы.

ГЛАВА VI

Одного alter ego Дмитрию вскоре стало мало, и он взялся за создание нового. Не то чтобы Игорь ему как-то надоел, но становилось ясно, что тот, наиболее вероятно, останется весьма поверхностным и хотя продолжит служить безотказным инструментом для покорения недоступных красавиц, дальше продвинется вряд ли. Поначалу казалось, что именно там, в мире эротики, где жаждущие внимания девы любыми, не исключая и весьма изощрённые, путями стараются завладеть благосклонностью лучшего из мужчин, лежит его голодная страсть, но практика, если можно было так сказать о регулярном воображаемом сексе с фотомоделями, иначе — девушками с фотографий, показала, что тонкому ценителю прекрасного со шпателем в руках банального гарема явно недостаточно. Дима и отдалённо не представлял себе масштабов подобного удовольствия, что иного мужчину поглощает целиком, навсегда превращая в добровольного раба женских прелестей. Благодаря ли духовному началу или вследствие отсутствия подходящего опыта, венцом карьеры беззаветного мечтателя порнопродюссер не сделался.
Приученный технологией квартирного ремонта к стратегическому мышлению — ведь, к примеру, прежде чем давать команду штробить, хозяину следует определиться с дизайном будущего помещения до мельчайших подробностей, не исключая и расположение электроприборов, а, значит, и электрических розеток, Дима ко всему подходил основательно. Вычитав про некий тропический рай на Гоа, где тепло чуть не круглый год, а мир населяют сплошь доброжелательные улыбчивые индусы, он в течение месяца изучил предмет досконально. Конечно, ему не довелось увидеть вживую ни бескрайних пляжей, ни величественного спокойствия океана, ни живописных кровавых закатов, но описание сих, весьма посредственных, к слову, чудес и без того набило оскомину всякому посетителю тематического форума, да и качественных снимков, следовало признать, на просторах сети оказалось завались. Пляжные вечеринки — не пошлятина из телевизора, когда богато насиликоненные куклы вальяжно ступают в каблуках по мраморному пространству вокруг бассейна, а настоящие, где вместо фешенебельного клуба — обычное кафе, публика напоминает завсегдатаев хиппи-фестивалей семидесятых, меню пестрит не замысловатыми названиями подозрительно изысканных блюд, но демонстрирует наличие лишь свежевыловленой рыбы, свежесвареного риса и свежевыжатого сока. «И всего-то по одному доллару», — как не к месту добавил некий безымянный турист, довольный случаю проявить эрудицию. Знатоку, которым быстро сделался онлайн-путешественник Дмитрий, хорошо известно, что открывать почтенным азиатам глаза на истину чрезвычайно опасно, неровен час — встретишь в захудалом ресторанчишке соотечественника-официанта, и ценник сродни российскому: молчание — золото.
Таким образом, нового героя, столь беспардонно ворвавшегося ранее в повествование, звали Ники, от английского Nicky, то есть Николай, или попросту Колян. Подсознательно близкое имя по умолчанию обеспечивало тому известную долю симпатии родителя, которая вряд ли проснулась бы при виде какого-нибудь тощего растамана по имени Франсуа. Однако, в силу того, что тема лёгких наркотиков всегда интересовала пытливого автора, Ники сделался выходцем из Бельгии — проще, конечно, было прописать его в объятиях Амстердама, но Дима старался уходить от избитых штампов. Граничащее с оазисом свободы независимое государство безвизового режима, то есть по-нашему — соседняя область, обеспечивали его жителю достаточно возможностей припасть к источнику наслаждений без необходимости становиться закоренелым торчком, коими, вне всякого сомнения, являются все поголовно жители Нидерландов младше тридцати пяти — пополнить багаж знаний о Голландии усидчивости не хватило и пришлось довольствоваться стереотипами. Ники владел — нет, работал управляющим, что на практике — заведение рассчитано было максимум на шестьдесят посадочных мест — означало по совместительству и должность администратора в некоем полукафе-полуклубе на известном пятачке побережья, где вот уже два десятка лет концентрировалась ночная жизнь. Место не то, чтобы ах, но всё-таки — на фоне остальных смотрелось вполне прилично, ибо имело относительно чистый туалет, полноценный диджейский пульт, неплохой звук с посредственным светом и, конечно же, фонтан — в самом центре действа. Последнее лежало исключительно на совести Дмитрия, ведь хотя благословенная богом земля и не знала морозов, что упрощало инсталляцию конструкции, практической, равно как и эстетической, пользы таковая явно не несла. Но здесь архитектор оказался непреклонен, забыв и про всегдашнюю привычку к реализму — ему хотелось этот чёртов фонтан и всё тут. «В конце концов, должна же быть хоть какая-то изюминка», — резюмировал он, и белая, с претензией на античность, статуя то ли тролля, то ли располневшей на высокоуглеводной диете Афродиты поместилась в центре невнятного круглого сооружения диаметром три метра. Пришлось даже зарисовать для ясности, а заодно уж и нанести на план всё остальное. Вышло очень ничего, тем паче, что непредвзятым судьёй выступал всё тот же художник. Бьющая вверх струя создавала некий центр притяжения, он же — центр танцпола, к которому подсознательно тянулась накачанная химикатами туристическая масса, чтобы восторженно бесконечно наблюдать. «Excusez-moi, — всё-таки выходец из французской части, — а когда же они заказывать алкоголь будут, если от этой картины глаз не оторвать», — посетовал Ники, как всякий радеющий о деле порядочный сотрудник, забеспокоившись о норме прибыли, и тут же был урезан до вдохновлённого жаждой свободы усталого романтика, слегка не от мира сего, волею случая назначенного на руководящую должность. Клуб тут же перестал приносить доход, и это легко в основу весьма правдоподобного конфликта между собственником бизнеса и управляющим. Первый нудел про рупии — или какая там валюта в Индии, второй пытался безуспешно втолковать недалёкому коммерсанту, что заведению полагается иметь своё лицо, ни на что не похожий антураж и лишь тогда, по прошествии времени, когда это действительно станет их визитной карточкой, обрушится на головы учредителей заслуженный поток из денежных знаков. «Мне не нужны сверхдоходы в будущем, мне требуется стабильная прибыль уже завтра», — упирался на ломаном английском проклятый Сингх, и тогда Ники — даром что дитя воспитанной нации, махнув рукой, уходил прочь. Причину, по которой этого во всех смыслах некомпетентного работника до сих пор не уволили, ещё предстояло основательно продумать, но пока что фонтан требовал жертв, и неуёмная тяга к творчеству добавлена была в характер до той поры легкомысленного бельгийца. «Надо, значит, надо», — закончив прения, поставил точку Дима и, как после окончания долгой кропотливой работы, удовлетворённо выдохнул. История ему уже нравилась, не терпелось продумать несколько тематических вечеринок, но тут стало клонить в сон, пелена дремоты медленно опускалась с потолка всё ниже, покуда всё не провалилось в небытие. Тут же зазвонил мобильный телефон, вернув его к делам сугубо насущным.

«Алё, мне тя порекомендовали сортир отделать», — подчёркнуто грубый, с высоты собственного положения, зачем-то всплыл из ненужных теперь воспоминаний голос менеджера по продажам бытовой техники или, в лучшем случае, автосалона непрестижной марки. Опыт научил Диму сразу и безошибочно определять потенциального клиента. Такой сам не может вбить и гвоздя, чем гордится неимоверно — белый воротничок; впрочем, быстро сдувается, по мере продвижения ремонта к середине, когда проявляются очертания будущего красочного толчка, стеклянных полочек под бумагу и непременно подвешенного — как в лучших домах — к стене туалетного ёршика. Перейдя экватор, тот станет и вовсе обожать мастера, превращающего квадратный метр обычного сральника в произведение искусства, откуда не хочется выходить. «Так вот и жил бы тут», — чуть не пустив от умиления слезу, выдавит из себя счастливый заказчик, осматривая свой новый будуар — истинное значение слова так и останется для него тайной. В подобных случаях требуется поначалу принять навязываемый тон, чтобы затем, если имеет место оскорблённое эго, вдоволь по ходу пьесы отыграться. Дима обострённым чувством собственного достоинства явно не страдал, а потому брался охотно. Такая работа сулила хороший заработок за весьма короткое время: накладок с ликвидностью и, соответственно, задержек в материалах не предвиделось, а на мечту о волшебном нужнике, скорее всего, бросались все добытые потом и кровью немногочисленные ресурсы — в агонии ремонта те, кому не посчастливилось накопить на что-то серьёзное, целиком, в том числе материально, отдавались одной конкретной задаче, так что и за шкаф-купе или плитку в ванной можно было брать втридорога, если речь шла о «рекомендации». Такого рода отзывы, как правило, давали всё те же работяги, чаще всего оконщики. Народ самый высокомерный, полагающий свой труд не менее «комплиментарным», как дословно выразился один такой мастер, чем «производство нанотехнологий». Подобно малограмотным выдвиженцам тридцатых, бравировавших иностранными заимствованиями из Маркса, они просто обожали наукоёмкую приставку, видимо, находя в ней отклик юношеской любви к былому величию созвучной попсовой группы — даже ударение ставили на последний слог. Нанофурнитура, наностеклопакет, даже наноручки — дверные, конечно, так что обычное окно не зарекайся уже и ставить. «Надо делать нано», — чересчур идиотское для рекламного слогана, тем не менее, успешно перекочевало в стекольный народ.
Определённое неудобство заключалось в том, что по каждому подобному звонку требовалось съездить на место — исключительно ради более тесного контакта с вознамерившимся улучшить жилищные условия: при личной встрече уболтать куда легче, чем по телефону. В условиях столицы, разросшейся до отдалённых пригородов, такое путешествие в оба конца могло занять и полдня, оказавшись в итоге безрезультатным, но приходилось идти на риск. К тому же, вопреки извечным жалобам на загруженность, работяги его профиля большую часть времени бездельничали в ожидании очередного заказа, и прогулка на общественном транспорте часто оказывалась даже полезной, ибо выводила из состояния многодневного полудрёма, вызванного сочетанием дешёвого пива и кабельного телевидения. У самого Димы отношения с алкоголем были весьма нетипичными — тот в компании не пил вообще. Сие преступное, по мнению коллег, воздержание явилось следствием целого ряда причин, но главной была всё же одна. Держать сорокоградусную банку он не умел совершенно и, хотя агрессивным или занудным не становился, на ногах держаться отказывался, передвигался на четвереньках, оставляя по углам недопереваренную пищу, шумел, в безуспешных попытках подняться ломал мебель, бессильно обвисал на руках тех несчастных, кому приходилось тащить его до дома, и затем ещё два дня страдал сильнейшим похмельем. Эксперименты с Бахусом, таким образом, были закончены ещё в ранней юности, и с тех пор к крепкому Дима уже не возвращался, превратив и без того чрезвычайно выносливый организм в подобие вечного двигателя: не уставал вообще, никогда не болел и мог не спать хоть трое суток подряд — сочетание качеств, обеспечившее ему репутацию незаменимого человека, если требовалось в сжатые, а хоть бы и вовсе фантастические сроки закончить какой-нибудь ремонт. Завершало образ полное отсутствие всякой снисходительности или просто жалости к себе: несгибаемый боец, к счастью, не востребованный текущим историческим процессом на что-либо, кроме деятельности исключительно созидательной. Чужому влиянию поддавался с некоторой даже радостью, ибо всегда был охоч до нового, вот только желающих заиметь верного оруженосца так и не нашлось: простоватый искренний чудак — плохая компания для охоты на девочек, особенно, когда «не пьёт, не курит, не танцует» — беспросветно скучный тип, одиночка по призванию, кому такой нужен.
Однако желающие всё-таки нашлись — пусть выдуманные, но зато весьма неординарные личности, каждый вполне успешно блистал на вверенном ему чутким создателем поприще. Успешный москвич, тяготевший к буддизму европеец и, для завершения священной троицы, безработный сорокалетний римлянин, пробавлявшийся игрой на гитаре. Этот последний был настолько не уверен в себе, что даже места постоянного не имел — ретивые конкуренты гоняли его отовсюду, где проходили туристические денежные тропы, а местный народ щедростью не отличался вот уже две с лишним тысячи лет. Имя получил соответствующее — Рони, более подходящее для собаки, но задачей его, в отличие от остальных, было не воплощать мечты, а, наоборот, исправно напоминать, что и нынешнее положение автора кое для кого запросто потянет на недостижимый идеал существования. Бедняга жил в квартире выжившей из ума тётки, вот-вот готовой переселиться в мир иной, превратив любимого, но бестолкового племянника в бездомного, поскольку трепетные наследники-дети уже поделили жилплощадь и всяким двоюродным прихлебателями места там не нашлось. Многоквартирный дом примыкал к железной дороге, ведущей из аэропорта в город, так что поезда сновали круглосуточно, но окна с апреля по октябрь, когда южное солнце палило особенно нещадно — сторона оказалась западная, закрыть нечего было и думать. Кондиционер в их районе считался роскошью — не сам по себе, но счета за электричество, им потребляемые, и душными ночами жильцы страдали от бессонницы, ругали чёртово правительство за дороговизну энергоносителей и нервно ворочались, прилипая к мокрым насквозь простыням. Тётя Анет владела в этой резиденции однокомнатной студией с большим чуланом, куда, помимо бесчисленного хлама, весьма удачно поместились и двухэтажные нары — на случай визита дорогих гостей. Последние не баловали её годами, поэтому, чтобы хоть как-то бороться со скукой, на нижний ярус временно подселили нерадивого отпрыска младшей сестры, презревшей родительские заветы и отправившейся на поиски счастья за океан. Откуда, вместо состояния, она привезла лишь преждевременную старость, надорванное тяжёлым физическим трудом здоровье и хилого, вечно болезненного сына, призванного осчастливить её на склоне лет.
Его папаша был посредственным музыкантом, игравшим на гитаре по средней руки Нью-Йоркским ресторанам всё — от джаза до рок-н-ролла, часто за один только ночлег да еду, и потому сына, едва тому исполнилось восемь, отдали на музыкальные курсы, дабы продолжить славную традицию ирландских бардов. У матери от жизни осталось лишь прошлое, а от прошлого — лишь богато приукрашенные, а часто целиком выдуманные не больно-таки яркие воспоминания, и в этих историях похититель её сердца представал в виде рокового красавца, походя разбивавшего девичьи сердца, но споткнувшегося на римском профиле молодой официантки. Которой тогда перевалило уже за тридцать, а чрезмерной привлекательностью она не страдала и в юности, но обе сестры прощали ей тягу к преувеличениям, выслушивая раз от раза всё более шикарную историю этой пылкой, но кратковременной любви. Джон, сын узколобого фермера из Оклахомы, о своей исторической родине знал лишь то, что там все сплошь рыжие, но полагал этого более чем достаточным, тем паче, что был патриотом, американцем в третьем поколении и в глубине души не верил в существование заграницы. Всю мировую историю он полагал одним сплошным надувательством, умелой выдумкой какого-нибудь голливудского сценариста-фантаста, до сих пор, надо думать, получавшего за то внушительный авторский гонорар. «Там, — он поднимал указательный палец вверх, привлекая внимание завсегдатаев сельского бара, — на другом конце Земли, что-то, безусловно, имеется, но уж точно не королевы и принцессы в шикарных замках, откуда им взяться в эдакой вонючей дыре, коли даже у нас их отродясь не видали? Это всё телевидение, у них огромные павильоны на западе, проданные за ненадобностью бывшие испытательные полигоны НАСА, где возвели все эти Эйфелевы башни с Луврами, и сдают в аренду любому, у кого есть деньги и желание снять очередное кино про Европу. Иначе как объяснить тот факт, что во всех фильмах декорации одинаковые? В реальной жизни всё это старьё давно посносили бы и настроили небоскрёбов, а уж потом взялись бы причитать, как у нас об индейцах. А тут, гляди, стоит годами наполовину разобранный ихний Колизей, и никому в голову не придёт его окончательно демонтировать или, наконец, достроить, чтобы проводить там футбольные матчи. Какой, ответьте мне, смысл, мэрии содержать эту махину впустую, без прибыли?» Аргументы убеждали нетребовательных землепашцев, которым всякая история была в радость — не всё же только напиваться до чёртиков, повторяя донельзя приевшийся цикл.
Именно жажда открытий и согнала пытливого Джона с насиженного места, отправив на покорение Манхэттена, где в приглушённом свете баров Ист-Виллидж он заодно надеялся отыскать себе красавицу-жену: «Здешние уж больно уродливы, а я всё-таки поэт и музыкант, творческая личность», — и он отправлял воздушный поцелуй матёрой грудастой стриптизёрше, которой одной готов был подарить радость обладания собственным телом, но она, зараза, хотела денег, которых у всякого порядочного творца никогда не бывает. В столице — не зачуханный же Вашингтон всерьёз полагать центром мировой державы — ему поначалу сопутствовала удача: уставшие от тотальной урбанизации клерки отдыхали душой под ритмы провинциального гитариста, но на беду тот чересчур поспешно записал себя в знаменитости, повысил в три раза ставку, и звезда его славы так и не взошла на ресторанном небосклоне. К моменту знакомства с роковой итальянкой он уже был нищим, частенько игравшим поклонникам гастрономии на углу Восемьдесят Первой и Бродвея, а потому ухватился за возможность получить кусок хлеба и крышу над головой — для завсегдатая скамеек Центрального парка карьера поистине блестящая. Он покорил её сразу, когда, улыбнувшись, тряхнул эффектно немытой гривой и предложил составить компанию за ужином — после закрытия ресторана ему полагались щедрые чаевые в виде рагу из всех невостребованных и подлежащих списанию продуктов: богатая калориями трапеза давно сделалась его единственной обильной пищей за неделю. Девушка потупила взор, ответно улыбнулась, обнажив кривые зубы, и прошептала в ответ: «Я согласна», подразумевая готовность угостить кавалера бутылкой дешёвого виски и заодно разделить с ним одинокую холодную постель.
Считая Джона талантливым, покорительница Нового Света сделала на него последнюю, решительную ставку и проиграла, получив в виде запоздалого утешительного приза Рони, названного так в честь президента Рэйгана, по мнению вскоре исчезнувшего отца: «Наиболее выдающегося в плеяде выдающихся государственных деятелей Америки». Помимо необходимости кормить заболевшую после родов мать и вечно голодного отпрыска, Джону, в конце концов, надоело выслушивать басни про красоты Италии, великолепный климат и доброжелательных, вечно улыбающихся жителей — после долгих лет добровольного изгнания Родина казалась её заблудшей дочери сущим раем. Супруг же до сих пор называл Техас Южной Америкой, а Миннесоту Северной и знать не хотел о всяких там континентах, океанах и прочих Африках — в его мировоззрении эта опрометчивая интернациональная связь и без того проделала основательную брешь. В результате оскорблённое самосознание взыграло, и он сбежал, прихватив из идеологических соображений те немногие ценные вещи, которыми удалось обзавестись хозяйке за годы работы одновременно официанткой и посудомойкой.
Поцеловав мраморный пол родного Фьюмичино и поблагодарив сестёр за высланные на билет деньги, сгорбленная пожилая женщина, вручив старшей крохотный свёрток, отлучилась в туалет и исчезла ещё на шесть лет. Малютку Рони понянчили, обласкали, показали родне и… сдали в приют, где тот провёл лучшие свои годы, покуда материнский инстинкт не вырвал его из объятий католических монахинь, дабы сын мог скрасить родительнице последние месяцы земного пути. Прощание растянулось до совершеннолетия Рони, так что, выполняя роль сиделки, он не получил никакого образования, научившись лишь читать, бренчать на гитаре и понимать нотную грамоту, но большего от него и не требовалось — чтобы менять утки да выполнять чужие прихоти Эвклидова геометрия уж точно не нужна.
Несмотря на все связанные с ней невзгоды, он искренне полюбил свою родину, которой считал Лацио, хотя судьба в роли чересчур импульсивной матери вписала ему в паспорт местом рождения далёкий Нью-Йорк. Загадка Вечного Города, что неизменно притягивала бесчисленные толпы почитателей его красоты, тем не менее, оставалась для туристов неразгаданной. «Чтобы понять его, нужно быть римлянином», — поучала малыша тётя Анет, и лишь много позже, разменяв сорок, Рони — несмотря на внушительный возраст все вокруг продолжали звать его так, наконец-то раскрыл эту тайну. Как и полагается истине, на первый взгляд она казалась поверхностной, но познание есть долгий терпеливый процесс, а не мгновенное озарение. На площади, примыкавшей к величественному зданию Пантеона, где три оставшиеся стороны занимали рестораны, предназначенные для богатых немцев, голландцев и прочих англосаксов, один случайно затесавшийся, но, по-видимому, состоятельный итальянец поучал свою миловидную спутницу.
— Сделай мне одолжение — оставайся собой. Поверь моему опыту, — аргумент весомый, ибо джентльмен был лет на двадцать моложе юной дамы, похожей на студентку младшего курса, — счастье нельзя завоевать. Ты красива, и перед тобой расстилается вся жизнь — любовь найдёт тебя сама. Половина моих лет уже позади, и про себя я могу с уверенностью сказать только, что не отвратителен, но даже я не хочу сейчас бороться. И без того слишком многое приходится нам вырывать у провидения зубами, обеспечивая независимость и состоятельность, так хотя бы здесь и сейчас давай не будем разыгрывать банальную сцену из посредственного спектакля. — Напевая «It's a little bit funny», заинтригованный Рони придвинулся ближе к говорившему, будто бы в надежде на чаевые. — Уникальность этого города, почему я и привёз тебя именно сюда, в том, что здесь ты никогда не будешь действующим лицом. Ты всего лишь зритель в партере, расположившийся достаточно близко, чтобы улавливать тончайшие детали представления, различая даже мимику на лицах актёров. И всё равно ты только наблюдатель, хотя бы даже и за самим собой. Вечный Город жил и всегда будет жить так, как угодно ему одному. Он может закрутить нас в любовном танце, придавить тяжестью внезапно вспыхнувшей страсти, а может оставить приятелями, чья недолгая дружба иссякнет, когда окончатся эти выходные. Здесь нам ничего не остаётся, кроме как забыть об уловках. Мне — об амплуа пресыщенного любимца женщин, тебе — о якобы сохранённой до сих пор невинности, призванной избавить молодость от посягательств давно уже не привлекательного мужского тела, — кстати, опасно так преувеличивать чьё-либо благородство. Мы проплываем сквозь него, будто две щепки, влекомые течением Тибра, который, взяв не себя роль судьбы, или сведёт нас вместе, или, что вероятнее, прибьёт к разным берегам. Возможно, тебе покажется это безволием, но всё как раз наоборот. Прожить хотя бы два дня не так, как положено, велят обстоятельства или даже настойчиво требует разум. А просто их прожить.
Терпеливо выслушав спутника, юная особа понимающе кивнула, выдержала многозначительную паузу и, уверенная, что сделала для красоты момента достаточно, скромно потупила глаза — к телефону, чей экран призывно засветился от только что полученного сообщения. Из длинной речи своего vis-a-vis она уяснила главное: провести ночь в дряблых объятиях болтливого, рано облысевшего мужчины сильно средних лет не придётся, а, значит, поездка складывались так, как и было запланировано: прогулки под луной, дорогие рестораны и вынужденный — ах, кто же знал, что вечерами здесь будет так холодно, забег по магазинам. Ей было нетрудно в ответ подарить щедрому ухажёру парочку упоительно нежных поцелуев на испанской лестнице, поддержав, таким образом, его уверенность в собственной неотразимости ещё лет на десять, но отдавать себя на поругание этому, пусть и довольно-таки милому, но почти уже старичку, совсем не хотелось. Вся эта претензия на романтику — временами он напоминал ей собственного дедушку, что любил, царство ему небесное, читать лекции о чистоте нравов, порядочно смешила. Несчастной девушке подчас приходилось сдерживаться, чтобы не рассмеяться в момент очередного душевного излияния, что вызывали у неё ассоциации с вялым семяизвержением таких вот хорохорящихся мужчинок за сорок. Они, наивные, всерьёз полагали, что возвышенная болтовня и придуманная ими, непременно вселенская, мудрость, смогут — не то, что заменить — перевесить достоинства молодого симпатичного парня, который, хотя и не знает наизусть все полотна Рафаэля, зато без долгих слюнявых интерлюдий умеет брать то, что ему причитается. Ах, какое это было бы блаженство, ощутить себя в руках пышащего свежестью красавца, при одном взгляде на которого там внизу становится тепло, а то и сразу горячо. Жаль, что такие редко готовы раскошелиться и на посредственный ужин, не то что пятизвёздочный люкс у Barberini. «И почему всегда обязательно чем-то жертвовать, что за проклятая несправедливость?» — подумала она, сопроводив мысль не очень уместным в текущих декорациях — раз уж чёртовому старпёру захотелось поиграть в театр — вздохом разочарования.
Тогда же уличному певцу открылось, что Рим имеет «оконечность», что-то обратное от завершённости, но притом круглое. Тут его погнали с площади карабинеры, и он ничего уже не смог разобрать, кроме того, что умудрённый жизнью любитель молоденьких девочек, будучи частенько отставленным, бродил ночами вокруг Капитолийского холма — путь, к слову, неблизкий, покуда очередная, устоявшая под натиском его обаяния красотка мерно посапывала на двуспальном любовном ложе. Бывало, что особенно невосприимчивые к философии стареющего жизнелюба не снимали в постели даже верхнюю одежду, но это уже оставалось на совести воображения Рони, который, однажды заработав по прихоти одного щедрого русского двести евро, пригласил знакомую в ресторан при отеле, где предусмотрительно снял баснословно дорогой номер. Из многих ярких впечатлений того дня, среди которых преобладало унижение, ему отчего-то запомнился сильно пьяный и дурно одетый сибирский медведь, что швырял деньгами, хлебая из горла тончайшую виноградную симфонию Baccarossa одиннадцатого года. Не столько, в общем-то, он, сколько божественно красивая женщина, смиренно ожидавшая завершения привычного, судя по усталому, но отнюдь не удивлённому выражению её лица, ритуала знакомства с культурными достопримечательностями. Дыша перегаром и держась, в надежде сохранить равновесие, за тщедушную фигуру Рони, неутомимый гуляка требовал от него исполнить какую-то тарабарщину на родном языке, что-то про центральную станцию — наверное, вокзала или метро, и угомонить поклонника славянского фольклора не было никакой возможности. Когда, наконец, с последним глотком отправилась в его бездонное нутро завершающая треть бутылки, и во весь рост встала проблема дозаправки, изобретательный мужлан достал зажигалку, затем извлёк из смятой пачки наличных купюру в пятьсот евро, ударил ею по носу опростоволосившегося исполнителя и демонстративно сжёг, бросив пепел в футляр от гитары, на дне которого к тому времени уже покоились две бумажки по пятьдесят и одна сотенная. Оскорблённый, он хотел было забрать обратно и их, но подоспевшая вовремя подруга схватила его под руку и с силой, неожиданной для своей сказочно тонкой фигуры, рванула на себя. Медведь, ко всеобщему удивлению — а собралась уже небольшая толпа, немедленно повиновался, пробормотал что-то на своём варварском наречии и, поддерживаемый сексуальной подругой, зашагал прочь. Напоследок та, видимо желая извиниться, подарила чуть было не оставшемуся совсем без заработка Рони взгляд, полный такой нежности, что секунда та уверенно заняла верхнюю строчку в перечне лучшего, что случалось с ним за прошедшие тридцать восемь лет, то есть с тех пор, как он себя помнил.
Подобных эпизодов у всякого уличного барда не счесть, но герой Мити, в отличие от коллег по цеху, умел искренне порадоваться хорошему, что, хотя и редко, но всё-таки с ним случалось. У него даже был для этого специальный дневник, куда он записывал всё, что стоило бы иногда вспоминать и, когда на душе становилось совсем уж тоскливо, перечитывал лучшие главы летописи собственной жизни. Теория наполовину пустого и полного стакана, хотя бы в его было и вовсе на донышке, нашла в лице одинокого нищего гитариста, уже примерявшего статус бездомного, наиболее причудливое своё воплощение. «Сколь бы ни казалось всё плохо, — рассуждал тот, — всегда есть надежда, что завтра будет лучше. А коли брюхо набито, то и вовсе горевать не о чем — у сытого никто не отнимет его снов, в которых он обязательно получит всё, что пожелает». «Мировоззрение жалкого ничтожества, недостойного коптить небо», — уже обездвиженная и готовившаяся умереть напоследок поделилась с ним по этому поводу мать, но стоит ли принимать во внимание мнение той, кто за долгие годы не познал и мгновения искренней радости.

В этой истории нашла отклик Димина обида на собственную мать, вечно занятую женщину, полагавшую — и совершенно этого не скрывавшую, его бестолковым оболтусом, нескончаемым источником хлопот и расстройств, позором семьи и наказанием за какие-то давние, покрытые завесой тайны, грехи. Будучи ребёнком, то есть поначалу ещё пребывая в мире иллюзий, он как-то пытался заслужить её похвалу, но, повзрослев, бросил неблагодарное занятие, сосредоточившись на собственных проблемах, благо у него их всегда оказывалось с избытком. Страх, что подобная участь постигнет и его будущих детей, во многом обуславливал чрезмерную избирательность при выборе подруги жизни, и одиночество сделалось его единственным верным спутником. Человеку свойственны крайности, и воспитание превращается то в безмерное чадолюбие, порождающее избалованных нарциссов, то в марафон претензий к неблагодарному отпрыску, и тут уж личность развивается как придётся. Диме досталась самостоятельность вкупе с умением надеяться лишь на себя, но довеском шла и закомплексованность, неуверенность и вечно заискивающий взгляд — набор достаточный, чтобы гарантировано избавить мужчину от всякой возможности подняться выше уровня захудалого середняка. Ему и это удавалось плохо: за тридцать лет он успел лишь обзавестись ремеслом, съёмной халупой на окраине Москвы, репутацией незаменимого работника и подержанной иномаркой с правым рулём — весь нехитрый багаж на излёте первой половины жизни. Впрочем, не стоило забывать про Милу, а заодно про трёх близких до неприличия друзей, столь же верных, сколь и нематериальных. «Отче наш, иже еси на небеси», — слышал он ребёнком в церкви, но его небо было всегда при нём и населено, к тому же, личностями куда как более интересными, нежели троица занудных праведников, чинно восседающих на кучевых облаках. Места для бога, таким образом, в душе уже не осталось, хотя библейские истории, в вольном пересказе и с крамольными подробностями, он очень любил, но этим тяга к вере отцов исчерпывалась. Их классный руководитель последние два года до окончания школы, историк Денис Алексеевич, был ревностным атеистом, позитивистом и яростным антиклерикалом, так что в информации недостатка не ощущалось. Невысокого роста, сам будто ещё школьник, их авторитетный вождь, будто проповедь с амвона, вещал о преступности идеи Бога, том опасно развращающем действии, что оказывает она на неокрепшие детские умы, и полезности соответствующего воздержания. Обратную сторону медали, то есть радости бренной плоти, он ожидаемо превозносил и даже организовал кружок любителей альтернативной истории, где под вывеской интеллигентной полемики с давно ушедшими корифеями приобщал молодёжь к здоровым, без налёта ханженства, удовольствиям. На этих собраниях действительно много говорилось, декламировались стихи, обсуждали Шаламова и клеймили Солженицына, зачитывались Апулеем, скабрезничали о Пушкине… всё бы ничего, но и прильнуть в меру к виноградной лозе, в отечественном исполнении — поллитре, не возбранялось, а после скрыться за шкафом для более основательного единения двух сердец — тоже. Финалом стало обвинение покровителя молодёжи чуть не в растлении несовершеннолетних, хотя вся корысть того заключалась в невинном желании подвизаться на службе у яркой, бескомпромиссной юности, чтобы хоть немного, но урвать второй молодости и самому. Педагога заставили написать по собственному, а родительское собрание утвердило ему на смену кандидатуру полноватой неповоротливой дамы за пятьдесят, обладавшей единственным ценным навыком в виде умения цитировать учебники и пособия, но зерно сомнения было уже посеяно в детских сердцах и РПЦ скомпрометирована навсегда.

ГЛАВА VII

Свет отключили, настало время отбоя, но Дима никак не мог заснуть. Размышляя о том, что привело его в столь неприветливые стены, не грезил о втором шансе и не жалел о содеянном. Повторись всё снова, он непременно сделал бы то же самое, вопреки здравому смыслу, законодательству и десяти заповедям. Вообще-то всякие там догматы он уважал, вёл тихий, бесконфликтный образ жизни, разве что вступился пару раз за девушку в тёмном переулке, но последние годы в Москве и это сделалось почти историей: всюду понавешали камер наблюдения, по дворам сновали милицейские патрули на новеньких ситроенах, и правонарушения спешно переместились в область дорожных разборок на тему — кто кого подрезал да кто кому не уступил. Замок на железной двери — снаружи, как символ отсутствия свободы передвижения, — мало его занимал. Волновало другое, до смешного мелкое, неприятности сугубо бытового плана: не «позаимствуют» ли хозяева квартиры его дорогой инструмент в счёт уплаты причитающейся арендной платы, что станет с наработанной годами клиентской базой, когда замолкнет надолго его телефон, и куда он вернётся, когда всё это кончится.
Главный вопрос: что станет с его Милой — Дима гнал от себя как безусловно преждевременный, хитрая уловка, которая пока что работала; ведь по совести, единственное, чем страшила его перспектива сурового наказание, была вероятность потерять её. Уже почти месяц он пытался набраться смелости написать ей письмо, где наконец-то признаться во всём, и даже набросал вполне пригодный черновик, но переписать набело и, тем более, отправить — не смел. Ждать, надеяться такая девушка явно не станет, у неё довольно занятий поинтереснее, равно как и ухажёров не за решёткой, но и молчать дальше было невыносимо. Разум подсказывал дождаться решения суда, когда участь его, наконец, прояснится и, следовательно, пропадёт, быть может, и сама надежда быть когда-либо с ней рядом. От подобной перспективы веяло каким-то совсем уж могильным холодом, но в то же время и желанной определённостью. Ведь в глубине души он давно смирился с тем, что бесценное сокровище никогда ему не достанется, и гораздо большей пыткой было бы ежедневно находиться с ней рядом, каждое мгновение, с каждым вздохом осознавая это всё отчетливее. Ведь он лишь жалкий штукатур, чей жизненный путь уже определён, и с годами ему вряд ли удастся вырваться из порочного круга обыденности, а она… она божественно прекрасна, один её запах сводит с ума, а её редкие случайные прикосновения останутся в его памяти навечно. К несчастью, Диме не удалось пройти заочную школу чувственности от Пэппи Длинный Чулок до Стендаля, чтобы задуматься о никчёмности собственных претензий на поэтическую возвышенность чувств, ужаснуться банальности переживаний, испугаться, удивиться и пережить ещё кучу эмоций, дабы прийти к единственно верной — смеху. Потому что его страсть оказалась не более чем смешной, и лишь в здоровой иронии содержалось доступное средство излечения, но панацее суждено было остаться невостребованной.
Караульный, шаркая, прошёл в конец коридора, и звук удаляющихся шагов напомнил Диме о необходимости хоть немного вздремнуть — подъём был уже близко. Не то чтобы ему так уж нужна была эта бодрость, грядущий день из приятных эмоций обещал разве что прогулку, недолгое хождение по кругу плюс возможность взглянуть на решётчатое небо, но и это тоже немало. Его мир остался прежним: то же непропорциональное сочетание положительных, нейтральных и отрицательных эмоций, разве что для сильного приятного переживания теперь достаточно было увидеть луч солнца или найти в баланде кусок подозрительной субстанции, что после тщательного всестороннего анализа оказывался-таки действительно мясом. С каким замиранием сердца исследовал он такие вот находки, стряхивая с объекта исследования переваренную, местами гнилую капусту, подносил к свету, рассматривал, надеялся и верил. Результат, соответственно, определял настроение на весь оставшийся день, как всего несколько месяцев назад то же определялось числом бесценных секунд, проведённых наедине с нею в тесноте их общего предбанника, куда он специально затащил велосипед и несколько упаковок напольной плитки, чтобы, протискиваясь в нагромождениях хлама, как бы случайно дотрагиваться до прекраснейшего на свете создания. С тем же успехом он мог бы, затаив дыхание, следить за поведением частиц в адронном коллайдере, готовясь открыть миру очередную ненужную истину или, рискуя жизнью, прививать африканский детей от полиомиелита - бесчисленное множество результатов при общности мотивации. Кусок белковой массы в жидкой похлёбке и вопль наблюдателя: «Земля», доносящийся с грот-мачты «Санта-Марии», дарили подозрительно схожие ощущения, и стоило ли в таком случае тащиться открывать далёкий континент. Несмотря на жестокость, с которой благородные конкистадоры насаждали в шестнадцатом веке европейскую культуру, Дмитрию нравилась эта часть мировой истории, и он собирался уже добавить к перечню образов красивого решительного идальго, отправившегося к чёрту на кулички за мечтой о туго набитом кошельке, когда заключение в СИЗО лишило его доступа к информации, без которой детально продумать нового героя не представлялось возможным. Конечно, можно было и пожертвовать исторической справедливостью ради эффектной выдумки, но в таком случае получилась бы уже не фантазия, а самая обыкновенная сказка — компромисс совершенно, очевидно и безусловно не приемлемый. Тюремные правила запрещали пользование мобильными телефонами, хотя многие, он знал, каким-то образом — впрочем, известно, каким, успешно обзавелись полезным девайсом и потому вовсю наслаждались связью с внешним миром. Бесценный канал существовал, по большей части, для переписки в социальных сетях и заочного романтического ухаживания за наиболее доверчивыми представительницами молодёжи с тем, чтобы по выходу на свободу тут же приступить к основной фазе отношений. Столь бездарное использование хранилища человеческих знаний искренне удивляло, но музыку традиционно заказывал тот, кто имел возможность платить, а одинокий бессемейный мастер по ремонту квартир к таковым явно не принадлежал.

Рассвет застал его за диалогом Игоря с новым клиентом. Последний был достаточно наблюдательным, чтобы заметить на руке продавца часы куда дороже его собственных, и потому тон покупателя был подчёркнуто уважительным.
— И кто же тот кудесник, что отвечает тут за закупки?
— Кудесников, к сожалению, нет, — Игорь как всегда обаятельно улыбнулся. — Есть только я. Приземляюсь, к примеру, в Марселе, беру машину напрокат и — вперёд колесить по просторам: от Прованса и на запад, чтобы, подобно нашим предкам из недалёкого прошлого, остановиться только у самого океана. Правда, Атлантического. Ну так я же и не диктатуру пролетариата насаждаю.
— А как, если не секрет, с доставкой? Не подумайте чего, всего лишь простое любопытство.
— Ну, если простое, то отчего бы и не рассказать. Подсовываю крупным поставщикам, что гоняют фуры через границу, у них всё равно идёт оплата — как официальная, так и нет, с машины, а акцизных марок идёт на заявленное количество. Так что законность на высоте: государство не в убытке, все довольны.
— И дело прибыльное? Конкуренция ведь большая.
— Вы, никак, хотите число тех конкурентов пополнить, — Игорь снова раздвинул уголки рта, давая понять, что шутит. У него имелся целый калейдоскоп улыбок, B2B научил его демонстрировать клиентам на переговорах всю палитру верноподданнических чувств, так что одной мимикой он уже при случае мог, наверное, озвучить и подробное ценовое предложение. — Это, конечно, пожалуйста, рынка на всех хватит. У нас же как: берут, шо подороже да пошикарнее, банально сверяясь с графиком меллезимов, вот и вся тактика. Про стратегию уж и не говорю. А вино нужно обновлять ежегодно, каждую осень отправляться на поиски и пить, пить до буквально посинения, чтобы по возвращению всерьёз тянуло полежать недельку-другую под капельницей. Вину достаточно пару лет, чтобы существенно изменить свойства, и чаще не в лучшую сторону. То есть, всяких там благородных оттенков и послевкусиев, конечно, прибавится, но вкус и, главное, опьянение, будет уже другим. Его нужно пить здесь и сейчас, это гимн настоящему, единственному богу, которому стоит молиться, и хранят его только недалёкие, ленивые или дураки. Возьмём этот Пессак, — Игорь достал откуда-то из-под полы бутылку, — напиток исключительный по свойствам, хотя бы и вкус достаточно посредственный: через два года ему стукнет десять, и тогда он превратится в кисловатую дребедень с претензией на аристократичность, но в данный момент гарантирует незабываемые ощущения от процесса. Рекомендую. Тем более, что и цена приемлемая.
— Более чем. А что же тогда будет, если выбрать подороже?
— Примерно то же самое.
— Извините, не понял. В таком случае, зачем переплачивать — ведь в пять раз дороже.
— Исключительно для тех, кто может себе позволить. В этом холодильнике, — Игорь, не глядя, махнул рукой вправо, — вино, скажем так, категории х. Отменное и, для подобного качества в границах нашей доблестной отчизны, весьма недорогое. То, что слева, будет лучше, скажем так, на треть, в лучшем, если уж баснословно повезёт, случае — наполовину. Но, когда денег у человека достаточно, он охотно переплатит за эти проценты и гораздо больше. Сам не пробовал, но, думаю, если прибавить к этой категории ещё десятую часть, поверьте, и без того незабываемых ощущений, то цена легко перевалит за тысячу евро уже в закупке, и, тем не менее, желающие найдутся в избытке. Здесь нет места привычной экономике, всякому там спросу и предложению. Это законы для гамбургеров, а в этих бутылках — концентрированное счастье.
— И вам нравится это счастье людям дарить?
— Мне нравится отдушина. Когда основной бизнес — это вечные тендеры, базарные склоки со временем надоедают. Здесь я перед клиентом не голый, он не может выкручивать мне руки, говоря, что вот там — дешевле, а вот здесь ему предлагают откат. В этих стенах — «оставь надежду, всяк сюда входящий», иными словами, засунь себе в задницу — это я не лично вам, конечно, — свою математику, бери с полки — бери, а не выбирай, порцию эйфории и дуй наслаждаться жизнью. Я хозяин Суэцкого канала, понимаете: хочешь — иди вот туда и плати, не хочешь — дуй через всю Африку. Мечта любого бизнесмена.
— Надо думать, бывало и так, что особенно настырных и требовательных покупателей взашей выставляли?
— Нет. К требовательным у меня претензий нет, меня раздражают знатоки. В такого размера кавычках, что удивляешься, как в дверь проходят. Этих — да, деликатно прошу вверенное помещение покинуть, они обо мне потом всякую дрянь в сети пишут. Что поделать, самый уязвимый народ эти наши подчёркнуто интеллигентные псевдо-интеллектуалы. Особенно, если с бабой.
— Всё же думаю, — улыбнулся уже покупатель, — положительных отзывов много больше.
— Вот сразу видно, что вы у нас в первый раз. Ни одного. Какой дурак станет рекламировать подобное место. Тут — чем меньше народу знает, тем лучше: ассортимент целее и закорючки на ценниках стабильнее. За то и люблю сие милое детище — моё личное надругательство над законами рыночной экономики, моя ей личная месть.
— Потрепала?
— Было дело, но уже, к счастью, далёкое прошлое. Однако за преждевременные, хотя и редкие, — скосив взгляд в сторону зеркала, добавил Игорь, — седые волосы с судьбой никогда посчитаться не поздно, как вы считаете?
— Всецело поддерживаю, — спешно перенимая тон разговора, ответствовал покупатель. Глеб был москвич из приезжих, дослужившийся до участвовавшего в прибылях управляющего рестораном, и лично приехал осмотреть лавку, где один постоянный и желанный гость их весьма недешёвого заведения регулярно закупался вином, которое ему одному было дозволено приносить с собой. Выдуманного по такому случаю пробочного сбора с лихвой достало бы на лучших представителей их коллекции итальянцев, но клиент был неумолим. Разгадкой этой тайны и занимался теперь опытный ресторатор, который больше всего ценил собственную репутацию знатока всего лучшего в мире алкоголя и гастрономии. Стоявший за прилавком был ему хорошо знаком — редкий, но запоминающийся тип пресыщенного фанатика, если подобное сочетание слов вообще уместно, но ничего лучше он придумать не мог. Такой находит себе увлечение под стать — не горные лыжи или что-нибудь другое нарочито экстремальное, но нечто, отвечающее потребностям натуры, отражающее философию, подобно тому, как художник стремится выразить собственное мировоззрение на холсте — Глебу было свойственно выдавать желаемое за действительное. — Однако вы избрали, — он уловил страсть нового знакомого к слегка вычурной речи, — весьма оригинальный способ.
— Да как-то само так пришлось. Выпил хорошего вина и вот, задумался, — разрушив столь трепетно созданный образ, промычал себе под нос Игорь, разговор, видимо, стал ему надоедать.

Резкие смены настроения были частью его характера, точнее — стали, когда тюремный быт внёс в неспешное расписание Димы некую долю хаоса: то на допрос, то внезапная проверка или обыск. Пенитенциарная система, как часть всякой карательной машины в России, страдала лёгкой паранойей: начальству всюду мерещились подготовки бунтов, хитроумные планы побегов, а иногда даже покушение. Информаторов среди контингента было полно, но толковых стукачей в разветвлённой сети шпионов не значилось. Данные поступали чаще противоречивые, в которых нетрудно было угадать потуги чьей-то убогой фантазии, но признаться в том, что битва за спокойный сон заключённых ведётся по большей части с ветряными мельницами, не позволяла честь мундира, помимо также вполне трезвого разумения, что без этих призраков вся деятельность администрации сведётся к обеспечению, как принято было говорить, околозаконных нужд сидельцев. Аппарат сверху донизу пронизан был опытными коммерсантами, готовыми всячески улучшить быт подведомственного оступившегося населения, и без активно прививаемого образа коварного врага мог запросто скатиться до статуса обслуживающего персонала — разве что только дорогостоящего. В последнем случае нельзя было поручиться даже за основополагающий принцип изоляции подследственных, ибо деньги, как известно, не признают никаких границ, включая и тюремные стены.
В данном случае ничто не мешало продолжению столь многообещающего диалога, но Игорь вдруг одномоментно почувствовал себя усталым от бесконечных расспросов чересчур пытливого клиента и потому демонстративно уставился в монитор. Глеб, чувствуя, что разговор буксует, поспешил вернуться к амплуа покупателя, выбрал наугад два десятка бутылок и, поблагодарив хозяина за интересный рассказ, удалился, чуть приседая под тяжестью ноши. Вышло как-то по-дурацки, оба это почувствовали и оба пожалели, что не удалось завязать более тесное знакомство с интересным, по-видимому, человеком. Та немногочисленная часть московского среднего класса, что не посвящала досуг целиком поиску молодых приезжих дам и прочим нетривиальным удовольствиям, отчаянно тянулась к себе подобным, и упустить возможность пообщаться с близким по духу считалось в их среде порядочной неудачей. Тех, кто всё ещё покупал абонементы на весь театральный сезон, посещал выставки и читал не только одобренные глашатаями общественного мнения книги — безусловно, при наличии финансовой возможности вести куда как менее обременительный для мыслительного процесса образ жизни, оставалось в многомиллионной столице не больше, чем представителей вымирающего вида в Красной книге. Оставалось надеяться, что следующий раз окажется более удачным. Игорь расстроился и хотел было по привычке развеять тоску в компании юной обаятельной подруги, в миру — профессиональной содержанки, но вместо знакомого номера вдруг набрал фитнес-тренера, в надежде, что у того окажется свободное «окно». Лёха ответил положительно — в тот день у него отменилось две тренировки, и, оставив храм Бахуса на помощника, эволюционировавший до интеллектуала успешный бизнесмен поспешил к метро.
Воображение сыграло с Димой привычную шутку — назначенный в поверхностные жизнелюбы Игорь решительно вышел за рамки придуманного образа. Фабулы повествования это не нарушало, никто не мешал ему оставаться циником, без зазрения совести эксплуатировавшим бывшую жену, рассекать по Садовому на дорогом купе, умело соблазнять жаждущих соблазнения женщин, лениво прожигать жизнь, но при этом не ограничиваться одними лишь желаниями плоти. Свободное время и деньги несут в себе коварство бесчисленных возможностей, так что и узколобого чиновника от партии власти, волею случая попавшего на хлебное место, со временем запросто может занести в попечители МХАТа, любители современной поэзии или ещё в какую вневертикальную скверну. Что до Игоря, то для него бизнес никогда не был призванием, оставаясь доступным и не слишком обременительным средством поддерживать существования на желанном уровне, и, пройдя относительно без потерь сквозь все соблазны мегаполиса, доступные его в меру предприимчивым сынам, он благополучно отбросил большинство из них, дабы сосредоточиться на чём-то менее приходящем.
Знакомство с вечным закономерно началось музыкой, когда он записался на курсы игры на гитаре. Курсами они только назывались: речь шла об индивидуальных занятиях с корифеем отечественной эстрады, хотя ни фамилия, ни сценический псевдоним высокомерного преподавателя ничего не смогли поведать новому ученику. Претензия на известность, таким образом, заключалась в одном лишь гонораре, что оказался весьма впечатляющим, и результат вышел соответствующий.
— Вы, молодой человек, — вещал, глядя в большое зеркало за спиной обучаемого Эрнест Львович, — недостаточно пока ещё готовы к тому, чтобы посвятить искусству всего себя. Подчёркиваю: всего, без остатка, без самого малейшего остаточка, — причмокнув для пущей убедительности губами, закончил нравоучительную речь педагог. Его обильно крашеные кудри при этом совершили вслед за головой некий долженствовавший показаться внушительным то ли взмах, то ли бросок.
— Да мне бы только научиться играть, я не претендую, — аккуратно вставил обвиняемый.
— Как это вы не претендуете? — чуть не срываясь на рыдания, тут же закричал, впрочем, продолжая любоваться отражением, непризнанный гений. — Да как вы смеете! Музыка — это призвание, а не какое-то там жалкое хобби. Невыносимо тяжело это сознавать, но я, по-видимому, ошибся и констатирую глубокое разочарование. Прошу вас не посещать более моих уроков. — Он встал, поклонился кивком головы и жестом Ильича, выбрасывающего ладонь в направлении светлого будущего, указал на дверь, в праведном гневе забыв о предоплаченном месяце занятий. Игорь успел посетить всего два, исключительно теоретических по форме и бессмысленных по сути, в результате чего с гитарой было покончено. Замахнулся было на фортепьяно, но, уяснив предполагаемый фронт работ, бросил, от греха, всю музыку разом.
Далее шла живопись. Заповедник стонущих под гнётом могучего таланта взбалмошных, бабски визгливых, но на удивление полнокровных, так что аж бока свисали, плотно выпивающих мужчин, гордо именовавших себя богемой, на достойное времяпрепровождение тянул слабо. В круг избранных его ввёл бывший однокурсник, отчисленный когда-то за банальную неуспеваемость, но уверенный, что пал жертвой чёрной зависти проректора, обожавшего поздних импрессионистов. В противовес жалким карикатурщикам прошлого Слава рисовал только прямыми линиями, уверяя, что лишь в правильной геометрии таится гармония. Его полотна демонстрировали выстроенные по линейке двухмерные фигуры людей с квадратными или ромбическими лицами, одинаковыми чертами и почти идентичным телосложением — эдакий Марк Шагал на службе военной диктатуры, отрицающей само понятие личности. Все они или воздымали руки к небу, или собирали некий воображаемый урожай. Других занятий у порядочного человека в Славиной интерпретации быть не могло.
— Пойми, старичок, — покровительственно, но, в целом, добродушно, просвещал он Игоря, — будущее несёт нам конец всякой идентичности. Гитлер просто рано высунулся, слишком новаторские пытался нести идеи, но через полвека его объявят пророком, вынужденным озадачиться жизненным пространством, вместо того чтобы претворять великую теорию в жизнь. Мы уже по сути своей масса, нам осталось только осознать, как это прекрасно: отсутствие воли, собственных желаний и стремлений, бессловесное и, что важнее всего, добровольное подчинение Великому и Непогрешимому.
— Богу, что ли?
— Какому на хрен богу, серость ты глицериновая. Отцу. Не какому-то там жалкому личному папаше, а недосягаемо высокому — но притом одновременно и близкому, вездесущему, глядящему и оценивающему тебя посредством миллионов соглядатаев, таких же как ты сограждан единой атлантической империи, готовых за малейший проступок отправить тебя на дно миллионом dislikов, когда профайл законодательно привяжут к его человеческому носителю. Тогда все наконец-то перестанут думать и переживать, заживут счастливо в воссозданном на некогда грешной планете рае.
— Ты под чем сейчас?
— Не суть. В этом мире как таковой живописи и вообще искусства в привычной форме не будет, всем будет страшно малевать что-то, выходящее за рамки твердокаменной посредственности, и вот тогда-то меня и вознесут на вершину их нового Олимпа, как зачинателя величайшей — хотя это как раз мелочи, — окончательной, финальной, итоговой традиции. После меня ничего уже не будет, я гробовщик творчества, его могильщик, только без шекспировской склонности к сентиментальности. Художник должен смотреть вперёд, это все знают, но никто не понимает, что это чёртово будущее совсем не обязательно должно ему при этом нравиться. Думаешь, Гойя так уж восторгался иными своими полотнами? Куда там, но он должен был. И я то же самое. Вдумайся, что значительнее по масштабу: написать Мадонну Литту или взять малярный валик, окунуть в банку с ярко-зелёной мастикой и замазать апогей человеческого величия, превратив в фрагмент забора. То-то же. А у меня за этим забором к тому же миллиарды восторженных почитателей.
— Какой же ты тогда художник, если только заборы красишь?
— Единственный настоящий. Художник — зеркало сущности бытия. Но у всех оно раньше было текущее, отражающее момент, в лучшем случае — исторический период, а моё будет бессмертным. Впрочем, ты как был неисправимо поверхностным, так и остался. Не взыщи, но сомневаюсь, что тебе у нас понравится, — закончил он краткий курс посвящения.
Слава оказался прав, но всего удивительнее было то, что его штампованные люди-фигуры и мировоззрение в целом являли собой пример наименьшего отклонения от нормы. Публика подобралась с воображением; один творец, например, рисовал исключительно ежей. «Свёрнутый в клубок ёж внешне копирует строение атома, то есть повторяет также устройство планетарное, а, следовательно, и Вселенной. Это уникальный инструмент восприятия мира посредством холста». Давая простор фантазии, экинософил строил из кластеров ежей всё, не исключая пейзажей, детально прорисовывая каждого и следя, чтобы все они были уникальными, хотя бы какой-нибудь холм и состоял из целой сотни. Трагедия подкралась незаметно, когда, поддавшись соблазну реализма, он изобразил одного их них в обычном состоянии, то есть невинно ползущим в поисках грибов, яблок и прочей снеди, которую, если верить иллюстрированным детским сказкам, так удобно водрузить на спину. Программа дала решительный сбой, атомическое строение рухнуло в бездну аморфности, куда за ним вскоре последовало и психическое состояние автора. Употребив тройную дозу соответствующего моменту препарата, тот искромсал кухонным ножом все полотна и выбросился из окна — к счастью, лишь первого этажа. В итоге, приземлившись существенно раньше ожидаемого, облепив телом бордюр, отчаянно сопротивлялся подоспевшим фельдшерам «скорой», брыкался и кричал: «Оставьте меня, я уже дома».

Митя удовлетворённо потёр руки; иногда ему безотчётно хотелось называть себя так. Начало поисков Игорем призвания ему понравилось, хотя эпизод с живописцем был выдуман лишь отчасти. Слава действительно существовал, и также в роли однокурсника — только уже Димы, равно как и оригинальная теория будущего человечества. Фантазия, впрочем, не брезгует и реальными эпизодами, если те гармонично ложатся в структуру повествования и вызывают требуемые фрагментом эмоции.
Для полноты картины предстояло худо-бедно перебрать ещё хотя бы с десяток увлечений, и Дима вновь погрузился в мечтания. Красавец-мужчина вроде Игоря, очевидно, не мог обойти вниманием спорт, но прежде стоило покончить с духовностью. Поэзии, в лице безнадёжно старой, но бескомпромиссно бодрой старухи, помнившей и чуть только лично не переспавшей с немногими уцелевшими к концу сороковых предводителями Серебряного века, почти удалось поглотить его жаждущую новых впечатлений натуру. Эту Пиковую Даму — Митя разумел понятие «век» дословно и потому логично предположил, что, раз тот окончился в двадцатых, значит, и начаться должен был сто лет назад, а, следовательно, с Блоком и Мандельштамом соседствовали Пушкин и Лермонтов, — звали Дульсинея Оскаровна Штамм, что также являлось бессовестным плагиатом. Сие благозвучное фио-прозвище придумал в седьмом классе их учительнице литературы признанный оригинал Мишка Антонов, умница и полиглот, ходивший на все уроки с одной-единственной девяностостраничной тетрадкой и заслуживший по этому поводу лютую ненависть всех старорежимных, иначе говоря — ностальгирующих по совдеповской серости — выражение всё того же Мишани, педагогов. К числу последних относились также химичка, физрук и географ, но наиболее зрелищная битва всегда разыгрывалась под чередой портретов классиков от русской словесности.
Дульсинея, в простонародье Дунька-ЛИТО, эрудита-выскочку ненавидела, тем более что за свою карьеру успешно сломала, пережевала и выплюнула с дюжину подобных интеллектуалов, а одного даже смогла упрятать в колонию для несовершеннолетних. Времена, однако, поменялись, и собственное, а особенно отличное от ещё вчера обязательных догматов, мнение вдруг сделалось признаком ума и яркой индивидуальности, вместо того, чтобы обеспечивать носителю кучу неприятностей. В этом таилась известная несправедливость, ведь если раньше, когда за подобную смелость приходилось платить, на неё отчаивались немногие действительно решительные, то в начальный период буйства демократии то же самое, став исключительно почётным, тут же породило целый ворох оригиналов от двенадцати лет и выше. На конъюнктурщиков, впрочем, Марианна Викторовна, так её звали по паспорту, внимания особо не обращала, чутьём опытного педагога понимая, что те лишь следуют изменчивой моде. Зато идейных, а выродок Антонов был явно из таковых, поклялась давить до последнего вздоха — предпочтительнее, конечно, врага, но и самопожертвованию нашлось бы достойное место: то была железная коммунистка с принципами, которая неожиданное крушение любимой страны рассматривала как личное от судьбы оскорбление. Противостояние административного ресурса системы образования и жаждущей признания юности продолжалось долгие два года, пока на смену ярой сталинистке, а любовью своей к Иосифу Виссарионовичу она всегда и шумно гордилась, не пришёл демагог-демократ из нового поколения, обожавший своих хамоватых воспитанников и позволявший им писать в сочинениях такое, за что в благодатные времена культа личности и школьнику можно было запросто схлопотать внушительный срок. Устои рушились, опьянённая свободой учительская братия подталкивала сама себя в бездну, полагая отыскать там на дне нечто такое, с чем действительно жить станет несравненно легче и веселее. Капиталистическая пропаганда, однако, на поверку оказалась ещё более циничной, чем тоталитарная машина прошлого, и в несколько лет авторитет педагога упал столь низко, что преподавать стало невозможно, и Марианна, былая гроза родительских комитетов, превратилась в типичную озлобленную от одиночества пенсионерку. В школе она не появилась больше ни разу, напоследок прокляв на педсовете новые порядки, которые рано или поздно превратят лучшую в мире систему среднего образования в пачку американских тестов на дебильность — сие пророчество благополучно сбылось уже через десять лет.
Хотя он и использовал её шутливое прозвище, Диме она всегда втайне нравилась. Втайне, потому что открыто пойти наперекор мнению класса было чревато ярлыком изгоя, но переубедить себя он так и не смог. Тяготея к вещам ясным и очевидным, Митя всякую полемику с преподавателем осуждал, находя в ней мало пользы, в сравнении с негативным эффектом прививки чрезмерной свободы. В жизни куда как полезнее уметь отстаивать свою точку зрения, не вступая в открытый конфликт, особенно с тем, кто сильнее. Последовательно, но мягко продвигать собственные взгляды, завоёвывая очки доверия властьимущих, незаметно устанавливать нужный порядок вещей, вместо того чтобы бросаться на каждую встретившуюся амбразуру. Одноклассник Мишка был светлая голова, но разбазарил всё в бесчисленных попытках доказать кому-то право на собственное мнение. Ему почему-то казалось неестественным, чтобы это мнение совпадало с позицией большинства или содержимым учебника, а потому борьба не утихала ни на минуту, поглощая весьма ограниченные, как позже выяснилось, резервы молодого организма. К тому же, юное дарование полагало достойным сражаться лишь с тем, кто в школьной иерархии находится существенно выше старшеклассника с амбициями, и в результате на момент выпуска имел в заклятых врагах половину учителей, трёх завучей и директора лично. Что закономерно обеспечило ему посредственный аттестат, провал на вступительных экзаменах и вечный страх быть пойманным вездесущими посланцами военкомата. В тот период они с Митей даже сблизились, поскольку отставной эрудит превратился в неисправимого домоседа, боялся выйти даже в магазин, неделями просиживая за компьютерными играми, а никто другой из бывших одноклассников навещать столь откровенного неудачника не спешил. Миша превратился в одного из бесчисленных поклонников прошлого, возлагающих все надежды исключительно на будущее. То вспоминал былые победы и триумфы, которыми старался заполнить безрадостное настоящее, то делился масштабными планами кругосветного путешествия по достижении двадцати семи, и так порой бывал жалок, что хотелось убежать или спрятаться, лишь бы отгородиться от проникавшего, казалось, в самое сердце отчаяния.
Одно только воспоминание об этом нагоняло тоску. Приятную фантазию вновь заслонила грубая действительность. Следственный изолятор, в отличие от тюрьмы, не даёт чувства определённости: будущее туманно, но при том почти гарантировано печально, и это подвешенное состояние мучило Диму более всего. Получив срок, можно начать отсчитывать дни, часы и даже минуты, строить планы на то благодатное время, когда снова окажешься свободным, грезить о досрочном освобождении и мечтать, как станешь ценить каждое, буквально каждое мгновение, лишь только серые стены отступят. Навсегда, ибо всякий клянётся себе никогда снова не переступить порог узилища, стать тише воды и ниже травы, лишь бы только не вернуться сюда. Конечно, есть целая каста профессиональных сидельцев, для которых тюрьма и есть дом, единственно разумный мир с интуитивно понятными законами. Их принято громогласно презирать, а про себя бояться, забывая, что всякая доля — это, в большинстве случаев, всё же предмет осознанного выбора, и тюрьма для одних — тот же очаг душевного спокойствия и здравого смысла, что для других монастырь или далёкий тропический край вечного безделья.
Не без труда вернувшись к Игорю, Митя продолжил знакомство своего героя с миром поэзии. Дульсинея Оскаровна, хотя и боготворила великих сочинителей начала двадцатого века, не чуралась и новизны, а потому чтения на даче в Новопеределкино устраивались регулярно. Современные поэты её, по большей части, ужасали, особенно когда приходилось слышать какую-нибудь совсем уж неуместную, выуженную в Интернете рифму вроде «пииты-космополиты», но старость заставляла быть менее избирательной. В своё время подобных рифмоплётов не пустили ли бы дальше прихожей, теперь же кроме них желающих посетить живую легенду не находилось, и гостиная сотрясалась от басовитых раскатов. В моду вошли две манеры чтения: почти что крик, срывающийся на восторженный, будто предсмертный, вопль, и наоборот, монотонный, что твой речитатив, едва слышный бубнёж себе под нос. Оба варианта вызывали у покровительницы талантов крупные слёзы, что юные и не очень дарования с радостью принимали за дань восхищения мастерством лучших представителей нации. Которая стремительно вырождалась, и собранный под одной крышей ценнейший генофонд с радостью помог бы Родине обрести второе дыхание, но желающих прильнуть к источнику или хотя бы просто раздвинуть ноги отчего-то не находилось. Была парочка своих, тучных плохо одетых поэтесс, всерьёз полагавших себя наследницами и продолжательницами дела Ахматовой и Цветаевой, да так рьяно им подражавших, что практиковали даже однополую любовь, но повелителям слова хотелось видеть в глазах подруг восхищение, а где его найдёшь у коллеги по перу. Диму наняли для небольшого ремонта в одной из комнат — оштукатурить стены с потолком да поклеить обои, и несколько вечеров подряд он был свидетелем бесчисленных триумфов, аплодисментов и донельзя интеллектуальных разговоров.
— Представьте, господа, — они все называли друг друга исключительно так, — вчера в трамвае наблюдал умилительнейшую сцену. Некий пролетарий, употребив много более, чем мог вынести его исстрадавшийся вестибулярный аппарат, облевав предварительно пол, не удержавшись, сел в собственную лужу. — Глаза слушателей уже горели в предвкушении элегантной развязки. — Нисколько, тем не менее, не смутившись, обратился ко всем присутствовавшим с деликатнейшей просьбой посодействовать в возврате, так сказать, в первобытное состояние, иначе говоря — испросил, не найдётся ли желающих поднять в буквальном смысле оступившегося снова на ноги. Таковых, по причинам слишком очевидным, среди пассажиров не обнаружилось, и тогда пострадавший, в приступе самого праведного гнева, оскорблённый, так сказать, до глубины истосковавшейся по доброте души, прокричал на весь салон: «Проклинаю вас, свиньи, за нежелание помочь ближнему». Нет, вы оцените апломб, — стараясь перекричать смеющихся, продолжал рассказчик, — тут не просто обида, здесь налицо сознание случившейся несправедливости, чуть ли не боль за отечество, в котором не осталось более места для взаимопомощи и иных воистину человеческих чувств.
— Так что же, Антуан, — вмешался стоявший справа великан с массивным, обтянутым застиранной футболкой животом, — помогли ему сограждане? Или, может, вы сами проявили сознательность, не дали пасть ещё ниже русскому нашему работяге?
— Я, честно признаться, всё же предпочёл воздержаться, — под общий одобрительный смех ответил поэт Антуан Безродный, он же Антон Дудкин. — Классовое чутьё, знаете ли, взыграло, — новый взрыв хохота. — Ну не могу я иметь дело с рабочей костью, это наводит меня на размышления о нашем бесславном прошлом и столь же противоречивом будущем. Эти люди, боже, это же собрание всех наших пороков: хамство, безудержное пьянство, мздоимство. Но притом — какая претенциозность.
— Аккуратнее, мои дорогие, — безуспешно пытаясь добавить голосу кокетства, вмешалась одна из дам-сочинительниц, — за вон той дверью один из их представителей как раз сейчас что-то выделывает. Или отделывает — я в этом, по счастью, не сильна.
— Тем полезнее ему будет узнать кое-что. А будет нужно, — великан поднял кулак вверх, — объясним подоходчивее.
Поневоле опытный в уличных драках Митя запросто мог тогда уложить чересчур самоуверенного толстяка одним быстрым ударом в челюсть, на то была даже в своё время поговорка: «Большой шкаф громко падает», но жалко было терять хороший заказ, да и какой-либо злобы или хотя бы досады раздухарившиеся поэты в нём не вызывали — хай себе куражатся, у него своих дел навалом, не хватало ещё заниматься чьим-то образованием. Возможно, где-то в России и существовала более достойная публика, имевшая право называться интеллигенцией, но они не заказали ему стяжку пола или установку батарей, а потому тот единственный опыт лёг в основу представления о претендующей называться лучшей части общества. Зато теперь он мог поместить туда Игоря, чтобы поставить жирную точку в сумбурных попытках приобщиться духовности.

ГЛАВА VIII

Но Игорь отчего-то забуксовал, хотя, казалось бы, жить и жить ему с такими-то исходными данными. И вот, однако же, сделался скучным, а потому и автор до поры отбросил его в пользу нового увлечения. Дабы решительно оторваться от пресловутой действительности и тем вернее выбросить себя хотя бы мысленно из пространства камеры, снова взялся за Ники, бесшабашного европейца на службе азиатского толстосума. Распределение ролей было типичным: богатства востока заискивали перед хамоватой самоуверенностью запада, но такова уж ментальность иных хиндустанских землевладельцев — для полноты образа им не хватает отставного колонизатора. О Родине своего героя Дима знал мало, а потому отцом сделался бельгийский шоколатье, ремесленник чуть не в десятом уже поколении, мечтавший передать единственному сыну процветающий бизнес. Любимый отпрыск, однако, в лучших традициях ушедших хиппарей, продолжать дело отказался наотрез, купил билет на Гоа и до поры исчез с семейного горизонта. Не то чтобы его так уж манила свобода, скорее пугали бесчисленные обязательства, которые накладывала на него европейская действительность. Работа, налоги, семья, дети, кризис среднего возраста, эмансипация, яхта, дом, летний дом в Испании — голова шла кругом от одного лишь перечисления тех бесчисленных радостей, что обещала счастливцу подступавшая благодать. К моменту бегства из родового гнезда он имел в активе блестящее образование и воодушевляющее будущее, но при том решительно чихать хотел и на то, и на другое. Мировоззрение большинства ему претило, Ники почувствовал себя изгоем ещё в университете, когда уже на втором курсе охладел к студенческим оргиям и наркотическим восторгам. Даже там, на заре молодости, хорошо обеспеченному юноше за краткое удовольствие приходилось расплачиваться неделями зубрёжки и труда, а что же, в таком случае, ждало его в будущем.
— Ни черта хорошего, — коротко и ясно ответил на его вопрос единственный близкий друг, давно и успешно практиковавший героиновые откровения, — в мире нет ничего, что стоило бы по-настоящему ценить. Это чёртова блажь, вся ваша окружающая действительность.
— Легко же ты от неё отделался, — усмехнулся в ответ Ники.
— Как мог. Лет четыреста назад я, надо думать, отправился бы в составе какой-нибудь экспедиции на поиски золота Ацтеков, штурмовал бы Теночтитлан или, что вероятнее, сдох бы где-нибудь на Карибах от малярии, ещё не успев даже высадиться на материк, но это всё ерунда. Ужас, который сковывает меня, заключается в том, что не осталось больше ничего неизведанного. Покорять другие галактики нам в обозримой перспективе не светит, на основные вопросы мироздания мы ответили. Всё предопределено. Абсолютно всё. Ничто в этом мире уже не сможет меня удивить. Красивые пейзажи, любовь, романтика чувства, известность и даже слава, — он был талантливым музыкантом, — лишь отголосок прошлого, едва отличная от оригинала производная эмоций, которые ты уже пережил.
— Прежде чем столь категорично утверждать подобное, тебе следовало хотя бы пройти курс реабилитации, а лучше ещё — понянчить на руках собственного сына.
— Ты сама наивность, дорогой. Созидать можно лишь какое-то время. Потом это теряет всякий смысл. Движение вперёд и прогресс в целом — это всегда разрушение. Надругательство над устоями, плевок в лицо авторитетам.
— Тогда сокруши, что ли, этот мир. Всё лучше, чем лежать в забытьи, вонять немытым телом, жрать лапшу из китайской забегаловки и в сотый раз пересматривать один и тот же ситком. Не надоело играть в моральное падение?
— Моральное падение, мой не такой уж, как выясняется, и дорогой друг, — это когда не можешь решить, на что любоваться: отражение в зеркале сортира или собственный член. Вспомни обо мне, когда прочувствуешь, — его вдруг затрясло, и тело свело судорогой. Несчастный пытался о чём-то просить, но лишь разбрызгивал слюни, пока Ники наблюдал привычную сцену, не испытывая к другу и капли жалости. — Всё, недолго осталось, — проговорил он, вновь ненадолго овладев измученной оболочкой, — и убери свой чёртов снисходительный взгляд: быть идиотом и совершать идиотские поступки — не одно и то же. Я бы хотел жить в мире иллюзий. Они важнее реальности, поэтому за них и умирают. Но даже иллюзий не осталось. Dead end, — добавил неожиданно по-английски. — Вали к чёрту, ты мне надоел, но запомни напоследок: образы должны быть не только навеянными, необходимо что-то, к чему ты пришёл сам. Может, человек и рождается, чтобы совершить единственный в жизни поступок. Прийти к нему и есть цель.
Юность без мудрости возраста дарит мало наслаждения, но и выбора, как опции «то или это», на самом деле не бывает — мы сами себе его выдумываем. У музыканта и наркомана его тоже не было, он вогнал себе в вену смертельную дозу, не дожив и до двадцати пяти, решительно отвергнув компромисс в виде сытой посредственности. Вероятно, он мало что уже соображал последние год-два, пребывая в состоянии нирваны да изредка выныривая, чтобы обвести затуманенным взглядом комнату, высунуться из окна и, удостоверившись, что ничего стоящего за время отсутствия на грешной Земле не появилось, снова погрузиться в наркотический анабиоз. Ники, однако, часто его вспоминал, особенно когда перебрался ближе к солнцу и теплу. Только здесь ему суждено было понять, какое это счастье — иметь хотя бы одного настоящего друга, ибо духовная близость возможна только между мужчинами. Светловолосый, загорелый и стройный, уже за первые шесть месяцев испробовав несметное число женщин со всех концов мира, он понял это с пугающей очевидностью. Перед ним расстилалась пустота, ведь удовольствие не будет полным, покуда не можешь им поделиться. Ему следовало принять решение намного раньше, а не ждать, когда Патрик, последнее, что связывало его с родиной, покончит с собой, превратив смутное тревожное недовольство в трезвое взвешенное решение. Без этого решающего импульса он, наверное, так никогда и не решился бы, но зато как не хватало ему друга теперь…
Завсегдатаи окрестных баров оказались на удивление поверхностными — сборище отчаявшихся трусов, сбежавших на край света за мечтой. Вот только мечтать никто из них на самом деле не умел. Безусловно, они грезили о богатстве, симпатичных девушках и славе — несомненный признак окончательного, фатального убожества, но воображение, как детище свободной мысли, явно обошло их стороной. Вскоре, поработав недолго барменом, Ники научился распознавать таких издалека, по одной только походке. В ней не было и капли целеустремлённости, ведь даже вдрызг пьяные туристы плелись куда-то вперёд, в поисках наслаждения или хотя бы чего-то интересного, эти же передвигали ноги будто во сне, совершая движение вследствие одного только избытка свободного времени. Каждый сантиметр пути был ими давно и тщательно изучен, знаком как однояйцевый близнец, и, тем не менее, каждый вечер бесцельный променад повторялся снова и снова. Они так и не научились жить, в результате лишь сменив одни декорации на другие, и, не в силах признаться в этом, изображали довольных праздных жителей страны нескончаемого веселья. Если двое таких почему-то отваживались на разговор, то это могло быть даже забавно — вроде как человек задаёт вопрос отражению в зеркале, с деланным нетерпением ожидая заранее известного ответа. Будто парочка голых на званом вечере пытается убедить друг друга, что всё нормально и упомянутый в приглашении «black tie optional» подразумевал именно такой наряд. Боязнь признаться в собственном ничтожестве объединяла их в некий подвид, но отсутствие искренности в то же время исключало более тесную связь. Усталыми одиночками бродили они среди беззаботных веселящихся туристов, глядя на окружающее заранее отрепетированным презрительно-скучающим взглядом.
Была там и целая каста творческих личностей, находившихся в вечном поиске вдохновения и тем оправдывавших любые безумства. Особенно раздражали Ники художники, вставшие на путь абстрактного искусства по причине отсутствия минимальных знаний о живописи. Эти малевали всё подряд, их так называемые полотна отличались разве что решительностью мазков, ибо умение довериться инстинкту считалось в этой среде несомненным признаком таланта. Большинство даже в банки с краской тыкали кисточкой наугад, уверенные, что некое чутьё или интуиция помогут им в выборе цвета. Можно было предположить, что, рано или поздно, кому-нибудь всё же повезёт создать шедевр, но даже теория вероятности не в силах оказалась побороть столь вопиющую бездарность. Тем не менее, из-за низкой цены, которая вплотную приблизилась к дюжине открыток, картины вполне успешно продавались, ведь прикупить за десять долларов яркую мазню — что потратиться на лотерейный билет — кто знает, а вдруг повезёт и лет через тридцать автора провозгласят новым Мане или Дега. Учитывая стремительно деградирующие стандарты красоты, вложение не такое уж и безответственное, где-то даже инвестиция, не говоря уже о том, что за копеечную плату ощущаешь себя тонким ценителем, знатоком и корифеем. Господа маляры быстро освоили нехитрое мастерство продаж: умело дёргая за ниточки тщеславия, впаривали доверчивым покупателям свои нетленные полотна по пять штук за день. Лишь только очередной владелец галереи останавливался хоть на секунду, они, картинно помявшись, доставали из запасников якобы лучшие картины, понимая, о чём непременно сообщали клиенту, что имеют дело с профессионалом, который легко забракует посредственное искусство. Далее следовала обязательная рекомендация повесить что-нибудь в столовой или над камином. Легковерному туристу приятно было сознавать, что он производит впечатление состоятельного владельца большого дома, а то и целого поместья, и гонорар заслуженно отправлялся в карман торговца иллюзией.
Однако чемпионами по самомнению и чванству, безусловно, являлись серферы. Популярность этого, так называемого, вида спорта, заключалась в почти мгновенном превращении унылого неудачника в бесстрашного, овеянного ореолом киношной романтики экстремала. Абсолютное большинство их проводило жизнь, лёжа на брюхе в ожидании волны, но законы субкультуры требовали восторгаться ежеминутно, а потому к списку неземных впечатлений разрешалось добавлять красоту рассветов и заказов, силу и мощь океана, голубизну или серость неба, чаек, альбатросов, спасателей и прочих обитателей побережья. К источникам радости также относились солёный морской ветер, ни с чем не сравнимое чувство абсолютной свободы, порезы и ссадины, в виде свидетельства богатого опыта, и тот факт, что серфу, как и любви, все возрасты оказывались покорны. С последним трудно было поспорить, ведь на доску мог запросто встать и пенсионер, не исключено, что даже почувствовав при этом долгожданный, хотя редко продолжительный, прилив сил и молодости. В этом мире, подобно онлайн игре, значение имели только усердие и монотонность тренировок, а смелость, воля и предприимчивость отходили на второй план, в результате притягивая толпы неудовлетворённых подростков от десяти до семидесяти. Многолетние упражнения на свежем воздухе и в исключительно благоприятном климате рано или поздно превращали всякого в загорелого поджарого юношу почти неопределённого возраста, могущего похвастаться не жалким увлечением, но безудержной страстью повелевать волной. Оседлать бушующую стихию — звучит куда лучше, чем пробежать марафон, и популярность серфа неуклонно росла. Стоило признать, что из всех увлечений праздной массы это единственное доставляло, порой, не выдуманное удовольствие, хотя бы оно и длилось всего лишь несколько секунд. К тому же — с ними хоть как-то можно было общаться, то есть не только выслушивать бесконечные истории о героическом прошлом полунищего дауншифтера, но и отвечать что-то самому — в среде закомплексованных одиночек право исключительное.
Поэтому мудрого не по годам Патрика в этом царстве тотального безделья очень не хватало. Законы жизни неумолимы — по-настоящему мы ценим лишь то, что уже потеряли, но Ники, слегка подражая своему автору, решил оставить себе канал связи с умершим другом. Иногда, водрузив на полку его фотографию — ту, на которой бедняга ещё не превратился в напичканный опиатами скелет, он посвящал ему свои тревоги, делился впечатлениями ушедшего дня, просил совета — в общем, совершал нечто вроде молитвы, разве что с иконы на него смотрел не далёкий бесплотный дух, а совершенно конкретный, горячо любимый, хотя малость, надо полагать, уже истлевший в могиле товарищ. Когда-то в школе их заставляли читать «На западном фронте без перемен», и ему запомнилось, как более всего дорожил Пауль Боймер чувством товарищества, что родилось в пропитанных смертью окопах. Вероятно, это было лишь красивой выдумкой Ремарка, но хотелось верить, что солдат в нем всё же пересилил литератора, и так красочно описанная дружба существовала не только на бумаге. По крайней мере, Дима, чей недолгий период увлечения литературой начался именно с «Трёх товарищей», предпочитал в это верить.
На свете существуют две действительно интересные профессии: бармен и фитнес-тренер. Последний и вовсе владеет тайной, рядом с которой загадка философского камня — лишь жалкая головоломка для первоклассника. Ведь красивое тело, как теперь хорошо известно на всяком мало-мальски порядочном куске суши, автоматически возвышает его обладателя над серой массой большинства, попутно обеспечивая внушительный набор приятных дивидендов от безвозмездного секса с привлекательным партнёром до халявной выпивки. Что же до тех, кто превращает жалкое подобие индивидуальности в идеально отрихтованную сексуальность, то для них никакие законы вообще не писаны. Деликатность, ухаживания и комплименты — они для простых смертных, а полубоги берут своих весталок по-быстрому и в туалете, поминутно оглядываясь по сторонам, чтобы не заметил администратор. Осчастливленные дамы ситуацию понимают, ведут себя более чем скромно и на людях пылкую страсть не демонстрируют — благо, есть на то специально отведённые помещения. Мускулистый подтянутый наставник будто специально создан природой для неприхотливых телесных удовольствий, и таскать его на свидания вроде как даже немного и стыдно. Разве что оплатить его ужин и непременный кальян, ибо всякий порядочный клубный спортсмен курит не меньше завзятого растамана, предпочитая, естественно, гашиш, но и просто табак в иных обстоятельствах бывает вполне уместен. Он любит себя и женщины его любят, а ещё у него специальная диета, медикаментов как у больного раком и физическая близость по расписанию: не менее четырёх часов до тренировки, и непосредственно за куриной грудкой после — белковое окно, однако, святая святых, тут не до подростковой деликатности. К тридцати годам изнасилованный слоновьими дозами тестостерона иммунитет слабеет, и очередная подруга уже таскает в сумке баночки с орехово-медовой смесью, без которой милая романтическая связь становится что-то уж чересчур романтической. Таким образом девушка занимает место заботливой мамы, а обладатель рельефной мускулатуры охотно возвращается в состояние балованного капризного ребёнка.
Бармен действует несколько тоньше. Его внешние достоинства ограничиваются лицом, потому как из-за стойки всё равно ничего больше толком и не видно. Он также вне привычного этикета: пришедшая напиться одинокая дама отдаётся охотно, порой ограничиваясь исключительно оральными ласками — опьянённый мозг женщины требует прежде всего самоутверждения на ниве сексуальной привлекательности, а потому легко жертвует собственным удовольствием. Тем более что испытать оргазм, еле держась на подкашивающихся ногах, — задача, в любом случае, малоперспективная. Единственным неудобством для объекта столь трепетной заботы и любви является обязательная часть программы в виде исповеди тоскующей гетеры. Однако, если действовать умело, подсовывая рыдающей мадам коктейли «от заведения», указанную операцию можно сократить до десяти минут. Бесплатное пойло из рук бармена, то есть человека «на работе» и потому, вроде как, незаинтересованного, всюду почитается за комплимент неземной красоте, а потому любая скромница охотно вылакает крепчайшую бормотуху из смешанных напополам рома и водки. Тут главное не переборщить, чтобы означенная красавица не свалилась на пол раньше положенного.
На отдыхе всякая девушка ведёт себя ещё менее осмотрительно, а потому вечера, по большей части, у Ники складывались удачно. Появилось даже незнакомое доселе чувство пресыщенности, и он вынужден был заучить парочку типично женских приёмов отваживания безосновательно настойчивых претенденток. «Not today» звучало теперь из его уст чаще, чем произносилось соблазнительной сердцеедкой на дорогом средиземноморском курорте. Это радовало как само по себе, так и оттого, что превращало жизнь в нескончаемый карнавал из новых знакомств — впрочем, посредством сильно заезженных уже эмоций. К тому же познать женщину — только звучит вдохновляюще, на деле представляя из себя грустное, но несомненное открытие — индивидуальность здесь имеет с полдюжины проявлений и только. Легко классифицируется, примитивным графиком стремясь к вершине, которая и вовсе для всех одинакова. Грустно. Особенно если значимый вывод сделан фантазией одинокого работяги, чьи знания о природе эволюции адамова ребра ограничиваются близким знакомством лишь с подхлёстываемыми богатым воображением верхними конечностями. Конечно, у Димы имелся в наличии и другой опыт, но столь незначительный и, по большей части, продажный, что на серьёзный аргумент не тянул. Тем не менее, в сделанных выводах он не сомневался — сказывалась цельность натуры, а его пущенный в открытое курортное плавание более удачливый протеже и подавно. Итак, экспериментальным путём было установлено, что все особи женского пола, по сути, представляют из себя одно и то же, разве что в несколько отличных, соразмерно обстоятельствам, проявлениях. Так, шикарная богатая наследница будет вести себя иначе, чем посредственная вокзальная шлюха, но мотивация, как основа формирования личности, в любом случае для обеих едина. Результаты претенциозного исследования оказывались тем более сомнительны, что не учитывали опыт прошлого, равно как и судьбы литературных персонажей — так или иначе, но вдохновлённых реальными прототипами, а потому следовало как можно скорее покончить с сомнениями, поставив решительную окончательную точку.
Данный знак препинания был необходим Диме в первую очередь для того, чтобы вознести на недоступный пьедестал Милу. Он подозревал, и повелительница его грёз своим поведением не спешила разуверить в этом, что имеет дело с посредственной, чуть миловидной бабёнкой на шее у сердобольной бабушки, чей горизонт упирался в московскую двушку, машину и дачу. То есть на всё ту же искомую шею, пригодную для комфортного сидения, разве что потолще, погуще и побогаче. Такого рода открытие могло окончательно выбить почву у него из-под ног, ведь кроме Милы, по сути, ничего больше на этом свете не дарило надежду. И не держало; незаметно подкрадывалась следующая мысль, но тут он вспоминал о матери и опасная идея рассеивалась.
Мать. «Пока она хотя бы в мыслях моих жива, я в бога не смогу поверить», — как-то, по случаю, искренне поделился он со знакомым священником, которому отделывал вагонкой балкон. Батюшка, по-видимому, был и вправду из нестяжателей, потому как материал использовал самый дешёвый и еле закончил дорогостоящий ремонт, но и тот ужаснулся греховности мысли, посоветовав травить эдакую крамолу всеми доступными средствами.
— Неужели так уж всё беспросветно, — казалось, по-настоящему испуганный, спросил он Диму за чаем, аккуратно заглядывая в глаза.
— Да нет. Просто я был нежеланным ребёнком. Потянувшим за собой кучу проблем: ранний брак, нелюбимого остолопа-мужа, жадную ехидную родню, коммуналку, безденежье, безнадёгу, истерзанную в сражениях с бытовухой молодость…
— Ты хотел сказать — упущенную, — как можно более деликатно, вкрадчивым голосом поправил зачем-то отец Игнатий, в миру Альберт Иннокентьевич — тут впору ради одного только имени духовный сан принять.
— Нет, именно так. Своё-то она урвать всегда успевала. Знаете, этот типичный конфликт с матерью, я так много о нём в своё время читал и понял, что у меня лично никакого конфликта нет. Мне не хочется ей что-либо доказывать, я не стремлюсь её поразить… Я просто хочу дождаться, когда она умрёт. Сдохнет. И мир, поверьте, станет намного лучше.
— Нельзя так о том, кто дал тебе жизнь.
— Она не давала мне жизнь, она не успела сделать аборт.
— И всё же она тебя воспитала, не отказалась.
— Репутация. Подруги, знакомые. Меня спасло общественное мнение. Не будь его, то есть, пройди беременность каким-то образом незамеченная, гнить мне в детском доме. В лучшем случае — могла бы и в лесу забыть, как в одной сказке. Ведь есть же такая сказка? — с отчаянной надеждой в голосе, будто от этого зависело для него всё, спросил Дима, подавшись от возбуждения вперёд.
— Да, не сомневаюсь, есть, конечно, — промямлил в ответ священник, — только, думаю, не такая жестокая. Впрочем, — видя, как собеседник чуть не разрыдался, поспешил согласиться он, — точно, я вспомнил. Но там всё хорошо закончилось… по-моему.
— Верно, — кивнул Дима, — они там снова все друг друга полюбили и жили счастливо. То есть — и не переставали любить, от голода была вся затея. А вот у меня вышло по-другому. Ребёнку, я тоже об этом читал специальную литературу, нужно признание, мотив — чтобы учиться, стараться познавать. Сам по себе он не осознаёт ещё необходимости развиваться.
— И у тебя этого мотива не оказалось, — к счастью, нетривиально начавшийся, к слову — вовсе и ненужный разговор, переходил на знакомые рельсы, где Альберт чувствовал себя уверенно. Появилась возможность «замылить» тему, и опытный наставник поспешил ею воспользоваться, ибо бороться с такой озлобленностью — жизнь научила его смотреть в глаза и самой горькой правде, совершенно бессмысленно в силу уже того, что бесполезно.
— Именно. Так и вышел неуч-остолоп.
— А делал успехи?
— Ещё какие. В шахматной школе поначалу был среди первых, но, когда родители не пришли на соревнования, бросил, а медаль по дороге выкинул. Мне почему-то было стыдно им признаться, что я победил. Вроде как — поставил в неудобное положение, ведь там оказалось много знакомых, а я её подвёл, выставив бессердечной кукушкой. В пионерлагере получил на многоборье за первое место десяток «Мишек на севере» — ни одну не тронул, всё её ждал. В итоге их украл и сожрал сосед по палате — в восемь лет я избил его так, что вожатым пришлось отписываться перед директором, а тот вызвал на беседу районного инспектора по делам несовершеннолетних. Дядька попался добрый, понимающий, он и уговорил родителей этого жирного урода не устраивать скандал. Впрочем, я всё понимаю, она же женщина. А с женщиной — кто виноват, если ты её страстно любишь, она-то тебя взаимностью радовать не обязана. Вот только моя оказалась ещё и матерью.
— Я вынужден задать ужасный, человеконенавистнический вопрос…
— Убить её хотел, да, — криво усмехнулся Дима, не дав ему договорить. — Не из мести, но во имя одной лишь справедливости. Разве это не естественно, чтобы кто-то недостойный, порочный, до невероятности озлобленный получил по заслугам?
— Может, просто слабый.
— А вы проницательны, отче. Не знаю только, разрешается ли вас так называть. Слабый, да. Ну так и не лезь в сильные, знай своё место. И свои обязанности. И предохраняйся, сволочь, если не готова любить кого-то, кроме себя.
— Надо полагать, это у тебя, в некотором роде, характерообразующая эмоция.
— Не сказал бы. Точнее, не хотел бы, чтобы жалкая обида затравленного ребёнка формировала меня целиком. Противно сознавать, что мысли твои упираются в такое убожество. Понимаете, я даже мечтать вынужден учиться. Спустя много лет, уже взрослый, но до сих пор я не умел. И вот читаю — всё больше о приключениях бесстрашных героев да всяких там покорителях Аляски с Гекльберри Финнами. Чтобы хоть как-то — не пробудить, но оторвать воображение от этой проклятой чёрной дыры, которая с действительно непреодолимой силой тянет. И тянет. И когда же это только кончится, — опустив взгляд, едва слышно, а под конец вовсе шёпотом закончил Дима.
— Тяжёлая выпала тебе доля, — не зная, что сказать, изрёк привычную формулу сочувствия отец Игнатий. — Ты приходи ко мне ещё, обязательно.
— А как же. На пару заходов ещё работы точно хватит. Лак нужно в два слоя, ламинат, плинтуса опять же.
— Я не об этом.
— Да я понял, — вежливо, но решительно прервал его мастер, и дипломированный божий наставник вдруг понял, что видит перед собой глубоко несчастного человека.

В остальном, то есть за исключением того, как всё оказывалось паршиво и бесперспективно, до последнего момента Диме было в этой жизни очень даже хорошо. Тихие, принудительно тоскливые вечера за пивом в мечтах о той, что штудировала сайты знакомств за стенкой. После хорошего заказа он покупал в соседнем магазине сразу ящик калужского чешского, несколько куриц гриль, любимую выпечку и десяток баснословно вкусных шоколадок. Раскладывал всю эту феерию на журнальном столике перед телевизором — да не просто ящиком, а полутораметровой плазмой, купленной по дешёвке у одного богача, решившего заменить в доме всю бытовую и прочую технику, и нажимал на пульт. Последнее действие он сопровождал чем-то вроде молитвы, призванной поблагодарить провидение. Но не за хлеб насущный — на это он мог заработать и сам, а за неполных сто кабельных каналов, включая два эротических и два всецело порнографических, и то странное стечение обстоятельств, позволявшее обычному работяге иметь всё это на постоянной основе и в хорошем, частично уже HD, качестве. Сериалы, шоу и телепрограммы можно было смотреть бесконечно, в редкие часы ночного полузатишья, когда пускались нещадно повторы, выслеживая интересное в сети. Эта крайняя степень блаженства — когда можно не вставать с дивана хоть сутками, давно поглотила бы его целиком, но мысли о любимой, если он когда-нибудь вообще любил, то и дело выбрасывая на поверхность, не давали сомкнуться над ним пучине благостной рутины.
Все профайлы Милы он хорошо знал и с каждым состоял на связи, хотя и в разном качестве. Далеко не к чести возлюбленной стоило отменить, что ей не хватило сообразительности распознать фальшь, и все три его образа успешно соперничали друг с другом за право увести её в счастливое будущее. Он знал о нехитрых претензиях на угол в столице под аккомпанемент из дачи с машиной и, наверное, даже мог бы со временем реализовать эту мечту, но... ему не о чем тогда стало бы больше мечтать. Ведь всё другое в его существовании было идеально, не исключая и хорошо оплачиваемую работу вне графика, позволявшую вкалывать неделю-другую, а потом столько же времени отдыхать, навёрстывая упущенное. Больше всего Диму возбуждал именно момент возвращения «с калыма», когда, трепетно перебирая кнопки пульта, намечался план погружения обратно в эйфорию виртуальной реальности. Потому как работал он взахлёб, не поднимая головы, чтобы как можно скорее закончить, что, кстати, и снискало ему репутацию надёжного, исполнительного и, что особенно ценно в данной сфере, непьющего трудяги.
И вот оно — в очередной раз начиналось. Как всегда с предвкушения, ибо декорации грядущего многодневного праздника требовали небольшой, но обязательной подготовки. Дело в том, что пиво становится по-настоящему холодным только после двенадцати часов, проведённых без перерыва в холодильнике. Всё, что недолежало или сменило за этот период времени место жительства, на статус ледяного претендовать уже не может. Следовательно, требовалось заранее поместить в рефрижератор первую дюжину светлого. Итак, поздним зимним вечером, когда на тёмной улице спального района хрустит под ногами от мороза свежевыпавший снег, охотник за сокровищами, крадучись, то и дело поглядывая по сторонам, короткими перебежками движется к заветной цели. Повсюду, как хорошо известно из криминальных сериалов, грозят ему опасности, из-за каждого угла готов выпрыгнуть, будто лермонтовский барс, разбушевавшийся алкоголик с ножом или профессиональный убийца-кавказец, а посему слипающиеся от двухнедельного недосыпа глаза чрезвычайно напряжены, ибо упустить — может значить погибнуть. В эту минуту он был словно бесстрашный разведчик, идущий на опасную встречу с подозрительно молчаливым в последнее время агентом. Что ждёт его впереди: пытки, засада, предательство? Отчего не пришла радиограмма из центра, что происходит в высших эшелонах власти, будто и впрямь решивших обезглавить разведку…
— Здорово, Димон, — вывел его из задумчивости сосед по подъезду, — за топливом собрался?
— Угу, — вздрогнув, но тут же собравшись с мыслями, процедил разведчик.
— Одолжи пятиху, братан, войди в положение. Такую тёлку склеил, — он показал на обильно накрашенную, одетую в старинное пальто женщину за тридцать, впрочем, действительно стройную и где-то, особенно если под газом, вполне миловидную. — Еле прицеп мамаше её сбагрили, два часа пешком да на метро таскались, устал как собака, но шары-то звенят…
— Не могу, — отрезал агент.
— Можешь, товарищ, Митенька, можешь. Я ведь знаю, ты зажиточный, а от меня не заржавеет: не отдам, так отработаю, мешки таская. Да и чего тебе бояться: живём рядом, а связываться с тобой я не дурак.
— Хорошо, — великодушно снизошёл до трудностей ближнего Дмитрий, —  но больше ни рубля.
— Вопросов нет, шеф. Всё понял, исчезаю, — и, зажав в кулаке желанную купюру, пританцовывая, двинулся к понимающе заулыбавшейся подруге. — Ах, Маша-Маша, нам ли быть в печали, — раздался удаляющийся гимн счастья и любви.
Вообще Карлыч ему нравился, хотя бы за одно только прозвище. У них был хороший двор: мужики пили, но в меру, следуя завету Высоцкого — «на свои», в тёплое время года лакая пиво под домино, с комфортом устроившись в тени многочисленных деревьев — в этом смысле у них под окнами имелся свой небольшой как бы парк. Притом чудили редко и, опять же, в границах условно оккупированной территории, не покушаясь на близлежащие земли: даже открыть на детской площадке банку коктейля, хотя бы и в обществе прекрасной дамы, считалось у них непозволительным хамством да так, что и пришлых гоняли. С целью последнего присутствовала взаимовыручка, тем более что дом стоял недалеко от конечной станции метро, а, следовательно, бывало всякое. Но коллективный разум неизменно находил веские аргументы, чтобы отваживать кого бы то ни было, начиная от сбившихся в кучу гостей из Средней Азии и заканчивая наркоманившей молодёжью. С последним вообще обстояло всё строго: кое-как мирились лишь с поклонниками каннабиса, остальных же буквально травили — сами и при активном содействии участкового. Как ни странно, но это работало, так что единственный, к примеру, героинщик вынужден был обменять жильё с потерей одной комнаты на нечто «в более приличном районе», устав получать по лицу от охранителей здоровой атмосферы и прочих сочувствующих.
Не забывали и о физическом воспитании. Префектура заботливо водрузила хоккейную коробку вкупе с примитивной уличной стенкой, и всем, кто не разменял ещё порог мужества в двадцать пять лет или не оттрубил срочную, полагалось регулярно заботиться о спортивной форме. И если дети с непосильной задачей кое-как справлялись — впрочем, выбор у них был небогатый: пузатым родителям требовалось сублимировать тоску о былой активности в заботу о подрастающем поколении, то народ постарше, особливо с похмелюги, чувствовал себя на брусьях слегка не в своей тарелке. Но это всё мелочи, а в сухом остатке имелись регулярные футбольные матчи, собиравшие зрителями у окон чуть не весь дом, совместные просмотры чемпионатов и много ещё чего приятно-советского, чудом удержавшегося в этом анклаве давно забытой душевности. Отчасти связано это было с тем, что населял девятиэтажный дом, как и район в целом, пролетариат во втором уже поколении, некогда призванный работать на вредном химическом производстве по соседству. С приходом рыночной экономики комбинат свою загрязняющую деятельность прекратил, сдав площади в аренду под пельменные цеха и автосервисы, а персонал, соответственно, перекочевал кто куда, не изменяя при этом здоровой тяги к простому ручному труду. Таким образом социальное расслоение не совершилось: кое-где, конечно, проживали беспробудные алкаши, умудрявшиеся пропивать всё до унитаза включительно, но таких хватало и при советах, а в целом, макроэкономически так сказать, картина не изменилась. Лишь избранные могли позволить себе установку кондиционеров, да и то путём жестокой экономии, то есть — не раздражая опоздавших приобщиться к бытовому прогрессу сограждан. Автопарк если и блистал премиальным брендами, то с неизменным налётом десятка лет жестокой эксплуатации по отечественному бездорожью. Дети ходили в ближайшую, без дорогих языковых уклонов, школу, а те, что помладше — в расположенный прямо во дворе детский сад.
Демографическая проблема не стояла — в том смысле, что так остро, как в целом по стране. Родители охотно теснились, давая возможность молодым завести хотя бы одно чадо, избытка пенсионеров также не наблюдалось: мужики умирали, не дожив до шестидесяти, а одинокие старухи либо сидели по домам, либо сдавали комнаты приезжим, что вливало дополнительную свежую кровь, не давая итоговому коктейлю зачахнуть. Лимитчиков, хотя и называли обидным словом, в основном уважали за трудолюбие, лишь самую, едва заметную, малость поглядывая свысока, в чём сказывался типично русский незлобливый характер. Их охотно приглашали к столу, желая выслушать очередную захватывающую историю покорения столицы, часто угощали, если случался повод в виде дня рождения или ещё какого праздника, и держали подчёркнуто на равных, невзирая на вероисповедание и национальность. А когда поселились у Петровны две ночные бабочки, что произвели на Диму прямо-таки неизгладимое впечатление, надолго оставшись в дебрях возбуждённого подсознания, то мужики и вовсе проявили себя джентльменами почище английских лордов — ни словом, ни единым даже жестом не намекнув девушкам на двусмысленность профессии. То ли были они молоды и неопытны, то ли маняще привлекательны на фоне вырождающейся городской массы, но приняли их в коллектив охотно, правда, заочно: от посиделок за «светленьким» гостьи столицы деликатно, но решительно отказывались. Позже, когда выяснилось, что обе они работали хостес в круглосуточном ресторане и подрабатывали танцовщицами в ночном клубе, народ несколько даже расстроился, так привыкли мы стараниями отечественного классика к наличию во всяком порядочном коллективе дипломированной шлюхи.

Избавившись от навязчивого образа чересчур жизнелюбивого соседа, Дима продолжил движение к цели. Разведчиком, однако, снова сделаться не удалось — как это часто бывает, неожиданное вторжение чужеродного сознания спутало все карты. Идти оставалось недолго, буквально минуты три, но отсчитать и неполные двести секунд «насухую», то есть не воображая себя кем-то, казалось ему бездарной потерей времени. И он сделался запойным алкоголиком, во мраке ранней зимней ночи едва плетущимся за очередной дозой, стимулом и лекарством. Ноги вполне натурально подкашивались от усталости, организм то и дело пугал совершенным отключением от сети, что автоматически грозило потерей с трудом добытых денежных знаков — страдающих и просто страждущих вокруг хватало. Безобразный выпивоха не чувствовал стойкого запаха давно немытого тела, отпугивавшего прохожих даже на улице, с каким-то мазохистским удовольствием предвкушая, как станут воротить от него нос посетители супермаркета. В достижении относительного — то есть в условиях наличия постоянного дохода и непропитой жилплощади — дна содержится масса полезного, начиная, как водится, с массы бытовых удобств. Не требуется принимать регулярно душ, мыть или стричь волосы, бриться, стирать одежду и бельё, не говоря уже о том, чтобы заботиться о гардеробе — было бы тепло и сухо. Долгосрочных целей, планов на жизнь и прочих раздражителей у ярого поклонника Бахуса также нет, а вместе с ними отпадают и бесчисленные раздражители, мешающие насладиться непередаваемой красотой ежедневного пьянства. А где нет нервов, там в порядке и сердце, ведь даже измученное перманентными возлияниями, оно у алкаша проживает ровно столько же, сколько у сознательного работяги, вынужденного пахать напропалую, чтобы удовлетворить сварливую жену и поставить на ноги детей. «Вот уж увольте», — быстро вжившись в образ, вслух произнёс Дима, впрочем, не отвлекая прохожих от собственных мыслей. В большом городе народ частенько не ладит с головой, и чьи-то громкие монологи, хотя бы и сдобренные отменным матом, по большей части остаются незамеченными. «Ох, худо мне, худо», — закрепляя успех, произнёс новоявленный алтухан и в освещённые двери магазина вошёл уже стопроцентным пропойцей.
Их дешёвый сетевой распределитель ему тоже нравился. За исключением толпившихся у кассы однообразных бабулек, каждый персонаж здесь достоин был самого пристального внимания. Вот крупная, показательно жизнерадостная мать двух беспутных детей. Чаша судьбы кажется ей наполненной, хотя на поверку оказывается, что одними заботами. Кому-то, видимо, приятнее иметь полный расстройств сосуд, нежели пустой — дело вкуса. Едва разменяв четвёртый десяток, она сделалась неповоротливой и грузной, как говорит мама — импозантной, но в зеркало смотреться не перестала. Безусловно, вид собственного обнажённого тела больше не вдохновлял её на резкие, спонтанные попойки в обществе незамужних подруг, но в хорошем платье, с косметикой да эффектной причёской она ещё могла возбудить огонь страсти у парочки офисных водителей. И пусть запала хватало ненадолго, если быть точнее — пока главенствовал в крови алкоголь, но всё же подол требовалось время от времени гладить, дабы скрыть от благоверного некоторые подробности корпоративной культуры. Очень, очень приятная мелочь.
Или сутулится в сторонке работяга. Классический — не новодел вроде сборщика встраиваемой мебели, а прямо-таки токарь или ещё какой вымирающий вид. Ступает грузно, уверенно — за ним извечная правда рабочего класса, который, хотя и тащит всё, что плохо или без пригляду лежит, но искренне полагает себя честным тружеником, из которого бюрократы, бизнесмены и прочие богатеи-кровопийцы на «б» сосут щедро сдобренную алканоидами кровь. У него в руках нарезанный батон, килограммовая пачка пельменей, майонез и ноль семь дешёвого коньяка — социальный статус позволяет хлебать не одну только водяру. Мужик он рукастый, и потому у него тёплый балкон. На котором он сядет вечером, поставит на табуретку миску с яствами, графинчик, стопку да нарезанный лимон и станет медленно, с уважением к дорогому напитку, опорожнять тару, наблюдая в освещённом фонарём участке дороги спешащих прохожих. Куда их несёт — кто знает, но у каждого своя ни на что не похожая судьба, мечты, победы и разочарования, слёзы, радости… да чего там только нет. Каждый трясётся за свою бесценную шкуру, пусть бы и цена ей на самом деле ломаный грош. Каждый ищет счастья, и каждый находит лишь пустоту шумного одиночества, когда вокруг всё движется и бурлит, а сам ты при этом чувствуешь себя обессиленным, старым и чужим. Разве что в такие вот моменты, потягивая трёхзвездочный — «Да кого я обманываю, палёный», — но всё же божественный напиток, понимаешь, как прекрасно всё, что нам сопутствует и окружает. Даже и беды, призванные научить нас больше ценить то многое, что имеем: работу, тёплый дом, будущее. В котором, может, и не хватит на дорогой широкоэкранный телевизор, но на полбанки за компанию с соседом да хорошую закусь достанет всегда. И это много, бесконечно много в стране, знавшей голода и войны куда больше, чем любая другая цивилизация, не исключая, наверное, и воспетых в тематической передаче атлантов. Шестиметровые образованные мужики, а выпить, похоже, не умели — оттого, по-видимому, и вымерли: скучно. А ему весело. Хорошо, душа нараспашку, хочется любить весь мир, вон, кстати, ханурик из девятого подъезда вышел на балкон покурить. «Дурёха, не бойся, повернись ко мне лицом и улыбнись, — играл, будто шаром об стенку, приятной мыслью сердобольный сосед. — Я приглашу тебя в гости, посидим, раздавим мой нектарчик. Мой. Честно заработанный. Уже, к тому же, полупустой… Да пошёл ты, халявщик недоделанный», — и он резко поворачивается в другую сторону, чуть не опрокидывая импровизированный столик со снедью. Тренированная рука, однако, вовремя приходит на зов потерянной устойчивости, и земное притяжение остаётся в этот раз ни с чем. «От, скотина, чуть вечер не испортил», — несчастный аспирант-историк и не заметил, как заработал в недалёком будущем хороший бланш под «шибко образованным» глазом. А не отдаляйся от коллектива, очкарик.
Да вот же и он, любимый персонаж. Судорожно жующий подросток со стеклянными глазами. «Челюсть гуляет», — понимающе сочувствует Дмитрий, безусловно — не вслух, дабы не провоцировать накачанного фармацевтическими технологиями, готового сорваться на крик юношу. Очередь и так-то идёт не быстро, а сильно «ускоренному» парняге в конце она и вовсе кажется спланированным издевательством. Кассирша — понаберут кого ни попадя в Узбекистане — передвигает покупки лениво, будто специально подчёркивая свою здесь главенствующую роль. А этот безмозглый, к тому же, забыл взвесить помидоры. Сейчас потащится замерять, тут уж к гадалке не ходи, овощей заказала жена, и не принести теперь в клювике страшно — запилит, стерва, включит диспетчера и отправит незадачливого пилота на второй круг. «Сколько же можно», — неожиданно громко, с тоской ожидающего своей очереди на облегчение от диареи произнёс несчастный, подняв в очереди ропот одобрения. Над недовольными, однако, висит объявление с номером мобильного телефона, на который просят звонить в случае, если скопилось более трёх человек при наличии свободных неработающих касс, так что гул быстро стихает — винить в пробке некого, кроме разве что собственной неповоротливой трусости. «Да и ладно», — произносит было нарушитель спокойствия, швыряя пластиковую корзину в сторону, но тут же замечает на дне любимые трубочки с кремом, мнётся, смущается, краснеет, а всё же покорно возвращается «в стойло», как ещё секунду назад, по счастью, на этот раз мысленно, обозвал столпившуюся публику. Теперь он сама скромность, разве что нервно переминающаяся с ноги на ногу да громко чавкающая жевательной резинкой. «Суки, гады, фашисты», — клянет он проклятых оккупантов в алых фартуках, с тоской поглядывая на заветный телефон. Сколько раз он давал себе слово набраться духу и позвонить, разнести там к чёрту всю эту свору, дать им, хапугам, понять, что они тут не хозяева. «Даже адрес магазина для удобства кляузников приписали, совсем нас ни во что не ставят». «Добрый день, — снова репетирует он тысячу раз отрепетированную фразу, — в магазине по адресу такому-то работает всего четыре кассы — притом, что очередь достигает восьми, — для верности пересчитал ещё раз, — покупателей в каждую. Прошу принять меры. Нет, требую, хотя это слишком грубо, вроде как номер же повесили, чтобы облегчить участь. Как сказать, как сказать…» — в этот момент молодая пара слева тихо кладёт в сторону покупки и уходит, нарушая столь тщательно продуманную фабулу произведения — стоящих-то остаётся всего шестеро. «Неважно, детали, пока решусь позвонить, кто-нибудь обязательно подтянется… Но тут же камеры, а вдруг они в прямом эфире могут дать картинку любого филиала, неровен час — и меня спалят. Чёрную карту за враньё дадут, и куда я ходить тогда стану? Вокруг всё дороже, а очередей не меньше. Дурак, куда высунулся, стой и жди», — но ноги уже несут его подальше от всевидящего цифрового ока, в бакалею, где, скрывшись за нагромождением коробок с макаронами, оставленными нерасторопным служащим, Данко вырывает своё сердце:
— Добрый день, слушаю вас, — слышится в трубке уверенный мужской голос, такой голос, которого меньше всего ожидаешь в оазисе среднеазиатской культуры богом забытого спального района.
— Здравствуйте, — покрываясь испариной от напряжения, мямлит герой, — у нас в магазине всего три, — не удержался-таки, соврал, — кассы включены, а народу скопилось — ну чистая тьма. Примите какие-нибудь меры.
— Хорошо, адрес ваш.
— Зачем вам мой адрес, при чём здесь вообще я? — бес попутал ввязаться в эту авантюру, да ещё и позвонить с зарегистрированного на себя номера… Всё… у них там, может быть, вообще бандиты или менты на довольствии, за что, мама дорогая, за что… — Это у вас кассы не работают, — выброшенный адреналин оказывает спасительное действие, сердцебиение учащается, но нормализуется, и спокойно, уже без признаков аритмии, кляузник заканчивает, — и нечего пытаться валить всё на меня одного, ясно!
— Да ясно, ясно, — нетерпеливо реагирует голос. — Адрес магазина какой, куда мне звонить-то?
— Ах, это, — макаронные изделия едва не содрогнулись от вздоха облегчения, — это пожалуйста, — и он диктует адрес, присовокупив, в исполнительском рвении, ещё и индекс, благо с детства живёт в соседнем доме.
— Благодарю за звонок, немедленно примем меры.
Едва ли не через секунды, будто по мановению волшебной палочки, где-то в далёком помещении раздаётся треск стационарного телефона, и, судя по тому, как бросается на вызов лениво прогуливающаяся вдоль полок старшая, это тот самый звонок. Слышатся невнятные вялые оправдания, грубо прерванные начальственным окриком, и пролепетав: «Сейчас всё исправим», раздражённая начальница бросается в подсобку. Там, по-видимому, происходит изрядный переполох не без лёгкого рукоприкладства, и, дожёвывая на ходу, к кассам устремляются заспанные сотрудницы. Их помятые лица источают смесь негодования и страха, но Данко уже всё равно: его победа уравняет на чаше весов любую несправедливость. Очередь его как раз подошла, что делает бессмысленным всю с таким трудом проведённую операцию, но вместо разочарования он вдруг наполняется гордостью. Выходит, он принёс жертву ради них, во благо народа, а они, наивные, даже не подозревают, кто их спаситель. В первое мгновение отчаянное желание открыть слепцам глаза на истину подхватывает с силой, готовой вознести волны, но тут другая, доселе незнакомая мысль рождается в возбуждённом мозгу. «Зачем? — спокойно констатирует обновленное сознание. — Я знаю, и довольно. Какое мне дело до мнения этих жалких терпил, даже если при том есть дело до их судьбы. Разве для них я совершил поступок? Нет, для справедливости я это сделал, во имя права именовать себя человеком. А порицание или восхищение оставим извечному середняку». Так вскоре у Мити появится первый и единственный друг. Максим. Макс, как упорно называл он себя сам, и Максюша, как столь же упорно величали его остальные. К слову, второе подходило ему куда больше: тщедушная внешность, впалые глазницы, нездорово бледный цвет лица да перманентная лёгкая паранойя поклонника лёгких и средней тяжести стимуляторов — ну точно не Макс.

ГЛАВА IX

В тот день дружба ещё не завязалась, ибо Диму ждало нечто большее, чем разговор по душам с новым знакомым. Утром предстояло сдавать объект весьма требовательному, впрочем, более по слухам, заказчику, и, предчувствуя семь дней непрерывного заслуженного праздника, квалифицированный мастер заранее блаженствовал. Ибо претензии, если таковые и возникали, как правило, относились к коллегам — его часть работы всегда была на высоте, таким образом лишь добавляя лучшему среди условно-равных в артели дополнительно к чувству свободы ещё и приятное послевкусие от сознания того, что бестолковые товарищи продолжают корячиться.
Дюжина пива в руках, увенчанный кассовым аппаратом форпост развитого капитализма остался позади, и счастливый, уже не беспробудный алкоголик, но подающий надежды… мотогонщик? «Ты головой ударился? — беспардонно вмешался внутренний голос. — Тебе напомнить, минус сколько сейчас на улице? Или ты в закрытом павильоне поражал ценителей красотой виражей?» «Ладно, ладно», — поспешил согласиться Дима, тут же послушно переквалифицировавшись в старшего смены. Хотя бы, к примеру, как минимум треть пути до дома уже осталась позади, а он всё ещё не нашёл достойного призвания… упаковочного цеха на крупном производстве индийской фармацевтической компании.
— Почему индийской? — не унималось alter ego.
— Там платят меньше. Стану я, работая на каких-нибудь швейцарцев, хлебать это дешёвое пойло.
— Ты же так его любишь, — опешил воображаемый собеседник, но тут же исправился, — разумно и логично, не подкопаться. Что за новости в коллективе?
— Алка никак не может добиться от своего удостоверенной печатью взаимности. Бесится, что тот на сообщения её не отвечает. Посоветовал ей отключить на несколько дней телефон под предлогом поломки, и тогда поглядим, как ненаглядный запоёт.
— Думаешь, поможет?
— Уверен. В доску инфантильный тип, на пороге тридцатки всё ещё живёт с мамой. Всегда удивлялся — зачем они вообще им такие нужны?
— Фактор потерянного времени, — пришло на помощь подсознание, — когда за плечами лет, эдак, пять, да ещё и лучших лет молодости, против воли не хочется признаваться себе, что указанные годы потрачены зря — на пустого, то есть, человека. Появляется надежда исправить, вылепить нечто относительно удобоваримое из подручного материала, который, пусть только теоретически, но подвержен же некоторой эволюции. На деле всё, конечно, наоборот, и с годами принц будет становиться только хуже или, как минимум, рассудительнее и старше. Но на то и надежда, чтобы не внимать доводам рассудка. Если повезёт, объект встретит подругу посвежее, ну а коли нет — Мендельсон, двое детей, развод и остаток жизни, проведённый в воспоминаниях.
— Нельзя быть таким скептиком.
— Кому-то в любом случае нужно. Ты на здравомыслие явно не претендуешь, жалкий поклонник сериалов, компьютерных игр и дешёвой пародии на страсть.
— Во-первых, — обиделся Митя, — исключительно лучших сериалов. Игра вообще только одна, заметь, стратегическая, и один всего сценарий.
— Что значит — сценарий?
— Не придуривайся, пожалуйста. Тот редкий случай моделирования имперского господства, когда всё не ограничивается банальным захватом территории. Далеко не поверхностный анализ требуется, чтобы достичь на этом пути сколько-нибудь существенных успехов. И тот факт, что она занимает меня уже более семи лет…
— Говорит о том, что ты консервативный узколобый придурок без фантазии, — рубил сплеча внутренний голос. — Без обид, Мить, посуди сам. Десять лет ты пьёшь одно и то же пиво, жрёшь вместе с ним одну и ту же закусь, живёшь в одном месте и по неизменному расписанию. И всё это тебя несказанно, судя по всему, радует. Ни единого приятеля — я уж не говорю про друга, разговоры только с собой да третьесортным воображением. Раз в месяц — проститутка на два часа и вздохи через стенку у постели возлюбленной, настолько беспросветной дуры, что даже ты сам это понимаешь. По-твоему, достойная жизнь?
— Так ведь я же счастлив. Добрый вечер, — уже вслух произнёс он дежурное приветствие женщине с повисшими на руках туго набитыми съестным пакетами, безуспешно пытавшейся дотянуться ключом до домофона, — ну или не добрый, — резюмировал незлобливый сосед в ответ на гробовое молчание и быстро набрал код. — Чем плохо, если мне это нравится? Разве я исповедую идеологию того жалкого существа, что пытается довольствоваться малым? Нисколько — у меня есть ровно столько, сколько требуется. Неужели же не понятно, что мне в буквальном смысле очевидно, несомненно, отчасти, видимо, непередаваемо даже хорошо. Вот представь, я сейчас захожу домой, — они действительно поднялись уже на этаж и, обменявшись с навьюченной дамой недобрыми взглядами, вышли на лестничную клетку, — и там у меня — по пунктам. Вкусная еда и любимая выпивка — раз. Хотя, заметь, благородно тут подыгрываю оппоненту, ведь это, по правде говоря, увесистые два. Ну да я не жадный, у меня этих цифр ещё много. Зрелища — два. Лучшие, на всё готовые, при желании — каждые полчаса разные сексуально раскрепощённые девушки в любых видах — да хоть ипостасях; при наличии, естественно, базовых навыков восприятия — три. Или ты будешь спорить об эффективности четырёх тематических каналов плюс бескрайних просторов Интернета? Разве не здесь истинный размах фантазии, возможность оставаться собой, несмотря ни на что?! То-то же. Далее — развлечения. Юмористические шоу, фокусы, загадки, психологические тесты, кроссворды и ещё куча всего, — он уже поставил пиво охлаждаться, причём — две в морозилку, чтобы с очевидным нарушением качества ритуала, но немного побаловать себя этим же вечером, — это, кажется, было четыре. Пять — познавательное. Образовательные передачи, документальные фильмы, исследования, новые открытия — тьма тьмущая неизведанного и пугающе нового. Хоть по семь раз на дню удивляйся. Шесть — новости. Весь мир бурлит, что-то происходит, наводнения, пожары, стихии, революции — а ты, знай себе, в тепле сидишь и хрустишь куриной ножкой, покуда за окном метель такая, что страшно и на закрытый балкон выйти. По-твоему, не вдохновляюще сознавать, что трое из пяти на планете если не буквально с голоду дохнут, то прозябают в нищете или воюют, четвёртый по двенадцать часов ежедневно собирает за гроши новомодные гаджеты, а счастливчик-пятый чихать хотел на всё — от глобального потепления до цунами, потому как с нашими морозами не страшно, а волна и с километр высотой сюда не дойдёт. Объективная реальность — семь. В том смысле, что зад ей подтереть и выкинуть. Да я в своей игрушке враз переплюну всех известных Цезарей, буду повелевать народами и сокрушать цивилизации — по причине единственно скверного настроения. Ну, какой Рамзес Второй может себе это позволить? Строить или, наоборот, истреблять миллионы во имя собственной прихоти — ничего себе эмоция… или кто-то хочет поспорить? А коли мне удаётся пережить одну треть таких ощущений, то кто упивается властью больше: я или зачуханный демократический президент. А даже и диктатор: в современном мире ему, бедняге, сиди тихо да трясись, чтобы какая-нибудь миролюбивая коалиция тебя не разбомбила. Восьмое, из этой же, впрочем, области — право на ошибку. У меня перезагрузка, бесконечно повторяющаяся в новых условиях новая жизнь, а что у реального команданте — шиш с маслом, одна попытка в чертовски неблагоприятных исторических условиях. Мне зачем, спрашивается, эти проблемы? Альтернативная реальность нанесла первый и тут же смертельный удар по возможности людей мечтать, именно потому, что дала возможность — если не реализовать сокровенное, то, по крайней мере, бесконечное число раз пытаться. Пойми, здесь, в этой убогой на чей-то взгляд халупе, я буду в течение следующей недели моделировать пространство под себя, и у меня будет всё. Безграничная власть, лучшие женщины, алкоголь, пир духа и брюха, величайшие сражения и блистательные победы вкупе с не сломленным трудностями и даже поражениями характером. Я стану решительнее Суллы, кровожаднее фюрера, мудрее пророка. Здесь, на пространстве в тридцать четыре и восемь десятых квадратных метра жилой площади, я стану богом, властелином мироздания. На семь бесконечно долгих дней. Во всяком из которых — двадцать четыре часа по три тысячи шестьсот неповторимых мгновений каждый. Никакой ответственности, никаких обязательств — без страха, чести и совести. Только я и мои желания.
— А когда тебе надоест? — едва различимый писк микроволновки, подогревшей аппетитно сочную курицу, резко усилился и, превратившись в нарастающий гул в ушах, повалил излишне самоуверенного повелителя с ног, заставил биться в истерике, попутно издавая малопонятные звуки, отдалённо напоминавшие мычание. Вскоре способность говорить вернулась и, хотя всё ещё валяясь на полу, Митя с холодным остервенением шептал:
— Гнида, тварь. Ненавижу. Змей. Травишь меня ядом, не даёшь забыть. Подожди, я и до тебя доберусь. Вот позору-то будет, когда такой вот и вдруг действительно доползёт, а там, глядишь, и низвергнет тебя обратно в ничто. Потому только, что мешал в своё удовольствие рукоблудствовать да воображаемые города строить. Зря, очень зря, недооцениваешь ты возможности ползающих. На нашей стороне упорство редкостное, такого у победителей не сыщешь. Мы, брат, умеем терпеть и выжидать. Оттого и побеждает всегда слабость, за ней страх — религия большинства.

На том, однако, состязание с коварным искусителем и закончилось. Поёрзал ещё немного, засвидетельствовал кристальную чистому линолеума — Дима ненавидел грязь и свои жалкие метры поддерживал в идеальном порядке, — немного порыдал, чтобы полегчало, да успокоился. Неделя блаженства — слишком веский аргумент, чтобы размениваться на мелочи. Разве что курица немного остыла, а разогревать вторично не хотелось — может получиться суховатой. Телеграфная отрывистость мысли постепенно сменилась знакомым плавным течением. Не стоило забывать и о маленьких радостях: пиво из магазина оказалось почти идеальной степени охлаждения, и неполные десять минут в морозилке, пока он лёжа боролся с лукавым, превратили его в любимый напиток богов. Которые, надо думать, предпочитают что-нибудь вроде дорогого коньяка или сухого красного, да так, что даже им причащаются, но Дима неохотно поддавался чужому влиянию. К тому же у его избранника имелась масса объективных преимуществ. Первое и главное, безусловно, — процесс. Два-три литра светлого можно запросто тянуть в течение двух часов практически безостановочно, в отличие от его якобы благородных собратьев, что требуется аккуратно цедить, боясь вылакать дозу раньше окончания ужина, фильма или ещё какого нехитрого аккомпанемента. Звук откупориваемой бутылки, ласкающий слух как минимум четырежды за вечер. Аппетитная пена, будто у шампанского, но на вкус куда приятнее сладкой газированной дряни. Горчинка, хмель и приятное чувство насыщения, плавно переходящее в здоровое, без признаков мнимого геройства, опьянение. Когда хочется полежать, вздремнуть, никуда не торопиться, а лучше — вообще не выходить из дома, ведь искомый напиток позволяет наконец-то осмыслить, понять, что всё лучшее уже находится рядом.
Впрочем, то была лишь теория, а на практике… Едва слышный, но такой знакомый, почти уже родной звук высвобождаемых из бутылки газов, рука нежно подхватывает готовую упасть пробку и кладёт рядом в основание будущей горки. Старт очередному витку эйфории торжественно дан. Противиться нет смысла, с первым же глотком ещё только предвосхищаемая, ненастоящая, но уже бесконечно желанная пелена нежно окутывает жаждущий провалиться в наслаждение мозг. Продукт лучшего в мире брожения усваивается истосковавшимся организмом почти мгновенно, осталось лишь пройти последние секунды отсчёта. Их не десять, ну так и он же не Гагарин, отправляющийся показывать язык земному притяжению, — задача достойная избранного остолопа на службе имперской фантасмагории размером с пол-Евразии.
Один-два-три — каким нужно быть дураком, чтобы стремиться куда-либо ещё. Четыре-пять-шесть — уже не смущает необходимость завтра поутру куда-то нестись. Девятнадцать-двадцать-двадцать один… одно — какой идиот вообще придумал карты, как можно так не беречь наполненное волшебной негой праздности время. Тридцать семь-тридцать восемь-тридцать девять — три жадных глотка уже опустошили бутылку на две трети, ещё несколько коротких мгновений отделяют его от заветного. Сорок-сорок один-сорок два… Правь, Британия, морями, а хоть бы и всем миром, потому что я остаюсь здесь. В оазисе концентрированного наслаждения, у берега ласкового спокойного моря тихой радости. В мире, где нет проблем, расстройств и ошибок. Наваждение, долгожданная нега, спокойствие на грани абсолютного счастья. Сорок три… она подступает. Её приближение чувствуется каждой клеткой, нервные окончания напряжены неимоверно, будто измученное тело готовится исторгнуть опостылевшее семя, дабы вдохнуть, наконец, истинной свободы. Сорок четыре… всё. Голова валится назад, глаза на мгновение закрываются, чтобы, открывшись, увидеть обновлённый, лучший из когда-либо существовавших миров. Перерождение состоялось.
Хотя и напоминая со стороны фанатичного поклонника спиртосодержащих препаратов, Дима оставался малопьющим человеком. Алкоголь был для него не двигателем и даже не топливом бескрайнего удовольствия, но одним из многих инструментов достижения гармонии. Без непременного антуража из любимой гостиной, широкого экрана, компьютера и аппетитных яств, он и пить бы не стал. Более того, никогда не опустился бы до того, чтобы хлебать напиток их банки, сколько бы ни твердили авторитетные пивовары о том, что алюминиевая тара лучше сохраняет полезные свойства и вкусовые качества. Только из бутылки и только из горлышка: никаких стаканов, бокалов и прочей бесполезной утвари. Особо нездоровые сексологи усматривали в этом то тягу к материнской груди, то спрятанный на дне души воинствующий гомосексуализм вкупе с пристрастием к соответствующим оральным ласкам, но тот, кто всюду подозревает сексуальную подоплёку, вероятнее всего, является пациентом сам.
В бутылке ещё оставалось. Дима называл это «глоток победителя», когда все необходимые приготовления сделаны, свободное время длиной как минимум в неделю гарантировано, а лёгкое опьянение уже наступило. Улыбка расположилась на его лице столь основательно, что казалось — умри он сейчас же, так и остался бы лежать в гробу с отпечатком неземного блаженства. «Опорожняем», — с этого момента он не хотел никого ни видеть, ни знать и вообще даже подозревать о существовании вокруг соседей, улицы, города, планеты и всей той космической дряни, что наполняет собой бесконечность Вселенной. Завтрашний визит на сдачу объекта в этом смысле подходил как нельзя лучше — лишний раз, уже вкусив от божественного, окунуться в грязь этого мира, чтобы тем вернее отгородиться от него затем. Эйфория не терпит компромиссов и соглашательства — чтобы оказаться в раю, вокруг непременно должен быть ад.
— Вдумайся, — вернулся он к прерванному диалогу, — а ведь это только одна, первая из бесчисленного множества. Конечно, я не позволю себе напиться и расплескать допинг попусту во сне, чтобы затем ещё и проснуться с головной болью. Пусть дураки так развлекаются. Но ведь если захочу — могу в любой момент и до совершеннейшего беспамятства. Лишь только мне покажется, что оно того стоит, и пожалуйста — хоть в запой. И всё-то дело в том, что мне этого не нужно. Неужели же до тебя не доходит, что я — жалкий, задавленный, несчастный… на эти семь дней я бог. К слову, неплохо справляющийся с основной задачей высшего разума, а если быть честнее, то куда лучше оригинала. Потому что в мире, который создал я, заметь, в течение всего лишь сорока четырёх секунд, не будет ни боли, ни тоски, ни сомнений. И это притом, что познания у меня как раз завались: можно читать, смотреть, внимать, да хоть языки изучать, прямо не отходя от монитора.
— Предположим, — охотно принимал вызов извечный соперник, — но Интернет и телевидение изобрёл ведь не ты. Выходит, это всего лишь случайность.
— Изобрёл не я, согласен. Но я купил себе тариф на мобильный с безлимитным трафиком, чтобы раздать сеть на все устройства, если провайдер ненадолго выйдет из строя, и закачал на жёсткий диск сто восемьдесят часов порнографии и сериалов, чтобы не бояться замолкнувшего ящика. А ещё у меня несколько десятков компьютерных игр — вдруг мне моя единственная разонравится.
— Насчёт последнего — вряд ли…
— Без тебя знаю. Но я всё предусмотрел и со всех сторон подстраховался, так разве я не всемогущ? Да, в границах этой квартиры, но я искренне не хочу их покидать. У меня здесь всё есть, включая надежду. Не глупую шутку провидения, от которой одни расстройства, но профессионально синтезированную, апробированную в лабораторных условиях и получившую сертификат годности.
— Это ты про Милу? Хитро, ничего не скажешь. Но что будешь делать, когда действительно в неё влюбишься?
— И что за бестолковый собеседник. Я уже, давно и страстно, действительно, как ты говоришь, её люблю. Да, образ, да, оригинал несовершенен, но я и не собираюсь, простите, трахать этот оригинал — у меня для этого есть мышь с клавиатурой.
— Как будто малость убого, нет такого подспудного ощущения?
— Отнюдь. Либидо есть зло, то, что делает нас зависимыми, а я нашёл элегантный способ от него избавиться.
— Уверен насчёт элегантности…
— Более чем. Всего лишь восприятие. Отчего мастурбирующая женщина — это красиво и сексуально, а мужчина в такой же роли непременно… не мужчина, что ли. Надуманно, да и только. А хоть бы и принять это за данность, всё зависит от конечной цели. Сделай одолжение, обойдись без каламбура хотя бы тут, иначе я не просто не смогу верить, что подобный идиот есть часть меня самого. Благодарю. Так вот, даже в этом случае имеем одни лишь условности. Предположим, само по себе сие незамысловатое действие, как бы это сказать, принижает. Добро, тогда как классифицировать того, кто занимается рукоблудством не потому, что не может позволить себе вопиюще реальную подругу, а оттого, что полагает весь процесс неким освобождением от наиболее раздражающего свойства материи.
— Не многовато на себя берёшь-то?
— Ты не понял. Лично мне всё нравится, но бывали же в истории скопцы, художник какой-то, вроде, отрезал себе мошонку, чтобы от мольберта пореже отвлекаться, и так далее. А если с той же мотивацией, но без радикальных хирургических мер. Одной, как говорится, левой. Что здесь достойно пусть бы и только надуманного порицания?
— Ладно, убедил.
— Искренне рад, ибо мы отклонились от темы. Итого, revenons.
— Ты французский не знаешь.
— А ты вообще не существуешь, — оборвал его Митя и, едва заметно раздражаясь несговорчивостью оппонента, продолжил, — о всемогуществе. Пусть на неделю, пусть в этих границах, но это моё второе имя. Какие обстоятельства могут это изменить? Кроме Третьей мировой, почитай, что никакие. До конца моих дней нефтяного века хватит, а, следовательно, родина-мать, доверху напичканная чёрным золотом, экономически совсем не просядет. Покуда не изобрели термоядерный реактор с КПД выше нуля, как-нибудь подхарчимся на обслуживании углеводородной трубы. Кризисы и прочие расстройства мне по боку — у меня ремесло, а не высшее финансовое образование, и востребован я буду всегда, хотя бы на починку кранов да простейшую soviet-style отделку в ванной. Английский я тоже не знаю, не ухмыляйся. В году пятьдесят две недели, из них двадцать шесть законные мои, умножаем на пятьдесят лет и получаем тысячу с лишним раз по эйфории на грани потери рассудка — да под конец я сам устану, так что и смерть мне не страшна.
— Боюсь, не протянешь столько на пивке и прочей холестериновой дряни.
— Ещё как протяну. Не забывай, я не в офисе дыры в штанах протираю, но занимаюсь физическим трудом. Где ты у меня типичное для подобной диеты брюхо видел? Нет его, за неделю работы по двенадцать часов в сутки да на низкокалорийной пище — когда не бог, ты знаешь, я легко могу и потерпеть, всё в норму приходит. А весной и летом — работа на свежем воздухе, или забыл. Предвзято судишь, партнёр.
— Кто?
— Ну, партнёр. Не сексуальный, в смысле, а вроде как по бизнесу. Я же бизнесмен-одиночка, а ты меня в свободное время развлекаешь. Или брезгуешь?
— Да нет, я вполне…
— Немногословен, как я погляжу. Что-то сегодня не в ударе, случилось что? На личном всё в порядке? — должно было прозвучать как издёвка, но вышло неожиданно искренне.
— Спасибо, все более-менее. Не всем так повезло, как тебе с твоей… философией.
— Вот видишь, против воли, а проглядывает уважение.
— Предположим. Вопрос… только не напрягайся раньше времени, я не подловить хочу, а действительно интересуюсь. Вот если машина тебя собьёт или блок бетонный ногу отдавит, как тогда быть с твоей нерушимой платформой?
— Верно уловил слабое место, но здесь я предпочел умыть руки: окромя соблюдения техники безопасности, что с этим поделать… Шанс невелик, почти что призрачен — при моём-то жизненном графике, так что вполне позволительно списать на обстоятельства непреодолимой силы. Идёт?
— Неидеально, — замялся пытливый вопрошатель, — но при прочих равных — сойдёт. Уговорил. Рассказывай, — уже не прячась за маской соблазнителя, радушно проговорил тот, — что дальше делать станешь.
— А то не догадываешься, — и лицо Дмитрия вновь осветилось блаженной улыбкой, — вторую открою. Вечер только начался, — и, подкинув в воздухе, разве что столь же изящно не поймав — с грохотом упала на паркет, аккуратно положил опорожнённую тару в предусмотрительно размещённый тут же вместительный полиэтиленовый мешок, — через пять минут новая серия, — отбивая подобие чечётки и синхронно щёлкая пальцами, покоритель избранного кластера вселенной отправился за добавкой на кухню.
Кто не дрожал от возбуждения и голода, вдыхая аромат свежей курицы гриль, тому не помогут и лобстеры с тремястами видами французских сыров. Собственно, тому ничего уже не поможет, его жизнь бессмысленна одним лишь тем, что безнадёжно пресна. Грубо отрывая куски нежнейшего мяса, как только и должен есть мужчина, Дима макал их в купленную по случаю деревенскую сметану, недолго вертел перед собой, предвкушая момент и возбуждая рецепторы, после чего отправлял горячий кусок в рот, тут же заливая контрастно ледяным пивом. Можно передать страдания израненного сердца, магию любви и огонь страсти, боль утраты и горечь разочарования — да мало ли на свете восторженных избитых штампов, но примитивным набором дрессированных эмоций — и сублимировать вкусовые ощущения… увольте. Ни фортепьяно, ни мольберт, ни даже слово гения — ничто не способно хотя бы отдалённо скопировать первозданную красоту оригинала. От возбуждения он начал было громко чавкать, но образ мужлана ему явно не шёл, и пришлось ограничиться звонкой отрыжкой. Его школьный приятель, помнится, довёл свою подругу до того, что вызывал у неё подобными звуками неподдельное восхищение, хотя и скрытое за маской официального недовольства; Дима уважал его до сих пор. Впрочем, последние несколько лет вчерашний покоритель сердец существенно сдал, что-то в нём надломилось, и в прошлом неутомимый жизнелюб зачем-то привил себе вирус посредственности — и это тот, кто, обладая внешностью прыщавой чебурашки, по праву имел лучших женщин класса, школы и прилегающих окрестностей.
А он всего лишь говорил. Лил в жадные до лживой лести уши гекалитры того мёда, за одну только столовую ложку которого наивные девушки дарили ему себя. Целиком, без остатка, презрев и без того условный этикет и вопреки не то что здравому смыслу да трезвому разумению — собственному зрению. Однажды тот на его глазах попался, и две использованные с разницей в тридцать минут бывшие подруги сообща призвали его к ответу. Наивные, по очереди отведя их в сторону, он мало того, что выгородил себя, но примирил рассорившихся и продолжал иметь их чуть не одновременно ровно до тех пор, пока заветное место не заняли другие. Тогда впервые Дима и заподозрил, что обстоятельства имеют свойство подстраиваться под того, кто этого действительно хочет. Как ни странно, в их среде по-настоящему первыми хотели быть единицы, а остальные предпочитали навязанный извне порядок вещей. Ведь куда заманчивее и проще быть ведомым, попутно наслаждаясь не ахти какими щедрыми, но вполне съедобными остатками чужого успеха. В ту пору Дима был глуп, пытаясь сохранить право голоса, извечно рушил устоявшийся порядок, за что его в конце концов возненавидели все — за исключением, естественно, бессменного лидера, готового уважать иную точку зрения даже ценой потери абсолютной гегемонии. Толпа не могла простить выскочке того, за что готова была молиться на презрительно-высокомерного главного, и строптивый источник дисгармонии удалили на безопасное расстояние, дабы не вносил раскол в умы, сердца, а то и, грешным делом, промежности счастливых обывателей.
Воспоминания ненадолго отвлекли Дмитрия, и он чуть было не пропустил начало очередной мыльной оперы. Незамысловатого американского ситкома о похождениях молодого врача, приятно отличавшегося от предшествовавшей богатой фильмографии тем, что здесь пациенты умирали, доктора ошибались, а родственники спасённых не отдавались симпатичным молодым хирургам в приступе заслуженной благодарности. Имелась, кстати, и претензия на некую в меру сакральную мудрость, искренность и человечность в обличье высмеиваемого окружающими недотёпы-эскулапа и та степень мелодраматизма и чувственности, что заставляла время от времени пустить слезу, но не шокировала неестественным обилием проникновенных сцен. Чтобы понять, каково это — глотая холодный лагер да похрустывая вкусненьким — умиляться и, наблюдая развёртывающуюся драму, чуточку, когда уже под газом, рыдать, притом хорошо зная, что лично тебе все беды нипочём, следует хотя бы раз такое действительно пережить. Когда молодой, физически сильный, не отягощённый болезнями организм просто и бесхитростно радуется жизни — которая одна, и другой которой не будет. Когда время не властно, бесконечность — добрый товарищ, а всякий громовержец из пантеона богов — милый словоохотливый друг. По степени переживаемых, к слову, исключительно положительных эмоций, этот отрезок в одну серию равнялся для Димы примерно двум признаниям в ответной любви, целой плеяде бурных интимных сцен с героинями порнофильмов, удовлетворённому тщеславию выбившегося в короли Бернадота и внушительному довеску из увенчанного победной Рубикона. Иными словами, сообразительный работяга умел потратить время с куда большей пользой, чем кто-либо из его коллег по населению планеты, исторических личностей и прочих воображаемых персонажей. «И это я ещё вторую не допил», — он даже чокнулся с любимой плазмой, для чего не поленился вылезти ненадолго из объятий массивного дивана.
Этот предмет занимал, без сомнения, особое место в расписании всякого отдыха. Большой — легко вместил бы и четверых, заполнивший чуть не всю комнату, он как бы являл собой безусловное торжество функционального комфорта в ущерб стилю, красоте и прочей надуманной эстетике. Кожаный — чтобы не страшно было запачкать, чёрный — дабы не слишком усердно мыть, огромный — с целью тут же, не отходя от центра вселенной, спать и удовлетворять иные хлопотливые потребности. Всё было настолько продумано, что и в редкие часы визитов к нему реальных людей в обличье миловидных ночных бабочек Дима мог развлекаться продажным коитусом, не отвлекаясь от телеэкрана. Воистину, гостиная его была самим небом предназначена для беспредельного, концентрированного счастья.
Зазвонил домофон. Как же любил он эти неожиданные, столь жалкие попытки враждебного пространства вторгнуться в пределы его могущества. В девяти из десяти случаев это был какой-нибудь жалкий продрогший разносчик объявлений, набравший цифру произвольно и попавший, вследствие предательской округлости номера Диминой квартиры, именно к нему. В таких случаях хозяин любил поиграть сначала в экзистенциалиста и лишь потом развеять страхи решительным, подчёркнуто недовольным «Алло». «Ах, ты, боже мой, как же не вовремя, — начинал он знакомую игру, — и кто бы это мог быть? Может, следователи опрашивают возможных свидетелей кражи или преступления посерьёзнее... А вдруг это хозяйка пришла сообщить о повышении арендной платы или вовсе расторгнуть договор? Неутомимый сосед, выпрашивающий на опохмелку, пьяная сумасшедшая бабка с первого этажа, вознамерившаяся натравить на него налоговую, или кто-нибудь из местных, готовый обрадовать меня сообщением о разбитом стекле в машине», — он ещё немного пофантазировал и, убедившись, что в границах знакомого двора ничего более существенного произойти никак не могло, перешёл ко второй стадии восприятия, то есть, быстро вскочив, закрыл шторы и, поджав под себя ноги, уселся обратно на мягкое ложе. Дрожащей рукой потянулся за пивом, от страха ударил горлышком о зубы, сделал несколько отрывистых, нервных глотков и тихо заскулил. Он знал, что в безопасности, чувствовал это, но поделать ничего с охватившей паникой не мог. Звонок не умолкал, и наступила третья стадия. Злобно сощурившись, он встал на четвереньки и, не производя ни единого шороха, пополз на карачках к входной двери. Она была двойная, снаружи деревянная, а внутри железная, и, ощупав благодатную сталь, Дима просиял, убедившись, что броня на месте. Затем приложил ухо к замку, хотя бы там всё равно ничего не было слышно, и, затаив дыхание, восемьдесят секунд — больше не мог выдержать, прислушивался к враждебному «извне».
Четвёртой стадией полагалось различить вдалеке звук приближающихся или, в крайнем случае, удаляющихся шагов и по возможности обмочить штаны, но зараза-подъезд хранил гробовое молчание, да и жидкости оказалось выпито совсем немного, так что позывов к мочеиспусканию не наличествовало. Разозлившись, что не удалось пережить сцену до конца, прочувствовав редкое блаженство осознания себя спасённым, — естественно, находясь в образе подлого, дрожащего от всякого чиха ничтожества, Дима резко встал на ноги, отряхнул и без того чистые колени, повернул ключ и вышел к лифту. Оставив дверь незапертой, спустился на второй этаж, где метался среди почтовых ящиков источник панического ужаса, не говоря ни слова, отвесил тому здоровенный подзатыльник и лишь когда готовился также эффектно исчезнуть, сжалившись, произнёс: «Тебя кто, сволочь, учил звонить кому ни попадя? Я, например, после смены отсыпаюсь. Стой и жди прохожего. Разбудишь ещё раз — что-нибудь сломаю», — несчастный, да к тому же очевидно нелегальный мигрант не стал спорить с могущественным москвичом, чьи сильные руки, к тому же, могли запросто привести угрозу в действие тут же, и, пролепетав «извините», поспешил убраться восвояси, с перепугу бросив пачку рекламной макулатуры. Дима вздохнул, пожалел бесправного дурака, укорил себя за невоздержанность и поехал открывать третью.
Порой, чтобы испытать блаженство, нужно сначала понять, как оно призрачно и хрупко. Мы не умеем ценить то бесконечно многое, что дано нам судьбой, а потому напоминание никогда не лишне. Судьба, впрочем, мадам далеко не легкомысленная, а потому особо строптивых рефлексирующих личностей если и наставляет на пусть истинный, то сразу уж онкологией или ещё каким смертельно опасным внушением. Указанный индивид вину свою тут же осознаёт, в миг учится ценить буквально каждое мгновение, но воспользоваться обретённым даром, как правило, не успевает — медицина всесильна лишь в воображении пышущих здоровьем студентов первого меда. Дима был слишком требователен к своей маленькой вселенной, чтобы упустить из виду это обстоятельство, а потому, лишь только сделав первый глоток, тут же потянулся к тонометру. Волшебный прибор вполне точно измерял давление, но лишь в состоянии покоя, а лучше — после десятиминутного лёгкого дрёма, в противном случае выдавая завышенные показания. А если добавить к процедуре сотню приседаний, а непосредственно измерение произвести на последних тридцати, то и вовсе диагностировал разом аритмию, гипертонию и безрадостно стариковский пульс. Так вышло и в этот раз. Понурив голову, Дима поплёлся к монитору, вбил в поисковик исходные данные и углубился в безрадостное чтиво. Интернет — диагност от бога, ибо в ответ на любые исходные данные, пусть не сразу, но где-нибудь на втором десятке предложенных рецептов непременно пообещает испытуемому скоропостижную кончину. И тут не поспоришь, ведь все мы, так или иначе, умрём, и никогда нельзя поручиться, что не завтра же. Пессимизму учит врачей сама профессия, поэтому даже заявка на абсолютно здоровые сердце, лёгкие, печень и почки хоть у одного эскулапа, но обязательно вызовет подозрение на гепатит С, заслуженно прозванный ласковым убийцей за отсутствие до поры внешних симптомов. У Димы же картина выходила прямо-таки и вовсе несомненная. Для его возраста такие данные — приговор, не подлежащий обжалованию и в лучших больницах мира — не то что в районной поликлинике, где умеют только прописывать настойчиво рекомендованные медицинскими представителями сомнительные препараты. Близость смерти, этого окончательного разрешения от бремени судьбы, заставила неизлечимо больного по-новому взглянуть на мир вокруг, оценив, наконец, его красоту.
Раскрыв шторы, он увидел перед собой город. Где-то вдалеке шумела МКАД и горели в темноте рекламы магазинов приютившегося у кольцевой торгового центра. Всё кругом кишело, суетилось, жило — и лишь ему одному суждено было умереть. Перспектива не из приятных. Как ни парадоксально может показаться, но степень трагичности безвременной утраты самого себя разнится в зависимости от обстоятельств. Казалось бы, не всё ли равно умирающему, что происходит вокруг, но нет — если приговорены все, например, вследствие начавшейся-таки Третьей мировой войны, то собственная участь выглядит куда менее несправедливой: всё же исчезаешь вместе с человечеством. Или наоборот, деду и отцу большого семейства куда спокойнее закрыть навеки глаза, зная, что отблеск его личности запечатлён в рассеянных по миру ДНК. У Димы, впрочем, не оказалось ни того, ни другого. Ему не оставалось ничего, кроме как бессильно разрыдаться, напоследок балуя себя дозами той отравы, которая, как знать, быть может и свела его досрочно в могилу. «Ах, если бы несмотря ни на что снова жить», — оставалось надеяться лишь на чудо, некий второй шанс, до тех пор не предоставленный никому из смертных. Его жалкие попытки склонить на свою сторону непреклонное провидение были тщетны, и тогда он встал на колени и начал молиться.
Искренно, с жаром, призывая в свидетели раскаяния всех, до последнего таракана включительно, которые у него, несмотря на идеальную чистому, отчего-то время от времени всё равно появлялись. «Боже милосердный, милостивый господь», — слёзы катились по его щекам — слёзы очищения, вымывая из недр исстрадавшейся души всю боль, оставляя только смирение. Принять судьбу, перст божий, может, и легко какому-нибудь узколобому монаху заброшенного в глуши монастыря, но как узреть высшую справедливость тому, кто долгие годы оставался убеждённым атеистом. Просить о помощи, молить о прощении, доподлинно зная, что не заслужил и миллионной доли требуемого сочувствия — и всё равно просить. Надеяться и потому уже верить. Он разговаривал с ним — строгим, но любящим отцом, поверял ему свои тайны, которые всеведущий и без того прекрасно знал, каялся, умолял и требовал, но кончил тем, что успокоился. Изгнал беса гордыни, отказался от себя, принял в себе… очередным неистовым поклоном Дима задел ножку журнального столика. Бутылка ожидаемо зашаталась, содержимое вспенилось и стало медленно выливаться, образуя маленькую, но нарушающую гармонию натюрморта лужицу.
— Та-ак, — протянул он недовольно, — это кто же у нас тут развлекается. Второй раз подряд уже сбой, что-то слабо верится в совпадение, — пустота вокруг молчала, но вопрошающий не сдавался. — Ни обоссаться, ни помолиться не дали, так дело не пойдёт, одни сплошные удары ниже пояса: неспортивно и подло.
— А играть в раскаяние — не подло? — нарушило тишину подсознание.
— Почему только играть. Я ведь был близок к тому, чтобы на самом деле прочувствовать…
— Но не поверить.
— Опять, что ли, за старое. Откуда эта нездоровая тяга к жертвенности, со времён Авраама, так, кажется, звали того любвеобильного, но исполнительного папашу, завязали с кровопролитием. И раз уж так приспичила кому эта вера, так я как раз к ней и шёл семимильными шагами, готовясь почти в буквальном смысле воскреснуть.
— Тогда к чему повторять этот театр снова?
— Так ведь ощущение бесценное. Тут разом всё и в идеальной хронологии: надежда, вера и, как положено, любовь — к заново обретённой жизни. Ведь хоть на долю мгновения, а я, может, и пережил те чувства, так разве же этого мало для оправдания смелого эксперимента?
— Экскремента.
— Эффектный каламбур — верный признак того, что оппоненту крыть нечем. Ладно, я не в обиде — в позапрошлый раз так проняло, что чуть в церковь не побежал. Не исключено, что ты и прав — нельзя всё время достигать максимума, иначе даже сильнейшие эмоции вскоре окажутся пресными, — и он потянулся за пультом, чтобы включить очередной сериал, благо время как раз подошло.
Дима всегда обсуждал происходящее на экране, полемизировал с ведущими и персонажами, героиням порнофильмов — и тем раздавал советы. Наверное, окажись рядом с ним подруга или друг, они посмеялись бы над глупой привычкой, но кому хотя бы раз не хотелось дать отповедь чересчур самоуверенному, убеждённому в собственной непогрешимости ящику. Все они были ему хорошо знакомы, всех он любил, да и они в ответ любили его не меньше — сказывалась гармония одностороннего восприятия. Попадались и совсем глупые, неисправимо, как говорят в таких случаях, тупые персонажи, но недостаток ума в мире прекрасного легко компенсировался эффектной внешностью или искусным владением языком. В реальной жизни всё куда прозаичнее: без признаков интеллекта дама и в оральных ласках будет посредственна, а бестолковый сосед, вместо того чтобы смешить окружающих, станет обижаться и дуться всякий раз, когда удачное стечение обстоятельств выставляет его милым, непритязательно-беззлобным дураком. Телевизьон, прорыв столетия наравне с кинематографом и покорением космоса, ведь позволяет жалкому большинству иметь искомые зрелища — не задорого, да ещё и не вставая с дивана. А реклама — этот нескончаемый комплимент собственной значимости, когда многомиллиардные корпорации остервенело бьются за право привлечь твоё внимание. Внимание того, кто за всю свою блёклую жизнь отродясь никому в целом свете не был нужен. «Ладно, уговорили, попробую ваш шампунь», — любил высокомерно махнуть рукой Дима, если ролик отличался красочностью и внушительным числом экранно соблазнившихся обновлённой шевелюрой едва одетых миловидных дев. «Глядишь, и на меня такая клюнет. А что, мужчина я хоть куда», — и в доказательство он доставал, подобно поэту, несомненное доказательство оправданности претензий на лавры героя-любовника.
Впрочем, то было лишь на поверхности. Удовольствие куда более тонкое и волнующее заключалось в том, что мерцающий сотней телеканалов волшебный свет давал ему, в числе прочего, возможность почувствовать себя дерьмом. Неимоверно пошлым, дурно пахнущим, залитым — снаружи и изнутри — пивом ничтожеством, снисходительно обсуждающим тех самых недоступно красивых женщин, которые ни в одном из других миров никогда не позволили бы ему вести себя так. Да и не только женщин. Мужчины, от президента до подчёркнуто криминальных певцов, актёров с рельефной мускулатурой и удачливых футболистов, вряд ли сочли бы возможным от него хоть чуточку оскорбиться, полагая сквернословие клопа недостойным внимания. Но здесь, на территории его мира, все они мечтали лишь об одном — заслужить его похвалу, лестью или хитростью затесаться в приятели, обратить на себя внимание. И сколь требователен бывал он, когда бушующие гормоны начинали искать достаточно привлекательный повод для выхода, как властно держала рука пульт, решительно нажимая на кнопки, покуда вторая обеспечивала разыгравшемуся воображению подходящее физиологическое подспорье. Друг — это тот, рядом с кем тебе комфортно быть смешным, но лучший друг позволит насладиться редким удовольствием оставаться собой: грязным, похотливым уродом — и притом исключительно довольным. Именно регулярные погружения в такого рода эмоции позволяли Диме оставаться воспитанным галантным юношей, умевшим при необходимости поразить окружающих безукоризненными манерами, что, к слову, давало ему существенное преимущество при работе с заказчиками, ибо его менее взыскательные коллеги редкое предложение могли осилить без обязательного «мля».
На третьей пришлось остановиться. Было всего десять вечера — несомненное преимущество зимы в том, что темнота опускается рано, но вставать нужно было в шесть утра, чтобы проскочить к заказчику без пробок до приезда остальных. Тогда весь запас благодушия клиента расходовался на него, а опоздавшим оставались заслуженные пинки и упрёки. У Димы и без этого хитрого приёма было всегда и всё в порядке, но, как известно, «пере» в любых обстоятельствах лучше, чем «недо». В этом смысле Крылов со своим пескарём за одну короткую басню, вначале эффектно усомнившись, навеки зацементировал основополагающий жизненный принцип всякого организма — так понимал он изложенную в одном из обязательных перлов школьной программы мораль. К тому же, перед сном ещё традиционно следовали десерт и сорокаминутное по плану чаепитие. Хотя временем он оперировал весьма условно. Единственные часы были спрятаны в краденом сейфе, к которому ещё требовалось вспомнить девятизначный код, и даже модель телефона была такая, чтобы не демонстрировала проклятых цифр. Иметь хронометр на руке Дима и вовсе полагал добровольным сумасшествием, тем паче, если требуется выложить за него целое состояние — близорукость иных людей его прямо-таки пугала: куда катится общество.
В меню значились: кольца с заварным кремом, они же с кремом творожным, «Птичье молоко», козинаки и мороженое. Всё это выкладывалось на стол в полном объёме, чтобы уполномоченным рецепторам было проще определиться с выбором — съесть всего понемногу Дима считал признаком слабохарактерности. Чёрный со сливками чай добавлял этой картине последний штрих, официально повышавшей её до статуса идиллии, и спланированная феерия вкуса начиналась. Кружки были маленькие, почти кофейные, что отчасти гарантировало участника трапезы от беготни в туалет ночью, ведь бойлер с кипятком находился тут же, а Дима понимал, что в запале и под хороший аккомпанемент из телевизора способен запросто вылакать его целиком. Он знал меру во всём, а именно поэтому отчаянно требовалось не иметь означенной границы хоть в чём-то, и на роль отдушины выбран был далеко не худший напиток трёхтысячелетней исторической выдержки. Любовь к качеству сделала из невинной привычки ощутимую статью расходов — до пяти процентов «карманных», то есть за вычетом арендной платы, денег приходилось на импортную китайскую продукцию, но что делать, коли дети поднебесной торгуют по дешёвке всем, кроме единственно достойного бренда. Сливки — домашние, если верить кристально честной бабуле, торгующей на углу: Дима подозревал, что когда-нибудь неприглядная истина всплывет, и он раскроит череп престарелой коммерсантке. Никакого сахара. В последнем гурман был непреклонен, отдавая должное заботе о здоровье. Безусловно, вся имевшаяся выпечка и прочая снедь содержала рафинад в избытке, но то был полезный, разве самую только малость простой углевод, дававший энергию, столь необходимую истощённому организму для глубокого сна. Несостоятельность данной теории была очевидна, но покуда образ жизни и метаболизм справлялись с излишествами, вникать в это определённо не стоило. К слову, обильно начиненный глюкозой, он затем крепко и подолгу спал, наслаждаясь исключительно приятными сновидениями, — мозг умел благодарить хозяина за щедрость и готовность поступиться идеальной фигурой ради удовольствия серого вещества.
Но пока что до постели было ещё далеко, и радость этого сознания наполняла его с каждым укусом. Выбран был торт, как атрибут состоятельности и принадлежности к среднему классу, ведь далеко не каждый может позволить себе ежевечерне тратить четыреста рублей на один только десерт. Уже завтра подобные мысли будут классифицироваться в границах вселенной как преступные, то есть могущие не к месту напомнить создателю о наличии враждебного извне, но пока что отступления допускались. Утром всё одно подъём и кратковременный визит в «неизбежность»: так он называл всё, что помещалось за дверью квартиры и оттого требовало работать, за что-то платить и куда-то спешить. В этом контрасте трагедии и эйфории также содержался потенциал для разочарования, а, значит, и последующего неизбежного взлёта, но два предшествовавших эксперимента говорили опытному модератору, что карма сегодня не в духе, да и открывать четвёртую, рискуя похмельем, явно не имело смысла.
Посему он решил сосредоточиться на экране, где, кстати, начиналась одна из цикла передач про ту, другую вселенную. Обездвиженный инвалид проникновенным голосом переводчика рассказывал небылицы о природе материи, точке, из которой вышло всё естество, и прочих сомнительных открытиях современной науки. Выводы поражали своей прямотой и линейностью, будто пятиклассник чертит на доске равносторонний треугольник, а не бородатый дядька с PhD по астрофизике или ещё какой премудрой дисциплине упорно доказывает научному сообществу состоятельность очередной теории. «Раз пространство расширяется, значит, когда-то его не было вовсе. А, замерив скорость этого процесса, можно, кстати, отмотать назад время до абсолютного ничто. Тенденция длиной в тринадцать миллиардов лет без единого шанса на случайность: пацан явно идёт к успеху, — полемизировал с ведущим Дима, возмущаясь не столько идеей, сколько уверенностью автора. — И все ведь мычанию этому верят, ибо рождено серией умозаключений и выводов — один из другого, разве что финальная резолюция слегка отдаёт признанием сокрушительного поражения под маской безвременья и пустоты».
— А у тебя, выходит, другая версия? — неожиданно вернулся пропавший собеседник.
— Нет, отнюдь, — Митя был рад его появлению, но не хотел вступать в очередной бесперспективный спор, — я лишь о том, с какой радости нацепили они на себя этот апломб непогрешимости. Однажды, например, специально сидел и фиксировал, сколько раз за серию произнесено будет слово «теория» или его производная. Дважды — один раз про чёрные дыры упомянули, что объекты, кстати, теоретические и про Энштейна с его относительностью. Всё, а остальное кругом запротоколированно и в научных журналах издано — ноль сомнений. Такие корифеи, что страшно делается — ну ничего для них нет неизвестного, одни голые факты, никаких предположений. Понимаешь, эти хитрозадые учёные вывели простую формулу: предположение, основанное на фактах, факту и равняется. Вот тебе и вся математика, под которую что угодно подвести можно. Простор фантазии, рядом с которым любой помешанный — занудный реалист. И этой бодягой человечество потчуют. Тут, правда, оговорились недавно: мол, чем больше изучаем, тем больше убеждаемся, что наиболее вероятным является наличие высшего разума. Метафизики хреновы, стоило ли ради этого сотни лет мозги людям полоскать. Не всё ли равно, во что верить — в Зевса-Громовержца или в шибко умного программиста. Они путают невозможное с необъяснимым, для этих узколобых профессоров всё, что не поддаётся их зачаточному описательному мышлению, — не существует даже за гранью реальности. Увидишь, они пойдут дальше и всякую бабу, которая им не даёт, объявят иллюзией, дай только срок. Лет тридцать, эдак мы ещё застанем с тобой это вопиющее торжество истины.
— Зато не скучно. А, следовательно, и не страшно.
— Не так уж и глупо, подслушал где?
— На симпозиуме alter ego, где же ещё.
— Не знаю, я бы охотнее поверил в симпозиум.
— Это ещё почему?
— Мысль не имеет границ. Ментальной сфере чужды законы физики и вообще ограничители этого мира, так отчего бы тебе не пообщаться с коллегой из другой черепной коробки. Знание — это процесс получения информации, в него я верю, но познание — то есть получение той же информации путём логических или, что важно, иных выводов — вот это чистой воды профанация.
— Так, давай не придуривайся. Всё, что ты прочитал, уместится на паре книжных полок, откуда дровишки.
— Ха, всё тебе скажи. Образовательный канал, знаешь ли… ну и ещё один маленький канальчик.
— Митя, — после недолгой паузы нарочито серьёзно обратился к нему внутренний голос, — послушай меня сейчас очень внимательно. Ты туда не ходи — помнишь, как в кино говорили. Нечего там делать. Тебе, по крайней мере, точно.
— Никак, рылом не вышел? — усмехнулся самонадеянный исследователь, продолжая орудовать над десертом.
— Именно никак. Совершенно, то есть, не вышел.
— Знаешь что, друг ситный. Оставь эти и без того широко растиражированные карлушины бредни для чересчур впечатлительных девочек, а я уж как-нибудь сам справлюсь.
— Моё дело предупредить, — обиделся голос и исчез.
— Ну и вали, — разозлился Митя. — Каждая собака нынче норовит чему-нибудь, да научить. Мало, что ли, развелось блоггеров, чтобы и собственное подсознание в советчики лезло. Что за бессмысленная тяга к преподаванию, страсть передать свой никому не нужный драгоценный в рубиновых кавычках опыт, свои впечатления. Это же кража, мать вашу, заранее приготовлять меня даже к худшему. Я был, делал, испытал — это хорошо. А это, я слышал, видел — сам подбздёхиваю попробовать, соответственно — плохо. В результате обессмысливая истину. Оставляя только слова. Вам лишь бы сделать реестр всех эмоций, чёртовы кладовщики. Да вся ваша так называемая работа — над повышением реальности: уже пережил, уже знаю и уже не боюсь.
Как таковых голосов он, в общем-то, не слышал. Сам говорил, сам себе отвечал — разве что от имени воображаемого оппонента, которого, кстати, и не придумывал даже: образцом служил давний знакомый и сосед по подъезду, некогда уволенный по подозрению в растлении учитель истории. Что и говорить, умел педагог оставить по себе память. «Муж приехал — жены нет», — так, кажется, описывал он сцену лёгкого замешательства Менелая, обнаружившего пропажу Елены Прекрасной. Эксцентричность — лучшее качество преподавателя, то ли дело современные роботы, читающие краткий курс подготовки к государственному экзамену.
Пора было ложиться спать. Кровать ему тоже удалось превратить в источник наслаждений, был у него даже специальный ритуал: проснувшись поутру, умыться, почистить зубы и позавтракать, а затем снова завалиться дремать. Хитрость заключалась в том, чтобы после вторичного пробуждения сколь угодно долго валяться в постели, доподлинно зная, что никаких — даже простейших из разряда обязательного моциона, дел больше не предстоит. Открыть глаза с ощущением того, что время, расстилающееся впереди, насколько хватает взгляда, не заполнено ничем и подчинено единственной цели — не существовать вовсе. Всего один день, точнее, лишь несколько жалких часов отделяли его от триумфа, и Дима быстро уснул в предвкушении скорого блаженства.

— Батарея в спальне подкапывает, — не унимался хозяин, глухой к доводам рассудка — эта часть была вне зоны ответственности того, кто договаривался на конкретный объём работ вне общего графика и оплаты остальной артели, — и полотенцесушитель держится кое-как: вы мне тут потоп хотите устроить?
— Библейский разве что, — не очень-то вежливо реагировал выведенный из себя Дима, — ребята скоро приедут, и всё им выскажете. По плитке, керамограниту, полу есть претензии?
— Я ещё не смотрел.
— Так давайте посмотрим.
— Да что ты пристал. Если работа не сделана до конца, какого лешего я должен платить?
— Такого, что вы нанимали меня отдельно, — обращаясь уважительно, он всё ещё соблюдал дистанцию, — как узкого профессионала, а теперь причисляете к остальным. Их недоработки — вне моей компетенции, а всё, за что брался я — в полном порядке, извольте проверить.
— Да какой здесь…
— Я говорю, пошли смотреть, — негромко, но очень доходчиво произнёс мастер, и заказчик счёл возможным вернуться к конструктивному диалогу.
— Но хотя бы бригаду-то вместе со мной подождёте? — уже просил, а не требовал он.
— Само собой, — успокоил Дима, и они отправились инспектировать. Как и ожидалось, нареканий не последовало, и, отсчитав причитающуюся сумму, решительно подобревший клиент предложил теперь уже гостю кофе.
— Не откажусь, но предпочту чаю. Тем более, у меня с собой.
Вдвоём они уселись на только что отремонтированной кухне, и завязался ни к чему не обязывающий, а, следовательно, и непринуждённый разговор двух чужих, к тому же готовящихся навсегда попрощаться людей. О растущих ценах на стройматериалы, преимуществах немецких авто перед японскими, хиреющей экономике, продажных бюрократах и единственно честном их предводителе.
— Знаешь, сам ведь ненавидит чиновников, — уверял многоопытный менеджер.
— Угу, — только и оставалось ответить ошарашенному, плохо образованному работяге, чуть не поперхнувшемуся любимым напитком от живучести выдуманной ещё Сталиным доктрины непогрешимости первого лица.
— Обманывают, наверное, его, — не стал он ранить психику честного патриота, — мне рассказывали, — универсальная формула брехни по принципу «за что купил — за то продал», — что для него снимают аж специальные новости. В том числе — международные. Где, значит, всё прогрессивное человечество восхваляет особый российский путь, а вашингтонский обком по укоренившейся традиции бессильно клацает зубами.
— А я вот лично всё равно за то, чтобы как угодно, но самим, — удивил Степан Митрич. — У меня дочь и сын. Дочь, ладно, баба — замуж, дай бог, чтобы выскочила не за дебила, и уже счастье. Другое дело — сын… Я часто летаю по работе, много видел той Европы. Трудно объяснить… Пусть вырастет мужчиной. Каким угодно, в худшем случае наркоманом или убийцей — лишь бы не таким, как они. Потому мы не хотим их влияния, не желаем видеть у своих границ. И, если нас вынудят, будем сражаться — с куда большим остервенением, чем ихние мусульмане за своего пророка. Кстати, они там давно уже хозяева. Сила коллектива в сплочённости — толпой навалились и продавили. Западное общество построено на индивидуализме — не путать с индивидуальностью, ему и всем миром не совладать с концентрированной силой одной тысячи фанатиков, а там миллионы. Стратегически уже проигрыш — разве что немцы возьмутся за старое и переделают свои жутковатые музеи обратно в концентрационные лагеря. Хотя — какие там теперь немцы... Дед мой не рассказывал про войну, но иногда, когда не досчитается чересчур многих на очередном застолье для ветеранов в День Победы, бывало, малость откровенничал. «Они, — говорил, — воевали лучше — жёстче, профессиональнее. И ярости у них хватало, но холодной, расчётливой ярости». А новое поколение боится чихнуть громче положенного. Вырождение нации — вот цена спокойствия и сытости. Гёте, Шиллер, Гегель, Ницше, Фейербах, да хоть бы и Маркс с Энгельсом — где теперь это всё? Нет и уже не будет.
— Зато все живы.
— Это, конечно, да, — улыбнулся рассказчик, поняв, насколько далёк от исторических параллелей заточенный на консистенцию бетонного раствора мозг типичного мастерового, — вот и друзья твои пришли.
Любителей порассуждать о допустимых жертвах с целью заново обрести утраченное величие народа — покуда сам исключительно комфортно устроился, во все времена хватает, но Дима их скорее жалел, чем осуждал. Его жизненная концепция была далека от свершений и прочих незамысловатых действий во имя единственно действия. Неоценённая идея хиппи — гармония отсутствия обязательств. Их гимн — долой насилие — не против войны или кровопролития, но, прежде всего, насилия над собой. Любовь — спонтанная, без капли принуждения моралью, не ограничивающая партнёра ни в чем, коли таковы сейчас его желания. Без самого понятия об адюльтере, открытая новому — даже в лице третьего. И потому единственно честная. Свобода не как необходимость, но как безусловный фактор существования вроде воздуха или пищи. Не обусловленная ничем, ведь истинно свободному чуждо право силы, мир для него — не один только дом, он не заканчивается границей собственного забора. Он действительно бесконечен, раз и целой жизни не хватит на то, чтобы его обойти. Тогда к чему бороться здесь, если рядом, возможно, будет ещё лучше. Исследовать и узнавать — не в душной библиотеке, чужими глазами прочитывая давно открытую кем-то истину, но стремиться ощутить и прочувствовать — абсолютно всё и только самому. И, лишь познав, разделить с кем-то действительно близким лучшее. Иными словами — с каждым, кто захочет открыться.
Лично для себя, впрочем, Дима предпочёл всё же адаптировать модель соотносительно реалиям века информации, исключив собственно передвижение и заменив реальных персонажей воображаемыми, но при том зерно идеи оставив нетронутым. Учитывая, что последняя также принадлежала ему, хотя бы и ссылаясь на давно исчезнувших с земной поверхности детей солнца, операция прошла более чем успешно. Покончив с делами, он стоял у двери единственного во вселенной подъезда, где на восьмом этаже — уместный атрибут бесконечности, слева от лифта расположился другой мир, существовавший вне назойливых времени и пространства. Лифт не работал — точнее, он заставил его не работать, легко подчинив своей воле исправный в другое время механизм, а всего-то потребовалось не нажимать кнопку вызова. «Кому ещё с такой лёгкостью удавалось покорить материю», — спрашивал себя пока ещё наполовину бог, ведь до окончательного господства его отделяли семнадцать лестничных пролётов по десять ступеней каждый. «Сто семьдесят... нет, пусть будет тысяча семьсот — так значительнее», — и он стал медленно подниматься, не пропуская ни одной. Как всегда, путь был насыщен яркими, порой и вовсе неповторимыми впечатлениями и событиями.
Ещё только закончился первый десяток, а уже смотрел на него коварный безжалостный враг, способный в одночасье разрушить хлипкое равновесие любого из миллионов, населяющих такие же подъезды, зависимых, несчастных смертных. Митя, однако, был не робкого десятка, а потому уверенно принимал вызов. Неравноценность задачи и возможных потерь ужасала, но истинным победителям в самые решительные моменты чуждо право логики, и именно это, а не какая-нибудь мнимая сила духа, помогает им кроить по своему усмотрению историю. Замок щёлкнул. Будто зияющая акулья пасть, разверзлась перед ним бездна огорчений и расстройств, кладбище так и не свершившихся надежд, оазис разочарований. Хотя, по большей части, конечно, реклама, приглашение на очередную суперакцию магазина косметики и прочий хлам, которым завален нынче любой почтовый ящик. Митя, впрочем, внимательно прочитывал всё, тем открывая ритуал прощания с полным несовершенства миром. Удивительная закономерность: предлагалась масса товаров и услуг, от декоративных металлических коробов на радиаторы до удаления нежелательных волос с помощью лазера, но ничего, ни единой бумажки с информацией о чём-то действительно необходимом, без чего банально невозможно поддерживать существование. «Целый пласт выдуманных товаров, без которых легко обойтись, и всё без исключения востребовано, но попытайся ты придумать себе альтернативную действительность безо всяких дорогих безделушек, и пиши пропало — объявят сумасшедшим, засунут в жёлтый дом и напичкают медикаментами. Потребляй и властвуй — пожалуйста, любой каприз, но чтобы непременно отработанный, сиречь за деньги. А за просто так — горсть седативной дряни и хороший электрический разряд, дабы строптивый мозг не воображал о себе лишнего», — знакомство с новинками не мешало ему параллельно рассуждать, он умел воспринимать второстепенную информацию неким верхним мышлением, функционировавшим отдельно от основного. Вот и последняя. «Приходите к нам сейчас, завтра будет не до вас», — странный, но, не исключено, что эффективный метод воздействия на сознание избалованного заманухой обывателя — капля дешёвого творчества в океане посредственности, но для финального аккорда — вполне. Он набрал указанный номер, дождался ответа, произнёс: «Молодцы» и повесил трубку. В активе осталась пара квитанций, которые Дима вернул обратно в ящик — слишком многое отделяло теперь от того едва ли вообще реального будущего, когда подобные документы снова будут иметь для него какую-либо ценность.

ГЛАВА X

«Сорок пять, баба ягодка…» — он не договорил, встретившись взглядом с «четвероногим другом», как во дворе называли Асата за любовь передвигаться на карачках, когда нижние конечности отказывались держать пресловутое равновесие. Второе прозвище было также отчасти навеяно им самим: «В приличном, то есть лишённом ханженства обществе, — как тот именовал всякую пьющую компанию вне границ собственной хаты, — приемлемо многое, но «по-маленькому» всё же предпочтительнее ходить стоя и на в меру деликатном расстоянии от основного действа». Но организм, легко справляясь с последним, порой оказывался глух к доводам рассудка, когда доходило дело до первого, то есть банально встать с лавки и отсчитать дюжину-другую шагов не мог. На этот случай имелся в запасе громогласный призыв к обществу: «Поссать», по мере упрощения дикции эволюционировавший до короткого: «Асат», а поскольку глухая согласная на конце имени звучит мягче да и произносится легче, чуткая публика наградила выпивоху слегка видоизменённым, но весьма, тем не менее, увесистым именем политического деятеля. Кстати, и прилично оправиться тоже помогала, отводя к назначенной на роль туалета берёзе, чудом затесавшейся в сугубо тополиное зелёное царство всякого московского двора. Может, от того и удобряли обильно, чтобы росла услада русской души и вверх, и вширь, и вообще куда ни заблагорассудится. «Наше дерево», — говорили мужики и однажды проломили голову залётному пройдохе, в припадке молодецкой удали попытавшемуся было хилый ствол переломить. Районный следователь тогда списал травму на неудачное падение, ведь агрессивные защитники природы регулярно поставляли через участкового малость побитых, но всё же документально нетронутых юношей с остекленелыми глазами для повышения статистики раскрываемости дел о незаконном обороте наркотиков, и очередным званием тридцатилетний капитан обязан был именно им. Суровая правда состояла в том, что брать можно было только мелких дилеров — крупняк весь действовал «от имени и по поручению» ГНК, а план борьбы никто не отменял. В одиночку же выловить потребителей нелицензированной отравы почти невозможно, ППС здесь тоже не помощник — их задача не сажать, но собирать средства с оступившегося населения, и таким образом «борцы за девственную чистоту стакана» сделались верным орудием государственной политики по искоренению в обществе наркотической заразы. А поскольку справлялись они с этим безукоризненно — все вокруг «принимали» исключительно по домам, под раздачу попадались лишь случайные нарушители, прельстившиеся мнимой безопасностью затерянного среди бетона оазиса зелени, то и ответные уступки от власть предержащих имели место. Хотели было даже наградить особо отличившихся званием дружинников, но не вышло — народ попался возрастной, сознательный и потому «стучать» да «мусорить» решительно отказался. «Синяков и без нас хватает», — резюмировал, подразумевая синюю форму, коллектив, оставшись вольной партией лихих Робин Гудов, исключительно по собственной прихоти сверявшей часы с товарищами в погонах.
Асат выполнял у них роль творческой единицы, которому, в порядке снисхождения к слабому на банку нутру интеллигента, позволялось иногда воспользоваться дружеским плечом ради удобрения указанной выше отрады. Он, впрочем, умел быть благодарным: декламировал Лермонтова, Пушкина и даже немного Блока, разумно избегая Маяковского, — калёный пролетарский стих так сильно заряжал энергией, что могли выйти и недоразумения. В далёком прошлом преподаватель сначала литературы, а позже — истории, он не растерял ценный багаж и за годы регулярных возлияний, отчасти потому, что регулярно перечитывал любимые произведения. Презрение к прямохождению удивительным образом сочеталось в нём с умением читать наизусть довольно-таки крупные отрывки, хотя малограмотный персонал ближайшей торгующей алкоголем точки был подчёркнуто чужд русской поэзии, во многом по причине слабого знания языка. Не сказать, чтобы ему прямо-таки необходимо было внимание, но и совершенная холодность оскорбляла. «Вы, довольное своей участью большинство, однажды похороните окончательно всё, ради чего на самом деле рождается… — он резко задирал вверх палец и брал многозначительную паузу, — исторгнув из себя демона прекрасного, возрадуетесь победе»… «После одиннадцати вечера не продаём», — била наотмашь фактом кассирша, и восторженные рифмы тут же разбивались о неприкрытую жестокость действительности.
«О путник, — в особо приподнятом настроении он пытался даже сочинять «с листа», — в день ненастный глядя, на длань за окнами, раскинутую щедро, природой-матерью и сыном её человеком, не убоись ты жалкого пропойцы, испей со мной тлетворного нектара, забывшись в неге мнимой ненадолго, исполни то предназначенье»…
— Кончай, Асат, две недели как проклятый вкалывал, дай отдохнуть сначала, а потом уж, как пить дать, исполню.
— Рад, очень рад свободе друга, затерянного в серости камней, зловредным помыслом советского недуга, вдруг превращённого в содружество теней. Но коль душа, неслышно воспарив, отвергнет отдых…
— То я тебе, паскуда, врежу под дых, — ответил Дима, — не вздумай звонить мне.
— Так ведь всё равно же звонок не работает.
— Именно. А откуда знаешь?
— Виноват. Я слаб, мои поступки грешны, и чрез просвет на лестнице кричу: прости меня и ни мгновения не мешкай, ведь завтра, может быть, я замолчу. Навеки. В день тогда ненастный. Вышеуказанный — не лишне здесь сказать, вас не овеет первозданной лаской, поэт и гражданин. Борец, е… мать, — он запнулся на столь очевидно нелитературной рифме, что было весьма удачно, поскольку единственный слушатель уже понимался дальше, а вдохновлённый моментом автор будто и впрямь вознамерился орать ему на весь подъезд. Асат громко вздохнул, мысленно посетовав на тлетворное влияние поголовно необразованного окружения, что прокралось даже и в святая святых — творчество, но, сообразив, что куда интереснее считаться талантливым оригиналом среди черни, нежели соперничать за место под солнцем с другими «осенёнными», налил себе ещё, чокнулся со стеклотарой и залпом осушил полбокала из-под шампанского. Он был, как-никак, поэт, эстетствующий на пособии по инвалидности узник совести, и не привык лакать из чего ни попадя.
Высокий, рано облысевший лоб, заканчивавшийся сильно выдававшимися надбровными дугами с картинки про неандертальца, нос — то ли римский, то ли в маму — армянский, узкие скулы и маленький рот, тонкий будто клюв сороки-белобоки, позорное, к счастью, давно забытое школьное прозвище, не оставили ему выбора. «С эдакой харей или в КГБ — чтобы боялись, или в сочинители — чтобы преклонялись», — рассматривая себя в зеркало, порешил талантливый десятиклассник, и выбрал первое. Там его похвалили за рвение, но посоветовали сначала получить высшее образование. Что он и сделал, но к моменту обретения долгожданного диплома Союз рухнул, и контора на долгие годы потеряла львиную долю былой значимости. Как многим тогда казалось — навсегда. В числе наивных оказался и будущий Асат, оставшийся преподавать «до лучших времён», благо учителей худо-бедно, но подкармливали — если не государство, то родительский комитет. К тому моменту, когда обновлённая федеральная служба снова проникла в высшие эшелоны власти, отодвинув слегка опешивших от столь неожиданной прыти богатейших коммерсантов, пробиться туда без протекции сделалось уже невозможным. Последняя отсутствовала, и судьба в кои-то веки совершила действительно гуманный поступок, сделав из ретивого чекиста бездарного, склонного к алкоголизму поэта. «Ах, если бы она всегда поступала так», — надо думать, прослезились бы некоторые особенно могущественные серые кардиналы, переквалифицировавшись в эмигранты, но в стране, где вот уже сто лет на всякую творческую единицу приходится сотня шибко полномочных охранителей режима, опасно почивать на лаврах.
Дима знал, что Асат всё равно притащится, найдёт способ достучаться и через выключенный домофон — в недостатке смекалки его точно нельзя было упрекнуть. На крайний случай у него всего имелось вернейшее средство — перерезать интернет-кабель. Мир тогда останавливался, приходилось вызывать на борьбу с вандалами мастера, что занимало никак не меньше двух часов, в течение которых нарушитель спокойствия, по правде говоря, частенько на самом деле получив лёгкое физическое замечание, мог провести время в обществе «единственного достойного собеседника в радиусе шестисот километров». Дальше начинался Воронеж, где у Асата жила старшая сестра — не бог весть какая умная женщина, но зато гостеприимная хозяйка и терпеливая слушательница. Таким образом, виделись они давно и регулярно. Четвероногий друг один знал, что под черепной коробкой у милого, хотя временами чересчур резкого мастерового, скрыто нечто большее, чем ёмкость для телесериалов и пивная воронка. Чуткий педагог догадывался, но спросить боялся, а точнее — не хотел. Их общение сводилось к конструктивному обмену мнениями касательно последних дворовых новостей, объективной оценке последних успехов приятеля в стихосложении, а также совместным распитием светлого под традиционно куриную закуску. Причём, даже здесь они друг друга дополняли: Дима предпочитал грудки и крылышки, а обуреваемый жаждой творчества сосед — ножки и бедра. Так вышло и на этот раз.
— Хочу, Мить, прильнуть через посредство грубой плебейской пищи к источнику пролетарского мужества и сермяжной крестьянской правды. Как думаешь, получится?
— Запросто, — выдавал запрашиваемый желанный вердикт и запускал пальцы в аппетитную белковую мякоть.
— И кожицу тоже мне, раз всё равно не ешь.
— А здесь-то какой тайный смысл?
— Никакого. Просто люблю. Поджаренная на гриле, аппетитно хрустит… Говорят только, в ней много всякой дряни, но я предпочитаю не верить.
— Это как? Я предпочитаю.
— Запросто. Любой факт неоспорим лишь до тех пор, покуда есть, кому его воспринять. Ни один живой организм не в состоянии обойтись, скажем, без углерода в той или иной форме. Но, если произойдёт какой-нибудь катаклизм и наша пока ещё цветущая планета превратится в кусок безжизненной заледенелой породы, то утверждение это будет далеко не так однозначно, как казалось, лёжа под пальмой с бокальчиком амаретто.
— Ты уверен, что амаретто пьют из бокалов?
— Нисколько. Но я бы пил. Вот потому и могу решать — верить мне или не верить.
— Из-за степени восприятия?
— Нет, потому что хлебал бы из бокала. Ну как ты не можешь понять, ведь не совсем же полный дурак, прямо-таки проблески случаются.
— Асат, ты меня разбудил, сидишь у меня дома и меня же оскорбляешь.
— И этим делаю тебе одолжение — кто ещё скажет в лицо, что думает.
— Не поспоришь. А сам ты, выходит, не дурак?
— Какой там. Полный. У меня же мозог ни на грамм, даже произнести верно термин не в состоянии. Моча забродившая скорее породит мысль, нежели ваш непокорный слуга исторгнет что-либо, кроме жалкого четверостишия на заданную тему. Всему виной опыт преподавания, он и последнего идиота вознесёт до уровня Сократа. Понимаешь, если ты говоришь, а тебя слушают, то суть произнесённого уже не имеет значения. Черпаешь из одной ёмкости и выливаешь в другую, но объём знаний, то есть информации, от этого не меняется. Разнятся только ёмкости.
— И к чему тогда весь процесс? — невольно улыбнулся Дима.
— Говорю же, не безнадёжен. К нему. К процессу то есть. Движение, контраргумент статики. Действие. Атрибут и алгоритм всякой жизнедеятельности.
— Правду говорят, что ты в коляску с годовалым младенцем наблевал?
— К несчастью. Накатило, понимаешь, такой милый карапуз, ну чисто я в детстве. Хотя я себя ребёнком не помню, а фотографий у родителей не сохранилось. Наклонился посюсюкать, а тут после вчерашнего давление скакануло за сто восемьдесят, я и не помню ничего. Очнулся — сижу на бордюре, баба — мама, то есть. В смысле младенца.
— Да я понял, — чуть раздражаясь, вставил Дима.
— Орёт. Благим таким матом, отборным. Ты замечал, что наши дамы, когда есть потребность или, паче чаяния, объективная необходимость, кроют так, что нам и не снилось? Образность речи сказывается, на мой взгляд, порождённая сугубо половой принадлежностью. Скажешь, фрейдизм?
— Не скажу.
— Рад несказанно. Самец живёт вторжением в желанную плоть, его позывы и порывы линейны, как устремлен вперёд его вздыбленный детородный орган. Другое дело — женщина, тут физиология неоднозначная, одних потенциально возможных отверстий аж три: уже выбор, ответственность, принятие решения — причём непременно за двоих. Замечал ведь, что последнее легче даётся именно им, но никогда, поди, не задумывался. А стоило бы. Тут сама природа поставила в такое положение, что нужно постоянно что-то решать и на что-то решаться. Одни сомнения. Соответственно, наличествует и богатство слога, как закономерный побочный продукт беспрестанного поиска: верного ответа, наилучшего положения — в смысле позы... ведь её оргазм, сиречь катарсис, достижим, но ни в коем случае не подразумевается. Мужчине дай такие исходные данные и посмотрим, что от его тупой целеустремлённости останется — в лучшем случае, одни воспоминания.
— А в худшем?
— Да кто ж знает-то, милый мой. Я ещё бутылочку открою?
— Валяй.
— Ты не смотри, что я настырный, это не ради бесплатной выпивки, хотя, признаюсь, вещь в каком-то смысле незаменимая. Получать удовольствие на шару, значит, получать его, как минимум, вдвойне. И похмелье всегда слабее, когда пил не за свой счёт. Проверено всё тем же многолетним опытом, что вдалбливался в наивные башки разнузданных учеников. Не поверишь, но я, эдакий худоба, на уроках швырялся в них, бывало, стульями. Правда, не добротными советскими, из массива сосны, а легковесной дрянью из ДСП и тонкого профиля. Но всё равно эффектно. Они мне, когда сдавали контурные карты Пунических войн, подбросили мощную петарду в тумбу стола, а я, вместо того чтобы перетрухать от неожиданности, устроил шоу посильнее, чем во французском кабаре, не к ночи будь помянуто. Родители хотели подавать в суд, но кое-как меня отстояли. Что особенно знаменательно — именно дети. Ребёнок тянется к силе, но по-настоящему завлечь его способна лишь справедливость, а здесь вышло именно так. Педагог, оставив в стороне административную власть, наедине вступил в поединок — никакой ведь гарантии не было, что в ответ не швырнут, их бы уж точно оправдали. На справедливость во все времена существует в обществе изрядный социальный запрос, а у молодёжи он ни в одной фазе исторического развития не затухает. Фактура ещё неиспорченная, идеализм, тоска по бескомпромиссности поступка и сознательная приверженность лишениям. Знатный коктейль, и людей, коли вовремя подхватить, производит исключительно достойных. Мои вот до сих пор некоторые ко мне в гости наведываются. То есть, летом на лавочке встречаемся, конечно, куда их пугать моим бардаком, но факт непреложный — сопереживают. А знаешь ли ты, мой горячо любимый терпеливый сосед, что даёт человеку умение сопереживать? Какую бездну эмоций открывает оно перед ним, как много достаётся ему нового, часто ужасного, но почти всегда неизведанного. То бишь — уникального. Не щурься, и так догадываюсь, что хитрый пряник — можно я буду называть тебя Пряник, кое-что скрывает и живёт, судя по затворничеству на период благодатного ничегонеделания, обратной парадигмой.
— Не так всё просто, — отмахнулся Дима. — С чего вдруг именно пряник?
— Трудно сколько-нибудь однозначно ответить на данный вопрос, — приготовился врать Асат, — сравнение должно быть верно прежде всего сугубо фонетически. А остальное доделает восприятие. Я тебя утомил?
— Не очень, но скоро кино начинается, хочу посмотреть один и в тишине. Дать ещё пару с собой?
— Нет, увольте, милейший Димитрий, и без того опасно развеселился, боюсь не остановиться вовремя.
— С каких пор тебя это пугает?
— Не хочу. Сегодня не хочу, а завтра с удовольствием. Так я зайду?
— Только после моего письменного разрешения — по смс.
— Я постараюсь…
— Убью.
— До сих пор же терпел. Ты порядочный человек, Мить, в этом твоя слабость. Удачного просмотра.
— И вам не скучать, — он уже закрывал поскорее дверь.
— Да, хотел предупредить, — чуть не просунув голову в щель, поспешно заговорил утомительный гость, — неделю где-то назад ехал с тобой в лифте молодой, лет двадцати семи, товарищ, по-видимому.
— А что такое? — судя по интонации, Асата уже не выпроваживали, но и снова пустить в дом не спешили.
— Плохой человек. По лицу видно.
— В чём же состоит догадка авторитетного физиономиста?
— Никаких догадок, всё очевидно. Его прическа. Не знаю, как правильно называется, такой расширяющийся от лица к затылку горшок, переходящий в щетину и аккуратную потом бороду.
— Предположим, — явно не понял Дима.
— Попытка выглядеть одухотворённой, чуть ли не творческой личностью. А на деле — уход за всей этой растительностью. Если не ежедневно, то через день всё необходимо ровнять. Машинкой бородку, а ножницами волосы. То есть, стоя перед зеркалом, выверять каждый миллиметр, добиваясь симметричности, убирать секущиеся концы, чтобы ложилось ровно, а после ещё и укладывать. Час, как минимум, включая обязательную уборку. По-твоему, естественно для мужчины тратить одну десятую жизни — не ради здоровья или ещё какого долголетия, на то, чтобы к вечеру привлекательно выглядеть. Тут натура мелочная, но притом безумно самовлюблённая. Нарцисс, но это ещё не всё — при эдаких восторгах от собственного отражения неплохо бы и тело в порядок привести, но нет. Какая же, в таком случае, это должна быть колоссальная лень, чтобы игнорировать хотя бы минимальную физкультуру.
— Послушай, — раздражённо прервал Дима, — может, он в салон красоты два раза в неделю наведывается, что рядом с офисом, да и время позволяет.
— Нет, — уверенно возразил психолог, — мало зарабатывает. Взгляд — в нём нет спокойной уверенности, которую дают деньги или власть. Ещё сила, конечно — не физическая, но об этом вообще молчу. Пожалуйста, прими к сведению, о большем не прошу. Мужчина, способный подолгу пялиться на себя в зеркало и с ума от этого зрелища не сойти…
— Да чем же он плох?
— Ты в курсе, сколько у тебя на физиономии родинок, прыщиков или морщинок? И я нет, а приятель твой прекрасно осведомлён, ещё и за динамикой следит. Опасный тип.
— Иди уже.
— Так я могу надеяться?
— Не обещаю. Но к сведению приму, — успокоил Дима, увидев, как бедняга прямо-таки всерьёз испугался. А сейчас извини, — и одна за другой двери решительно захлопнулись.
Арахис. Солёный и к пиву. Ни один полуторакилограммовый свежепойманный тунец никогда не будет так вкусен. Есть вещи, которые повторить или заменить невозможно, они существуют помимо всего прочего и сами по себе. Двести грамм, которые сделают жизнь на двадцать минут ярче и интереснее. Жирно, вредно и тяжело для желудка. Но не так глупо, как, поедая овощи тридцать лет, быть сбитым на переходе пьяным невменяемым подростком за рулём отцовского авто. Судьба не жалует малахольных — кто видел хоть одного вегетарианца с обнимку с симпатичной бабой? Следовало признать, что Дима и по отдельности их отродясь не встречал, но подобная точка зрения явно выигрывала у альтернативного самоистязания на поводу у данных по калорийности. Глоток, затем горсть орехов, затем снова глоток. Занятие, вполне достойное того, чтобы посвятить ему всего себя, — так рассуждал хозяин Вселенной, попутно действительно посвящая. Обряд проходил под традиционное мерцание голубого экрана, где разыгрывались сцены из жизни богатых, но чуточку избалованных домохозяек. Тихий заштатный пригород американской провинции кишел такими страстями, что и бывалому москвичу становилось не по себе. Всякий раз кого-то если не убивали, то хотя бы калечили, попутно выстраивая многоходовый консенсус личного счастья в условиях бушующей эмансипации. Выходило не очень — хоть с чем-то сценаристы не наврали, но, видно, тема уж больно животрепещущая. Всё-таки в основе морали принуждения лежит гендерное превосходство: мужчине до некоторой степени даже приятно будет знать, что привлекательная мадам под ним изнывает от отвращения, но женщине возбуждаться мыслью о собственном уродстве всё-таки слегка противоестественно. Власть для неё — обуза и ответственность, а не удовольствие — именно она придумала выяснить, сколько грамм весит каждый орех, и заставила несчастного сожителя пересчитывать кешью с миндалём.
Ладно. Дима переключил канал. Утихомиренные напитком гормоны не располагали к порнографии, и выбрана была многосерийная историческая драма отечественного разлива — жутковатая смесь патриотизма, бессовестно разворованного бюджета и генеральной линии партии. Наши так умело бьют и побеждают всех подряд, что начинаешь сомневаться: доходил ли столь вопиюще неквалифицированный враг хотя бы до Минска, не то что в первую же неделю войны практически без боя взял. Невольно вспомнив утреннюю встречу с заказчиком, Дима улыбнулся, осознав, как бесконечно далеко от него теперь проклятое извне, едва уловимой ниточкой связи с которым служил вечно поддающий Асат, выбранный в порталы именно за очевидно пороговое существование на грани реальности и безумства. Впрочем, если хорошенько присмотреться, в их доме каждый третий заслуживал бюджетного койко-места в обитой старыми матрацами палате, хотя бы сам факт подобной заботы о душевнобольных и шёл вразрез с негласным девизом отечественной медицины служить и защищать. Государственным интересам и государство же от посягательств граждан на дорогостоящее медикаментозное лечение. Слегка видоизменённый советский принцип «заболела голова — иди постирай», адаптированный под имперский нигилизм нового столетия.
Всех победили. Из проигравших остался только зритель, умудрившийся должным образом не прочувствовать ледяную свежесть первой пинты. Тара, конечно, была метрическая, но ему нравился объём — ноль шестьдесят шесть, что отдавал бесконечностью дроби, а всякое насилие над пространством неизменно радовало душу. Странно, ему вдруг на мгновение показалось, что ничего особенного сегодня не произойдёт. То есть будет вкусно, сыто-пьяно, весело — несколько подряд тупых комедий и сериалов, парочка сценок для взрослых, десерт и затем сон. В животе от страха крутануло вдруг так, что пришлось лечь на бок, подложив под голову впитавшую, наверное, тонны сероводорода диванную подушку. Стало холодно и неуютно, но встать и принести одеяло не было сил. «Признавайся, сволочь, ты это сделал?» — обратился он с вопросом к единственному, кого оказалось возможным заподозрить во вражеских происках, но внутренний голос хранил молчание. Вскоре, однако, боль стала ослабевать, и от одного сознания возврата в лучший из миров он вновь ощутил исчезнувшую было радость. «Точнее сказать — похищенную. Украденную», — тихо прошептал он, хотя и уверенный, что тот, кто покушается на его благоденствие, легко читает даже мысли. Наличие противника его, впрочем, особенно не смущало — в границах собственной вселенной Дима был всемогущ, а, следовательно, неуязвим, и никакие хитроумные высшие силы не могли помешать ему, снова встав на ноги, принести номер второй, хлопнуть пробкой и, неосознанно перекрестившись, с довольным мычанием пригубить.
Жидкость струилась по пищеводу, неся успокоение и негу. Порой казалось, что его дрессированный метаболизм опережает стандартный в разы, так быстро подступало желанное опьянение. Со временем, надо думать, он научится сублимировать искомое состояние и вовсе без алкоголя, вплотную приблизившись к доктрине избранных буддистов, втихаря проживающих яркую насыщенную жизнь под маской блаженного умиротворения. Но для этого пришлось бы исключить из рациона любимый напиток, а нужна ли ему такая гармония — Дима ещё не знал.
События и эпизоды сменяли друг друга с быстротой рекламных пауз. Захотелось поговорить с достаточно эрудированным собеседником, для чего имелся ряд аналитических телепередач известного своей ярко выраженной, по нынешним временам, почитай, что протестной бесноватостью интеллигентного ведущего с магическим тембром голоса японской гейши. С эдакими баритонами можно пропагандировать хоть неофашизм, столь ласково и нежно проникали в мозг его слова. Левитан наших дней, когда трагизма в стране уже не так много, но внушать населению веру в будущее ещё требуется. «Скажи мне, Лёня, на кой ляд тебе вообще сдалась эта профессия? С твоей будкой и гипнотической речью мог бы запросто стать министром иностранных дел и впаривать себе потихоньку империалистической военщине уважение к особому русскому пути. Лавров, — он специально исковеркал слово, как всегда радуясь спонтанному каламбуру, — поэта тебе на ентой должности не видать, тернового венца тоже. Ты слушай меня, я ведь дело говорю. Я, знаешь, человек-то умный, оно сразу видно — хотя бы из того, что у меня в начале каждого предложение главное — в простонародье — первое — лицо единственного числа. Я вот какой совет тебе дам», — Дима задумался, чего бы такого сообщить решительно сакраментального, но тут вдруг зазвонил мобильный.
— А, чёрт, забыл из-за этого дурака выключить, — тут же разозлился потревоженный мыслитель, но на звонок ответил.
— Алло, Пряник, это снова я, — раздался в трубке голос одновременно возмутителя спокойствия и причины, его породившей, — мне грустно.
— Кто здесь вообще, — сбитый с толку обращением Дима пытался подобрать слова достаточно резкие, чтобы осадить нарушителя режима и, в то же время, не отпугнуть, если на другом конце потенциальный заказчик.
— Как кто, я, — и Асат назвал своё давно забытое имя.
— Мы знакомы? — начал было осторожничать абонент, когда его, наконец, осенило, — Асат, скотина, ты ещё и шутить вздумал.
— Нисколько. Страдаю в одиночестве. Пусти к себе — могу посидеть в другой комнате или даже в ванной, лишь бы не оставаться одному.
— Тогда уж лучше сразу в туалете — во избежание недоразумений. У тебя белка, что ли?
— Повторюсь — нисколько. Крик израненной души, тоска — аж рифму не могу подобрать, когда это по-трезвому со мной случалось…
— Поспи, что ли. Нет у меня сейчас времени.
— Так я же и не прошу. Только посидеть под одной крышей.
— Мы и так под одной крышей, болван.
— Это всего лишь фразеологизм… устойчивое выражение. Дим, я не женщина, а то бы предложил себя, но раз способностью к удовлетворению не обладаю, только и остаётся просить — не заставляй хотя бы умолять, пощади остатки достоинства.
— Ты их давно по детским площадкам разблевал.
— Не все, уверяю, не все. Кое-что ещё осталось. Как раз, чтобы не унизиться перед другом, ведь я могу называть тебя другом.
— Вроде бы только что я был кондитерским изделием…
— Так ведь это то же самое, что близкий друг. Пряник — непередаваемо вкусный, из детства, в котором тебя любили, или так тебе хотя бы казалось. Что может быть сокровеннее… Почётнее такого прозвища? — Дима повесил трубку и отключил телефон.
К людям отношение у него было несколько странное. Не испытывая сколько-нибудь ощутимой радости при виде страдания ближнего, он, в то же время, не переживал и о чьём-то незаслуженном взлёте, ведь всякий знает, что успех другого — обязательно незаслуженный. То есть действительно не завидовал, а за одно это, как хорошо известно, в границах нашей родины полагается автоматически причислять к лику святых. Допускается и прижизненно, ибо нет такого греха, который смог бы перевесить в русском характере эдакую вопиющую добродетель. Но не срослось — одиночество не способствует популяризации достижений отдельно взятого человека, а к социальным сетям, как интерактивному отражению себя, Дима оказался равнодушен. В обычной жизни он не мог похвастаться эффектным букетом достоинств, а сочинять альтернативную историю — успеха и благоденствия, ради процветания в выдуманном по чужим законам мире, было откровенно бессмысленно. Проще создать свой.
Асата он презирал — за отсутствие характера и уважал — за нетронутую годами пьянства эрудицию. Две полярные эмоции давали весьма предсказуемый эффект нивелирования друг друга, и степень привязанности к сумасбродному, чуть помешанному соседу располагалась аккурат в районе абсолютного нуля. Так он сам выдумал, на деле регулярно мечась от лютой ненависти к по-настоящему дружеской привязанности. Хотя, вывались нетрезвый приятель из окна, Дима, пожалуй, не пришёл бы даже взглянуть на распластанное на асфальте тело, не говоря уже о присутствии или, тем паче, участии в погребальной церемонии. Отчасти этому способствовало то, что Асат жил на третьем этаже и в тёплое время года хотя бы раз за сезон, но обязательно выпадал с балкона, всякий раз отделываясь — вокруг всего дома шла полоса зелёных насаждений — ушибами и вывихами, лишь однажды заработав незначительный перелом. Заботясь в такие моменты более о красоте свободного падения, отдалённо напоминавшей хотя и кратковременный, но полёт, нежели о непосредственно приземлении, а часто и вовсе находясь в состоянии полной невменяемости, их местный Икар обрушивался на грешную землю так, будто спускался по ступенькам подъездной лестницы, закономерно игнорируя всякое напряжение готовых к столкновению мышц. Со временем участливые дворники-таджики стали и вовсе подкладывать в искомую точку полиэтиленовые мешки, набитые подгнившей листвой, превратив некогда опасный аттракцион во вполне приемлемую альтернативу лифту. Дирекция Единого Заказчика взбунтовалась было против мусорного произвола, но, вникнув в обстоятельства, махнула рукой — больше мороки выйдет с похоронами безвестного пропойцы, а жилплощадь, при отсутствии наследников, всё одно заграбастает ненасытное государство.
К тому же, на Руси издревле нельзя без штатного деревенского дурачка, на фоне которого остальные будут смотреться относительно нормальными, если сей претенциозный заморский термин когда-либо вообще имел силу воздействия на умы граждан её населяющих. Пример Асата показывал, что существование вне границ здравого смысла совершенно есть хлопотно и потенциально небезопасно — могло ведь и не повезти с этажом, но и обратный императив поведения, в виде ответственного мало пьющего работяги без надежды на будущее, ничем не лучше — последние ему явно завидовали. Но не только — сказывалось и типично национальное уважение к тому, кто не побоялся избрать другой путь: у нас ведь завсегда в почёте бунтари да сумасброды, не говоря уже про воистину священный трепет перед самой поверхностной образованностью. С последним у отставного педагога дела обстояли блестяще: пусть и спасаясь от похмелья, но читал до сих пор и помногу. Пытался даже декламировать на языке античности, отчего-то предпочтя латыни греческий, но вскоре бросил. «Тональный язык. Плохо воспроизводится европейцем», — путая древнюю Элладу с певучей Азией, резюмировал полиглот, и многообещающие уроки бросил — к вящей радости партнёров по банке и домино, справедливо полагавших сие рвение куда большим признаком невменяемости, чем прогулки на четвереньках до магазина и обратно. Но всё же центральной линией отношения к нему общества оставалось уважение — местами на грани восхищения — к недюжинному уму. Ибо только в России подобное чувство почти граничит с преклонением, что ярчайшим образом подтверждалось поведением Асата, которому разрешалось всё — до неприятия прямохождения и испражнения под себя включительно. А в молодости — красочным рассказам стоило верить, деревенские дамы охотно раскрывали объятия умнице из пригнанного на уборку овоща студенческого отряда, способному выразить неуёмное желание деликатнейше поиметь их аж на трёх иностранных языках. Да так велико оказывалось это чувство признательности за луч света в царстве непролазной серости, что даже лихие добры молодцы его потом не бивали — жалели голову.
Так что за судьбу тоскующего в одиночестве поэта Дима оставался спокоен. А вот собственный жребий начинал попахивать прямо-таки смрадно. Одно за другим вторжение в призванное служить чуть не временной усыпальницей пространство нарушили порядок взаимодействия такового с тем, кому по должности полагалось событиями повелевать, а никак не идти у трижды проклятого извне на поводу. Порывшись в могучем арсенале средств узаконенной самообороны — отклонения от нормы редко, но уже случались, физически сильный, слегка наполненный допингом организм принял, ненадолго уподобившись находчивому соседу, положение в четыре точки опоры, затем встал на кулаки, сложил ноги одна на другую и, образовав своеобразный треугольник, принялся отжиматься. Он умел найти общий язык с гормонами и потому все упражнения делал не спеша, но на износ, стимулируя выработку эндорфинов, ведь заботливый мозг, чувствуя, как ставится под сомнение выносливость, спешил подкинуть дозу естественных стимуляторов достаточную, чтобы пережить внезапно нахлынувшую страсть хозяина к самоистязанию. На третьем подходе добавилась музыка, и проклятая толерантность вещества — а что ещё оставалось винить в фальстарте многообещающей вечности — отступила под напором мощной энергии созидания.
За сорок минут тренировки, состоявшей также из подтягиваний — на то имелся в квартире турник, и упражнений на пресс, от былой меланхолии не осталось и следа. Игнорируя заветы напичканных авангардами спортивной фармакологии многоопытных двадцатилетних тренеров, Дима не спешил заполнять аминокислотами образовавшееся «белковое окно», предпочитая сразу после изнурительной нагрузки немного полежать. «Удивительная штука — массовое сознание, — рассуждал он, погружаясь в дремоту, — можно придумать любую ерунду и, подхваченная миллионом пользователей, она превратится в несомненную истину — к тому же завизированную тем самым миллионом. Как легко, наверное, стало теперь воздействовать на умы. За десять лет совершилась величайшая в истории человечества революция, фактически положившая конец парадигме личности, и никто ничего не заметил. Слишком хитро, чтобы быть спланированным, остаётся грешить на роковую случайность, хотя бы и вызванную закономерностью предшествовавших двух с лишним веков индустриальной революции. Сто лет назад на планете жил всего миллиард людей, а ещё через тридцать их будет уже десять — такое количество биомассы потенциально способно накормить чуть не весь мировой океан, дав новый виток развития подводной жизни. И что только в голову не лезет на пороге…» — уютное посапывание вернуло ярого защитника природы к истокам, то есть неге и безделью.
Сон был существенной частью его программы, прежде всего, вследствие отсутствия любых забот или просто ориентиров. Просыпаясь, Дима отчётливо понимал, что при желании может вообще не вылезать из-под одеяла, что, в общем-то, он и проделывал всю неделю. Требовалось лишь перебраться с застеленной части громадного дивана туда, где проходило относительное бодрствование. Соседство постели, спокойное постоянное сознание того, что в любой момент уместно погрузиться в сон или просто, накрывшись с головой, оказаться в темноте, творило поистине чудеса. Первое из которых заключалось в том, что спал Дима вполне умеренно, в общей сложности часов по восемь в день, плюс ещё один — на всякие постельные нежности непосредственно вслед за пробуждением: потягивания, почёсывания и масса других ласково-приятных «по».
Зазвонил домофон — проклятый Асат, утренним визитом нарушив привычную последовательность действий, внёс фатальную сумятицу во весь последующий процесс. Несколько лет назад, дабы максимально абстрагироваться от реальности, Дима приучил мозг не хранить на подкорке бытовых мелочей, а поскольку вся жизнь, по большей части, состоит из них, то в результате рассеянность сделалась его постоянным спутником. Если требовалось принести из кухни в гостиную в общей сложности более трёх предметов, то операция могла считаться относительно успешной лишь после четвёртого или пятого захода, хотя бы речь и шла о типичном, если не сказать — одинаковом наборе тарелок, вилок и прочей утвари. К счастью, пока что он всё ещё регулярно запирал дверь и выключал, помыв руки, кран, но нельзя было поручиться, что однажды соседи снизу не проснутся от «утреннего дождичка в четверг», вызванного так и не совершившимся омовением в набранной до краёв ванной. И если от последнего он мог обезопаситься загодя, отключив во всей квартире воду, для чего даже закуплены были два пластиковых ведра и прикреплён над ванной деревенский умывальник, то своевременно не перерезанный канал связи с внешним миром ставил под сомнение саму возможность дальнейшего существования исправно служившей вот уже почти десятилетие модели.
Прерванный отдых и не успокоившиеся по этому случаю гормоны располагали к не в меру решительным действиям по искоренению досадного недоразумения — проще говоря, к сугубо физическому воздействию на указанные обстоятельства, кем бы они себя ни возомнили. Не произнеся и дежурного «алло», Дима нажал кнопку, вышел на лестничную клетку и, встав напротив лифта, приготовился нести разумное, доброе, вечное — непосредственно по лицу счастливого получателя сего, безусловно, полезного знания.
Не будучи агрессивным по натуре он, тем не менее, полагал себя вправе любым доступным способом защищать честно отработанный покой, тем паче, что сам отродясь ни к кому в гости не напрашивался. Покуда кабина спускалась на первый и снова поднималась на восьмой, он успел обдумать все варианты разумного, то есть вызванного, хотя и беспардонно вторгшимся, но всё же здравым смыслом… заскрипели открывающие механизмы, последняя готовность.


ГЛАВА XI

— Привет, я тут без ключей ушла, а бабушка куда-то пропала, можно посидеть у тебя часик, пока не вернётся? — Мила прекрасно знала, что делает величайшее одолжение, но, как всякая женщина, и в победе предпочитала наигранность.
— Да, безусловно. Почту за честь, — впервые голос его слушался и даже традиционное косноязычие испарилось, быть может, вследствие яркого контраста между ожидаемым и полученным, — приютить милую особу в своём доме, — тут же явилась на авансцену новая крайность, выразившаяся в чрезмерно вычурной речи. — Оказать всевозможное содействие приятной гостье…
— Так я зайду?
— Прости, пожалуйста, конечно, — и, шаркнув зачем-то ногой, Дима дал ей пройти.
На взгляд Милы, соседское жилище представляло жалкое зрелище. Минимализм, функциональность и полное отсутствие радующих душу мелочей. Лично она, конечно, предпочла бы кучу развешанных по стенам артефактов — это деревянная поделка из Южной Африки, а вот настоящая маска аборигена из Новой Зеландии, но, коли хозяину не довелось выбраться дальше Турции, мог хотя бы натащить фонариков, абажуров и прочего дешёвого шведского хлама. «Ну полное отсутствие кругозора», — резюмировала строгая ценительница, по совместительству — авторитетный знаток Фэн-шуй.
— Чего так блёкло? — всё же снизошла до вопроса ошеломлённому её красотой подмастерью.
— Руки не доходили, — тут же соврал уличённый в эстетической непригодности тюфяк, — опять же, квартира съёмная, в случае чего — меньше хлама тащить в новое место.
— А, ты так рассуждаешь, — она хотела поставить в конце фразы едва заметное многоточие, но, видимо, переборщила, ибо собеседник тут же замкнулся и будто совсем расхотел поддерживать диалог. — Ладно, я пошутила, — произнесла Мила универсальную в её понимании формулу исправления любых ошибок. — Расскажи что-нибудь интересное.
— Я написал тебе поздравление с Новым годом, — весьма неожиданный поворот событий, за которым не уследил даже автор, — но так и не отправил. Вот, — он достал пачку распечатанных листов, покопался в ней и достал один, — прочти здесь.
Текст, напечатанный на бумаге отчего-то жирным шрифтом, представлял из себя дежурное пожелание счастья в любви, разве что финал, подобно новому вектору разговора, добавлял посредственному сообщению несколько остроты.
— М-м, — издала глубокомысленный звук Мила, закончив чтение, — а какое мгновение тебе понравилось больше всего?
Вот так. Женщина никогда не поверит в то, во что ей верить не хочется. К тому же данная особа отличалась крайней степенью самоуверенности, и никакие годы бесплотных поисков достойной оправы к бриллианту столь чистой воды не могли зародить и каплю сомнения в этой милой, но весьма посредственной по части содержимого головке. — И причём здесь Рим? Ты там был, что ли?
— Нет. То есть был, конечно, с тобой. Мы провели замечательные выходные, и, признаюсь, ты была неподражаема. Хотела интересное — получай, — обречённо усмехнулся Дима, — но и я тоже хорошо подготовился, вплоть до того, что досконально изучил все типы облаков, чтобы авторитетно просветить спутницу, коли ей захочется узнать, что же такое она видит из окна.
— Ну и, удалось поразить? — ей сделалось чуть не по себе, но «этот мальчик», как она называла Диму, был явно покорён её красотой, чтобы позволить себе какую-нибудь грубость или, тем паче, насилие. Впрочем, от последнего она, может, и не отказалась бы, не всё же ласкать себя самой.
— Нет, на рейсе был Интернет, и всю дорогу ты не вылезала из телефона.
— Так… Хотя бы в постели я была хороша? — она улыбнулась как могла обольстительно: фантазия в меру деликатного изнасилования приобретала в подобных обстоятельствах некоторую даже изысканность, но без хорошего импульса этот неуч вряд ли догадается задрать ей юбку, к слову, надетую специально, несмотря на собачий холод.
— Знаешь, я так и не решился. Что-то во мне надломилось…
— Не смог, что ли? — ей уже действительно не терпелось, а чёртов романтик пускался в дальнейшие объяснения.
— Совсем нет, что ты, — успокоил Дима, — но вдруг почувствовал, что могу разрушить этим что-то важное. Настолько, что и чувства мои к тебе показались тогда незначительными.

— Печальный случай, — вздохнула Мила и показательно засобиралась уходить, в суматохе забыв про выдуманное отсутствие ключей. Впрочем, теперь это уже не имело никакого значения. Коли влюблённому дураку не хватило решительности нагнуть её в воображаемой, но всё же дорогостоящей поездке — не сама же она, в самом деле, платила за эдакую роскошь, то на роль неприхотливого, без обязательств, сексуального партнёра он точно не подойдёт. — Придётся раскошелиться на новый, — подразумевая вибратор, закончила она аудиенцию. — Сделай одолжение, не провожай меня.
Откуда-то Дима знал, что, коли девушка предлагала себя, а ты не взял её тут же, дальнейшие попытки добиться близости просто бессмысленны. Впрочем, не о классическом скрещении конечностей мечтал он, рассматривая фотографии своей богини. Ему требовалось нечто большее, какая-то постоянная недосягаемость, призрачность окончательной победы. Ускользающая, едва ощутимая, нереальная — фантазия. Произошедший только что эпизод он вычеркнул из памяти так же решительно, как недавно сочинил им увлекательное путешествие в Вечный Город — сюжету полагалось либо развиваться по его сценарию, либо не развиваться вовсе: мечта — не лучшее место для компромиссов. «И как только вы живёте без сильных эмоций?» — задал он вопрос немому, по случаю явного отсутствия, большинству и, не получив ответа, ударил кулаком в стену. Затем подошёл к турнику, повис на нём и со словами: «Спорт — это узаконенная агрессия» подтянулся двадцать раз. День был окончательно испорчен. Отрезок истинной свободы длиною в вечность спасовал перед парочкой эпизодических персонажей без намёка на какую-либо пользу. Настала очередь траурных мероприятий.
Где-то он читал, что у коренных жителей Южной Америки принято было обращаться к облечённому властью, исключительно стоя задом на четвереньках и просунув голову между ног. Оставив в стороне детали гимнастических упражнений, Дима уловил главное: ежели раскорячиться как следует, то никакая плохая новость тебе не страшна. Так разработан был собственный план борьбы с недостаточно жизнеутверждающим настроением. «Поместив», в столь важные моменты он избегал грубых слов, указательный палец левой руки в ухо и встав на одну ногу — предпочтительнее тоже левую, следовало одиннадцать раз по одиннадцать сказать: «Му», после чего громко, с выражением, прочитать наизусть первый стих «Илиады». Контраст приземлённого идиотизма с идиотизмом божественным обеспечивал эффект нивелирования абсолютно любой проблемы или неприятности, так, помнится, учил его Асат, торжественно поклявшийся «Прежде, чем этот дешёвый спектакль по имени жизнь закончится», прочесть указанный отрывок на древнегреческом. «Последняя невторосортная эмоция», — напутствовал он товарища, декламируя бессмертное творение величайшего поэта и автора, надев на руки смердящие носки.
Упражнение помогло, хотя совсем избавиться от паршивого настроения не получилось. Сказывалась мелочность натуры: Дима мог с точностью до тридцати копеек определить, сколько стоит пригубить или сделать хороший глоток пива, не забывая и про «коммунальную» составляющую — месячную арендную плату и стоимость электричества он также пересчитывал на число выпиваемых в среднем бутылок. Эта убывающая прогрессия стимулировала его пить как можно больше, понижая, таким образом, итоговую цену миллилитра, но, уперевшись однажды в сто двадцать шесть, он так и не смог подняться выше: то ли здоровье, то ли возраст сказывались, но организм запротестовал. Мечтая о сильной, на грани помешательства любви, он до последнего рубля высчитывал, во сколько ему сие увлечение обойдётся, не забывая даже стоимость предметов женской гигиены, расходы на которые всякий порядочный кавалер в его понимании должен был взять на себя.
Что касаемо детей, то здесь у Димы не имелось чёткого представления о том, хорошо это или плохо. Сами по себе они его не смущали, он даже готов был их время от времени кормить, для чего очевидно требовалось бы решительно поступиться двадцатью восемью процентами вечности в пользу более интенсивного труда, но принципиальный смысл их наличия оставался для него загадкой. Эгоистичный малолетний член семьи, требующий постоянного внимания, никак не укладывался в его концепцию гармоничного существования между ног прекрасной дамы. К тому же они болеют, притягивают неприятности и постоянно растут — источник бесконечных расходов и причина расстройств, со временем вытекающих в семейные дрязги. Посему интернат представлялся ему подходящей формой воспитания, но, с другой стороны, выросший в безжалостном коллективе почти брошенных подростков отпрыск вполне мог поиметь в нагрузку такое мировоззрение, что начал бы прикладывать папашу лет, эдак, с пятнадцати, что в планы будущего родителя явно не входило. Не стоило забывать и про собственный опыт, то есть взаимоотношения с матерью, который говорил явно не в пользу многодетного счастья, так что решено было оставить вопрос продолжения рода открытым.
Так или иначе, «в английском варианте — anyhow», — мысленно козырнул эрудит, требовалось предпринять дальнейшие шаги, чтобы не дать вредоносному лейтмотиву утвердиться на весь оставшийся день. Дабы решительно переломить тренд, можно было или напиться, благо не наступил ещё обед и к вечеру он гарантированно бы протрезвел, спуститься в гости к Асату или совершить короткую жизнеутверждающую прогулку по ближайшему парку. Дима решил проделать всё, но в обратном порядке. Однако, начав с променада, он тут же попал в слегка неловкое положение: тоскующий сосед ждал его непосредственно на лестничной клетке, и пришлось долго успокаивать беднягу клятвенными обещаниями непременно зайти к нему на обратном пути. Это укладывалось в его план идеально, но, как только задуманное приобрело характер обязанности, вся привлекательность идеи тут же испарилась. Вместе с ней улетучилось и наслаждение от вида припорошённых снегом деревьев, скованного льдом пруда, великовозрастных лыжников и прочих атрибутов типичной московской «зоны отдыха». Всё это тут же стало Диму чрезвычайно раздражать. Потратив шестнадцать минут на разрушение шестнадцати метров лыжни и демонстративно помочившись на стенд наглядной агитации о пользе скворечников, усталый, но довольный, срезав типичный «прогулочный» круг, он уже вскоре стучался в квартиру Асата. На этот случай имелся работающий звонок, но, втайне надеясь, что хозяин не услышит, гость предпочёл именно такой метод.
Дверь, однако же, почти тут же отворилась, и довольный случаю отставной педагог стал демонстрировать приятелю бесчисленные регалии, они же фетиши.
— Вот рубашка, на которую в шутку прыснула духами Настя, одна из лучших моих учениц. То есть, дура, конечно, была редкостная, но зато, как бы это сказать, пышногрудая — я всегда имел слабость к полненьким, девушка в теле, такая, знаешь ли, ядрёная, так и хотелось взять да хорошенько помять. Ну очень тупая, так что и смех был прямо-таки придурочный, но при всём том — некий едва уловимый, но безусловный шарм: таких в деревенской школе парни в раздевалке за пол-литра с шоколадкой пользуют — неиссякаемый, в общем, источник волнующе приятных ассоциаций. Сюда вот, — он указал на установленный на своеобразном постаменте табурет, — наблевал мне победитель городской олимпиады. Золото парень, светлая голова, но, к несчастью, сел за убийство с отягчающими — спьяну раскроил продавщице череп молотком. Утверждал, что хотел лучше прочувствовать эмоцию для сочинения о Раскольникове, но скорее, конечно, в долг не отпустили — они тогда все пили двадцатишестиградусную апельсиновую бормотуху, а карманных денег не хватало. Помнится, всем педагогическим составом предлагали его на поруки взять, но следователь ни в какую: мокруха, говорит, тут не до снисхождения. А какой способный был, в десятом классе уже пьесы для школьных спектаклей писал, такой удар по генофонду… и чего только та жадная тварь не дала пацану бутылку. По слухам, так и умер в тюрьме, хотя, казалось бы, за что: статья уважаемая, по всем понятиям завалил правильный пацан несговорчивую гадюку-коммерсантку… Повсюду несправедливость. Вот ещё — открытка с поздравлением, тут весь мой класс расписался. Одна даже губы напомаженные отпечатала, видишь — такое уважение к ментору. Хорошая была девка, но кривоватая слегка. Дёргалась как-то набок с детства и стала, значит, прихрамывать. Очень её ОБЖшник наш любил, за что и поплатился должностью. Не совладал мужик с гормонами, соблазнился. Хотя там кто ещё кого соблазнял, но предкам восьмиклассницы разве что докажешь — аж статьёй трудовую изгадили, так и спился несчастный.
— Асат, просто ради интереса: у тебя нормальные истории есть?
— Превеликое множество. Видишь кубок — это я слямзил из городского комитета по образованию, а с ним ещё две медали. Так и висели у меня в кабинете. Учителя обожают отгородить себе шкафами уголочек и предаваться там всякому разврату от пьянства до прелюбодеяния. Коли будет у тебя жена-педагог, знай — рога считать замучаешься. Ни одной не бывает учительницы, здесь я, понятное дело, про сколько-нибудь симпатичных говорю, чтобы роман на стороне не закрутила. В школе оно, вроде как, сама атмосфера способствует: отдельный мир, или мирок, но свой, как театр или научная лаборатория. Сплочённость коллектива такая, что обязательно все перетрахаются, тут вроде как часть ритуала, на это и обижаться не следует — профессия. Не станешь же ты, в самом деле, ревновать супругу, зарабатывающую на жизнь проституцией, а тут именно нечто подобное, разве что в более изощрённой форме. Настоящий педагог есть человек без личности, он её размывает на учеников, причём непременно бездарно и при отсутствии всякой отдачи — иначе ничего путного не выйдет. По сути, ты нечто вроде шлюхи в солдатском борделе — через тебя за годы проходят сотни и тысячи молодых, ещё только начинающих жить, и каждый из них смотрит вперёд, в будущее. Ты для них — лишь жалкий эпизод, да и то в предисловии, а цена за это надругательство — собственная жизнь. К тому же путане хотя бы платят, а ты вынужден будешь считать гроши. Конечно, современная каста преподавателей ни о каком самопожертвовании уже не помышляет, но так ведь они и воспитывают уже не людей, а так, одушевлённые механизмы.
— Предположим. Это что?
— Учитель года, — равнодушно отозвался обладатель внушительной награды, — порядком обезличенная дрянь, эдакий орден за заслуги перед отечеством, вручающийся трудяге на пятидесятилетний юбилей. Единственное преимущество — с таким уже вряд ли сядешь, если закрутишь шашни с малолеткой. На сей счёт не сомневайся, нет такого мужчины, кто устоял бы. Инъекция молодости в паршивый, истаскавшийся организм — кто от подобного откажется?! Когда некое в меру наивное создание любит тебя именно так, как всегда мечталось: за эрудицию и ум, а не за деньги и спортивный торс. Эх, чего только не сложено в тайниках души педагога… лежит себе аккуратно милое воспоминаньице, яркий момент уважаемого прошлого, что по нормам УК потянет лет, эдак, на семнадцать. Лежит и не отсвечивает. Нормальный человек ведь не станет учить, неблагодарное дело. Унижение и вечные дрязги полунищих коллег, заискивание перед богатыми родителями, выклянчивание подарков — а то и выпить будет толком не на что. В этом смысле иметь одного из родителей в меру предприимчивым служащим ликёроводочного, значит уже претендовать на золотую медаль. А выпил — куда тебе идти? Только выйди из ворот школы, и тут же превратишься в плохо одетое дерьмо без копейки денег и перспектив, до сих пор, к тому же, проживающее с ненавистной мамашей. Так и получается, что дом твой — здесь, за этими шкафами, тут ты хоть кому-нибудь, хоть ради пресловутой оценки, но всё-таки нужен. Да и новенькая химичка нет-нет, а поглядывает. В этих отгороженных полочками да шкафчиками закоулках негде, да и нельзя, естественно, поставить кровать или хотя бы порядочный диван. Посему всякая любовная интрига, может, и начнётся хоть чуточку романтично, но закончится непременно одинаково. Дама сердца встанет задом, хорошо если устроившись на старом протёртом креслице, и никаких прелюдий или поцелуев — смажется помада или кто из задержавшихся птенцов зайдёт пересдать контрольную. Поэтому, как бы надолго ни затянулось ухаживание, да хоть на целые годы, непосредственно процесс всегда быстрый и по делу — специфика. Притом французские развлечения не приветствуются: помыться негде, а за восемь подряд уроков в душном, а зимой ещё и жарко натопленном помещении вспотеешь так, что рвотный рефлекс коллеге обеспечен, не говоря уж про гарантированную потерю сознания, коли самого вдруг на подвиги потянет. Итого первые два раза вы ещё изображаете страсть, а с третьего начинается банальный непритязательный перепихон, часто и вовсе на десятиминутной перемене. Отдельная история — выпускной класс: всем уже минуло шестнадцать, то есть на кону, безусловно, преподавательская этика, но зато уголовки уже точно никакой. Опять же — через несколько месяцев разлетятся птенцы, и концы в воду, а поводов хоть отбавляй: через одного требуется подготовка к вступительным экзаменам, а это вам не нынешний дебилинарий ЕГЭ.
— По-твоему выходит, что одна мразь детей учит.
— Нет, отнюдь. Но соседство молодости не может оставить равнодушным, тут уж ничего не поделать. Потом эта природная цикличность — регулярный приток свежей крови, новых характеров, ярких переживаний. Это же счастье — прикоснуться и пытка — оставаться в стороне. На моей памяти никто не устоял, да и есть ли смысл идти против собственного естества, бороться с чистым, в основе своей, желанием приобщиться мимолётной искренности. Кто же виноват, если у общества на каждый случай восторга предусмотрена статья…
Чудо просто, а не сосед. И собеседник, и кляузник, и заодно источник противоречивой мудрости — однобокая она невыносимо скучна. Единственное неудобство — сезональность. В тёплое время года Асат предпочитал компанию мужиков на улице и в буквальном смысле вылазки до магазина, забывая о Диме совершенно. Так, что даже имя, случалось, вылетало из памяти, если там вообще что-либо задерживалось в последний десяток лет за исключением блестящего литературного наследия. У него когда-то была жена, которая однажды как-то слишком уж неожиданно исчезла. По одной версии — сбежала, не выдержав многолетних унижения и травли, по другой — осталась супругу верна, но уже в виде захоронения под единственным прижившемся на дачном участке плодовым деревом. «Кажется, яблоней», — уточнял покинутый муж и от дальнейших расспросов деликатно, но решительно уклонялся, хотя, скорее, ради полезной в хозяйстве репутации безжалостного мокрушника: авторитет интеллектуала не вечен, а осторожность с убийцей никогда не помешает.
— Кстати, Мить, а поехали ко мне на фазенду, — копируя первый импортный советский сериал предложил тот, — развеемся.
— У тебя же там посёлок исключительно летнего типа. Сейчас, поди, ни воды, ни даже электричества. Околеем.
— Совершенно неверно. Там куча оставленных без присмотра домов, залезем к дальним соседям и разведём внутри из мебели костёр. Я всегда так делаю. При желании, можно и наложить.
— В смысле? — не понял Дима.
— Ну, насрать. Ты не кривись, всё нормально, любому человеку нужно сознание того, что вот он сейчас нагадит прямо на обеденный стол, и ничего ему за это не будет. А лучше чтобы вообще тут же холопы послушные явились убирать. Главное же в результате не нагадить, а за помыслы только узколобые, — он указал глазами куда-то в сторону, — судят.
— А сам?
— Нет. Честное слово, — заволновался в нём интеллигент, — сама возможность сделать это в любой момент с лихвой компенсирует сомнительное удовольствие от процесса. Опять же, по экскрементам теоретически возможно вычислить преступника.
— Не думаю. У нас в России, конечно, много дерьма, но чтобы составлять из него базу данных…
— Контраргумент принят, — поспешил Асат закончить ненужную дискуссию. — Давай прямо сейчас и двинем: полтора часа на электричке, затем ещё минут двадцать пешком. Как раз до темноты останется порядочно времени. А уж возвращаться непременно как стемнеет: в ночи да среди заброшенного на километр вокруг жилья… Это же приключение, которое само по себе вдохновляет. Или так: купим два литра, пожрать, тархуна и заночуем? Не представляешь, какая жуть, особенно если среди ночи бомжи начнут вокруг шарить — вот где народ безжалостный совсем, за приличный магарыч голову раздробят топором, как пить дать. Романтика, — мечтательно вздохнул путешественник.
— Тебе долго собираться? — предложение отдавало столь почитаемым Асатом идиотизмом, но Дима по опыту знал — чем радикальнее погружение в безрадостную, а тем паче опасную реальность, тем решительнее затем будет прозрение, лишь только он снова переступит божественный порог. К тому же умению грамотно обращаться с асоциальными элементами научила его в своё время бурная молодость, а в крайнем случае — и вовсе позволительно было убежать, оставив спутника разбираться в тонкостях бездомной геополитики.
— Нет, только сапоги надену и куртку. У меня, кстати, лыжная, непродуваемая. Порядочная вещь, а на помойке нашёл… Возьми рюкзак, две зажигалки, хороший нож, фонарь и убедись, чтобы зарядки на телефоне было достаточно. Эх, повеселимся, — и, чмокнув себя поочередно в обе руки, он побежал одеваться.
Пригородная электричка зимой — не просто жалкое зрелище. Те, кто в разгар буднего дня едут от столицы вглубь материка, как правило, не просто люди второго сорта — они те, кто даже этого незавидного звания умудрился каким-то образом лишиться. Уволенные за пьянку строгим руководителем, не отличающимся, впрочем, пунктуальностью, так что нарушителю дисциплины пришлось дожидаться два с половиной часа лишь для того, чтобы выслушать неприятную новость. Студенты, прогуливающие занятия, и просто молодёжь, наматывающая круги в ожидании вечера, а с ним — и долгожданного момента, когда родители-алкоголики наконец угомонятся и можно будет недолго поспать. Одинокие романтики, мечтающие повстречать в транспорте единственную и неповторимую женщину, мать будущих детей и содержательницу прекрасной, словно на пакете из-под абрикосового едва ли нектара, семьи. Брошенные, редко симпатичные девушки в отчаянии и их рыскающие по сайтам знакомств бывшие спутники. Продавцы очередного революционного продукта, спустившие кредитные деньги на покупку оказавшейся невостребованной партии. Уклоняющиеся от призыва, выгнанные из дома, безнадежные больные — целый калейдоскоп чужих страданий и неудач, трагедия тех, кому не удалось примазаться к манящему благополучию счастливого большинства.
На их фоне двое смелых путешественников выглядели как-то даже чересчур жизнерадостно. Они откупорили первую ещё в дороге, ведь ответственно выпивать под стук колёс и спокойное течение в меру нетребовательной беседы — удовольствие особенное, если не сказать — исключительное. На импровизированном столе накрыта была всё та же курица гриль «в соусе под майонезом», да оставшийся невостребованным солёный арахис аппетитной горкой лежал в углу разложенной газеты. Пластиковые стаканчики — непременно прозрачные, обязательное условие Асата, иначе «вследствие отсутствия зрительного контакта с напитком решительно нарушится баланс предвосхищения и непосредственно момента, а тогда»… Что будет «тогда», Дима не дослушал — проще купить требуемое. Чуть мутноватая, едва играющая в отблесках редкого зимнего солнца — день выдался по большей части пасмурный, имитирующая стекло пластмасса. Можно было захватить и настоящие рюмки, но в таком случае гармония «поляны» требовала ещё и варёных яиц, что в условиях кратковременного перемещения в общем вагоне было бы уж слишком вычурно. «Каждому состоянию может соответствовать лишь один-единственный антураж, и сими тонкостями ни в коем случае нельзя пренебрегать. Возьмём посуду — ты слушаешь? — Дима покорно кивнул — Здрав будь, вздрогнули. Эх, хорошо пошла», — поделился Асат радостью с редкими попутчиками, явно не разделявшими чью-то страсть к развлечениям на фоне депрессии остальной части коллектива. «Что мы в данном случае имеем? Верно, — похвалил он молчавшего спутника, — не звон, но шелест, как атрибут некоторой легкомысленности поездки — расстояние меньше двух часов, плюс нежная мягкость тары, в качестве торжества допустимой волатильности состояния». «Чего?» — хотел было задать вопрос собеседник, но в животе потеплело, блаженство, щедрыми дозами растекаясь по венам, отвергало ненужное знание, предпочитая сосредоточиться на имеющемся внушительном списке из удовольствий. «Тот, кто не пьёт в дороге, — продолжал философствовать Асат, — есть дурак несчастный особенно, оттого что безнадёжный. Ведь обычный наш дурень — он что? Верно, ему наплевать. Как-нибудь, да перемелется, что-нибудь, да выгорит — авось не пропаду. Теперь взгляни на окружающий пейзаж. Да нет, не в окно, я про пассажиров. Чего им недостаёт? Руки-ноги целы, возраст у всех не старше тридцати пяти, разве что тот, слева, разменял уже сороковник, жизнь не дошла ещё до половины. Одеты — хоть кое-как, но в новое, не чета моей дерюге из мусорного бака. Ни на одном лице нет помятости вокзальной ночёвки: я специально, когда проходили, заглянул, тем паче, что хорошо эти признаки знаю — самому приходилось. А вид у всех такой, будто помирать собрались».
— Тебе их жалко, — неожиданно поддержал тему Дима.
— Нисколько. То есть совсем наоборот — я за справедливость. Коли не умеют радоваться жизни и притом ничего общественно полезного не производят, хай бы себе передохли и остальным настроение не портили.
— Где же тут справедливость?
— Самая она и есть. Не умеешь — освободи место другому.
— Тебе, никак?
— Причём здесь вообще я, у меня как раз всё замечательно: еду со старым другом осматривать наследственные владения, дышать свежим морозным воздухом и, за приятным разговором, пропустить на закате рюмочку-другую.
— На закате, рюмочку, с другом, — передразнил Дима, — ты два месяца назад не вспомнил бы, как меня зовут.
— И в чём упрёк, не понимаю сути. Коли сегодня декламирую стихи, вырвав из лап городской жути, и признаюсь чуть только не в любви.
— Стихи-любви — плохая рифма.
— Отвратительная. И пошлая, к тому же. Но смысл, хотя бы и чрез посредство дешёвой экспрессии, я донёс. Всему своё время, Мить. Летом ни ты мне, ни, что не менее важно, я тебе совершенно не нужен — только раньше времени надоем. А так в твоей и без того довольно-таки яркой жизни то и дело появляется обаятельный сумасшедший без признаков агрессии. Неугомонный болтун и пропойца, типичный персонаж всякой сколько-нибудь стоящей российской действительности, и ты ещё смеешь оставаться недовольным? Я ведь тоже, как и ты, лицо во всех отношениях положительное.
— Тогда расскажи про жену, незлобливый ты наш оригинал-жизнелюб.
— У меня её никогда не было, — коротко ответил Асат.
— Ладно врать, весь двор знал…
— Что? — не дал он закончить. — Бабу, которая со мной жила. Приезжая из Кемерово, арендовал ей бесплатно комнату: убиралась и спала со мной иногда. Потом нашла себе такого же гастарбайтера, вместе они купили в новостройке по Щёлковскому шоссе ипотеку, вот и все истории, — минуту назад с претензией на изысканность речь превратилась в сумбурную кашу из отрывистых фраз, едва ли предложений, и Дима понял, как тяжело бедняге вспоминать жестокое прошлое.
— Нравилась она тебе? — участливо спросил он, хотя разумнее было бы попытаться сменить тему.
— Не то слово. Предлагал ей замуж.
— И?
— Согласилась, — вздохнул Асат, — но потребовала совместное владение имуществом. Я бы и рад, но квартира на мать записана, а та, ясное дело, не разрешила. Да и сам понимал, что кончу тогда в пригородной коммуналке, но хоть полгода-год, а законного брака у меня получилось бы. Как мама… — он видимо замялся, — скончалась, я предложил вторично, но она на тот момент уже была в положении. Говорит, чтобы ждал. Если разойдётся со своим, то непременно вернётся ко мне — с ребенком ей всё равно больше некуда.
— А ты ждёшь?
— А у меня есть выбор? Врёт мне много, конечно. Уверяет, что у неё целый список мужчин «на подхвате», но я просто самый жалкий — боится, что не выдержу и руки на себя наложу. Я хоть и понимаю, что брехня, а всё же лучше быть первым в очереди страждущих до неземной красоты, нежели молиться на выброшенный кем-то мусор. Потому верю. Скажешь, я дурак?
— Нет, скажу, что ты умнее многих, Асат, впрочем, ты и сам прекрасно это знаешь. Вот только... — он запнулся,
— Говори уж, раз начал.
— Сначала ещё налей, — и, выждав томительную паузу, покуда вязкая жидкость медленно скапливалась на дне импровизированных бокалов, закончил, — когда она снова придёт — будет ли всё по-прежнему. Здесь, — Дима поднял в знак внимания руку, — я имею в виду не призрак оставленного прошлого и даже не ребёнка от него, но… Ты же понимаешь, что в таком случае она, наконец-то, станет окончательно твоей. И никакой любовной дурости вписать её в желанные метры тебе уже не хватит. Так или иначе, но она будет тебе покорна. Мечта превратится в собственность.
Асат весь подобрался, впился зубами в большой палец руки, державшей стакан, и, вдохнув полные лёгкие водочного аромата, закашлялся, как бы именно этим вызвав слёзы. Затем улыбнулся, подмигнул собутыльнику и ласково, будто отец, которого у Мити никогда не было, проговорил:
— Глотай, мой пытливый чуткий Дима. За тебя. И твоё будущее — у таких как мы с тобой его нет.
Так — или примерно так — становятся друзьями.
Пара тщедушных хулиганов — типичный атрибут всякого пригородного состава, заинтересовавшись ими, пристроилась напротив. Потенциальные жертвы, судя по одежде, вряд ли могли похвастаться внушительным содержимым карманов, но и просто так, за ради бойцовского куража, отметелить парочку чересчур жизнерадостных путников с полбанкой никогда не помешает — народ должен знать своих героев.
Тот, что постарше, тут же съёжился от страха и что-то прошептал молодому. Который равнодушно кивнул, затем перешёл на их сторону, сел рядом и, продолжая держать правую руку в кармане, улыбнулся так понимающе ласково, что молодые люди предпочли не испытывать лишний раз судьбу, отправившись искать приключений попроще.
— Молодец. Так молча, но, знаешь, доходчиво. Смелый.
— Ничего подобного, — реагировал Дима, — массовым сознанием управляют наиболее слабые, готовые поступиться личными интересами ради причастности к могуществу толпы. Возьми типичную ситуацию: чтобы обезопасить себя, ты можешь научиться стрелять, а можешь вступить в ряды диаспоры, группировки или клана, где авторитет старших незыблем, а ты всего лишь бессловесная пешка, хотя бы и под защитой. Добровольно терпеть унижение от своих, чтобы боялись чужие, — выбор далеко не самых бесстрашных, но делают его охотно. Такие сильны тылами, но перед лицом относительно честной поножовщины даже и двое против одного — предпочтут не связываться.
— Хорошо, наверное, уметь за себя постоять, — Асат прямо-таки засиял от соседства могучего друга.
— Да нет никакого умения. Но готовность в любой момент пойти на конфронтацию — и пойти до конца, как ни странно, обеспечивает покой куда лучше самой предусмотрительной осторожности. Навалять мне — не намного сложнее, чем тебе, но когда в девяти случаях из десяти нет и этого, пусть ничтожно малого, но всё же риска, зачем связываться с единственным исключением. Давай лучше ещё выпьем, наливай.
Дима давно уже не получал такого удовольствия от крепкого алкоголя. В вагоне было холодно, но всё же не морозно, за окном лежала неприветливая пустыня, где то и дело мелькали измученные лица пассажиров и иных праздношатающихся с надуманной целеустремлённостью в глазах, а здесь, на полпути в некое многообещающее далёко, всё было по-другому. Весело, потому что в компании с образованным дураком не может быть скучно, уютно — как минимум по сравнению с тем, что на улице, сыто — даже слишком, разыгравшийся аппетит набил желудок плотной массой еды под завязку, ну и, конечно, пьяно. Он вдруг понял, что проходит сейчас пиковый момент своей молодости: расставание с Милой, беспечный пропойца, везущий его в никуда, и пустота впереди. Дима набрался смелости, закрыл глаза и вспомнил, наконец, окончание вчерашнего диалога, но уже не с подсознанием.
— Ты прав, там мало истины, — ответил ему тогда кто-то бесконечно знакомый, но при том — совершенно как будто чужой, — не правда ли, интересное сочетание столь, казалось бы, полярных восприятий? Контраст всегда привлекателен. Ты молодец, что прогнал всю эту метафизическую суетность, ни к чему. Цельность картины только нарушает. Боюсь только, что с пирожными придётся теперь попрощаться.
— Не надо так шутить, — то ли просьба прозвучала в ответ, то ли угроза.
— А никто и не шутит. Доедай и ложись спать. Последние дни тебе остались: пивко, девочки с обложки, куры гриль. А там задраивай люки — погружаемся.
— Нет, — будто придавленный, прошептал Митя.
— Отгуляй напоследок, не тороплю, — новый знакомый подчёркнуто игнорировал не относящуюся к делу полемику, — работы много.

— Асат, скажи, ты в бога веришь? — дрожащим голосом, жалкий, готовый будто нищий протянуть руку за одной лишь надеждой — к тому, кто в тысячу раз беднее его.
— Я, Мить, в общем-то, и есть бог. Мы, кстати, приехали.
— Почему не спрашиваешь: «А серьёзно?», — прервал молчание Асат, когда они вышли на перрон, — меня всегда почти спрашивают.
— Интересно, что будет дальше.
— Справедливо, интрига нарастает с каждой минутой. Скажи, как тебя угораздило в работяги — совершенно же не твой тип.
— Так уж вышло, всегда презирал нашу интеллигенцию.
— Объясни, пожалуйста.
— С твоей должностью сам должен уметь информацию поднимать.
— Бог — не обязательно значит всемогущий. К слову, это требуется усвоить в первую очередь. Но мы отвлеклись.
— Я вас ненавижу. Тут не классовое чутьё или ещё какой штамп. Понимаешь, за вами ничего нет. У меня или мужиков наших во дворе есть их пойло, бабы, телевизор и дешёвый шашлык на восьми сотках. Ура-патриотизм, над которым вы так смеётесь, потому что сами кроме как пресмыкаться ничему так и не научились. Обожание, священный трепет перед властью, вбитый в их узкие башки второсортной пропагандой, но хоть что-то. Какая-то цельность натуры, что ли. Убогий и смешной, но некий базис, основа. Мне, конечно, и эти противны, но тут я хотя бы понимаю — отчего. Бесит ограниченность, раздражает отсутствие культуры, но притом они мне всё равно ближе именно потому, что я для них лицо второстепенное. А у вашего брата собственная жизнь читается только в чужих глазах. Вы не живёте, не разговариваете, даже не дышите — всё, что вы делаете, это работаете на публику. Каждый взгляд, движение, мысль, переживание не о себе — об образе. Вы первые купились на дешёвую приманку ликующей посредственности по имени профайл, но правда и в том, что ведь у вас больше ничего нет. Всё, от бога — прости, от тебя, до последней мельчайшей радости вы променяли на иллюзию собственной значимости. Вам и красивая женщина нужна теперь вначале для того, чтобы похвастаться и лишь затем, чтобы ею владеть — только даже абсолютная власть не избавит от клейма благоприобретённого убожества. На самом деле вас все ненавидят. Всю вашу протестно-несогласную бражку, не умеющую ни спорить, ни протестовать. Подчёркнуто одухотворённые лица молодёжи на сеансе интеллектуального, но непременно импортного кино с субтитрами. Массовые пикники для избранной, но неизменно многочисленной богемы, зарабатывающие на входных билетах так же, как провинциальный клуб на одурманенном дешёвой дрянью быдле. И когда вы сидите на приёме у вроде бы ненавидимой вами власти, послушно виляя хвостом в ответ на всякое замечание Самого. С каких пор принципы сделались атрибутом конкретного момента, я что-то упустил в историческом процессе? Или прогрессе — это же вы придумали называть так всякое собственное движение, тем более если — вперёд. А вам никогда не приходило в голову, что вы давно, беспросветно и всё абсолютно просрали? Нет, серьёзно: на рубеже двадцатого века у вас была прислуга, кухарки и горничные, адвокатура да врачевание считались уделом избранных, которым остальные чуть только не поклонялись. И где теперь ваш прогресс — дав планшетник в руки безмозглой деревенщине, вы, может, его оседлали? Ваше время — ушло. Вы сами отдали его на поругание хмельному пролетарию — в надежде, что тот с пьяных глаз укажет верную дорогу. Точнее, не верную, а просто единственную: загонит как баранов в стойло и станет кнутом погонять, всё лучше, чем приступы рефлексии с пережору. Зато как вы потом ценили эти редкие оазисы не окончательно исковерканной человечности, как трепетали, шёпотом цитируя запрещённых поэтов, как сокрушались, как скорбили — и как молчали. Боялись. Вам только страха и не хватало — простого, без претензий на высокие материи, страха за собственную шкуру. Чтобы вечер в кругу поредевшей за время «головокружения от успехов» семьи, ютящейся на четырнадцати квадратных метрах, вокруг кастрюли с пресными щами казался, ниспосланной небом благодатью. А то ведь, не сегодня-завтра, посыпятся с того неба завывающие юнкерсы, и поздно будет радоваться. Чёрт, вы совершили сделку: научите нас снова ценить тарелку супа и крышу над головой, а за это берите, сколько потребуется — чем вы, спрашивается, теперь недовольны. Вы вшам скормили Каратаева руками кого — сапожника Джугашвили? Нет, лауреата-эмигранта, так нечего после на Шариковых пенять: к чему стремились, то и получили. Решили узнать своё место в истории — вам на это место указали. Всё, ша, сиди и не рыпайся, четырёхглазый, к чему этот бессмысленный реваншизм?
— Слишком много вопросов, — посетовал коллега-вседержитель, — давай колбаски ещё купим, здесь, — он указал на типичный привокзальный магазинчик из красного кирпича, судя по решёткам на окнах, возведённый пережить не одну революцию. — Такая восхитительная докторская продаётся, да тут же ещё и нарежут. Грамм, эдак, четыреста пятьдесят, а? Так сказать, за знакомство — в новых, то есть, обстоятельствах.
— Конечно, давай возьмём, — реагировал Митя осознав, что последние десять минут говорил в пустоту. — И ещё беляш.
— Не жалко здоровья-то? Я бы не рискнул, сортир на даче только уличный, да ещё в такую холодину… Или ты всё-таки попробовать решил — ну, это…
— Делай, что говорят, — и, будто в доказательство предусмотрительности друга, в животе у него решительно заурчало.
Лёгкая прогулка до фамильных владений вскоре стала напоминать переход Ганнибала через Альпы, разве что без слонов. Снега навалило местами выше, чем по колено, дороги не чистились, а возможность в любой момент наткнуться на пикник бездомных напоминала перспективу встречи с римским войском — столь же многочисленным и, сравнительно с гением великого полководца, очевидно бестолковым. Подобно всякому порядочному предводителю, Асат при этом излучал уверенность в успехе, шёл впереди, не унывал и всячески подбадривал рядовых участников похода — тем более, вскоре выяснилось, что он заблудился.
— Посмотри с другой стороны, — увещевал проводник, — мы нисколько не ограничены в выборе места для ужина и ночлега, смотрим понравившийся дом и устраиваем великое переселение народов: развращённые тысячелетним достатком Апеннины отдаются на разграбление победителям-гуннам, — тема античности уверенно сделалась лейтмотивом путешествия. — Цивилизация рушится под натиском силы, наёмные войска империи бегут, оставляя богатое изнеженное население один на один с опьянённым победой Аттилой, прозванным бич божий за…
— За то, что был редкостной сукой, как и рассказчик. Асат, чтоб тебя, куда ты нас вообще привёл!
— К торжеству человеческой сущности, иначе говоря — к войне и разрушению. Война, впрочем, нам особенно не грозит, разве что забредут сюда по свежим следам бомжи, зато для последнего все условия. Тяжести долгого перехода, кровопролитный штурм — коли полезем через окна, точно без потерь не обойтись, чужая, враждебная страна вокруг и товарищеское плечо как единственная надежда уцелеть. Так неужели мы, солдаты непобедимой армии, отступим теперь, когда столько испытаний уже позади и манит заслуженной наградой раскинутая, будто распятая как их тщедушный бог, сытая Италия, до краёв наполненная вином, женщинами и прочим драгоценным хламом.
— Вот этот подойдёт, — указал Дима на приличный с виду домик, аккуратностью и ухоженностью напоминавший фрагмент альпийской деревушки. Поднявшись на крыльцо, одним сильным ударом ноги легко выломал тщедушную дверь вместе с петлями. — Милости просим.
Несмотря на холод и сырость, внутри было уютно. К тому же, предусмотрительные хозяева оставили в углу веранды буржуйку и кучу дощатых обрезков, избавив незваных гостей от необходимости разводить костёр на полу из подручных, по большей частью представленных деревянной обшивкой стен, материалов. В шкафу осталось даже несколько книг, всё было чисто и «проникновение со взломом» решено было ограничить трагически погибшим дверным замком, в остальном уподобившись рядовым, хотя и не слишком желанным гостям. Нашлись и тарелки, но есть, очевидно, удобнее было руками, а вот рюмками воспользовались охотно, следуя логике изменившихся декораций — как-никак они теперь играли роль не одиноких путников, но успешных домовладельцев, временно оставленных отечественным разгильдяйством без электричества. Смастерив подобие лучины — в далёком прошлом уважаемый педагог часто ходил с детьми в походы и кое-что полезное оттуда вынес, назначенный старшим по бытовым вопросам Асат на удивление быстро затопил печь, разложил снедь и открыл новую бутылку. Они чокнулись, обойдясь на этот раз без тостов, аппетитно закусили и продолжили начатый разговор.
— Удобную ты избрал позицию. Закури, — на правах старшего настойчиво протянул Диме пачку дешёвой дряни без фильтра, — не тушуйся. Сигарета, когда с нормальным табаком, — обязательное условие всякого стоящего разговора, а ещё лучше, если размышления наедине. Курение повторяет технику медитации, ведь в последнем случае что главное: абстрагироваться и сосредоточиться на своём дыхании. Лучший способ этого достичь — затянуться. Именно поэтому курящие люди куда менее раздражительны, чем их собратья-физкультурники, да и голова у них работает не в пример лучше. Много ты вспомнишь за последние лет двести великих людей без трубки или сигары? Тут эстетика особая, а рюмка водки с мороза плюс хорошая затяжка — одно из тех редких сочетаний, что заставляет ненадолго полюбить жизнь. Молодец, вот так. Медленно втягивай, прочувствуй, как лёгкие заполняются. Теперь выдыхай, плавно и обязательно следи за дымом, иначе удовольствие будет неполным. Вредят здоровью те, кто курит в силу привычки, отрицая ценность осознанного процесса. Парочка ароматных самокруток в день тебя уж точно не убьёт — нам, мужчинам, в любом случае предназначено умереть от сердца. Зато подарит минуты бесценной концентрации, отождествления себя с собственным телом, ведь, пропуская через себя плотную белую массу, становишься ближе к своему организму.
— Ладно, уговорил, куплю себе электронную сигарету.
— Митенька, хороший мой, сделай одолжение, не порти всё сейчас. Отчего вы, молодёжь, не понимаете элементарных вещей. Ответь, физиологически мастурбация отличается от занятия любовью? Верно, ни на йоту, но ведь при прочих равных ты предпочтёшь женщину.
— Если равные окажутся абсолютно прочими, что на практике вряд ли возможно.
— А я тебе не предлагаю сейчас отправиться за проституткой. Мы, если не заметил, беседуем. Разговор, хотя наука его поддержания давно утеряна, является для думающего человека величайшим наслаждением. Идеальный баланс между полемикой, взаимным уважением и подходящим антуражем способен вызвать у участников состояние катарсиса, непередаваемой гармонии, почти эйфории, и мы, смею заметить, постепенно к нему приближаемся. Нынче всё сводится к обмену не мнениями даже, но информацией, а суть диалога остаётся за скобками. Начнём с того, что нас должно быть двое.
— Почему именно двое?
— Дальше вероятность достижения требуемого результата уменьшается в геометрической прогрессии. Теоретически возможно, но на практике вряд ли достижимо, разве что наличествует некий мощный объединяющий лейтмотив, что, как ты понимаешь, сам по себе фактор временный. Искусство беседы в том, чтобы уйти от всякого прикладного смысла. Ни у одного из вас за душой не должно быть ничего, ни единой самой безобидной незначительной цели — лишь девственно чистое общение, в момент которого вас не разделяет социальное положение или, наоборот, не сближает мнимая общность крови или убеждений, нет. Ничего, пустота, вакуум — ради которого стоит жить. С этим же человеком вы в другое время вполне можете обмениваться опытом или делать вместе бизнес, это где-то даже закономерно, хотя и вряд ли желательно, но в священный момент разговора ваши оболочки бесплотны — ведь достигается единство мысли. Не убеждений, интересов или ещё какой поверхностной дряни, эта общность куда более высокого порядка. Разливай теперь ты. Мне, признаться, надоело уже работать барменом.
— Как же, в таком случае, ты без этого обходишься. Не за игрой же в домино находишь достойного собеседника.
— Я и не обхожусь. Страдаю неимоверно, ощущая нечто вроде инвалидности, будто одно лёгкое взяли, да удалили. Дышать тяжело, и это преследует постоянно: не камни в почках, болезненные лишь в секунды мочеиспускания, а каждый вдох — и неполноценный. Иногда кажется, что и пью от этого, но скорее — всё-таки потому что алкаш. Нет, точно, алкаш. Повстречайся мне достойный собеседник, я бы, надо думать, от восторга спился бы окончательно. Уж на что ты не дотягиваешь до эталона, а ведь как страстно влюблённая девушка — умру, коли за месяц ни разу словом не перекинусь. Не считая лета, конечно — тут заслуженное торжество плоти, надо же и сознанию иногда отдыхать. Впрочем, здесь, уверен, ты разбираешься не хуже меня, глубокоуважаемый затворник. Расскажи, что, закрывшись от мира, поделываешь?
— Ровным счётом ничего, — неожиданно охотно заговорил Дима. Ему вдруг захотелось с кем-то поделиться, к тому же Асат, как он по опыту прошлых лет знал, обладал удивительным навыком стирать за время четырёхмесячного торжества проспиртованной материи из памяти незначительную информацию, иначе говоря — всё, за исключением заученных наизусть бессмертных отрывков. К окончанию запоя он редко помнил и собственное имя, хотя как звали Пелеева сына — ни на мгновение не забывал. Случалось, что за пьяным мычанием извалявшегося в грязи и рвоте старика угадывался ни с чем не сравнимый, бессильный в тисках чуждого ямба стих, гением переводчика пусть частично, но всё же передающий великую красоту оригинала.
— Сижу дома, ем, пью, смотрю телевизор, играю в компьютерные игры.
— Стой, дальше не рассказывай, я передумал — не хочу знать.
— Боишься разочароваться, — усмехнулся Дима.
— Боюсь полюбить, а в моём возрасте и, тем более, при моей должности — это совсем уже лишнее.
— Пожалуй, ты прав. Не тяжело — такая ответственность?
— Ответственности никакой. Коль ты Вседержитель, то, следовательно, и единственный непогрешимый судья: что не придумай, всё уместно. Формула «неисповедимы пути Господни» применима к любой ситуаций до Третьей мировой войны включительно. Но, по правде сказать, на моём месте быть паршиво. Коли ты бог, то как личность по умолчанию ничего из себя не представляешь. Всемогущество — коварная штука, где нет борьбы, там нет и победы. Ничего-то у тебя нет своего, заслуженного, выстраданного — всё импортное, привозное. Всякая мысль — абсолютная истина во всех инстанциях и измерениях, каждое действие — концентрированная мудрость высшего разума, любое слово — квинтэссенция правды. Мотивации нет. Да и порядочная выходит скука, но, как видишь, пока справляюсь.
— И давно так?
— С сегодняшнего утра. Как увидел тебя на лестнице, так сразу и понял, что пора. Конечно, не хотелось — какому достойному человеку эдакое понравится, но делать нечего, взялся. Впрочем, лишь бы не без толку, а ты, я вижу, начинаешь понимать.
— Не сказать только, чтобы так уж был рад тому, что мне столь настойчиво открывается.
— Тогда давай за смирение. Наливай. Эх, обожаю когда она тянется, — взглядом влюблённого у алтаря наблюдал он за божественной жидкостью, — представляешь, какое счастье — у нас там ещё целый литр, упиться хоть в драбадан, впрочем, мы, безусловно, воздержимся. Но само ощущение вседозволенности, бесконечного могущества, возможности по первой прихоти идти до конца. Неважно — в пропасть ли, к далёким звёздам, но в манящую неизвестность забытья. Я люблю тебя жизнь, и я знаю, что это взаимно.
— Перестань, Асат, ты меня пугаешь.
— И снова не договариваешь — чем? Ладно, забыли. Надо порыскать, где бы тут поссать и так далее — в столь милом домишке гадить не хочется. Следуя прямолинейной логике потребителя, предполагаем наличие сортира в противоположном углу от жилой постройки. Каком — безусловно, том, где соседский дом вплотную подходит к участку: маленькая, а радость, — и он отправился изыскивать возможность цивилизованного испражнения. Относительно цивилизованного, если принять к сведению взятый с собой томик известной поэтессы двадцатого века. — Каюсь, никогда не нравилась мне эта трагически-роковая гомосятина.
Репутация вандалов их, однако, всё же настигла. Уже через несколько секунд Асат влетел обратно на веранду, распространяя запах того, чему, наравне с томиком стихов, предполагалось изысканно оскорбить эстетические чувства хозяев, но уж никак не испачкать ему бельё:
— Мить, — от испуга он задыхался и никак не мог собраться с мыслями, — там… Там… По-моему, волк.
— Так ты ж бог, мать твою, — разозлился Дима, понимая, что вечер испорчен: обделавшийся пьяница слабо тянул на приятную компанию.
— Но не волкодав, — разумно парировал тот, — дверь-то не заперта…
— Вали отсюда в комнату, снимай штаны, а позже примешь душ из снега и только попробуй, скотина, недостаточно ответственно подойти к вопросу личной гигиены, — скомандовал Дима, затем достал из кучи палку подлиннее и засунул её концом в печурку. Через минуту, вооружившись факелом и ножом, спустился в темноту. Послышались удары, нарастающий звук борьбы и вскоре удаляющийся вой, как видимо, поверженного животного. Отряхивая с ботинок снег, вскоре предстал и непосредственно победитель. — Это всего лишь крупная дворняга, — спокойно констатировал он.
— С чего ты так уверен?
— С того, что волк наверняка бы меня загрыз. Бегом на процедуры и переодеваться — здесь должно остаться какое-то шмотьё. Или желаете на улице переночевать? — третий раз просить ожидаемо не потребовалось.
Столь трагически утерянная атмосфера была частично восстановлена посредством найденных в шкафу безразмерных рейтуз и вновь проснувшейся находчивости Асата, растопившего в кастрюле снег и совершившего таким образом все приличествующие ситуации омовения.
— Тебе идёт, — подтрунивал Дима.
— Ещё как. Напоминает праздничные наряды тибетским лам.
— А ты их видел?
— А не один хрен. Обязательно всюду лезть с опровержением?
— Тоже верно, — уступил пристыжённый эрудит, — прикончим вторую и спать, лучше завтра при случае выпьем, да и обратный путь неблизкий, подогрев будет не лишним.
Проснулся он рано и первым делом, раздевшись, вышел на улицу. Совершив несколько претендующих называться решительными взмахов руками, сделал несколько глубоких вдохов и, довольный, вернулся в дом. Дима привык вставать рано, что не менялось даже в период недельного затворничества, но приятель его явно не принадлежал к разряду жаворонков. Асат громко храпел, накрывшись с головой какой-то рогожей, и желания досрочно открывать глаза не проявлял. Оставив его досыпать, Дима решил прогуляться по окрестностям, тем более что утром заметил на холме вдалеке деревню, а, значит, можно было раздобыть на завтрак молока. Погода очень кстати разгулялась, выглянуло солнце, и, приятно щурясь, смелый первооткрыватель побрёл искать корову или хотя бы козу. Через три часа наряд ППС задержал обвиняемого в предумышленном убийстве с отягчающими обстоятельствами.

ГЛАВА XII

Мерой пресечения ожидаемо избран был арест, и Дима очутился в следственном изоляторе. Местечко так себе: не тюрьма, но отечественной правоохранительной системе редко хватает смелости признать свои ошибки, а потому попасть сюда означает почти гарантированное заключение в дальнейшем. В его случае, впрочем, даже слабой надежды не проглядывалось. Состав преступления был налицо, и речь теперь шла в основном о техническом оформлении сопутствующих документов. На третий день пребывания во весь исполинский рост встал вопрос свободного времени, которого оказалось явно чересчур. Дома это могло только радовать, но здесь, хотя и помещённый в отдельную камеру, без пива, закуски и телевизора, Дима быстро заскучал. Натура его была деятельная, он привык или вкалывать как проклятый, или как проклятый же отдыхать, но никак не просиживать сутки напролёт перед сетчатым окошком двадцать на тридцать сантиметров. За решёткой время всегда проблема: его или слишком много, когда всё только началось, или слишком мало — в преддверии скорого освобождения. Одиночество может оказаться хуже изощрённой пытки, когда не знаешь, чем себя занять.
Для начала дисциплинированный заключённый отдраил до блеска своё временное пристанище, не поленившись оттереть все похабные надписи на стенах, естественно, кроме тех, что были нацарапаны гвоздём — досадная предусмотрительность иных художников. Один из них, по-видимому, давно, изобразил таким образом вполне привлекательную женщину, маняще раздвинувшую ноги. В месте наивысшей концентрации удовольствия даже попытались сделать подходящего размера выбоину, но вмешалось начальство, озабоченное порчей государственного имущества. В итоге обошлись радостью сугубо эстетического восприятия картины, бросив оскорбительные попытки придать творению художника грубый прикладной смысл. Далее шли традиционные купола, отчего-то напоминавшие Собор Василия Блаженного, два посредственных четверостишия на тему превратностей судьбы и даже график дежурств по помещению, некогда вмещавшему до дюжины человек. Как могли они там поместиться — оставалось загадкой, и Дима невольно радовался тяжёлой статье, что обеспечила ему свободу передвижения хотя бы внутри нескольких квадратных метров. О том, чтобы делить эту клетушку с десятком уголовников, страшно было и думать, но ему хватило предусмотрительности не посвящать в эти страхи гражданина следователя.
То был молодой парень, в некотором смысле даже карьерист, насколько это возможно в районном отделении без протекции волосатой лапы. Меньше всего хотелось ему возиться со странноватым мокрушником, но дело, поначалу казавшееся лёгким, вдруг стало попахивать долгим, а, главное, совершенно ненужным разбирательством. Началось с того, что соседи невинно убиенного вдруг все как один отказались дать свидетельские показания, хотя никто, это установили доподлинно, с обвиняемым ранее не встречался. То ли жалели бедолагу-пацана, то ли сказалась давняя вражда населения с местным участковым, но говорить отказывались. При эдаких вводных, надень убийца перчатки да переоденься, и доказать вину оказалось бы, мягко говоря, непросто. Но, к счастью для всех, кроме, безусловно, покойного, Дима бил его исключительно руками, а потому крови — как его на жертве, так, естественно, и жертвы на нём, оказалось предостаточно. Провели экспертизу, составили акт и вздохнули с облегчением: запахло скорым результатом. Из соображений гуманности, а также в порядке ускорения сдачи дела, обвиняемому предложили чистосердечное признание в убийстве на почве бытовой ссоры, и вот тут начались трудности. Дима не пытался оправдаться в том, что касалось непосредственно сто пятой, но по части мотивации оказался парадоксально непреклонен. Лично для него здесь не могло быть иной выгоды, кроме искусственного затягивания расследования, ведь озвученная им версия шансов на снисхождение суда явно не прибавляла. Но щенок упёрся, и никакие доводы здравого смысла, включая щедро предложенное состояние аффекта, запросто могущее скостить ранее не судимому положительному работяге лет, эдак, пять, а там и вовсе можно претендовать в дальнейшем на УДО, не заставили Диму изменить собственную версию, разрушавшую всю кропотливо выложенную следствием мозаику образцово-показательного наказания. Как назло, и бессменный, вследствие внушительной поддержки, начальник их отдела стал жаждать вдруг крови, требуя на собраниях «дожать ублюдка по максимуму, чтобы и пятый десяток разменял, гадёныш, на лесоповале». Какое дело руководству до прозаичной мокрухи — осталось тайной, но зато явным было желание шефа расправиться с нарушителем районного спокойствия в кратчайшие сроки. Как позже выяснилось, нездешняя Димина прописка могла быть при случае истолкована ведомственной проверкой как явно привозное беззаконие, за коим, как трагически выяснилось со смертью добропорядочного гражданина, не имелось со стороны местных правоохранительных органов должного пригляда. В моде тогда была борьба с преступностью организованной, а нарыть ОПГ матёрому СБшнику в данном случае труда не составляло. Из показаний следовало, что приехал в район не один, но с подельником, а третьего в таком случае нетрудно уже и выдумать. Наклёвывается соблазнительный прецедент: главк всячески бдит генеральную линию, покуда районные тугодумы вопиющим бездействием потворствуют организации подозрительных одиночек в банды, терроризирующие законопослушную общественность.
К слову, общественность в районе подобралась такого свойства, что отправлять на полный пансион можно было сразу по достижении совершеннолетия, дабы максимально сократить путь от торжественного вручения паспорта до справедливого наказания за разбойное нападение, кражу или изнасилование. Работы имелось немного, хорошая и вовсе отсутствовала — крупные производства да иностранные инвесторы обходили их стороной, так что население делилось на таксистов, продавцов и тех, кто регулярно катался в столицу надевать форму охранника. Имелась также прослойка наркоманов и обслуживающих их наркодилеров, причём количество тех и других вот уже несколько лет оказывалось необъяснимо одинаково. Выходило, что на каждом ширяющемся наживается ровно один коммерсант, и далеко не семи пядей во лбу, раз не хватало предприимчивости освоить большую долю рынка хотя бы из соображений дальновидности — конечные потребители афганского продукта регулярно и массово отправлялись на тот свет, ненадолго оставляя предложение без соразмерного спроса. Проблема заключалась в том, что на каждом этапе превращения крупного опта в мелкую розницу соответствующее передаточное звено добавляло в порошок какой-нибудь невинной дряни, обеспечивая, таким образом, норму прибыли, существенно превышавшую ту, на которую мог рассчитывать честный делец. Но в семье не без урода, и случалось, что некто особенно кристальный на руку, по-видимому, отказывался от дополнительного заработка в пользу чистоты репутации, и тогда народ, вмазавшись привычной кубатурой, имел в результате передоз. С означенной неприятностью граждане оказывались, как правило, один на один, ибо бригады скорой помощи имели от силы по две штуки Налоксона, а все, кому не посчастливилось оказаться номером третьим и далее по фатальному списку, могли рассчитывать разве что на глюкозу да в меру искреннее пожелание скорейшего выздоровления. В такие дни морг переполнялся, а статистика наркотрафика на неделю-другую падала, давая возможность уполномоченным на незримый бой структурам бодро отрапортовать в область о проделанной по выявлению и обезвреживанию работе. Вскоре, однако, на смену безвременно ушедшим приходили новые ценители, и кривая на стенде снова ползла вверх. Тогда, в преддверие квартального отчёта, спускалось по давно утверждённой вертикали указание одной-двум ступеням «не бодяжить», и статистика приходила в норму — по части работы с населением местные правоохранители ушли далеко вперёд сравнительно с их алчными столичными коллегами. Потому многие должности и звания в районе давались строго по выслуге, обеспечивая будущим пенсионерам хорошую полковничью пайку.
Следствие действовало по схожему принципу, до поры приберегая эффектные разоблачения, дабы, когда придёт время, разом улучшить картину раскрываемости по тяжёлым статьям. Как раз заканчивался год, подходил срок сдачи всего и вся, задействовались даже «особые» дела, а тут заезжая сволочь противилась движению в фарватере утверждённой политики — растоптать и сдать в архив эдакое непочтение. ЦУ раздавать в их конторе умели и любили, правда, не слишком притом и докучая контролем выполнения, дабы чрезмерное закручивание гаек не порушило тонкую структуру взаимодействия бизнеса с государством. Хотя прямо-таки оголтелой коррупцией явно не пахло. В районе и так на одного бизнесмена приходилось несколько облечённых погонами страждущих, и убивать курицу, несущую не золотые, но всё ж таки яйца, никому не хотелось. Здравый смысл возобладал наряду с экономической стагнацией, возвращая страну в те, как недавно казалось, безвозвратно ушедшие времена, когда умевших генерировать денежные знаки было куда меньше, чем способных «решать вопросы». Посему и хозяин пельменного цеха мог рассчитывать на снисхождение, коли сотня-другая граждан вдруг разом траванулась не слишком качественными равиоли. Все живы, а хорошенько просраться — любой врач подтвердит — организму время от времени даже полезно. Кое-что, безусловно, имелось и в непосредственном, хотя юридически и куда как более опосредованном, владении всех сколько-нибудь значимых чиновников, но среднестатистический государственный муж, как ни крути, по складу ума и характера не Каупервуд. Подмять под себя карьер, чтобы организовать — и то на паях — производство керамзита, автомойку, кафе на трассе да баню с претензией на бордель. Оттрубив десяток с гаком лет на благо родины, и на это едва фантазии хватит — что-что, а селекция там работает безукоризненно. Итого капитализм в районе достиг гармонии времён конца девятнадцатого века в США: заказывал музыку, но балом всё же не правил, умело соблюдая предусмотренную этикетом властной вертикали дистанцию. И Лёха-поддувало, как ласково именовали старшие коллеги оперуполномоченного Алексея Владимировича за пристрастие к курению не одного только табака и не только вне работы, был встроен в систему почти идеально. Служил честно, имел долю в автосервисе и регулярно помогал местному швейному магнату договариваться с «миграционкой», которую сам же на него в бытность ещё лейтенантом весьма предусмотрительно натравил. В частной жизни тоже не борзел, ездил на пригнанной из Германии трёхлетке, потихоньку строил дом — на окраине, зато у живописной излучины реки, возил жену в Турцию, а любовниц на базу отдыха в соседнюю область и, в целом, представлял тип нормального работящего службиста, помещённого в суровые реалии отечественного среднего класса.
Скоро вдумчивый следователь осознал, что дело на него свалилось совсем не простое. В запутанных показаниях клиента — так они в шутку называли задержанных, то и дело проскальзывало подозрение на далеко не абсолютную вменяемость, что автоматически создавало опасность медицинской экспертизы и порядочного нагоняя от прокуратуры, если комиссия придёт к выводу, что обвиняемый и правда «того». Маньяков у них не водилось, серийных убийц и подавно, так что прецедентов эффективного взаимодействия с авторитетными эскулапами закономерно в наличии не имелось — проба на пьянку не в счёт. Его же Димчик, и впрямь, похоже, чуточку хромой на голову, вполне мог запудрить мозги опасно незаинтересованным докторам, а тогда дело развалится, отпуск пойдёт прахом, да ещё и выговор с занесением получить можно. Не было печали — универсальная присказка на случай, если руки сами опускаются; а попробуй тут не опусти, если достался тебе кадр явно к своей участи равнодушный, без единого привода или даже административки, зато, если верить коллегам-УИНщикам, с милейшей привычкой разговаривать с призраками. Такой, чего доброго, и укусить может, не то что картину обвинения порушить.
Семь бед — один ответ: решили для острастки малость попугать несговорчивого пацана. Чуть обработали — аккуратно, без следов, «искупали», то бишь слегка притопили, сыграли в слоника и с грустью констатировали ожидаемую неэффективность чересчур гуманных методов. Однако на что-либо другое требовалось негласное разрешение лично районного прокурора, но тому, в условиях воинствующей демократии, только и оставалось, что ностальгировать о прошлом с его куда более результативной правоприменительной практикой. Новые технологии, Интернет, диктофоны и прочие напасти расплодились повсеместно, и выполнять госзаказ по показателям становилось день ото дня сложнее. Почесали там, где ориентировочно у сотрудника должен идти мыслительный процесс, взвесили все «за» и «против», ещё раз обматерили подследственного и махнули рукой — коль начальство такое умное, пусть само думает, что с этим начинающим рецидивистом делать. Вскоре допросы в ставшем за первые три недели привычном понимании этого слово прекратились, и началась обычная работа: без надрыва, чрезмерного усердия и нацеленности на результат; как говорится, «на отвали».
Тогда и начались для Димы самые тяжёлые времена. Ведь покуда им «занимались вплотную», было больно, но не одиноко. Время, наполненное часто прерываемым сном в ожидании нового витка «расследования», не имело над ним власти, существуя лишь в виде запылённого прошлогоднего календаря с обнаженными девушками в кабинете начальника СИЗО. И явилась на авансцену пустота незанятого досуга. Однако не то что любимого, даже привычного мира вокруг не наблюдалось: краски повсюду серые, а на землистых от пьянства лицах охранников прописалась такая вселенская тоска, что впору было лезть в петлю, не дожидаясь вопиющего гуманизма судебных органов. В попытке заполнить вакуум он перепробовал всё — от доступной в пространстве камеры физической гимнастики до попыток медитации, но тщетно: его вечность осталась там, в уютной квартире на восьмом этаже, и однажды Митя решил найти, с кем за это поквитаться.

Очередной допрос проходил по давно отработанной схеме. Молодой следователь считал Диму беспросветным идиотом, к тому же — сумасшедшим, по воле злого случая свалившимся на его несчастную голову, а потому лишь соблюдал необходимую формальность, без которой невозможно было передать дело в суд. Однако иногда и он, на всякой работе есть место простым человеческим слабостям, что называется — срывался.
Вопрос:
— Когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с жертвой?
Ответ:
— До дня преступления знаком с жертвой не был.
Вообще-то Дима не считал себя взаправду виновным, но соглашался, что нарушил некоторые важные статьи уголовного кодекса, то есть вышел за рамки дозволенного государством, в котором добровольно согласился жить. И вот здесь страсть к фантазированию его подвела — когда обстоятельства потребовали от него предпринять ряд необратимых действий, он реагировал подобно герою своего воображения, то есть, не задумываясь о последствиях, сделал то, что сделал. Разве что с чрезмерной для яркого персонажа жестокостью, так что картина бесформенного кровавого месива основательно врезалась в память.
Вопрос:
— Что толкнуло вас на совершения преступления?
Ответ:
— Трудно сказать. Хотя я и хорошо помню всё до мельчайших деталей, момент первоначального импульса как-то не прочувствовал. В голове сразу явилось решение, как такового анализа или мыслительного процесса не припоминаю. Раз — и картина сложилась целиком.
С самого начала следствия Дима не врал, но не в надежде смягчить тяжесть собственной участи, а потому что не видел в этом какого-либо смысла. Все последствия принятого решения стали ему очевидны сразу, ни о каком состоянии аффекта или помутнении рассудка речь, безусловно, не шла.
Вопрос:
— Вы сожалеете о содеянном?
Ответ:
— Нисколько. К чему этот беспредметный разговор? Повторюсь, я признаю свою вину, но по-другому поступить бы всё равно не мог. Это, возможно, покажется вам странным, но я считаю, что мы не обладаем правом выбора — каждое наше действие является в сложившихся обстоятельствах безальтернативным.
Вопрос:
— Что вы имеете в виду, объясните подробнее.
Ответ:
— Личность сродни пирамиде. Изначальный толчок в виде обстоятельств формирует её основу, наиболее широкий пласт, определяющий характер. Затем уже характер, по большей части, формирует обстоятельства, и эти новые, порождённые уже с участием человека обстоятельства, формируют новый виток развития личности. С каждым новым движением воздействие извне, то есть обстоятельств, не явившихся следствием поведения личности, уменьшается, а влияние уже сформированного характера, наоборот, возрастает.
— Ещё раз, с момента про что-то там извне: я совсем запуталась, — надув картинно губки, пожаловалась юная лейтенант, вынужденная записывать эту ахинею.
— Да чёрт с ним. Точку поставь и ладно, это же не по существу, — успокоил её более опытный коллега.
— Я бы с вами, честно признаться, поспорил. Ведь то, что формирует мировоззрение и толкает на совершение определённых поступков, игнорировать такую связь…
— Слушай, заткнись уже. От твоей болтовни голова отваливается: спирали, пирамиды, на зоне будешь толкать эту хрень, там любят способных болтунов, так что побереги силы.
— Как скажете.
— Да, мать твою, я скажу. Ты задрал меня, понял, философ сраный. На нём мокруха с отягчающими, а он тут девочку строит, теории разводит. Таких грёбаных теоретиков лучше бы стрелять без лишних разговоров, но мы же правовое, будь оно неладно, государство. Вот и приходится руки марать.
— А вы полагаете, было бы правильнее всю полноту власти отдать горстке избранных, которые не ошибаются? И откуда такая уверенность, вот что меня удивляет… — он не договорил, свалившись набок от удара в живот.
— Сержант, — позвал следователь. — Дерьмо убрать отсюда обратно в камеру.
Пока его тащили под руки по коридорам, боль, как это порой бывает, заставляла мысль усиленно работать. «Выходит, что история человечества развивается по тем же законам, что вполне разумно: ведь это множество судеб отдельных личностей. Обстоятельства — в виде климатических изменений, задав однажды импульс, на каждом новом витке развития всё более подчинялись накопленному человечеством багажу знаний. Критическая отметка выживания была пройдена с навыком добычи огня, своеобразный блокирующий пакет, ну а контрольный — это, безусловно, сельское хозяйство. Как только мы научились самостоятельно что-то выращивать, то есть независимо производить, определяющим стало наше трудолюбие, организация в исправно функционирующее общество, гибкость как механизма саморегуляции в условиях меняющейся антропосферы, но никак не природа как таковая».
Диму, который к тому времени уже лежал на нарах, удивило не столько содержание весьма поверхностного открытия, сколько форма. Потому что значения слова антропосфера он не знал. Никогда даже не слышал, то есть не мог быть уверен в том, что оно в принципе существует, но, тем не менее, отчего-то не сомневался в определении. Откуда и почему оно пришло, было неясно, но ценность полученного знания это нисколько не умаляло. Разве кто-либо из его персонажей будет по-настоящему начитан и образован? К примеру, Игорь, баснословно удачливый жизнелюб, окончивший столичную школу с углубленным изучением иностранных языков и экономфак Плешки, вполне мог разбираться не в одном только вине и женщинах. Странно, что автор оказался не в курсе, но разве нельзя предположить здесь такое же спиралевидное угасание его влияния на персонаж по мере развития повествования? Быть может, он давно прошёл уже точку невозврата, превратившись в стороннего наблюдателя, в лучшем случае способного лишь выбирать заранее продуманные повороты. Ведь три десятка сцен из жизни не означают столько же уровней разветвления сюжета, никто не мешает судьбе привести всё к одному финалу, тасуя те же карты в различной последовательности и создавая, таким образом, видимость яркой неповторимой жизни. Внушительное множество вариантов ещё не означает разнообразия.
«Нет, это точно не Игорь. Где ему, — озадаченный, Митя и думать забыл о боли, — кто-то ещё, стало быть, просится».

ГЛАВА XIII

Пусть будет Женя. Евгений, тёзка Онегина, сильный женским началом, проявившимся даже в имени. Жизнь прожить — не поле перейти, но жизнь создать — задача не намного проще. Дабы разом покончить с академической неуспеваемостью, решено было сделать его библиотекарем. Здесь Митя немного хитрил — он сам всегда мечтал об этой профессии, сочетавшей столь любимую им тишину, одиночество и покой с возможностью пребывать в мире не только своих, но и чужих фантазий. В реальности такого под сводами районного кладезя знаний предостаточно, вот только существовать на доход от столь благородного дела оказывается невозможно. Но его герой обладал отдельной, хотя и весьма скромной, жилплощадью, одна из комнат которой сдавалась внаём двум приезжим барышням, почти исправно за неё платившим. Когда денег на аренду не оказывалось совсем, они игриво кокетничали с владельцем, гладили его по щеке и просили ещё чуть-чуть подождать. Он и ждал, хотя время ожидания почему-то в таких случаях вычиталось из подлежащего оплате периода проживания, но в глубине души Женя знал, что согласился бы приютить девушек и совершенно бесплатно, а потому не роптал.
Один ушлый приятель, единственный, по сути, друг, да и то лишь в силу того, что матери их до сих пор поддерживали отношения, советовал быть настойчивее и требовать большего, ведь в столице давно существовала подобная схема, и его милые соседки наверняка знали о ней не понаслышке. Но Женя всякий раз стеснялся и, к тому же, всерьёз сомневался, что сможет в ответственный момент перебороть страх перед физической близостью. К тому же, ему вполне хватало самого сознания их присутствия рядом, под одной крышей. Аромат духов, все эти женские баночки, развешанное на полотенцесушителе возбуждающе крошечное бельё, волосы на стенках ванной, станок, которому посчастливилось брить их стройные загорелые ноги. Ему вполне хватало этой прелюдии, а дальше можно уже было спокойно, наедине с собой, не отвлекаясь и не нервничая, раствориться в райском блаженстве, покуда грубую физиологию берёт на себя знакомая с прихотями хозяина уверенная рука. Годы подобных тренировок убедили его подсознание, что секс есть желание греховное, низменное, которого полагается стесняться и о котором не принято говорить, ведь и правда мало кто делится яркими впечатлениями от мастурбации. Ему казалось оскорбительным дать понять своим милым приветливым соседкам, что он смотрит на них иначе, чем на заслуживающих уважения личностей. Недаром женщина, учила его классическая литература, создана для любви, поклонения и страсти; хорошо знакомые чувства ни разу, однако, не встретившиеся нигде, кроме печатной бумаги.
Однако был у него и некоторый расчёт. Женечка, как ласково называли его подруги, заставляя трепетать всё внутри от радостного предвкушения очередного сеанса уединения, надеялся в перспективе заслужить их искреннюю благодарность. Не слишком быстро, конечно, но в пять лет он вполне рассчитывал уложиться, поскольку к тому времени, по его подсчётам, рак поджелудочной, от которого страдала заведующая библиотекой, должен был перейти у неё в терминальную стадию, и любимого сотрудника, таким образом, ждало заслуженное повышение. Безусловно, Зою Михайловну, или просто тетю Зою, было жаль, и он, не покривив душой, мог бы сказать, что ни на секунду не желал форсировать её уход, предпочтя ждать хоть вечно, лишь бы начальница выздоровела, но онкология редко запаздывает с окончательным решением. Они оба знали, что ещё несколько лет — и состояние её ухудшится настолько, что без стационарного лечения будет уже не обойтись, так отчего бы тогда не внести трагическую дату в карьерное расписание.
Это сулило почти что удвоение зарплаты, а, следовательно, вполне можно было скромно, но достойно существовать вместе с гражданской женой, всерьёз планируя семью. Женя боялся поинтересоваться, чем занимаются его подруги, но видел, что зарабатывают они не слишком много, звёзд с неба не хватают, и любая из них, по его мнению, готова была поступиться мечтами о принце ради обеспеченного надёжного друга, предложившего ей руку, сердце и негласное право редких необременительных увлечений. Последнее, хотя и мучило его заранее ревностью, казалось неизбежным, ведь какая блестящая красотка удержится от соблазна изредка прокатиться на дорогой машине в хороший ресторан, да ещё в обществе спортивного сложения привлекательного мужчины. Сам Женя к спорту был более чем равнодушен, хотя регулярно, иногда очень больно, спотыкался о две оставшиеся в наследство от отца литые гантели, килограмм по восемь каждая. Он не был уверен, что однажды не обрушит одну их них на голову предательски гулящей супруги, но пока что предпочитал заранее смириться с неизбежностью подобного компромисса, в качестве утешения оставляя себе такое же право на лёгкий адюльтер. Забавы ради и чтобы не слишком прижимал с оплатой, ушлые квартиросъёмщицы убедили его, будто чуть не пол-Москвы готово предоставить им в безвозмездное пользование свои метры, но они, так уж и быть, останутся, тем более что привыкли, да и милашка-хозяин — такой чистоплотный — еженедельно драит всю квартиру, не исключая и сданной в аренду комнаты. «Только чтобы вещи наши не трогал, — напутствовали они уборщика, — и не вздумай их пользовать для чего-то там… такого. Думаешь, нам пойти некуда — у меня телефон разрывается от предложений, красота всегда, знаешь ли, в цене». Красота. Беззаветное служение ей почитал Женя величайшим счастьем, даром провидения, доступным лишь избранным. Как-то одна из подружек, Оля, вернулась под утро сильно пьяная и, упав прямо в коридоре, заголосила какую-то непотребную песню, то и дело прерываясь на истеричный, переходящий в рыдания смех. Она развалилась словно вконец опустившийся пропойца, которому давно недоступно само понятие стыда, и, упираясь затылком в стену, безуспешно пыталась встать, оттолкнувшись ногами от пола. Линолеум был скользкий, и она падала обратно, тем не менее, всякий раз остервенело ругаясь, начинала всё заново, но подняться так и не смогла.
Он наблюдал за ней в замочную скважину, пока что-то яростно не выбросило его из укрытия — прямо к её ногам. Встав на колени, он стал бережно гладить её ступни в открытых туфлях, затем медленно расстегнул на одной ремешки и принялся целовать затянутые в чулок пальцы. Они пахли каким-то особенным, едким, но, в то же время, бесконечно влекущим потом, и вдруг Женя понял, что не может оторваться от них. Впервые в жизни он почувствовал в себе силу, с удивлением обнаружил, что страх ушёл — не только перед женщиной, но перед кем угодно. Войди сейчас в дверь хоть чемпион мира по боям без правил, он, не задумываясь, бросился бы на него, вцепился зубами в глотку, рвал пальцами глазницы, но не позволил бы отнять её. Нищий, задавленный, мелкий человечек, он предпочел бы тогда умереть, нежели видеть, как этим телом обладает кто-то другой.
Так же неожиданно как появилась, ярость вдруг сменилась нежностью, он помог своей богине встать, проводил в душ и, усевшись снаружи двери, стал ждать, пока священнодействие завершится. Ему не верилось, что там, за дверью, божественная красота обнажена, по ней струятся капли воды, и аристократически тонкие пальцы покрывают её мыльной пеной с запахом кокоса. Это было выше всякого понимания, он мотал головой, но видение не прекращалось — всё так же слышалось журчание, шелест душевой шторы, а вот и последнее — едва различимый звук прикосновения махрового полотенца. Казалось, что по тончайшим оттенкам звука он может различить, что именно вытирает сейчас мягкая ткань. Вот оно змеёй обвило шею, спустилось ниже, чуть подпрыгнув на выпуклости груди, чтобы затем, приподняв её снизу, еле заметно скользнуть, будто лезвие сабли осоловевшего от жестокости завоевателя. Нежный, истомившийся по поцелуям живот, и вот уже мы приближаемся туда, где сконцентрировано всё блаженство человечества, квинтэссенция жизни, апогей всех без исключения усилий и стремлений. Мягкая, будто детская кожа, две сжатые ниточки губ, в которые хочется впиться ртом и уже никогда не отпускать. Ползая в ногах, умолять о единственном праве — на надежду снова пережить это, снова это представить.
В ту ночь Оля ещё много сквернословила, пока сон не прервал монолог изощрённых оскорблений. Она позволила ему остаться — в кресле рядом с кроватью, откуда Женя наблюдал её спящую, шесть часов подряд не в силах оторвать взгляд. Унижение, доставлявшее ему ни с чем не сравнимое удовольствие. Почему-то хотелось именно ползать, трусливо юлить, боясь лишний раз поднять глаза, и, в то же время, оставаться бесстрашным исполнителем любой её воли. Божества, которое всегда рядом и, в отличие от святого с жирно прорисованным нимбом, способного, ради одной только собственной прихоти, в любой момент подарить величайшее наслаждение.
— Я тогда кое-что понял. Любовь должна жить отрицанием. Знать, что можешь в любой момент повалить её на диван, но не сметь этого сделать. Взаимность убивает чувство, потому что нельзя владеть и одновременно боготворить. Пусть даже владеет кто-то другой, трижды недостойный смерд, но не ты. Как только, а рано или поздно это, к сожалению, произойдёт, ты увидишь в её глазах лишь каплю тепла — всё кончено. Очень быстро твоё солнце превратится в глупую назойливую бабу, готовую прожить с тобой в обнимку хоть целую вечность.
— У тебя именно так вышло? — опустился Митя до вопроса новичку на третий день совместной жизни. Его можно было бы принять за наседку, но парень, очевидно, тронулся умом — без конца что-то говорил, чаще себе под нос, только иногда, видимо, на пике эмоций, начинал как-то по особенному, еле слышно кричать. Размахивал руками, широко раскрывал рот и делал всё, что обычно сопровождается изрядной громкости воплем, но последнего как раз не было, и происходящее напоминало идиотскую сцену из немого кино.
— Нет. После этого случая они совсем перестали мне платить, а домой стали приглашать клиентов — как объяснили, на сеансы массажа. Хотя во время уборки я часто находил фантики от презервативов, да и сами презервативы — использованные, естественно, тоже.
— И нормально себя при этом чувствовал?
— Вполне. То есть даже хорошо. Я смог оставить работу, чтобы убирать и отвечать на звонки, а, значит, почти всегда быть с ней рядом. Кстати, нововведение с мужчиной-администратором принадлежало именно мне, звонящему проще говорить о щекотливом деле с таким же, как он, мужиком, и вскоре спрос повысился так, что я уже принимал посетителей исключительно по записи. Конечно, я мог потребовать свою законную часть заработка, и, уверен, они бы мне таковую предоставили. Да что уж там, мог бы заделаться сутенёром, но, как уже говорил, это быстро похоронило бы мои чувства. К тому же, мне хватало: выпить и поесть всегда было в избытке — отдавать часть денег на закупку для импровизированного бара тоже была моя идея, постоянные гости оставляли мне чаевые за то, что находил для них в расписании удобное время и так далее.
— Так как же ты, такой умный, сюда-то угодил?
— Я же тебе рассказывал уже, — обиделся сосед. — Не один раз. А ты всё не слушал. Перфекционизм, зараза. Появляется, знаешь, какое-то честолюбие что ли, хочется, чтобы твоё место любили, а как греет душу приятный отзыв на тематическом сайте, ты и представить себе не можешь. В общем, добавил я к ассортименту бара грибы, амфетамины и гашиш — для усиления, значит, приятных ощущений, и народ просто валом повалил. Чего не хватает столичным так называемым салонам? Правильно — сервиса. Ты же пришёл отдыхать и готов потратить деньги, и отчего бы заведению не предоставить тебе всё требуемое, попутно неплохо заработав. Вот что меня и сгубило. До этого мы почти год жили припеваючи, разве что захаживал пару раз в месяц участковый да один ещё мент из района, но и только. Хотели, конечно, нас на «абонентское обслуживание» подсадить, но не вышло. Тоже моя придумка. Деньги ведь брал я, дословно — за «массаж с продолжением», а что там за продолжение я уже, вроде как, и не видел. Получалось, что девушки вообще ни при чём, а меня за что привлечь — за торговлю без кассового аппарата? Не подкопаться, сам подумай: пришёл ты на процедуры, а симпатичная медсестра тебе ещё и дала — понравился, может, или гормоны у девушки играют, только это, в любом случае, не преступление. За минет пока что в нашей стране не сажают. В квартире я был единственный собственник, всего две девушки, никакого борделя и жалоб соседей — замучаешься дело стряпать. Тебе интересно?
— Не очень, но заняться всё равно нечем. Бухти себе потихоньку.
— Так вот. Качаем материальные средства чуть только не насосом. Хулиганья никакого к нам тоже не ходит, какой-никакой, а в доме мужик. Я, может, по конституции и хиловат, но с топором в руках вполне сойду за службу безопасности, тем более что влюблённому, ежели объекту страсти что угрожает, море по колено. При том обратная сторона медали также соблюдается — с приличным клиентом я услужлив и скромен: намешать коктейльчик, забить трубку, кальян или что покрепче. Чайку заварить для ценителей. На отдыхе, а тем паче чуточку наркотическом, главное — что? Чтобы ничего не мешало, не возвращало к грустным мыслям о бренности плоти, не заставляло совершать лишние, за исключением, конечно, сугубо приятных, телодвижения. Раскрутили мы наш салон на полную катушку, аж рекламу давать перестали — контингент постоянный, а новички исключительно по рекомендации. Такого в столице водится достаточно, но у нас же при этом — ценник. В смысле — удовлетворительный.
— А не надоедали девки-то одни и те же? — грубо прервал тираду Митя.
— С чего вдруг? Сегодня одна, через неделю другая, ещё через две денег подкопил — и обе сразу. А там уже месяц с гаком прошёл, можно и заново начинать. Но вопрос этот на повестке дня был, согласен. И решили мы тогда, точнее решил, как всегда, я, а девушки — видя уже довольно плодов моего коммерческого гения, с завидным рвением поддержали, отправиться на поиски нового персонала. Отправиться куда? Естественно, на точку — хотя качество там, по большей части, дрянь, и по конкурентам. С последним требовалось аккуратность, headhunting, хотя бы речь и не о головах, в этом бизнесе, мягко говоря, не приветствуется. То есть девушка, что крепостной в Юрьев день, может запросто хозяина менять, а вот обратный процесс считается нарушением основополагающих принципов отрасли, могут и прокуратуру натравить. А эти уже, когда по заказу работают, товарищи с воображением, легко шьют незаконное лишение свободы, принуждение, сексуальное рабство и другие прелести, благо любая девушка наговорит и подпишет что угодно, лишь бы её по телевизору в новостях о рейде на проституток не показали. Тут мне первый звоночек и был. Подружка Олина, Катя, давно уже на меня стала поглядывать и даже чуточку заигрывать, но, ясное дело, больше из зависти к чужому счастью — угораздило же её в тот исторический вечер на заказ уехать, а то бы сама как сыр в масле каталась. Скажу больше, прицел у неё был не только романтический: сообразительная девушка хотела отойти от дел, выгнать партнёршу, нанять парочку новых дам и зажить со мной припеваючи в качестве помощницы администратора.
— И ты, конечно, устоял?
— Ты сам-то любил? — Дима кивнул. — А какого чёрта тогда лезешь, — обиделся рассказчик, — будто не знаешь, что других женщин для тебя не существует, они есть грязь и вызывают только отвращение.
— Виноват.
— Проехали. С этой понятно, отказал ей, и ладно. Но тут и Оля подоспела. Собираюсь я, значит, по притонам слегка пройтись, и вдруг она выдаёт: «Заодно и потрахаешься». Смеясь так, знаешь, малость унизительная, но в целом дружеская подначка, не более. Вот только не мне тебе объяснять, как до предела чутьё обостряется. Будто в живот воткнули раскалённый стальной шип да провернули… и тут же слоновью дозу морфина. Ноги ватные, подкашиваются, еле вышел. Отдышался, сидя на лестнице, хочу уже встать — открывается дверь, выходит. К окну, значит, прильнула, жена декабриста, мать её, а меня не видать. Села, всплакнула, посмотрела и говорит: «Ты сможешь меня когда-нибудь простить?» Взвейтесь кострами, ликуйте, кричите, господин Евгений, пришла Ваша долгожданная любовь.
— Извини, тебя Женей зовут?
— Ты бы доктору на обходе, может, пожаловался, а? В первый же день, как меня привели, сразу и познакомились. Руки пожали, ты ещё спросил: «За что?», а я ответил: «За содержание наркопритона». Будем знакомы. Ещё раз. Зараза, с мысли сбил. О чём, бишь, я? Да, любовь. Тебя когда-нибудь это самое?
— Нет, только сам.
— Вызывает двусмысленные ассоциации. Впрочем, ладно. Мы, мужчины, конечно, это дело очень грамотно объясняем. Так, мол, и так, я тебя боготворил, на руках носил, а ты надо мной, сука, надругалась. Ноги вытерла, унизила и растоптала. И, когда время пришло, то есть ты тоже втюхалась, во мне уже всё умерло, осталась одна панихида, которую мы теперь и растягиваем на представление длиною в жизнь. Умно, мы даже хорошо помним, как по ниточке обрывалось в нас то самое живое, вот только всплывает оно в памяти почему-то лишь тогда, когда милая наша послушно и настойчиво причмокивает внизу в трепетном ожидании заслуженной эякуляции. А непосредственно в момент унижения любим только сильнее, и ничем здесь от женщин не отличаемся. Такая уж доля: вместе может быть очень хорошо, это называется друг другу нравиться, но страсть не терпит взаимности. Так вот…
— Жень, а что бы ты подумал, если бы я сказал, что ты плод моего воображения?
— Подумал бы, что миссия моя куда сложнее, чем поначалу казалось.
— Что за миссия?
— Обычное в этих стенах задание партии. Теперь уж, думаю, можно не темнить. Вкратце: Оля моя поехала совсем, доходную трудовую деятельность забросила и устроилась в какое-то рекламное агентство раздавать по барам и клубам сигареты в обмен на недокуренные пачки враждебных брендов. Как ни странно, платили там неплохо, а внешне она девушка эффектная: за метр семьдесят, насквозь загорелое тело, блондинка, хоть и крашеная, а мордашка так и вовсе цепляет. По описанию судя, ты понял, наверное, что чувство моё угасло. Стала она работать, убираться за меня и даже спать рядом, пока Катюха за стенкой тянула лямку. Нашли ей замену, куда деваться, и кое-как всё вроде устроилось. Но мучимая угрызениями совести девушка, теперь уже официально моя, а поводов для мук у неё было хоть отбавляй — поиздевалась изрядно, пошла дальше, заставив несчастных тружениц отстёгивать мне половину. А с личных сбережений — крыша у неё, как выяснилось, поехала гораздо раньше, чем я заметил, да и прижимистой всегда была, предложила любимому — мне то есть, заняться каким-нибудь «порядочным» бизнесом. Порядочным, так и сказала, представляешь. Я сыплю ответными доводами насчёт того, что и так ведь неплохо живём, на кой ляд нам эта порядочность вообще сдалась, мы же не свидетели Иеговы, в конце концов. Помялась-помялась — сдалась. Выясняется, что она меня, видите ли, ревнует. Тут я еле сдержался, чтобы в глаз ей не дать, и хорошо, что сдержался — начни бить, она бы точно вены себе вскрыла, когда меня закрыли.
Вскоре стало уже совершенно невыносимо. Я ведь книжный червь, зачуханный сморчок, рано, к тому же, заплешивевший, — он даже встал к свету и повернулся спиной, чтобы продемонстрировать начинающуюся лысину на затылке. — А тут — получите-распишитесь: красивая, до одури сексуальная девочка смотрит на меня как Магдалена на Христа. Тем самым взглядом смотрит, каким я ещё только полгода назад на неё наглядеться не мог, и уже за одно это хочется её ненавидеть. Начинаешь мстить, измываться, вроде как в ответ за то, что сам пережил, но сердцем чувствуешь — не за это. Баба опытная, профессионалка всё-таки, в постели такую чем ты оскорбишь? Пришлось Катю с новой труженицей привлечь. В результате ночами тихо плачет, когда думает, что сплю, но, сволочь, ещё больше от того с ума сходит. Идеальная формула для женского подсознания: нескончаемая, но заслуженная трагедия. Страдать не по прихоти судьбы, а искупая грехи. Примерить на себя терновый венец — с головы любимого. Тут что-либо делать уже бесполезно, остаётся принимать эту свалившуюся с неба благодать. Повторюсь, я — человек маленький, рождённый не для этого. О гареме мечтать — одно, в него окунуться — совсем другое. В состоянии эйфории для меня страшно, прежде всего, отсутствие стимула — не к действию даже, а к самой жизни.
— Ты, вроде, хотел по делу что-то рассказать, — Диме хватало философов и на работе. Каждый второй заказчик, вынужденный, из боязни упустить хотя бы мельчайшую деталь перерождения сральника, присутствовать лично в течение всего ремонта, пускался в пространные размышления о растущей дороговизне, интриганах-коллегах, чересчур претенциозной Маше из соседнего отдела, что упорно отказывается давать направо и налево, жидомасонах из Вашингтона и просто евреях, живущих этажом выше и потому задолбавших уже своей пианиной, красавце-президенте, продажном мэре, шлюхах красавца-президента и вообще шлюхах, дороговизне шлюх... Общение с новым соседом, по-видимому, уже начинало сказываться.
— По делу коротко. Потерял бдительность, расширил дело, арендовал четырёхкомнатную квартиру, нанял ещё пару девок, заставил Олю вернуться к массажной работе, и меня скоро накрыли. В Москве, похоже, есть негласное правило, по которому не трогают малый бизнес, но чуть только высунешься с претензией на рост активов, как тут же находятся толпы страждущих. Мне намекнули, я упёрся, и вот оказался здесь как сутенёр и, что самое прискорбное, наркодилер — под занавес у меня продавалось уже всё, кроме героина. Кстати, не премину подчеркнуть, наивысшего качества. Даже ребята из госнаркоконтроля, которые меня принимали, это подтвердили. Так что теперь мне светит червонец с довеском, но труженикам из ГНК я, по-хорошему, без надобности — их привлекли до кучи для состава преступления, меня готовы простить за вполне умеренную мзду, разве что подержать здесь для проформы, впаяв условный, но при одном условии. Ты не спросишь — каком? Не страшно, я отвечу и так. От меня требуется самая малость — склонить тебя подписать уже подготовленную следователем бумагу на обычную мокруху, безо всей этой твоей болезненной метафизики, и получить за это на суде всестороннее содействие расследованию, а то, глядишь, и явку с повинной удастся пропихнуть.
— Воображаемым, Женечка, ты мне нравился больше, — ответил Дима, повернулся лицом к стене, накинул одеяло и сделал вид, что заснул.
«Как так получилось? — думал он. — Нет, я готов понять, когда Игорь немного меняется, становится жёстче, бросает семью и вообще предпочитает быть куда более поверхностным, чем мне хотелось бы. На его стороне законы выживания. Бытия и мироздания, как сказал бы этот начитанный ублюдок-сутенёр, но не так, чтобы за три дня превратиться из жалкого безвредного неудачника в монстра, забавы ради заставляющего страстно любящую его женщину обслуживать толпы похотливых козлов. Интересно, когда он успел проникнуться к ней такой симпатией, тоже ведь не ангел. Вот бы кого добавить к сонму образов, девушку — привлекательную, но не глупую, успевшую кое-что понять ещё только на заре молодости. Но не будет ли это изменой Миле — вообразить себе другую. Впрочем, Милы здесь нет, и вряд ли — сбросим ненадолго волшебный плащ самовнушения — она снова в его жизни появится, так почему бы не дать ей достойное продолжение?» В Ольге ему почти всё нравилось, разве что имя было невыразительным, и, конечно, эта страстная влюблённость. Впрочем, в одном Женя был прав… - кстати, когда он стал обращаться к нему как к личности?

— Скажи, а за что ты его? — поразительно вовремя вмешался пресловутый герой-любовник.
— Ты же и так знаешь.
— От тебя хотел услышать. Дай угадаю, ты ведь сам до сих пор не разобрался?
— Как раз с этим всё более, чем ясно. Указанную процедуру повторил бы, не задумываясь.
— Скучно. Знаешь, я думал, ты будешь мучиться, переживать — не о сделанном, конечно, но о последствиях. Вот, кстати, в этой прямолинейности находит отражение твоя ограниченность.
— Уж какой есть.
— Бесспорно, но мне-то что предлагаешь делать. С тобой же умом тронешься от скуки.
— Чья бы корова, как ты говоришь.
— Моя, бесспорно, моя. И не претендую, — последовала многозначительная пауза. — Только вот я пока что единственный стоящий у тебя персонаж. Игорёк, положим, необходим для дела: сублимируем комплексы в эмоции — знакомый, проверенный и надёжный приём, но ради чего? С такими фантазиями далеко не уедешь. Остальные тоже. Ронька, разве что, кстати, хвалю за отблеск Раскольникова в имени, он в будущем тоже зарубит кого?
— Нет. Он просто человек, умеющий быть счастливым.
— Ты сам себя хоть слышишь? Эдакий финт ушами не провернёшь и в детской сказке, а у тебя сплошная драма. Может, комедии подкинуть?
— Например?
— У бельгийца того же, подумай, куча народу отдыхает в клубе, такого насмотришься, целая тьма эпизодов. И, ради бога, уходи от излишнего трагизма. Если бы ты знал, как тяжело мне было отвести нить собственного повествования от той кучи дерьма, куда ты его упорно пытался направить. Я уже чувствовал, что ещё немного — и девки попользуют меня сугубо односторонне, отправят почивать на нарах, а сами ещё будут жилплощадь мою сдавать, покуда влюблённый кретин срок мотает. Откуда эта страсть к издевательствам, ты в детстве собак не мучил?
— Нет, — оправдывался Митя, — идея была та же — умение быть счастливым.
— Ты сам-то счастлив?
— Да, — ответ не вызывал у него сомнений.
— Тогда какого чёрта пытаешься лепить себе таких же довольных придурков в фантазии? Одного, что ли, мало. Хотя — постой, кажется, понял. Ты не уверен. Угадал? — вскочил на ноги Женя. — Точно, как есть угадал. Боишься. Страх, экзистенциалист ты мой ненаглядный. Тебе, вроде, хорошо, но вдруг бывает и лучше. Дай обниму. Ладно, ладно, рожу-то скривил, не бойся, воображение у тебя гетеросексуальное до тошноты — тоже, между прочим, есть повод задуматься. Однако мы отвлеклись. Врать не стану — порадовал. Что человеку, что персонажу нужна пружина, какая-то подспудная неудовлетворённость, толкающая его на поиски, мешающая достичь гармонии. Движение — жизнь. То есть ты, конечно, понимаешь, что ни черта там за горизонтом не найдёшь, но спать спокойно уже не можешь. Я люблю с такими работать.
— Не жирно будет?
— Не куксись, будь масштабной личностью хотя бы понарошку, с тебя ведь не убудет. Меня тоже, в конце концов, можно понять: исполнять обязанности воображения одноклеточного вроде тебя — это же не просто унизительно, с эдаким стартом и отставной сутенёр на венец карьеры потянет.
— А у тебя, получается, амбиции?
— А ты, значит, против. Вдумайся, ты же неудачник от рождения, раз бросился выдумывать себе альтернативную Вселенную, покуда в реальности сохнешь по узколобой бабёнке, весьма посредственной, не станешь же ты всерьёз спорить, внешности. В том-то и соль, что я тебе нужнее, чем ты мне: во мне есть хоть какая-то интрига, а ты как открытая — не то что книга, рекламный проспект о преимуществах кофейной клизмы. Не переживай, это нормально, когда образ сильнее оригинала — весьма тривиально, но работает. Да и ты у нас точно не поэт, охотнее поверю, что гастер-чернорабочий на дне сломавшегося говнослива больше найдёт глубины и тонкости. На таком крест хоть сразу ставь, если бы не одно «но»...
— Весь внимание.
— Вот зачем, скажи, эта снисходительная поза? Ты же не девочка в кафе на съёме, чего темнить. Интересно, а туда же. Мотивация твоя мне импонирует. То есть полное её отсутствие. Поначалу, естественно, грешил на женский вопрос, тем более Игорь, но вдруг с приятным удивлением обнаружил, что не попал.
— Знаешь, я, пожалуй, лучше посплю часок.
— Да как скажешь, — неожиданно послушно среагировал сосед.
В бесконечных фантазиях Митя должен был понемногу терять самого себя, размывая личность на персонажи, но этого не происходило. Секрет его неуязвимости, собственно, и был в личности, точнее — в наличии таковой. Казалось бы, он наделял героев всеми необходимыми качествами, составляющими понятие яркой индивидуальности, но суть, наполнение образов всё так же проигрывали оригиналу. Отчасти секрет был в том, что автор не осознавал себя образцом, с которого писались адаптированные к новым обстоятельствам копии, искренне полагая тех независимыми. То была пока ещё его собственная модель поведения в иных условиях, с принципиально отличными стартовыми показателями. Родись он красивым предприимчивым москвичом в богатой интеллигентной семье, вряд ли пришлось бы ему посвятить жизнь выкладыванию плитки, но и характер, в таком случае, сформировался бы иной. Благополучие рождает отсутствие комплексов, но это самоуверенность Адама, мерно жующего комбикорм посреди райских пейзажей. Предательски однообразных в своём великолепии, унылых абсолютной, лишённой малейшего изъяна красотой. Мите вообще не нравилось это слово — комплексы. Единственным термином с ярко негативной окраской принято было называть всё — от очевидных нарушений психики до мощнейшего стимула, определяющего поведение личности на отрезке длиною в большую часть жизни.
Страсть к дефинициям есть не более, чем потребность упрощать, свойственная узколобым ремесленникам от науки, вдруг почуявшим истинную силу посредственности, чьё могущество неодолимо. Ведь и самые кровопролитные войны в истории — всего лишь тактика, не затрагивающая основ стратегии. Участь Иерусалима и Константинополя, разграбленного крестоносцами, закат империи Ацтеков и Майя, рухнувших под натиском конкистадоров, эпоха великих географических открытий были лишь следствием закона о престолонаследии в средневековой Европе, наводнившим её бесчисленным множеством титулованных нищих авантюристов. Веласкес, Кортес и Монтехо — произвольно выбранные судьбой счастливчики в толпе сгинувших на краю света идальго, абсолютно подвластные нерушимой логике исторического процесса.
Быть может, именно отказ от предопределённости заставлял Митю предаваться строительству воздушных замков в ущерб насущным потребностям реального себя из плоти и крови. Его существование было подчинено бесчисленным законам и аксиомам — от силы земного притяжения до неизбежного финала в виде малопривлекательной смерти. На столь коротком отрезке жизненного пути без единого настоящего перекрёстка оказывалось порядочно скучно: какой смысл пытаться стать Магелланом, если планету всё равно окольцуют — с тобой или без тебя на борту. Конечно, его герои тоже не могли летать или жить вечно, но только потому, что такова оказывалась его сиюминутная прихоть — порождать альтернативную реальность, а не сказку. Он один решал, какой мир создать, и сама мысль о возможности в любой момент, без каких-либо усилий изменить как угодно пространство и время примиряла с их гегемонией. Мечты оказывались притягательнее не в силу их недостижимости, последнее как раз вполне было по силам цельности его натуры, но как чистый лист, пространство для эксперимента, результат которого не известен заранее. А коли финал и окажется разочарующе идентичным прогнозу, можно тут же начать всё заново, не мучаясь совестью за потраченные на оказавшийся бесполезным опыт годы.
Из всего этого вышел противоестественный, на первый взгляд, симбиоз фаталиста, примирившегося и оттого равнодушного к судьбе, и непримиримого бунтаря, готового оставить за бортом единственную и неповторимую жизнь ради иллюзии. Иллюзии свободы. Иллюзии выбора. Иллюзии возможности такой иллюзии.

— Как считаешь, может, нам Игорька позвать сюда для компании, — обсасывая неизвестного происхождения кость из миски с баландой Женя густо рыгал. — Нет, серьёзно, загнать его на нары раз плюнуть, мы же в России всё-таки: не тому перешёл дорогу или бабу отбил — и готово дело, — даже разваренную полужидкую капусту он загребал рукой, потом закидывал голову кверху, опускал в рот жирную вонючую массу и начинал, громко чавкая, смачно пережёвывать этот своеобразный комбикорм. Хотя картина и была отвратительной, стоило признать, что ел Женечка с каким-то прямо-таки заразительным аппетитом.
— Ложка же есть.
— Зачем? Так очевидно вкуснее. А то сам не понимаешь, — и он хитро подмигнул, облизнув сальные губы. Впервые Митя обратил внимание на его внешность. Черты лица все были крупные — нос, уши и особенно губы, каким позавидовала бы всякая силиконовая модница. Он походил бы на мартышку, но взгляд слишком откровенно насмехался, компенсируя недостаток человеческого в облике. «Злой ум», — мысленно охарактеризовал его Митя и тут же вспыхнул краской стыда.
— Да, от меня, сколь ни грустно, ничего же и не скроешь. Вижу, я тебе понравился. Сознаюсь, поначалу сильно обиделся ваш покорный слуга за эту харю, но потом дозрел, особенно когда Олина крыша на мне поехала. Вот ты замечал, как подобное притягательно, особенно в женщине. Казалось бы, что хорошего — иметь поверх стройного манящего тельца здоровенный руль, а вот именно в него-то мы и влюбляемся. Страсть цепляется за дисгармонию в лице: коли взгляд не споткнулся, то и чувству не бывать. То же и с огромными скулами. Жуткое зрелище, а захватывает так, что не оторвёшься. Как думаешь, отчего такая реакция?
— Тебе обязательно параллельно жевать? На кой чёрт галлюцинации вообще есть.
— Сам ты некрасивый. Галлюцинация — это что? Заболевание, свидетельство истощения мозга, а ты здоров как бык, ведь никогда же и простудой не болел. Посему впредь прошу использовать термин «образ». А образ твой жрёт как свинья, потому что ты сам не можешь — мама в детстве сильно заругала, и теперь даже от палочек в суши-баре шарахаешься. Комплексы, Мить, они хоть исключительно полезны, но при том — не без побочных эффектов.
— Предположим, — устало реагировал Митя. — Давай сменим тему. Объясни лучше, как ты из ничтожества в сутенёры выбился, я с Милой и познакомиться-то толком не смог.
— Всё просто: ты её не любишь. То есть — да, впечатлений масса, бессонные ночи и дежурства по полдня у двери, но всё это — атрибуты нормального влечения, поведение разумного человека. Крайности нет, или хотя бы тоски по крайности. Рядом с любимой женщиной тебя должна не оставлять мысль об убийстве: себя, её или кого-нибудь рядом, кто на неё косо или, наоборот, чересчур благосклонно посмотрел. Жертвенность становится потребностью, ты подсознательно хочешь и ждёшь некой критической ситуации, которая потребует от тебя решительности, но при том обязательно и жестокости. Тут любой дурак превращается в бойца. Гладиатора, живущего секундой, поскольку будущее всё равно обречено. Делая ей ребёнка, ты не должен размышлять о семье, ты должен хотеть одного — привязать её к себе немедленно, сейчас, ведь завтра всё равно не существует.
— Повезло тебе, сморчку.
— Ещё как. Только на самом деле это было неизбежно после того, как автор заботливо подселил мне парочку молоденьких шлюх. Проститутка, в любом исполнении — от содержанки до чуточку алчной молодой подруги, — вообще единственно возможная форма сосуществования с мужчиной, поскольку базируется на естественном праве силы. Выраженной в деньгах, известности — да в чём угодно, сообразно текущим историческим реалиям. Ведь если в ней проснулось желание — значит, она тебя, а не ты её выбираешь, и тем убивается мужская доминанта, а с ней сам принцип взаимоотношения полов, заложенный на уровне ДНК. В природе самка ждёт, пока самцы решат, кто из них сильнее, а, следовательно, достойнее, и никогда не испытывает чувств к проигравшему. Кстати, и оргазма тоже не испытывает, на этот счёт у наших предков с их женским обрезанием всё было в порядке.
— Ты больной.
— Кто бы говорил. Вороти морду, сколько хочешь, но это часть подсознания всякого мужчины. Глубоко спрятанная, утрамбованная сотней лет женской гегемонии, но она никуда не делась. И мы стремительно возвращаемся к этой гармонии.
— Что-то незаметно.
— Не туда смотрел. Ты вообще тюфяк, тем более что и добрый. Искренне удивляюсь, как тебе хватило пороху оказаться здесь. Гармония почти уже достигнута, только мы поменялись местами. Оглянись вокруг, особенно характерно в этом смысле западное общество. Там мужики давно не хотят своих баб, а не смеют им об этом сказать. Чаще всего они их вовсе ненавидят, но материальная зависимость, привычка и страх одиночества заставляют мириться с судьбой. Разве здесь не классическое: «стерпится-слюбится»? Лично по мне — так нормальный разворот: неважно, кто кого, важно сохранить принцип доминирования. Равноправие и компромисс — синонимы вырождения, без борьбы мы все обречены.
— Уговорил, пусть будет Игорь, — снова вмешался Митя. — Хоть кому-то, надеюсь, удастся тебя заткнуть. Но придётся уж подождать, не обессудь, за здорово живёшь он к нам не свалится, не люблю резких поворотов судьбы.
— Давай-давай, поменьше разговоров. Пусть изнасилует дочку какого-нибудь депутата — и дело в шляпе. Краткость — сестра таланта.
Переквалифицировать Игоря в соседи по тюремной клетке оказалось не так уж и просто. Женечка, сволочь, подкинул неплохую мысль, но заимствовать воображение у своего же воображения показалось Мите несколько преждевременным.
— А зря, — беспардонно вмешался виновник творческого кризиса, — твой путь и есть последовательное погружение на каждый новый уровень истины, чтобы прийти к глубочайшему и одновременно снова вернуться простейшему знанию — смерти. Замкнуть окружность, превратив линию в бесконечность.
— Как-то не готов я терпеть тебя вечно, — брезгливо отбросив претенциозную мысль, он ухватился лишь за окончание.
— Ты на удивление поверхностный. Для таких-то запросов. Нельзя ставить между этими понятиями знак равенства: вечность может быть и в забвении, какая уж тут бесконечность.
— Интересное наблюдение.
— Сам знаю. Но тут пока и остановимся, рановато тебе ещё вникать.
— Не слишком много на себя берёшь?
— В самый раз. Так что там с Игорем?
— Не переживай, разберусь.
— Только не пытайся мудрить, у него же мозг заточен на восприятие — чего угодно — от телека до блестящей театральной постановки, но всё одно не на созидание. Создание, если попроще. Такой за теологическую крамолу в тюрьму уж точно не сядет.

Поскольку творческое начало, во многом вследствие обстоятельств знакомства с музыкой и живописью, не проснулось, а занять себя чем-нибудь нужно было, Игорь решил пойти хорошо знакомым и неоднократно проверенным путём. Когда эмоции слабеют, помочь может только единоразовый мощный впрыск оных через посредство милого увлечения какой-нибудь бесстыдно привлекательной молодостью. Старшие классы средней школы, богатые рано созревшими и, как показывала практика, вполне потому опытными ученицами, являлись лучшим источником свежих чувств и в меру ярких эмоций. Женщина, безусловно, всегда остаётся женщиной, но есть в ней на грани совершеннолетия ещё что-то простое, доверчивое… человеческое, одним словом. В юном пока возрасте она всё ещё верит — не в то, во что поверить ей удобно или приятно, а так, по велению сердца, не просчитывая бесчисленных вариантов. Так рассуждал Игорь, не в силах принять очевидного факта решительной смены поколений, и оттого сознательно предпочитавший элегантную ложь неотёсанной грубости правды взаимоотношения полов.
Найти объект особого труда, как обычно, не составило. Посредством всемогущих социальных сетей выбиралась близлежащая школа, тщательно штудировались кандидатки, затем устанавливалась принадлежность финалисток к какому-нибудь «А», «Б» или «В», на сайте образовательного учреждения сверялось расписание уроков и в означенный день и час устанавливалось дежурство. Поводов для знакомства у обладателя эффектной иномарки было в избытке, но наиболее действенным, в том числе и в силу очевидной простоты исполнения, Игорь полагал обдать счастливицу потоком грязной воды из лужи, чтобы затем, остановившись, в порядке извинения предложить кипу салфеток, услуги таксиста и уже в финале, когда девушка составит о нём первое лестное впечатление, деликатнейше испросить позволения загладить вину гастрономическим свиданием в дорогом претенциозном ресторане. Следующий тактический ход — в меру галантно забраковав наряд для вышеуказанного ужина, заехать по дороге в непозволительно взрослый магазин, чтобы подарить избраннице вечернее платье. Первый решительный удар по подсознанию, ибо тот, кому дозволено её одевать, автоматически переходит у всякой девушки в разряд тех, кому позволительна и обратная операция, притом, в отличие от остальных счастливцев, как имеющий на то законное — сам купил, сам снял, а не обусловленное причудами подросткового либидо — право. К тому же стратегия в этом случае идёт рука об руку с эффективной тактикой, ведь чаще всего прилежная ученица не может вернуться домой от подруги в столь вызывающем наряде, а порой даже просто объяснить ретроградам-предкам источник пополнения гардероба, и, следовательно, таким образом появляется хороший повод не оттягивать близкое знакомство с целью сохранности дорогих шмоток. Схема работала почти безотказно, а к столь абстрактным понятиям как возраст Игорь относился весьма снисходительно, с тех пор как одна аппетитная десятиклассница, уступив-таки его домоганиям и раскрыв божественно юные уста для нежного поцелуя, по завершению оного, потупив ресницы и залившись краской стыда, томно прошептала: «Давай только в первый раз без анала».
Чувств, если быть откровенным с собой, у него давно уже никаких не возникало. Лёгкое влечение, первый чуть волнительный акт любви, искусственно подхлёстываемые воображением эмоции, вроде оральных ласк в машине на перемене, комплект женской школьной формы советского образца в багажнике и, в целом, ощущение себя грязным соблазнителем вопреки очевидности хорошо разработанных давно не девичьих укромностей. Из вопросов пола у молодёжи остался лишь слегка завуалированный: «Почем?», в остальном же хвалёная эмансипация сдалась под натиском общедоступного интимного видео. Уметь то и это сделалось, наконец, основным мерилом женской квалификации вместо опостылевших борщей и прочего домашнего уюта, что позволило всем участникам наслаждаться процессом без шелухи морально-этических соображений. Будущее, как всегда решительно, отправляло на свалку истории всё лишнее, упростив формат этой своего рода коммуникации почти до идеального. Отчасти Игорю помогала разница в возрасте и потому двусмысленность положения, которое исключало в сознании очередной избранницы сколько-нибудь серьёзный продолжительный роман. Отношения, удачное производное от «сношение», с приставкой постоянные из такого рода связи получиться не могли, а, значит, его десятиклассница Надя смотрела на милого, разве иногда чересчур похотливого, ухажёра не иначе как на «дядю Игоря». Эдакий симбиоз отца, которого у неё никогда не было, мудрого наставника, вроде их без меры начитанного учителя истории — тоже, кстати, порядочного эротомана, и взрослого любовника с непременно трагическим прошлым, коими столь богат репертуар Голливуда.
Все получали желаемое без лишних обязательств и хлопот, покуда милая связь не стала достоянием общественности в лице классной руководительницы. Давно разведённая фригидная мадам глубоко бальзаковского возраста терпеть не могла разнузданность нравов подопечных, прежде всего — как доказательство бездарно растраченной в воздержании собственной молодости, а потому на страже чистоты и непорочности стояла чуть не насмерть. Выявила, задокументировала и даже, посредством содействия одного из родителей, по совместительству доблестного сотрудника ДПС, установила личность коварного растлителя малолетних. Игорь несколько просчитался, понадеявшись на нерушимые принципы школьного набора, — его старшекласснице должно было уже стукнуть шестнадцать, в то время как та принялась за гранит науки на год раньше, то ли по причине исключительной одарённости, то ли благодаря тогдашнему маминому любовнику из РОНО.
Тут как на грех младший отпрыск депутата Мосгордумы окончательно свалился в бездну неуспеваемости, и перед благообразным народным избранником во весь рост встала перспектива использования административного ресурса — впервые за годы беззаветного служения не ради соответствующего вознаграждения. Бедняге тяжело оказалось с этим смириться, всё казалось, что им, вопреки заветам Самого, в буквальном смысле манипулируют, а как ещё понимать суровую необходимость пускать в ход собственную, горячо любимую волосатую лапу нахаляву. Учебное заведение, к тому же, было из блатных, тамошнего директора не испугать никакой ксивой — враз затребует бюджетные деньги на ремонт или оборудование компьютерных классов, хапуга проклятый. Возник типичный в понимании Михал Дмитрича конфликт интересов, то есть когда интерес наличествует, но делать для достижения желанных целей что-нибудь, но обязательно придётся. Эта неизбежность сурового труда, вместо традиционного решения вопроса, окончательно убедила его в том, что он попал в омут некой хитрой интриги, в результате которой под удар был поставлен престиж, ни много ни мало, партии власти. От последнего открытия у опытного функционера похолодело, причём не где-то там «под ложечкой», как выражался старший товарищ по комитету, а везде и сразу, так что забил самый настоящий озноб. Сынок, в довершение всех несчастий, поддавшись тлетворному влиянию запада, измазал дерьмом лобовое стекло завучевой машины, выявив опасную тенденцию к «истерии контрконструктивного протеста», цитата всё того же словоохотливого начальника, подслушанная тем чуть не в администрации президента. Наиболее разумным, безусловно, представлялось сдать нарушителя спокойствия к чертям в Суворовское училище, но здесь ожидалось мощнейшее противодействие супруги. «Вышестоящей организации», — как называл он её то ли в шутку, то ли всерьёз. Дамы не с какими-то там нежными камелиями с омываемых Гольфстримом берегов растленной Галлии, но железными принципами, унаследованными от отца, почётного и всеми уважаемого пенсионера, души не чаявшего в единственной дочери.
Таким образом, возникало следующее обстоятельство, чуждое воздушной лёгкости повествования младшего Дюма. Коли папаша в недалёком прошлом занимал видный пост в Счётной Палате, то в обозримом будущем, то есть покуда старый осёл не помрёт, последнее слово всегда будет оставаться за ним. Тесть и без того достал его разглагольствованиями о бездарно растраченных на депутатство годах, покуда более сообразительные посвящали себя труду во благо не плохо осязаемого народа, а конкретной ветви исполнительной власти. «Папа, — угодливо называл он могущественного родственника, всякий раз вспоминая о специально отложенной коробке великолепных сигар из Никарагуа, которую обещал открыть в ознаменование избавления мира и себя лично от его земной, по крайней мере, власти, - но я ведь стараюсь как могу, работаю на износ, хоть и на пятом десятке, аж здоровье уже пошаливает». «От шлюх и безделья оно у тебя пошаливает», — безапелляционно крыл в ответ тиран и тут же погружался в воспоминания молодости. «Да у вас и шлюхи-то нынче — одно название. Как говаривал шеф, светлая ему память, никакой одухотворённости, а отдыхать-то надо с душой. Вот, помню, была у нас одна почётная труженица, так музыкальную школу по классу тромбона с отличием закончила. Тут тебе и рот такой, что вовек не устанет, не говоря уже о качестве, и инструмент всегда с собой. Сделал дело — тут же тебе и концерт, да не какой-нибудь вонючей самодеятельности. Стоит, голая, музицирует. Да так проникнешься этой красотой душевной, что, бывало, прямо с трубой на четвереньки её поставишь и снова в бой. И ведь хорошо, по-человечески так, а не просто за ради животной потребности в совокуплении... Ну да что тебе, дураку, объяснять». «Вот только сдохни, — думал, нацепив улыбку благодарного слушателя, Михал Дмитрич, — прямо домой Алку приглашу, выкурю полпачки за раз и дочурке твоей, суке, все зубы выбью».
Но до триумфа личности оказывалось ещё далеко. Дряхлеющий папаша вдруг пристрастился к лыжам, стал бегать по утрам и даже моржевать, так что вполне мог сам в обнимку с овдовевшей толстозадой дочуркой проводить в последний путь несчастного трудоголика. И вот тогда, воистину небеса не чужды иногда справедливости, поступил ему тот судьбоносный звонок классной руководительницы, посетовавшей на тотальный разврат в классе и пообещавшей, в случае успешного наказания виновных, лично обеспечить окончание сыном школы и «соответствующие» результаты ЕГЭ. Более того, череда приятных открытий этим лишь начиналась. Уяснив причину чрезмерной поспешности — свидетельница и жертва через два месяца переступала границу юридического совершеннолетия, верный принципам основательности народный слуга запросил подробную письменную справку с фотографиями и, глянув на пострадавшую, от неожиданности даже выругался. Рост, телосложение, волосы и третий размер груди распалили праведный гнев так, что пришлось внепланово навестить уже, казалось, порядком опостылевшую Алку, которая в тот день, похоже, впервые не симулировала оргазм. С исполнением требуемого проблем не ожидалось. Вовсю шло обсуждение закона о химической кастрации педофилов, науськанное общество требовало крови, причём, желательно именно какого-нибудь затаившегося соседа-обывателя. И то правда — что за резон отправлять под нож очередного жизнелюба из воспитателей интерната, об ихних борделях и так всем известно, тема для разговора давно исчерпанная. Прокуратуре, чуткой до согласованных наверху общественных настроений, от такого депутатского запроса не отмахнуться никак, дело придется шить не для галочки, а всерьёз.
 
— Ну, всё, сколько можно уже надо мной издеваться, — грубо нарушив линию повествования, Игорь досрочно появился в камере. — Хватит. Ей-богу, что за больное воображение. Ты его науськал? — обратился он к Жене.
— Честное слово, нет. Я предлагал сразу депутатову дочку — быстро и просто, безо всяких развратных предисловий. Мить, скажи ему, — испуганно лепетал соавтор, над которым навис крепкий спортивного сложения Игорь. — И чтобы обязательно несправедливость наказания, про развращение малолетних он уже сам додумал.
— Как раз это ничего. Мне понравилось, — успокоил он присутствовавших, — ладная девка, за такую можно и срок отмотать. Условный, конечно. Или меня назначили спутником на всю десятку?
— А на меня зачем смотреть, — поспешил откреститься Женя. — Я здесь такой же, как и вы… Ты. Действующее лицо, в общем. И не более.
— Дурака мне только не надо включать, Мефистофель. В принципе, у меня к тебе претензий нет, но будешь дальше играть в свои идиотские игры, не обессудь — придушу. Как раз и статью требуемую заработаю, — кивнул он головой в сторону Дмитрия. — А то на киче нашему родителю совсем грустно будет.
— Может, хватит уже? — Митя, наконец, повернулся к говорившим лицом. — Все вокруг такие умные, аж жутко делается. Собственно, я не против, давай, господин успешный виноторговец, придумывай себе историю сам. Как раз и залатаем дыру в сюжете.
— Вызов принимаю. Не обессудь, Мить, но у тебя ощущается вакуум центральной идеи. Сидим в камере, болтаем, что-то там выдумываем, но получается одно затянувшееся предисловие, пора бы уже приступить к основной части повествования, разве нет?
— Я же говорю — вперёд. Тебе и карты в руки.
— Хорошо. Тогда небольшое предисловие, — Женя, было, усмехнулся, но под красноречивым взглядом Игоря тут же подавил смешок. — Не будем забывать про конъюнктуру, с этим у автора совсем беда. Нынче что повсеместно в моде? Патриотизм. И национализм тоже. Повсюду центробежное движение, даже у старушки-Европы не всё ладно. Профукав самосознание личности, граждане хотят осознать свою идентичность хотя бы в качестве народа и нации. Мотивация понятная и, согласитесь, вполне оправданная: раз уж я всего лишь безвольный кластер, так пусть я буду хотя бы раскрашен в цвета своего флага. Откуда, по-вашему, те же футбольные фанаты, с риском для жизни и здоровья отстаивающие честь родного клуба? Дело не в чувстве дружеского плеча и бойцовском запале — тут и обычная драка в баре подойдёт, человеку отчаянно хочется выделиться: не получилось самому, так можно и толпой. Поэтому, кстати, любая политика, грамотно использующая националистический ресурс, обречена на успех. Но мы здесь не оппозиционную партию создаём, а двигаем вперёд повествование, так что вернёмся к досточтимым баранам. При всём уважении, Мить, твоя страсть к реализму отдаёт какой-то духовной импотенцией. Среди всей этой беспробудной серости, — он указал глазами на Женю, — давай попробуем выдвинуть одного красочного персонажа — так, в виде незатейливого эксперимента, и посмотрим, что получится. Чтобы типичная картинка из видеоролика мечты — красивые женщины, блеск, шикарные декорации, но притом и некая глубина мысли, — Дима устало отвернулся. — Хорошо, претензия на глубину мысли, — как-то чересчур поспешно для своего образа неисправимого победителя замахал руками Игорь. — Так что, рискнём? — и снова заискивающий, слегка как будто даже испуганный взгляд.
— Валяй.
— С вашего позволения. Начали.

ГЛАВА XIV

Одно из преимуществ богатства — свобода передвижения. Независимость, возможность завтра же оказаться в любой части света, хотя бы и ткнув наугад пальцем в глобус. Игорь не слишком доверял случайным озарениям, а потому разумно предпочитал надёжные, проверенные варианты смены декораций. Осень наступала, на Ибице отгремели последние вечеринки, и неутомимые party people — испещрённые преждевременными морщинами лица на стройных, идеально загорелых телах, отправились зимовать в Майями. Негативное воздействие наркотиков на человеческий организм вообще сильно преувеличено. Коли избегать опиатов да амфетаминов, то и депрессия, известный бич поклонников таблеток счастья, обойдёт, при грамотном применении, стороной. В пассиве — лишних десять лет на лбу, вокруг глаз и в уголках рта, зато никакого фитнеса и диеты — метаболизм легко разгоняется до подросткового, можно есть одни бутерброды, спать по три часа в сутки, а оставшееся время тратить на любовь и танцы. Если абстрагироваться от цели, а подобной ерундой Игорь предпочитал голову не забивать, то режим этот много полезнее, чем стрессы на работе, экология мегаполиса и неизменные триста граммов крепкого вечером. Буря эмоций, нескончаемый карнавал, праздность, сменяющие друг друга наслаждения, качественный, возведённый в ранг здорового обоюдного удовольствия секс без долгих предисловий и культ весёлого, позитивного гражданина Земли. «Routine. But it's a good routine», — как выразился его американский приятель, вечно молодой подтянутый шатен с чуть неподвижным от многократного ботокса лицом, голосовавший когда-то против Рейгана и чрезвычайно этим гордый. «Мы слепо отдали величайшую страну на откуп капиталу и теперь вынуждены страдать под гнётом буржуазии». В чём заключалось его личное страдание, душка Стив так и не смог чётко сформулировать — он был единственным сыном богатых родителей, которые развелись, когда тому минуло шесть лет. Движимые чувством вины за искалеченную психику ребёнка, они порешили хотя бы затянувшуюся юность любимого чада сделать беззаботной и дали ему такое содержание, что бедняга поначалу чуть не оказался в сумасшедшем доме, не в силах разумом охватить свалившееся на него великолепие. Постепенно, не без помощи грамотной терапии, пределы сознания расширились, и опасность смирительной рубашки если не миновала совсем, то, безусловно, отошла на второй план.
Стив любил новые знакомства, он был уверен, что удовольствие не бывает полным, если не можешь им поделиться, а потому находился в вечном поиске себе подобных — хорошо обеспеченных, беззаботных прожигателей денежных знаков. Познакомившись, устраивал нечто вроде соревнования — чей вариант досуга принесёт больше положительных эмоций и почти всегда выигрывал, чему в глубине души бывал не очень-то рад. Ему вообще претила роль наставника или старшего, но опыт, систематический подход к удовольствиям и дар предвидения — то есть возможность предусмотреть всё, что потребуется во время очередного наркотического путешествия, обеспечили ему трагически неоспоримое первенство.
В этом смысле Игорь оказался для него находкой. Русские эмигранты в Штатах быстро теряли свои корни, превращаясь в законопослушных размеренных обывателей, в скуке своей умудрявшихся переплюнуть даже американцев в третьем поколении, а, следовательно, никакого, с точки зрения новизны, интереса не представляли. Всё, на что они отваживались, это выставить порой аватар с идиотской надписью «Russian Mafia», под которой татуированная старческая рука сжимала никелированный армейский кольт. На руке этой фантазией местного художника бывало чаще всего выведено всеобъемлющее «Север» — по-видимому, собирательный образ всего русского, да и ствол она держала как-то лениво, будто приспособление для колки орехов. Реальный прототип охотнее использовал бы ПМ, небольшого размера массовую надёжную машинку с хорошей мощностью и останавливающей силой, чем таскал с собой бесполезную железяку длиной в две с лишним ладони.
Игорёк же был, что называется, настоящим: смело пускался в авантюры, охотно экспериментировал с препаратами, не брезговал мордобоем, не боялся афро-американцев, порой даже называя их в глаза неграми, но самое главное, что импонировало всего более, плевать хотел на равенство полов. И выражалось это не только в том, что он открывал им двери, не реагируя на грозное «Do I look like disabled?», платил за них в ресторане — последнее, кстати, всё ещё иногда допускалось, или беспардонно прерывал на полуслове. Он их действительно имел. Как животное, о чём, временами, они восторженно кричали так, что слышно бывало в соседнем номере, а то и на половине этажа. Вопреки эмансипации, правам личности, уважению к женщине, её месту в обществе, равноправию, веротерпимости, толерантности и лично тому чёрному лицедею из числа голливудских Рыцарей Круглого Стола. Нерушимость всех этих границ — надуманных, часто нелепых и просто бессмысленных — не была для него предметом анализа, сомнения или конфронтации со здравым смыслом. Она для него не существовала вовсе. За некоторые из его постельных экспериментов в стране всеобщей свободы полагался срок от семнадцати лет и выше, — Стив сам через стенку различал эти пронзительные, отчаянные возгласы: «Убери руки» и «Отпусти». Порой Игорь действительно их отпускал, но чаще всего нет, и трудно было сказать, что им в таком случае двигало: некое чутьё, позволяющее отличить настоящее «no» от наигранного, подпорченное визгами либидо или банальная лень. К слову, чем дольше он знал его, тем более склонялся к последнему, ибо наутро все жертвы надругательства оказывались неизменно милы и приветливы. А чтобы окончательно сбить его с толку, Игорь однажды поведал приятелю, что так никогда и не набрался духу ударить женщину, даже когда одна из них бросилась на него с ножом и твёрдым намерением проделать в теле любимого n-ное число опасно сквозных отверстий.
К тому же Игорёк был моложе, живее и всё ещё надеялся испытать в жизни что-то новое, оставаясь притягательно наивен. Однажды удачливому русскому это действительно удалось, попутно одарив свежими впечатлениями остальных участников boat party — алкогольно-кокаиновой попойки на яхте без лишней одежды и предрассудков. Следовало отметить, что для подобного мероприятия Игорь подходил далеко не идеально. Вечно отделялся от коллектива то послушать музыку — хриповатое завывание их жуткого советского барда, то посидеть в одиночестве на верхней палубе, то устраивал неожиданный заплыв, нервируя веселящихся перспективой остаток дня потратить, разыскивая утопленника. Со всеми этими то ли комплексами, то ли предрассудками Стиву приходилось неизменно мириться, что, впрочем, не слишком его отягощало: агрессии Игорь никогда не проявлял да и плавал тоже неплохо.
Собственно, с плавания всё и началось. Повизгивая от восторга и страха, бросив даже совокупляться, публика тогда собралась у борта ради эффектного зрелища. В прозрачной по случаю штиля воде медленно, нарезая вокруг лодки круги, двигалась трёхметровая акула. Грациозность убийцы поистине завораживала: так, наверное, крадётся в ночной тиши ассасин, пробираясь в осаждённую Вену. Лёгкие неслышные движения, за которыми сила и ловкость ста с лишним миллионов лет абсолютного господства — даже над самой эволюцией. Уверенность существа, по праву занимающего вершину пищевой цепи без помощи орудий труда, прогресса и генной инженерии. Холодное спокойствие рождённого властвовать морями, а не назначенного на короткие три века упорством королевы-девственницы.
Бесстрашие отечественных мужчин сильно преувеличено, но здесь дело было и не в этом. Игорёк хотел поплескаться в тёплой морской воде, он это уже запланировал, внёс где-то на подкорке мозга в расписание увеселительных занятий, а потому любые разумные доводы в пользу отказа от купания мог воспринимать лишь как покушение на его право. «Мне нравится после обеда плавать, а я слишком уже немолод, чтобы изменять своим привычкам», — услышал тот единственный, кто попытался его остановить. Вряд ли он вообще хорошо понимал, что делает, тут получился какой-то бессознательный порыв. Речь шла не о том, чтобы кому-то что-то доказать, пусть бы даже и себе — непостижимый русский дух вдруг оскорбился и почувствовал себя ущемлённым, а тогда — пиши пропало. Народ решил, что это шутка, и все стали дружно подбадривать бесстрашного тореодора, покуда тот боролся с водонепроницаемыми наушниками. Наконец победа над непослушной техникой была одержана и привередливые кони окончательно похоронили всякую возможность перемирия с морским хищником. Надев плавательные очки, Игорь с грохотом шлёпнулся в воду и решительно погрёб в сторону конкурента по гегемонии над двумя третями земной поверхности.
К счастью, опасность акул преувеличена не менее, чем бесстрашие русских. В масштабах планеты их нападения крайне редки, а все почти смертельные случаи приходятся на одно лишь побережье Южной Африки, где большие белые, пристрастившись к человеческому мясу, поедают два десятка особей в год. Статистически у Игоря было больше шансов захлебнуться спьяну в бассейне или погибнуть от удара молнии, но вряд ли его познания в сфере морской фауны отличались той степенью основательности, чтобы принимать такое в расчёт. К тому же вода имеет эффект лупы, и трёхметровый гигант оказался на поверку почти одного с ним размера, и, в отличие от бесноватого славянина, был трезв и мудр, да ещё, к тому же, по-видимому, не голоден, а потому предпочёл не связываться с идиотом, от которого не исходили привычные флюиды страха — возможно, решающее обстоятельство, сохранившее Игорю все четыре конечности. Победитель, если можно так сказать об избежавшем травмирования или гибели лишь по счастливой случайности, ещё немного покуражился, попытавшись изобразить баттерфляй, быстро выдохся и, утомлённый, но счастливый, забрался обратно на яхту.
Тут уж, конечно, его окружили. Мужчины деликатно отошли в сторону, давая герою насладиться законными лаврами. Девушки громко восхищались его мужеством, а одна нежно теребила мокрые волосы, параллельно нашёптывая смелому варягу что-то весьма непристойное — судя по тому, как расширялись при этом её зрачки. Игорь радости собравшихся не разделял — он устал, действие наркотика заканчивалось, хотелось прилечь в каюту, вздремнуть, а уж потом, со свежими силами, пожать урожай восторженных дев. «И на хрена мне этот геморрой», — хотя и улыбаясь в ответ, по-русски ответил раскрасневшейся от кокаина и возбуждения даме, которая, быстро истощив словарный запас, принялась больно кусать его руку. Наконец кто-то задал сакраментальный вопрос: «Why», то бишь на кой ляд он это сделал, а для того чтобы вдолбить американцу мысль о хотя бы теоретической возможности на свете действия без причины, Игорь был явно не в форме. «Зачем? Ну как я тебе объясню… Потому что немец — всё-таки трус. Немец боится лобовой».
Его лень, видимое нежелание воспользоваться моментом и соблазнить кого-нибудь из благосклонно настроенных к нему красавиц окончательно вскружили головы двум ближайшим, и они почли своим гражданским долгом уложить супермена в постель. Заснув в разгар оральных ласк, он подарил им незнакомое доселе ощущение бессилия, несмотря на внушительный арсенал средств подчинения. Этот world почему-то упорно отказывался быть won. Ненадолго став звездой местного Интернета, «заклинатель акул» — воображения не хватило и пришлось переиначить название известного телешоу — приобрёл репутацию непредсказуемого, рокового, бесстрашного русского красавца. И хотя из всего перечисленного действительности соответствовала одна только национальность, пять месяцев зимы прошли в атмосфере всеобщей любви и некоторого даже преклонения. Янки — народ не завистливый, быть может, единственное их однозначно положительное качество, которое, однако, легко перевесит дюжину иных достоинств, ибо позволяет искренне радоваться чужому успеху. На руках, конечно, не носили — для этого Игорь был недостаточно свой, но приглашали на все стоящие вечеринки, пили на брудершафт и внимательно слушали его рассуждения о пользе красного вина, женщинах и русской идее, которая вот-вот, ещё немного — и покажет миру себя. Идея в то время предавалась крайностям изоляционизма, пугала Европу газовым блицкригом, штамповала майки с национальным лидером и добивала остатки инвестиционной привлекательности, так что к концу зимовки вместо after-party на Бермудах пришлось возвращаться в холодную ранневесеннюю Москву.

— Пошловатенько, конечно, — первым высказался Женя, — нет, я согласен, — поспешил он сгладить впечатление, — что некоторый вакуум налицо, нет у нас больше визитной карточки вроде коммунизма или хотя бы ГБ, но неужто ты всерьёз полагаешь, что заполнить его поверхностной дребеденью — это выход? Не стоит путать национализм с самолюбованием. Когда я — человек, потому что, скажем, голландец, а ты дерьмо только оттого, что нет… Спору нет, мысль простая, хорошо переваривается массами, имеет ряд закономерных продолжений в духе «Здесь наша земля», «Россия для русских» и так далее, но зачем оно нам? То есть Мите, я хотел сказать.
— Тебе хорошо рассуждать, это меня вырядили поверхностным кретином с нездоровой склонностью к вину.
— А ты, значит, глубже копнул? Клоун, твою мать, Арлекин, — презрев даже опасность конфронтации с физически сильным противником, всё больше распалялся Женя. — В основе твоего так называемого чувства национальной гордости — всё то же желание покривляться перед иностранцем, показать широту души. Ходишь на задних лапках и ждёшь, что похвалят: ах, какой ты смелый, какой ловкий — на, возьми кусочек, заслужил. Ты перед нашими бабами не мог покуролесить, они бы тебе не дали, что ли? Неинтересно, потому что свои. Никуда не денутся, да? Ты вроде того рукастого папаши, что всем вокруг помогает по хозяйству, когда дома у него кран подтекает и унитаз через раз функционирует. Почёту нет, какое удовольствие в благодарности своих. А то ведь у себя и не похвалят, ты же мужик, такая твоя работа, а тут и приголубят, и двести нальют, и десять раз не поленятся сказать, как несказанно повезло твоей жене и как она этого не ценит. А на деле просто по дешёвке пользуют. Скажешь, не так, патриот?
— Слушай, что ты взъелся, — неожиданно миролюбиво реагировал Игорь, — хотел красивую сцену, может, пересластил малость, на то же и фантазия, чтобы не сходить с ума по деталям.
— Фантазия, Игорёк, говорит о личности больше, чем вся его остальная, так называемая реальная, жизнь. Тут всё самое сокровенное, без налёта обстоятельств, исходных данных и ещё миллиона всяких «если», а ты хочешь обгадить это святое образом нувориша с беспросветной ментальностью раба. Да какого там раба — домашнего животного на службе у ласковых хозяев. Ничего себе русскую идею ты узрел: хвастовство и бахвальство с риском для жизни на потеху взыскательной публике. Чую, быть тебе у нас в стране средним классом.
— Ладно вам, перегрызлись из-за ерунды, — вмешался молчавший до того Митя. — Всё бывает, нужно иногда хотеть и мудрого справедливого хозяина. Ничего не поделаешь — суровая правда жизни, иначе откуда в мире столько диктатуры. Но, в целом, с Женей я, конечно, согласен. Мелко. Так мелко, что и в лавку обратно возвращать тебя не хочется, не дорос.
— Мить, а давай забацаем ему любовную историю с этой школьницей? Как раз ведь про него: поистаскавшийся ловелас пал жертвой безыскусственного светлого чувства, эдакой где-то детской ещё привязанности. И уровень претензий ему под стать. Все эти радости в мучении и наоборот…
— Ты дождёшься, я тебе сломаю что-нибудь, — немедленно реагировал Игорь.
— Не спеши с выводами. И вообще можно сублимировать твоё нереализованное отцовство, тогда выйдет порядочно ядрёный замес из чадолюбия, похоти, искренней заботы и прочей лабуды. Сдаётся мне, не пожалеешь.
— А ты, однако, конченый циник, Жень, — подключился к разговору Митя.
— Вот совсем даже и нет. У каждого есть своя точка воздействия. Набор эмоций человека стабилен, но жизнь зарывает их целым ворохом впечатлений, хотя и не видоизменяет, заметьте. До каждой можно добраться, найти ту самую опору, с помощью который рычагом относительно легко поднять со дна всё, что пожелаешь, но вряд ли удастся зацепить чистый продукт. Представь, что тащишь из реки кусок морёного дуба — сколько там ещё всякой дряни по ходу зацепится. Как любимая тобой, — он повернулся к Игорю, — микробиология. Процесс уникальный, и повторить ферментацию данного конкретного урожая винограда в данной бочке невозможно, слишком много факторов. Поэтому чувства и различны, хотя бы в чистом виде представляли собой единый для всех исходный код. Собственно, это и объясняет относительную типичность счастья в любви — исходник-то простейший, один плюс один, да синергия негативных факторов: обстоятельств, различий, дисгармонии. Чем их больше, тем сильнее тряханет. Не математика даже, а простейшая арифметика.
— Ну, раз ты такой всезнающий стратег, — презрительно бросил Игорь, — удиви, порази нас. Или хотя бы только меня.
— Да запросто. Мить, ты не против? — тот отрицательно покачал головой. — Тогда учись, студент.

Мужчина должен умирать в тридцать лет. Чтобы жизнь прошла как вспышка — по большей части тусклой лампочки в общественном сортире, но даже это лучше, чем старческий маразм, именуемый мудростью: набор укоренившихся комплексов и привычек, которые не дают совершить настоящий поступок. Отказ от опьянения во имя унылой трезвости, дабы продлить своё убогое существование. Тлеть, а не гореть — императив скопцов, тем более убогих, что совершили это добровольно.
Огромная масса энергии, недюжий потенциал, решительность смелого заговорщика и кровавая безжалостность фанатика лежали на дне его души нетронутыми вот уже целую треть века. Игорь не знал, что в муравейнике человеческой деятельности был предназначен судьбой на роль куда более активную, нежели играл до сих пор, но дремота сделалась привычкой, комфорт — необходимостью, а уверенность в завтрашнем дне — залогом душевного спокойствия. Таков удел сильных от рождения — пальба из пушки по воробьям в отсутствие более достойной мишени. Для большинства пернатых трофеев оказывается вполне достаточно, кто-то делает вид, что не замечает впереди противника, хотя бы и на хорошо пристрелянной открытой местности, остальным просто не везёт — время проходит, годы сменяют десятилетия, а цель так и не проявляется в окулярах армейского бинокля. Подобно герметичному сосуду, он исправно хранил в себе этот заряд, покуда дряхлеющие стенки не дали первую случайную трещину, в которую, следуя известным законам, и хлынула потоком бесценная жидкость.
Их отношения исправно развивались по намеченному плану, покуда однажды, движимая то ли состраданием, то ли скукой, а вероятнее всего — причудливым сочетанием и того, и другого, она не потащила его на кладбище, дабы посетить могилу бывшей одноклассницы, за год до этого решившей неожиданно для всех и без малейшего повода свести счёты с жизнью. Екатерина — великая притворщица — чувствовала, как не хватает её взрослому кавалеру чего-то за гранью мировоззрения подростка, какой-то недосказанности, тайны или хотя бы просто основательности. В таких случаях она раньше всегда обращалась за помощью к «глубокомысленной», как шутя называли её в классе, подруге, которая и живая-то отдавала мистификацией, а в земле вполне могла быть заочно причислена к сонму великих мыслителей. Вариант проверенный — тёплая дружба с покойником как паспорт верности, фланговый маневр с атакой на подсознание мужчины, вечно опасающегося быть оставленным любимой в случае неудачи. Здесь же и чувственность, масштаб личности, умение видеть дальше остальных, а, в целом, приговор тривиальности — главного женского врага. Безусловно, неопытная школьница лишь смутно догадывалась обо всём этом, но интуиция редко её подводила, к тому же она действительно скучала и была рада случаю «повидаться».
После недолгих поисков взору Игоря предстал внушительный белый обелиск на мраморном основании, настолько огромном, что можно не ждать, пока осядет могила — гладкая полированная плита будет лежать ровно и основательно, будто олицетворяя верховенство смерти. Катя зашла за маленькую — по колено — оградку и, судорожно пытаясь вспомнить кладбищенский этикет, неуверенно подошла к надгробию, чтобы положить цветы. Этот извечный наш конфликт чувства и общепринятого — обрядов, религии и вообще устоявшихся привычек, как ни странно, добавил что-то живое в эту сцену. Даже мелкая суетность радует душу, когда чувствуешь рядом смерть.
Она почти прошептала «как же так», и на мгновение в облике молодой цветущей девушки появилось что-то старушечье, безнадёжно причитающее над могилой ребёнка. От такой искренности пробежал мороз по коже, почти физически можно было почувствовать её боль. Подобные походы по кладбищам — с неблизкими родственниками, друзьями и подругами — обычно представляют собой хорошо заученный банальный ритуал, с показательной скорбью и плохо разыгранным сочувствием, которые не оставляют в душе наблюдающего ничего кроме саркастической улыбки и лёгкого презрения — хорошее средство самозащиты, когда вокруг задают тон тление и распад. Но сейчас он неожиданно оказался открытым и беззащитным перед её искренностью, и прохладное по контрасту с жарким летним днём дыхание могилы тяжело сдавило грудь. Рядом с ним сейчас было что-то настоящее: простое, чувственное и очевидное, путь даже и недолгое горе. С садистским наслаждением он пытался отчётливо запечатлеть в памяти эту минуту, ибо кто же виноват, если истинная красота скрыта в трагедии, при условии, конечно, что наблюдаешь её со стороны. Не хотелось даже и думать о том, что чувствуют, стоя на его месте, родители этого когда-то жизнерадостного ребёнка, и он гнал прочь тоскливые мысли, но они всё больше пожирали его, напоминая, что горе — хотя бы и чужое — не лучший повод, чтобы заполнить пустоту пресыщенного наблюдателя.
На обратном пути их разговор вопреки ожиданиям вращался вокруг тем всё больше жизнеутверждающих, и, чем дальше они отходили, тем сильнее жизнь снова входила в свои права, щедрым властным жестом раздаривая тёплые солнечные лучи, аромат соснового леса и ощущение радостной умиротворенности, хотя бы и тысячу раз неуместной, когда прогуливаешься вдоль свежих могил.

Так всё и началось, хотя, скорее всего, лишь материализовалось в нечто давно и прочно засевшее в глубине чего-то, не поддающегося таким приятным своей очевидностью основным законам физики. Это как ведро стимулятора, медленно растворяющееся в организме, когда даже не надеешься увидеть дно. Если бы ещё знать, где оно, дно; в такие моменты Игорю хотелось знать. Разум его судорожно цеплялся за последние остатки логики, наивно полагая, что это очередной хорошо знакомый передоз, который продлится пару часов и уйдёт, подарив эйфорию возврата к обычной жизни. Всё ведь это уже когда-то было, — неуверенным аутотренингом мямлило сознание, самым бесстыдным образом проглядевшее момент — рождения или смерти, это ещё предстояло узнать; зато с каким упоением смакуется это бездарное фиаско... собственного инстинкта самосохранения.
С этого момента счастье его было в том, чтобы сделать счастливой её.
Удивительно, с какой лёгкостью мужчина готов променять любые заветные мечты на свой идеал женщины. Отрадно, что лишь единицы встречают его в реальной жизни, иначе вся плеяда творцов от Платона до Сахарова не создала бы ничего существеннее парочки пошлых любовных сонетов. Помимо сытости и праздности, творчеству нужен импульс в виде перманентной неудовлетворённости, извечный бесплодный и подчас даже неосознанный поиск гармонии с собой. Процесс, завершить который невозможно в принципе, разве что с некоторыми оговорками путём осознанного суицида. Но всё это было уже далеко, а, может, и вовсе потеряно безвозвратно. Не было такой жертвы, которую Игорь не принёс бы теперь на алтарь первейшей из своих страстей. Он бросил в языческий костёр своей любви самое дорогое, да ещё и радостно приплясывал вокруг, потрясая доисторическим копьём в надежде заслужить — не похвалу — хотя бы поощрительную улыбку, на мгновение заигравшую на губах его божества. Добровольно или насильственно стал рабом ещё недавно жалкого увлечения, слепым исполнителем её воли, легкоплавким предохранителем, вспыхнувшим лишь раз в предсмертной эйфории сознания выполненного долга.

— Странно, как ничтожество вроде тебя может — хотя бы и только в фантазии, пережить такое, — нарушив негласное правило молчать до окончания повествования, прервал его Игорь.
— Для начала позволю себе не согласиться с ничтожеством. Обстоятельства мои, точнее наши с вами, таковы, что, будучи личностью, только и остаётся запереться в четырёх стенах и, в лучшем случае — если материальная часть не подкачает, спиться в окружении безнадёжно устаревших фантазий классиков. А то давай, сам подскажи, где нынче проявлять столь нежно взлелеянную тобой широту размаха? Что-то я Каталаунских полей-то на горизонте не вижу, чтобы, не щадя живота своего, защищать от алчных степняков гармонию. А за что-нибудь помельче мне, извини, шкуру свою жалко — кто-нибудь может меня в этом упрекнуть? Сомневаюсь. Вот насчёт ничтожества — тут да, без сомнения, угадал, только пальцем ткнул не туда. Тебе вся эта любовная бражка, что я на коленке сочинил, как раз под стать. Не размышляя, спалить в огне животной страсти врождённую духовную силу, которой хватило бы и на второе пришествие, это такие как ты — завсегда пожалуйста. И детишек наплодить, всё как положено. Примат — он и есть примат.
— Так предложи что поприличнее, — криво усмехнулся Игорь.
— А я тебе не глас божий, чтобы зенки неразумным открывать.
— Ведь он прав, Игорь, — пользуясь пока ещё авторитетом судьи, добавил Митя, — ты у нас единственный из всех предназначался в победители — красив, богат и умён, а потрачено на что?
— Кем потрачено? — кладезь достоинств вдруг закричал, — в чье мы здесь воображение играем?
— Неправда, — спокойно реагировал Митя, — образ рождается, да, в голове автора, взрослеет частично под его влиянием, но путь выбирает себе сам. Так же и со всякой мыслью. Не станешь же ты утверждать, что какой-нибудь фантазёр, впервые — может, вообще шутки ради — сформулировавший идею всеобщего равенства и тут же, возможно, о ней позабывший, ответственен за все последующие кровавые попытки её воплощения? Отнюдь. Любая осознанная, пусть даже никогда не высказанная, мысль — уже отдельный элемент. А чего: вселенной или какого-нибудь её тёмной материи в десятом измерении, — вопрос уже второстепенный. Который, кстати, лучше ему вот задать.
— Не советую увлекаться метафизикой, — отозвался Женя. — Мы тут и так за здорово живёшь углубились на два, как минимум, уровня, и пока что хватит. Место, спору нет, выбрано для подобной затеи хорошее. Декорации, опять же, да и сам объект для построения подходит чуть не идеально. Но всё же я за постепенное, ступенчатое погружение. Или движение, если угодно. А с места в карьер — хорошо для опьянённых страстью Игорьков в поисках бабы… — сильный, хорошо поставленный — как-никак много лет занимался боксом — удар в висок сбил его с ног.
— Хай отдохнёт малость наш неутомимый оратор, — глядя на распластанное тело, удовлетворённо констатировал Игорь. — А то забываться стал. Дима не протестовал — до разборок собственного воображения ему пока ещё не было дела, да и Женечка, спору нет, временами бывал очень назойлив со своей непрекращающейся болтовней.

ГЛАВА XV

Привычный счёт времени в камере потерялся, и Митя спал когда придётся. Лишь только почувствовав малейшую усталость, тут же ложился на практике выяснять, что это — видимость или действительно позыв ко сну. В этот раз получилось ни то, ни се. Он вдруг проваливался ненадолго в дремоту, потом снова выныривал на поверхность, не переставая всё время различать окружающие звуки. Состояние на момент так называемого пробуждения было соответствующее: головная боль, слабость и заторможенная реакция. Успевшие снова помириться сокамерники тем временем составили партию в дурака.
Карты — измученное Митино воображение дало, по-видимому, небольшой сбой, а может, он всё ещё продолжал спать, — представляли из себя сюрреалистические картинки в духе Шагала, на которых глокие куздры всех мастей куда-то плыли, летели и просто ехали, используя на удивление привычные транспортные средства.
— Вот тебе, — раздухарился Женя, — дитё-полутруп в скафандре. Которое если и вырастет, — смачно подкидывал новую картинку, — то в мудозвона с клизмой, — появлялось изображения подозрительно нормального сантехника. — А став таким придурком, ничего не остаётся, кроме как пустить себе пулю в лоб. — Заржавелый патрон с приделанной зачем-то бидонной ручкой завершал эту мощную атаку.
— Не согласен с последним, — корректно реагировал Игорь. — Здесь калибр 7,62. Какой дурак станет из Калаша стреляться?
— Будто две первые сможешь отбить... Козыри-то все в колоде. А стреляться не всё ли равно — из чего.
— Совсем даже не всё равно. АК под подбородок поставить, конечно, можно — особенно если десантный укороченный, но кто захочет попрощаться с жизнью в позе завязывающего шнурки.
— Так какая разница? — упорствовал Женя.
— Большая, поверь мне. Ясное дело, такой как ты, не станет думать о самоубийстве, отсюда и полнейшее незнание вопроса.
— Не смеши, ты, что ли, решил покинуть наш грешный мир?
— Теперь нет, но порыв один раз был.
— Уж не барахтанье ли с золотой рыбкой в тропической ванной под дружные аплодисменты party-публики ты принимаешь за акт осознанного суицида? — сощурился Женя.
— Нет. Накатило однажды. Но, к счастью, прошло, — Игорь явно не хотел продолжать этот разговор.
— Сын мой, если в кои-то веки тебе с похмелюги пришла в голову мысль — не исключено, кстати, что единственная за многие годы, избавить себя и нас от собственного присутствия, то это совсем даже не означает, что у тебя имелся и один процент решимости довести дело до конца. Уверен, наш милый симпатяжка-бизнесмен кончил бы тем, что разрыдался от жалости к себе, и тем бы история кончилась. Мы — я, конечно, про Митю прежде всего, находимся не в лучших обстоятельствах, чтобы развивать эту тему, а то бы я приоткрыл кое-кому глаза на истинное положение вещей. Но, поскольку если наш главный повесится на простыне, то и наше с тобой будущее — по крайней мере в нынешнем качестве, окажется под вопросом, то прошу нижайше поверить мне на слово, и отбивать все три, тем более, что я всё равно тебя завалю. Мне так долго не везло в любви, что я научился-таки играть в карты.
— Козырь — мудак в чёрном балахоне, замеченный в дверях метрополитена, — принимал Игорь вызов. — Но несётся этот сюрреалистический поезд не иначе как в вечность, иначе откуда взяться в нём таким пассажирам.
— Предположим, — осторожно вставил Женя, не улавливая пока стратегию.
— Но в вечности скрыт величайший страх — неизменность. Растянутая во времени и пространстве константа одного момента, цикличность и повторение.
— Спорно, но не вижу, куда ты клонишь.
— А бесконечность не знает этого страха. Ты, Женюль, атрибут вечности. Образ нетривиальный, но законченный. Твоё дальнейшее развитие возможно, но за означенные пределы ты уже не выйдешь. Роль твоя сыграна, ключевая эмоция пережита, а, следовательно, ты — по умолчанию проигравший, хоть забросай меня тут своими гамбитами. Тебя погубило стремление узнать всё сразу, и вскоре стало неинтересно. И он положил поверх трёх карт изображение раскрытой на середине книги.
— Ты чего, подожди, — Женя испуганно захлопал глазами, — с чего ты взял-то вообще, откуда, то есть? — он стал затравленно озираться, но вдруг улыбнулся, а потом свалился набок и захохотал. — Развели, гады, как школьника. Не знал, Мить, что ты унизишься до сговора вот с этим. Ну ничего, отольются кошке мышкины слёзы, припомним.
— Однако, согласись, умыли мы тебя. И поверь, mon ami, без этой маски превосходства на лице ты намного симпатичнее, — довольный удавшейся шуткой Митя прямо-таки источал дружелюбие.
— Ладно, признаю, поймали. Кстати, мне импонирует твоя манера видения. Игра предполагала вольность и спонтанность восприятия, но ты оказался проворнее и ушёл от него совсем. Примите мои искренние поздравления, collega.

В тот вечер Диму госпитализировали. С тяжёлым отравлением перенесли в отдельный блок, где располагалась санчасть. Ещё полночи он бормотал что-то несвязное, с кем-то спорил, протестовал, рыдал и брыкался, пока, накачанный успокоительным, окончательно не отключился.
Наутро галлюцинации прекратились. Реальность белых простыней, светлой, показавшейся неожиданно уютной палаты, соседство людей из плоти и крови подарили ему недолгий период спокойствия и умиротворения, покуда гнусная предсказуемость разговоров, простота мотиваций и отторгающая жизнерадостность большинства не заставили его вспомнить об оставленных в камере друзьях. Жить в мире призраков оказалось не ахти как весело, но оставаться в кругу себе подобных было ещё хуже. Дима вдруг понял, что не понимает их: бунтующих и смирившихся, победителей и проигравших, баловней судьбы и неудачников… Его вселенная могла похвастаться куда большей многогранностью, там пространство действительно существовало, а не пугало безысходностью кромешной тьмы по обеим сторонам однопутной железной дороги. Человечество тысячи лет ходило вперёд или назад и вот, слава прогрессу, научилось летать вверх, но стоило ли ради одной дополнительной функции два миллиона лет мучиться потугами дарвинизма. Сознание без гармонии цели несёт одну только нарастающую боль в ущерб стандартным удовольствиям, которых у любой макаки в джунглях бесчисленное множество в сравнении со всяким обывателем. Путь животного лишён сомнений и уже этим приятнее и проще, а в таком случае — для чего вообще стремиться вставать на задние лапы?
— Готов согласиться, — поддержал его Женя, как только больничную койку сменили милые сердцу заплесневелые стены. — Cутки-трое любого охранника несут в себе восторг, недоступный Македонскому после завоевания Персии, ибо содержат эйфорию выполненного долга. Но вот грустная новость — ничем ты от этого охранника не отличаешься, разве что другие погоны хочешь, — и Митя вдруг ужаснулся тому, как рад их обоих снова видеть. Они только и понимали его — с ними он мог говорить, а не поддерживать угасающий разговор.
— Мне вас очень не хватало, — сказал он искренно.
— Понятно. Убожества мира теперь мало, хотя бы завтра и свалилось на тебя девятизначное наследство.
— Скорее так, — вмешался Игорь, — мир не имеет смысла, раз гармония недостижима.
— Игорёк, поделись, в какой дыре ты этих штампов набрался? Понимаю, ты у нас сильный, уверенный в себе герой, ну так и оставайся, что ли, им. Можешь бить меня регулярно, только, ради бога, научись хоть немного думать, прежде чем рот открывать. Ясно, ты привык общаться со столичными девочками, для которых одна подобная фраза — что Библия в кратком пересказе, но здесь публика малость другая, так что имей терпение иногда помолчать.
— Игорь, боюсь, он прав, — поддержал Митя. — Я далеко не симпатизирую сему захудалому сутенёру, но, когда речь заходит о мыслительном процессе, он запросто даст нам всем форы. Мне — пока, а вот ты, если не покончишь с нездоровой страстью к красивым картинкам и эффектным выражениям, рискуешь остаться на запасном пути.
— Как скажете, хозяин. И всё же не стоит так уж недооценивать форму. В сущности ведь главное — красиво описать. Совершенно безразлично — что.
— Уже лучше, — Митя улыбнулся — Только вот обращение морально устарело. Для Рима и Гоа ещё, пожалуй, актуально, но в этих стенах... Я от вас получил больше, чем дал вам. По сути, я у вас учусь.
— М-да, — Женя ненадолго задумался. — С головой в хорошем смысле слова нехорошо. Тут, положим, всё развивается по плану, но у медали есть и другая сторона. Мить, врать не стану, мне не нравится лейтмотив. Этот твой бессознательный поиск чего-то, но совершенно не ясно — чего. Заполнить духовный вакуум, но чтобы сложнее и, эдак, с подвывертом... Плохо. Мы здесь не для того собрались.
— И что же мне делать? — послушно реагировал ученик.
— Думай. Сколь бы тебе не мерещилось обратное, мы пока ещё от тебя не оторвались, я чувствую. Даже несмотря на все уроки, что успели преподать. Пока что мы — только производное. Нужен импульс.
— А для чего велосипед изобретать? — снова подключился Игорь. — Размотаем, что есть. Всё-таки человека до смерти забил. Как в протоколе написано: «с особой жестокостью». И не надо глядеть на меня так, — Женя, действительно, смотрел на него будто на имбецила, — расколотить череп одной правой, монотонно лупить чуть не десять минут подряд с таким спокойным отрешённым видом, будто дрова колешь... Тут есть над чем задуматься.
— Мить, давай плюнем на всё, — оборвал его Женя, — и приделаем сюда тумблер, — он указал на голову Игоря. — Одна художественная условность, а сколько пользы.
— Ты ведь сам его хотел. Да он мне и нужен для известного равновесия — хаять эдаких счастливчиков на чём свет стоит в реальной жизни, мягко говоря, небезопасно.
— Мне — согласен. Но ты парень физически развитый, раз крушишь головы направо и налево, чего тебе бояться? Впрочем, — спешил он переменить тему, — дело десятое. Вот что меня гложет последнее время: уверен, что новый твой — правильный выбор? Рим, знаешь ли, хоть бы и выдуманный, — это громадная энергетика ожившей истории, почитай что лучшего её пласта. Даже у Гоголя второй том забуксовал, куда уж нам с такой силищей тягаться... А ну как женится удачно наш парень и станет вкалывать пятидневку, по вечерам развлекаясь вином да спагетти, что делать будем? Один ведь уже есть ценитель-кулинар.
— Бабы таких не любят, — снова вмешался авторитетный знаток, так и не обзаведшийся выключателем.
— Ну уж, конечно, — реагировал Женя, — откуда нам знать…
— Вам действительно неоткуда, — спокойно продолжал Игорь. — Женщины, вопреки бесчисленным выдумкам классиков и подобных вам недоделков, любят только внешнюю красоту, остальное их волнует мало. От долгого соседства они находят красоту хоть в откровенном уродстве, но всегда остаются ей верны. Запечатлев в памяти какую-нибудь яркую минуту, когда любимый что-нибудь значительное изрёк, они всё равно помнят его лицо, а смысл сказанного ложится уже поверх основного впечатления. Потуги иных авторов — лишь закономерная попытка выдать желаемое, то есть вторичность привлекательной внешности, за действительное. Кто у нас первый глашатай любви? Стендаль, у которого любовная тема всегда центральная. А чем жил сей талантливый француз? Трагедией — от невозможности позволить себе содержанку.
— А Пушкин? — парировал Женя.
— Единственный негр посреди бескрайних российских снегов. Чем не красота? Покопайся в истории, дорогой знаток, когда это женщины любили уродиков? Терпели их в виде довеска к богатству и славе, но чтобы страсть к посредственным чертам и отсутствию вкуса — не смеши.
— Оля, полагаю, будет забракована как выдумка?
— Отнюдь. Баба твоя, к слову, единственная за многие годы, любит не тебя, а своё чувство к тебе. Бесчисленные сильные эмоции, что эта любовь ей дарит, но пропади ты из её поля зрения — и, коли свидания и передачи не заменят ей былых красок, прощай навек. Она даже на забудет, всё пройдет как зубная боль, лишь только источник заражения обезврежен стоматологом. Почему, думаешь, такие как ты первым делом обрубают своим благоверным связь с внешним миром? Под видом ревности или заботы, как угодно, но лишают доступа информации извне, чтобы оставаться той самой осью, вокруг которой всё вращается. Ребята, не будьте наивными, оставьте эти попытки рядить из женщин большее, нежели они из себя представляют. Предлагаю абсолютно трезво — хотя бы и впервые за всю историю, взглянуть на вещи и отказаться от очевидно фальшивого.
— Умеешь всё обгадить, — миролюбиво, впрочем, ответил Женя. — Совсем без, — он запнулся, — этого дела — ох, как непросто обойтись.
— Да влюбляйтесь себе сколько угодно, только не требуйте, а уж тем более — не придумывайте себе ответных чувств. Ну как, пригодился вам бабник-виноторговец?
— Безусловно, — ответил Митя, — но, если отбросить радость от победы над закравшейся было фальшивкой, задача сделалась только сложнее.
— Дурак, — чуть протянув ударную гласную, Игорь сощурился. — Видимо, пришло моё время снисходительно улыбаться. А как же Мила? Выходит, нет никакой надежды, или ты себя за секс-символ почитаешь? Конец, понимаешь, не будет она твоей никогда, ни малейшего шанса. Я… я тебе это говорю.
— И… что? — бессильно промямлил Митя.
— Убей! — заорал вдруг соблазнитель. — Растопчи, задуши, сломай. Борись, гнида. Рви — не оттого, что не прав, а потому что ужас сковывает от одного только присутствия этой мысли.
Дима повиновался на удивление быстро. Резким движением ударил в кадык, повалил на пол и впился руками в горло. Наблюдая белеющие от напряжения пальцы убийцы, Женя удовлетворённо скалился и, не скрываясь, комментировал происходящее.
— Не, вы видали. Эдак, у нас тут и правда будет демократия. Был один, а стало трое полноправных граждан. Полноценных, я бы даже сказал. На фантом с рёвом не кидаются. Кстати о рёве. Мить, ты, может, хоть его замочил бы с полагающимися криками, а то с эдакой флегматичностью рискуешь получиться рядовым маньяком — и больше ничего. Давай, представь, как он надругался над ней, использовал, разбил сердце и бросил твою любовь. Смотри: как банально, а как работает. Не с первого раза, но мужик у нас получился.
Борьба с собственным воображением далеко не так бесплотна, как может показаться. Игорь отбивался яростно, даже умудрился несколько раз ударить его по лицу, вот только когда в ход пошли шнурованные армейские ботинки, Дима осознал, что бьётся в истерике на полу, а охрана, возмущённая нарушением тишины после отбоя, героически сражается за мирный сон временно оступившихся граждан. Две пары ног действовали умело, и вскоре он уже лежал без сознания…

Ему теперь часто приходилось заново проживать тот день. Роковой, как принято называть подобное стечение обстоятельств. Впрочем, лично для него ничего рокового в произошедшем тогда не было. Он поступил так, как считал должным поступить, другого решения у него и не могло быть, а, значит, не было и сомнений — не в правильности или даже справедливости сделанного, а просто в наличии альтернативы. Идущий по мосту не шагнёт в разверзшуюся под ним бездну, но разве это повод затем долго и мучительно переживать все впечатления вновь… особенно если водную гладь приходится, по долгу службы, пересекать пять раз в неделю туда и обратно. Разок-другой разве что прочувствовать момент, а после — какие уж тут яркие краски. Не то чтобы он промышлял умышленными убийствами — то был его первый и, к слову, весьма спонтанный опыт, но действие это явилось следствием нерушимой, как столь трагически выяснилось, системы координат и иным быть в принципе не могло. Поэтому, если и стоило бы причитать, то об этой самой системе как причине, нежели вздыхать о предсказуемом следствии. Подобные принципы неважно сочетались с представлениями большинства о добре и зле, точнее — не сочетались вовсе, существуя параллельно, то есть в буквальном переводе с математического — никогда, даже с поправкой на бесконечность, не имея возможности пересечься хотя бы в теории. С другой стороны, подобное мировоззрение накладывало известный отпечаток фатализма на все его действия, ведь не исполнить в точности положенное к выполнению решение Дима не мог. Поэтому и убивал на удивление спокойно, прервавшись ненадолго, чтобы напиться воды, предварительно отыскав внутри по большей части бесхозных полок керамическую кружку и тщательно её прополоскав. Последнее обстоятельно и обеспечило ему статус серийного маньяка, хотя бы и намёков на другие эпизоды в районном архиве не значилось, но слишком велик оказался страх назначенных в бесстрашные охранителей порядка перед этим молчаливым решительным палачом. Который смотрел в их лица равнодушно, двигался не медленно, но как бы размеренно, избегая лишних или просто резких движений, а на вопросы отвечал с бесившей всех скрупулёзной обстоятельностью. Рассказывал ли о том, как оказался в здешних краях, описывал ли последовательность действий во время совершения преступления или просил новую ручку, чтобы подписать протокол допроса — всё, вплоть до тембра голоса и отсутствия малейших признаков — не то, что волнения — интонации, оставалось неизменным.
Его пытались напугать, обещая посадить в камеру к отпетым уголовникам под видом обвиняемого в растлении несовершеннолетних, да ещё и мужского пола, и он пугался, умолял этого не делать, но идти на поводу у следствия отказывался. Во всём, то есть, сотрудничал охотно, кроме одной-единственной мелкой детали, разрушавшей напускную беспристрастность картины обвинения. Эта мелочь грозила процессу затягиванием и доследованием, а то и судебно-психологической экспертизой главного героя борьбы за чистоту статистики прокурорских отчётов, и потому волевым решением старшего оперуполномоченного подлежала исключению из материалов дела, но проклятый маньяк упорствовал. Монотонно и нудно повторял он свою версию причины убийства и никакие меры физического воздействия не могли пробудить в нём хотя бы каплю здравого смысла. Ему, дураку, грозила по полной форме лечебница, то есть, попросту говоря, лоботомия, в то время как вершители правосудия негласно готовы были ограничиться банальной семёрой, учитывая отсутствие уголовного прошлого, всестороннее сотрудничество, кристальную трезвость на момент задержания и невинное прошлое бесхитростного работяги. Однако же Дима упёрся, и никакой осёл с ним по части целеустремлённости — хотя бы и похода на заклание в дурку — соперничать был явно не в состоянии.
— Тебе же полбашки в «поликлинике» той вырежут, бестолочь, — дружески увещевал опер.
— Да, наверное, — тихо соглашался Дима. — Я плохо знаком с этим вопросом, а потому всецело вам доверяю, — на том их первая беседа, заявленная как нормальное общение без протокола по душам, и закончилась, оставив у обвиняемого весьма странные впечатления о критериях нормальности в УМВД.
И всё-таки он понимал, что со своей философией, когда поступать следует не хорошо, плохо, средненько или просто выгодно себе, а только так и никак иначе, неважно укладывается в нормы уголовного кодекса. Странно, как он вообще умудрился дожить до своих лет на свободе, возможно, и мир-то выдумал себе другой, чтобы тем меньше соприкасаться с реальным. И, хотя в его воображении справедливостью тоже не пахло, оно устраивало Митю в силу очевидной надежды на лучшее. Порой он даже искренне радовался заключению под стражу, потому что с тем, что осталось на так называемой свободе, у него мало осталось общего. А здесь, среди друзей — не слащавых подхалимов, пытающихся урвать кусок от чужого успеха или, наоборот, задавленных обстоятельствами неудачников, страждущих бесплатного слушателя, жизнь снова обретала призрачные, но всё же различимые очертания некоего осмысленного процесса. Там, за бортом, человечество упорно вращалось вокруг истоптанных и тысячу раз пройденных истин, отказываясь признать эти мнимые достижения всего лишь беготней по кругу. Митя предпочитал черпать энергию не из углеводов, но расширять границы собственного восприятия, охватывая чистые, не загаженные толпами первопроходцев области, и на пути этом продвинулся изрядно. Друзья поверяли ему то, о чём он не имел и малейшего понятия, хотя бы подобное оказывалось несовместимо с примитивной логикой человеческого знания. Сам по себе это уже был успех, те самые не навеянные образы, о которых он грезил. Понять, для чего идёт он именно этой дорогой, Митя даже не пытался, в силу очевидной бесперспективности вопроса — вроде как спрашивать себя, зачем мы живём. Ведь, не получив вразумительного ответа, всё одно не полезешь в петлю, так стоит ли мучиться ненужными догадками? Странно, но именно в камере, когда, страшась одиночества или по другой какой причине, запустил туда претенциозные галлюцинации, он почувствовал себя по-настоящему свободным. Мозг приземлённого работяги, наскоро попрощавшись с действительностью, стал быстро и нелинейно развиваться без единой книги или пособия. В отличие от пытливых современников, Дима не пытался разобраться в природе этого процесса или хотя бы дать определение новому открытию, как любит делать так называемая наука, а просто радовался возможности узнать новое. Сказывался и неизрасходованный потенциал. Серое вещество его находилось в прекрасном состоянии, на пике развития, без груза накопленных впечатлений и комплексов, к тому же — явно не подпорченное излишествами. Всё складывалось более чем удачно, он проходил ещё недавно типичную в России школу тюремных университетов, когда процент докторов наук на нарах примерно соответствовал среднему по стране, и, кто знает, может, эти древние стены СИЗО, служившие ещё предшественникам большевиков, сумели и каким-то особым образом впитать образованность и мудрость прошедшего через лагеря поколения. Судя по надписям вокруг, поручиться за это, конечно, было нельзя, но подобная мысль всё же представляла некий удобоваримый компромисс с привычно консервативной реальностью. Последняя беспокоила его мало, изредка врываясь посреди диалога в виде миски с баландой или окрика надзирателя; в остальном же вела себя достаточно скромно, не докучая Мите чрезмерным материализмом.
На допросы к следователю его таскали редко, дело как-то само собой развивалось без его участия, о чём он, ясное дело, ничуть не переживал. С участью своей Дима не смирился, ведь мириться было не с чем — отсутствие альтернативы означало и невозможность вздохнуть об упущенном, а потому пребывал в состоянии, весьма близком к гармонии. И действительно: никаких соблазнов, раздражителей, скудная, но достаточная для поддержания существования еда, крыша над головой — почитай, что полный пансион за счёт весьма не сердобольного в иных случаях государства. Грустно только становилось подчас от сознания, что всё это временно. Рано или поздно, но текущий порядок будет нарушен, судьба бросит его в водоворот новых впечатлений, и снова придётся надолго попрощаться с друзьями. В дружбе он вообще начинал видеть главную земную — словарный запас ещё не позволял уйти от типичных клише — ценность, куда более значительную, чем любовь или, тем более, семья. Единение духовное, не по зову плоти или крови, не оттого, что брат или сын, а лишь во имя обоюдного — удовольствия, совершенствования, прозябания, развития, созерцания, угасания… чего угодно, в общем. Кто знает, найди он близкого человека в среде плиточников или каменщиков, совсем иной оказалась бы его судьба, но лично Митя счастлив был тем, что имеет. И хотя истинное значение слова было ему, как и абсолютному большинству двуногих собратьев, неведомо, у него имелась пусть смутная, но всё же надежда. Когда-нибудь, хоть краешком — познать.

Глаза открылись. Потолок он знал досконально, каждый нецензурный портрет чьего-то исстрадавшегося, а может, просто убогого мировоззрения, все эти «здесь был» и прочие бесхитростные средства оставить по себе след, отпечатав доступными средствами личность на земной коре.
— Какая есть, — поддержал мысль, то есть уже разговор, Женя, вытирая руки грязным полотенцем. Работая на совесть, он не поленился каждый палец по очереди сунуть в застиранную махру, так что похоже было на недвусмысленное предложение короткой сексуальной связи. — Исключительно для здоровья, — вновь поймав обрывок размышления, добавил он и улыбнулся. — Хорошо, что тебе так основательно саданули в челюсть. Ушиб теперь месяц как минимум не сойдёт, а в таком виде тебе в суд, сам понимаешь, путь заказан. Права там, обязанности личности, честь мундира и прочая уголовно-процессуальная бормотуха. Ну чего, оживлять будем? — на соседней шконке лежал завёрнутый в белый саван труп.
— Простыню-то откуда взял? — не удержавшись, задал Митя вопрос, на который и сам прекрасно знал ответ.
— Слушай, дорогой. Тебе сейчас предстоит ни много ни мало приказать умершему встать, что, как известно, окромя распятого спасителя нашего никому пока что не удавалось, так? — Митя согласно кивнул, наслаждаясь этой выдуманной им же самим игрой. — Тогда какого, для контрасту скажем, дьявола тебе приспичило вникать во все тонкости? Давай уж ты — божественный подвиг, или как его, а я позабочусь с горем пополам о тряпках. Не всё ли равно: может, на часы у охраны выменял или явил следаку чудеса сексуального убеждения.
— Фу, отвратительно, — поморщился спаситель.
— А не лезь не в своё дело и не придётся потом морщиться. Послушай, ведь хохма. Если взаправду воскреснет, значит, очередной человекобог какой-нибудь не слишком провонявший трупак, но за полчаса до этого, дабы, так сказать, лучше настроиться на небесный лад, скинет излишек гормонов в чрево своей Магдалене — заметь, я не усложняю задачу и не говорю, что апостолу-мужчине. Как на это посмотрит благодатная общественность? По-моему, забьёт на хрен обратно камнями и воскресшего, и всю честную компанию врачевателей.
— А ты бы хотел по-другому?
— Мне, как существу определённо не отсюда, вообще до фонаря, как вы тут развлекаетесь с вашими мессиями, но поинтересоваться имею право. Может, я там трактат готовлю о мотивации человеков, пишут же ваши об устройстве муравейников.
— И где же это там?
— Не всё ли равно? Не здесь.
— Злой ты, Жень.
— Уж какой есть. Что стоишь, — Митя, действительно, уже поднялся, — давай, возвращай усопшего.
— Как?
— Скажи что-нибудь, я не знаю, тебе виднее. Ты же в нашем мире всемогущий.
— Что сказать-то? — продолжал упорствовать Митя. Сотрясение давало о себе знать, и соображал он, прямо скажем, туговато.
— Ну уж точно не «раз-два-три, отомри», — брезгливо сплюнул Женя, попав себе же на штанину.
— Неудачно-то как, — улыбнулся Митя.
— Дмитрий, мать твою, соберись.
— Ты меня ни разу так не называл. Почему?
— Потому что сейчас я обращаюсь к твоему ливерному «я», из того мяса, что сродни свинине, и хочу, чтобы этот недомерок, а не Митя, попытался… набраться смелости представить, что он... вдруг паче чаяния… тоже кое-что может. Спросишь: «Зачем?» — уйду, — прикрикнул он на готовый уже сорваться вопрос. — Совсем уйду, вот посмотришь, и не побоюсь ничего. Ты всё ещё человек, а не чистый разум, и, не подтянув за уши оболочку, никуда подняться не сможешь, понял, — нарушил он только что данное обещание. — Так проще? Всё тебе надо разжевать, что за материал-то попался…
— Значит, так, — разозлился Дима, — ты — пошёл на хрен. Ты — встал и просто пошёл.
Оба поспешили выполнить указание, но если Игорю это не стоило особого труда, то Женя пришёл в некоторое замешательство. Он вытянулся, подался грудью вперёд, обнажив под контурами футболки сутулые плечи, оттянул назад руки, сжал их за спиной в замок и резко закинул голову, всем своим видом демонстрируя желание немедленно и покорно испариться. Простояв так молча с полминуты, открыл глаза, обвёл присутствующих испуганным взглядом и, убедившись, что чуда не произошло, с удивительной быстротой юркнул под нары, для верности накрывшись столь неправедно заработанной простыней.
— Вот же клоун, — засмеялся Игорь, — а туда же: уроки воскрешения давать.
— Не суди его строго, — примирительно и как-то по-новому произнёс Дима, не забыв, впрочем, куда менее примирительно пнуть ногой объёмный кусок белой материи. Содержимое зашевелилось и, жалко поскулив на радость зрителям, снова затихло.
— Долго его там держать будем. Будешь — поправился Игорь, — простудится же на холодном полу, замучаемся потом нытьё его слушать. Он и здоровый-то как заноза в мягком месте, а если расклеится…
— Отправим обратно, — грубо оборвал его Дима. — Туда, откуда он там взялся, гордый сочинитель трактатов, — было видно, что он всерьёз обиделся на своего протеже за чересчур презрительный отзыв о себе подобных.
— Мить, я ж как лучше хотел, — выпадая из образа, но не вылезая из укрытия, оправдывался испарившийся. — Всё же получилось как задумывалось, — продолжала настаивать простыня, — а то, что не исчез, так сдобрим это дело метафизикой, и всё сойдётся: раз ты меня не видишь, значит, я не существую.
— Тогда почему у тебя зад торчит?
— Сейчас уберу, — и показавшаяся рука проворно натянула ткань на оголённое место. — И вообще — негоже упрекать фантом в том, что он недостаточно фантом.
— Сам уверял, что образ, а сейчас — фантом? — фыркнул Игорь.
— А другого фантома не спрашивают, — будто обиженный карапуз в детском саду реагировал Женя, — ты довыпендриваешься, он и тебя под простыню отправит.
— Всё же не так страшно, как в небытие.
— Бытие, небытие, — высунувшись наполовину, Женя швырнул в насмешника засохшей, частично обглоданной мышами хлебной коркой, что нашёл у себя в укрытии.
— Лучше бы сожрал, — среагировал Митя, — тебе здесь долго ещё сидеть, — перерождение состоялось.

Они зажили будто дружной семьей, естественно, на тюремный манер, так что появилась у них даже своя низшая каста в виде Жени, спавшего на полу. Ему бы, очевидно, подкинули работы вроде стирки или исполнения обязанностей гражданской жены, но Мите требовались собеседники, а не слуги, да и здравого смысла, как ни странно, хватало на то, чтобы понять несуразность претензий на лавры повелителя собственной галлюцинации. Кстати, встал вопрос о физиологии сугубо мужского порядка, и, по завершении долгих прений, Диме отгородили всё той же простыней угол, где он мог вдоволь наслаждаться рукоблудством. Коллеги, правда, настаивали на материализации Оли, видимо, втайне надеясь дружно пользовать опытную даму бессонными тюремными ночами, но автор решительно возразил, ссылаясь на всю ту же верность принципам реализма.
— Может, хоть немного экспрессии? — аккуратно допытывался Женя. — Вспомни жизнерадостных импрессионистов… А девочка моя, скажу тебе честно, такая красотка, что никакая распрекрасная Мила рядом не валялась.
— Если надоело, можем вернуть тебя обратно, — вяло реагировал Митя, тем дело и ограничилось, тем более, что Игорь, как ни странно, от отсутствия женского пола страдал куда меньше — то ли сказывалась пресыщенность, то ли забыли ему после воскрешения вернуть полезную опцию.
Распределение ролей, однако, лишило процесс сожительствования необходимой интриги — всё встало на свои места, и развлекаться оказалось нечем, посему решено было ежевечерне, перед отбоем, играть в «Бармалея». Оригинальная затея Мити, заключавшаяся в том, что ведущий должен был выдумать как можно более идиотский вопрос, а двое оппонентов на него исключительно разумно ответить. Тот из двух, кто звучал убедительнее, объявлялся победителем, и к нему, соответственно, переходила на следующий день роль ведущего, который уже наоборот, задавал вполне нормальный вопрос, а двое участников в ответ крыли вопиющим идиотизмом.
— А что за название такое, — засмеялся, но тут же охотно поддержал Женя. — Папашу-то зачем приплёл?
— Да, и чтобы без всяких «глокая куздра», — поспешил добавить Игорь. — Вопрос должен быть в меру идиотским, но по существу.
— Договорились. Итак, вопрос первый, — попытавшись изобразить гонг, антрепренер ударил по кровати железной ложкой, — с каких пор гуманность стала обязанностью? К чему, например, заставлять меня жалеть малолетних недоумков, расквартированных в интернате отставной актрисы? Мало им сочувствия матерей — которое они всё равно не ощущают? Если я не хочу, а точнее — просто не могу при всём даже неуёмном желании их пожалеть… разве это делает меня бесчувственным выродком? При том, что я, например, искренне переживаю о бездомных собаках, да так, что даже их ежедневно подкармливаю. Может оттого, что их горе мне ближе, а страдания тех далеко, да стоит ли вообще в подобные детали вникать…
— Постой-постой, — перестал веселиться Женя, — шито белыми нитками: поймать меня хочешь… А и лови, мне скрывать нечего. Намекаешь, что добро, которое доставляет творящему его наслаждение, не такое уж и добро? Коли душа моя поёт да слёзы искренние глотаю, ухаживая за больными детишками и об иной какой участи даже не мечтаю, то…
— Ты всего лишь развлекаешься, — подхватил Игорь, — достойно, Мить. А действительно, чем ты в таком случае отличаешься от педофила, если не одним лишь везением — тебе подфартило найти удовольствие в том, что не причиняет боли другому существу, к тому же зависимому и бесправному. Но мотивация-то в обоих случаях едина — доставить радость себе, хотя бы в первом случае и через посредство умиления собственным подвигом. Да какой там: знать, что ты ангел во плоти, будет поприятнее иных постельных утех с несовершеннолетними. Обман налицо: игра существенно отличается от анонсированной тобой, ну да ладно. Победителем объявляю себя, а потому вот мой ответный вопрос. Стоит ли жалеть о тех, кому уже не помочь — то есть кого не вернёшь? Сделать выводы — да, бесспорно. Геноцид — отвратительная штука, мы его признали и больше не повторим — постараемся, по крайней мере. Но так уж вышло, сделанного не воротишь, а как прикажете смотреть на фотографии несчастных с вытатуированными на руках шестизначными номерами?
— И почему клеймить корову можно, а человека — нет? — добавил Митя. — И если святой на всю голову волонтёр-санитар кушает по совету, предположим, врача, баранину, заставляя вращаться маховик безжалостных убийств своих меньших братьев, то так ли он при этом свят?
— Обложили, сволочи, — шипел Женя. — Только сути вы своими грязными лапами всё равно не изгадите. Казуистикой кого угодно можно с толку сбить.
— Хорошо, сбей тогда его, — парировал Митя, — или вот вам обоим, но попроще: разве поступить некрасиво — такое уж зло? Так ведь и не добро тоже, причём — не в степени, а абсолютно. И чего стоит в таком случае ваша система отсчёта? Получается, тут всего лишь исходники, а дальше мы пишем сами, причём сразу и вне предусмотренных абсцисс плюса и минуса.
— Там, Мить, для этой цели есть плюс-минус бесконечность, — грустно вздохнул Игорь, — а осью ординат добавят твою эту мотивацию. Тогда какую только бодягу ни придумай — всё равно превратим в график и запротоколируем. Я понимаю, тоскливо от эдакой предсказуемости, но лучше диктатура, чем анархия — история неумолима.
— Врёшь, жизнь, прежде всего, — череда случайностей, без которой ни один вид существовать не сможет — деградирует и исчезнет на сытом гарантированном пайке.
— А чего вы до сих пор в таком случае не исчезли-то? — презрительно бросил Женя. — С точки зрения видовой, у вас, лишь только сеять научились, дела обстоят как нельзя лучше. Нет, Мить, всё не так просто и не так поверхностно, как ты пытаешься себе, да и нам попутно, представить. Слово — оружие универсальное, оно служит всякому, кто лучше им пользуется, и шулерским приёмом подменять им истину — последнее дело. Короче, Мить, без Коляна нам никак, — резюмировал Женя. — На всю нашу компанию один приличный человек прилично живёт в приличном месте. Твой будущий любимец — подожди, придёт время, поймёшь, о чём сейчас я, — без противовеса — противника, я бы даже сказал, так и останется бесхребетным. Не то что тёзкин подвиг не совершит, но вообще без следа сотрётся. Борьба — вот главное предназначение жизни, а ты затеял гимн тихой посредственности... Самолюбование ещё никого до добра не доводило, мой друг. Опять же — азиатская тема. Коварная вещь: раз взялся, дожимай уж до конца, иначе так и будет маячить через слово. Ну и историю вдохновенной любви — куда же без неё, лучше затевать среди пальм и тёплого моря, зачем нам этот надрыв в виде Игоря, аппетитной школьницы и похотливого мстительного депутата. «Народу нужен бассейн», — сказал бы любимец-мэр, торжественно под камеру закладывая первый блок с тринитротолуолом, приди коммунисты к власти в девяносто шестом, так что простым смертным и подавно не пристало выкобениваться.
— Сволочь, ты же обещал без баб, — прошипел Игорь, — какого чёрта нас должно вести чьё-то неудовлетворённое подростковое либидо? Скажи ему, Мить.
— Пусть попробует, — ответил тот, будто выплюнул.
— Транкила, мужчины: то будет ода настоящей женщине, — и забег начался.

ГЛАВА XVI

Он приехал на Остров с конкретной целью: вернуться в состояние перманентной детской беззаботной игры, чтобы остаться там навечно. Прожить жизнь без смрада реальности, без всевластия трусливого обывателя, который цепляется за свою жалкую шкуру, будто импотент боится поранить член безопасной бритвой: маразм в квадрате — на кой ляд он ему вообще сдался, а тем паче — тщательно выбритый. Незабвенный Патрик учил его: «Счастье — это непременное завтра. И чтобы достичь его, требуется лишь понять. Или поверить, кому как удобнее — ты не умрёшь, потому что не сможешь осознать, осмыслить, воспринять и прочувствовать смерть. Не думай — и она над тобой не властна». Вот уж кто точно был не дурак. Чем дальше от его могилы, тем сильнее тоска по единственному — как постепенно начинал осознавать, настоящему другу. Конечно, он мог бы ненароком убить настырного соседа, как в тот день, когда Ники попытался отобрать у него очередную дозу, решив положить конец пагубному увлечению, или просто случайно заразить гепатитом, но… Не так много перепадает нам собеседников, чьё мнение или хотя бы только слово мы могли бы ценить, чтобы позволить себе роскошь чрезмерной избирательности. А как он умел смеяться: весело, заразительно хохотать, хотя бы и корчась при этом от боли застарелой ломки. Человек. Чем не пример для подражания, он и на тяжёлые наркотики-то подсел от того, что понял. И сразу стало неинтересно. Ему бы такую идею, так давно бы рядом лежал в провонявшей туманом голландской земле. Но как-то не срослось и приходилось теперь идти обходной — ещё, кто знает, насколько долгой и трудной, дорогой. «Maar», — как говаривал Патрик, поднимая, если доставало сил, указательный палец кверху. Но дальше молчал, не в силах передать то ли размах мысли, то ли восторг нахлынувшего озарения — с трёх кубов вставляло парня наверняка и основательно.
«Теперь сходитесь. Хладнокровно, ещё не целя, два врага четыре перешли шага». Он не мог знать Пушкина, но маленькая литературная условность неизменно отступила бы перед величием момента, если когда-нибудь пришлось бы им стоять напротив друг друга перед барьером. Здесь Ники всегда спотыкался, потому что не знал, чего желал больше: погибнуть от руки любимого товарища или убить его самому, чтобы затем, отчаянно рыдая, держать на руках истощённое опиатами, будто на самом деле прозрачное тело. Компромисса, в виде примирения на почве бессонных ночей у постели раненого, он, верный принципам учителя, принять, естественно, не мог. Ники удалось захватить у того лишь немного мудрости, но и этого оказалось довольно, чтобы зацементировать очертания собственной личности. К тому же всезнающий педагог был уже мёртв, а, следовательно, и всё сказанное им обретало статус последней инстанции. Передумать, доработать и исправить что-либо было уже некому. Равно как и уронить в глазах любящего ученика престиж самопровозглашённого профессора философии, покрыв белоснежные простыни смесью испражнений и блевотины, после чего отключиться, зарывшись лицом в уютно тёплую жидковатую массу. Ники не считал себя ханжой, но всё же полагал, что «Фасончик быть должён», иначе на слишком многое приходится закрывать глаза, а это чревато потерей бдительности: неровен час, упустишь что-нибудь особо ценное из уст провидца. К чести последнего стоило отметить, что нетленные истины он выдавал исключительно в состоянии полнейшей трезвости, иначе говоря — на отходосе, так что порой казалось, будто и сама героиновая зависимость его служила цели посттравматического вдохновения. Он как-то по-особенному чувствовал страдание и хотя редко мог столь противоречивые ощущения сколько-нибудь внятно передать, но подсознательная эта тяга была очевидна. Не имея денег на дозу, тщедушный, на грани обморока Патрик грабил молодых английских туристов — вечно пьяных и готовых к драке физически сильных подростков, невзирая на возможные последствия. Теоретически, конечно, ведь в руках у экспроприатора был нож, но практическое применение и совершенной доктрины всегда грозит погрешностями. Бывало, что грабитель буквально терял почву из-под ног, медленно оседал набок, рукоять выскальзывала из пропитанной холодным потом ладони, и жертва с нападающим менялись ролями. Тогда его избивали, чаще жестоко, как поправшего законы справедливого поединка, ведь кодекс чести футбольных фанатов предполагает чистую, без примесей технологического прогресса бойню.
Никакой физический недуг, однако, не сравнится с гротескными страданиями «обезвоженного» — удачное сравнение автора, когда, захлёбываясь в конвульсиях, начинаешь думать, что всё происходящее — лишь тяжёлая галлюцинация, дурной сон, кошмар, мираж. Первая стадия погружения — стоило поверить опытному ныряльщику, заключающаяся в кратковременном отрыве духа от тела. С целью пережить боль, абстрагировавшись от материальной её части, но попутно открывающую возможности принципиально нового восприятия. К подобному эффекту приходят также через сон или медитацию, множество путей не изменяет единства цели, но лишь Патрик сумел понять в этом процессе главное. «Это всё ерунда, ничего стоящего, заманиловка для слабых, и только. Естественный отбор. Остановиться, хоть на мгновение испытать удовлетворение — значит, навсегда закрыть себе дорогу дальше. Нет ничего притягательнее статики, поэтому нет ничего могущественнее смерти. Здесь — гармония, но за гармонией всегда пустота». Ложка уже давно закипела, на ободранном лице, которое, по-видимому, тёрли о мостовую, будто морковь в ожидании соломки, кое-где свисали мелкие куски кожи, обнажая кровавую ткань. Два ребра было сломано, большой палец левой руки вывихнут, пах отливал синевой, а он всё ещё шептал что-то беззвучно, страшась потерять вместе с дозой эйфории новую мысль, пока окончательно не затих. И лишь тогда, плотоядно улыбнувшись, как улыбаются всё те же британские туристы, спускаясь в подвальную комнату под освещённой витриной в квартале Красных Фонарей, он позволил вернуться внутри себя наркоману, всосал шприцем содержимое, отыскал кое-как на щиколотке вену, плавно надавил поршень, опустился на кровать, издал какой-то собственный блаженный вздох и отключился.
— Гений, — коротко резюмировал в тот день Ники. Затем наклонился, прицелился и смачно плюнул ему в лицо.

Азия нравилась ему всё меньше. Шум, грязь, вонь, обезьяноподобные раздолбаи за стойкой отеля, уродливые визгливые шлюхи, нещадно коверкая английское «welcome», зазывающие проезжающего туриста в бар. С передвижением вообще получилась отдельная история. Замучавшись торговаться с таксистами, он арендовал-таки пресловутый мотобайк и бедно матерясь — ни один из трёх прописавшихся на его искусственной родине языков оказался не в силах достойно передать всю палитру охвативших эмоций, отправился практиковаться в вождении. Через два часа опытный гонщик уже рассекал по горным склонам, ходил на опасные обгоны и провожал брезгливым взглядом неспешных туристов в касках, пока на повороте в сто восемьдесят градусов не положил транспортное средство вместе с наездником. Скорости, почитай, не было никакой, так что отделался лёгкими ссадинами да вывернутым зеркалом, но урок немедленно усвоил — на всякого профессионала завсегда найдётся у Индокитая свой неповторимый анал. Шлем, конечно, всё равно не надел, но передвигался с тех пор осторожно, презрительно оглядывая обгонявших.
А вот с работой неожиданно быстро и хорошо срослось. Он был высокий, худощавый, охочая до солнца кожа слоновьими дозами впитывала ультрафиолет, а вместе с ним лицо приобрело оттенок лёгкой пресыщенности — безотказная приманка для европейских девушек в поисках тропического счастья. Законы клубного бизнеса универсальны в любой точке земного шара: где есть красивые женщины, там обязательно будут и готовые раскошелиться мужчины, а Ники знал все три бельгийских языка плюс общепризнанный международный. То есть мог не только улыбаться, но и ласково шептать в ушки француженкам, голландкам, немкам и американкам, какое у них в заведении сегодня ожидается великолепное представление. Способность охватить всю географию потенциальных клиентов — испаноязычные фаранги неплохо устроились в собственных тёплых краях, а потому за бугор не спешили, тянула на хороший заработок и должность старшего официанта, администратора, управляющего плюс наместника разом, и Ники был зачислен в начальники над неполным десятком бестолковых ленивых профессионалов туристической индустрии. Заставить азиата не то что работать, а в принципе подняться с места, есть уже задача непростая, а довести стандарты сервиса до приемлемых — в здешнем исполнении, то есть, чтобы туалет был относительно чистым, официанты реагировали на поднятую пять минут назад руку и приносили то, что было заказано, оказалось не под силу даже потомку гордых колонизаторов. Которые чуть более ста лет назад уничтожили в попытке насадить субординацию, дословно «от трёх до десяти миллионов» бестолковых жителей Конго, как гласит общеизвестный информационный сайт, деликатно игнорируя тот факт, что численность населения за период активного воспитания упала на целые пятнадцать. В приблизительности подсчётов сказывалось засевшее за триста с лишним лет гегемонии презрение к младшим братьям, но, в отличие от предприимчивых предков, в арсенале Ники отсутствовали столь полезные менеджеру девять граммов, виселица или братская могила, а корпоративный дух упёртых камбоджийцев не брал. Набранные за дешевизну, бесправные нищие юнцы, казалось, должны были ловить каждое слово назначенного хозяином ментора, но, вопреки Дарвиновским законам, не спешили приспосабливаться под меняющуюся среду. Они ни черта не делали дома, живя почти что впроголодь, и не собирались менять привычный образ жизни здесь, тем паче — по призыву изнеженного европейца, а потому успешно поначалу бойкотировали всякое нововведение руководителя. Впрочем, не всегда это носило характер стачки. Иногда, например, после того как Ники пронумеровал краской все столы заведения, чтобы удобнее было вести учёт заказанного, в ход шли обстоятельства за гранью административного воздействия: большая часть персонала банально не умела считать дальше двух. В результате самая смышлёная, она же наиболее симпатичная, была торжественно назначена в заместители заместителя владельца с повышением ставки на тридцать шесть процентов — азиатская традиция чурается круглых цифр, здесь и на дороге можно запросто встретить знак ограничения скорости в двадцать один километр. Поскольку труженики пока что всё равно не получали ничего, работая за еду и кров, сия вольность никак не сказалась на бюджете, зато дала начальнику возможность претендовать на нечто большее, нежели просто служебное рвение. Ментальность оказывалась в пользу Ники — раз мужчина продвигает по службе, надо уметь быть благодарной.
Нуи оказалась куда способнее, нежели ожидал расщедрившийся босс. В каких-нибудь две недели обучила остальных пользованию калькулятором, а ещё через месяц все они, не исключая и уборщицы, могли вполне сносно произносить на английском spicy, same-same и no have, что в сочетании с алкоголем и неповторимой — то ли беспробудно глупой, то ли искренне доброй — улыбкой всякого азиата издревле сводит на нет любой языковой барьер. Открывшиеся полезные качества недавно назначенной правой руки заставили продлить роман с собственной — на этот раз левой, потому как диспозиция поменялась. Если недавно он рассчитывал грубо склонить девушку к новым обязанностям, то теперь решил не торопить события, разумно полагая, что польза от Нуи как сотрудницы с лихвой перевесит её труд в качестве гейши. Да и рисковать не хотелось — ЮВА-мировоззрение, оно же ювазрение, как окрестил его жадный до дефиниций европеец, проникало в кровь с каждым глотком воздуха, лучом солнца или граммом морского белка. Исчезла спешка, порывистость движений заменила плавность, эдакое ленивое перетекание из одного, чаще лежачего, положения в другое. Будто вязкая жидкость мангового шейка, не спеша, движимая исключительно законом всемирного тяготения — единственным признаваемом в этой части света, лезет из случайно задетого сосуда на пол, расползаясь по щелям в полу, стремится к земле, где никакая сила её уже не потревожит. К началу сезона управляющий раздавал замше ЦУ, уже и вовсе не вставая, благо обдумывать стратегию вечера куда удобнее в горизонтальном положении. За неделю, однако, они перебрали весь нехитрый набор из отрыжек воображения цивилизованного европейца — от «mask show» до «neon party», и образовалась вакансия арт-директора.
На должность взяли знакомого растамана, давно потерявшего счёт даже не дням, а уже годам, но готового — в силу стеснённых обстоятельств обитал в самодельном шалаше на дереве, где его напичканному каннабиноидами мозгу всякую ночь мерещились змеи, на всякий труд, кроме, понятно, непосредственно физического. Разместили топ-менеджера в общей палате и поставили на стандартное довольствие, пообещав зарплату достаточную на ежедневную порцию марихуаны вкупе с возможностью поживиться на клиентах-наркоманах: дилером, с обязанностью отдавать внушительный процент шефу, раз и навсегда назначен был он. Для Таймера, как, невзирая на настоящее имя, пожелал называть его босс вследствие полнейшего неприятия времени — бедняга с пространством-то еле управлялся, это был единовременный головокружительный взлёт из ниоткуда, но далеко не в никуда. Гарантированная пайка, эффектная должность — можно было, наконец, выйти из тени и прописать в заброшенном профайле на зависть другим торчкам новый профессиональный статус, да ещё и возможность подзаработать. Воистину Джа лично спустился с небес, чтобы дланью своей осенить… накрыть… он не знал, что делают с дланью — да и какая разница, хоть на голову уронить, когда так подфартило на ровном месте. Ники выбрал его по наитию — так он всех уверял, на деле просто ткнув пальцем в заснувшего под музыкальной колонкой бородатого домового. Приказал — к тому времени он уже окончательно вернулся к былому величию предков — накормить, побрить, отмыть и привести к себе на аудиенцию.
Таймер, к вящей радости высокого начальства, роль свою уяснил моментально, тут же разрушив миф о тугодумах от марихуаны — тут главное, как рассказывал он после, правильный stuff выбрать. Спросил — даром, что француз, следует ли ему стоять или господину управляющему лень задирать из гамака башку и полагается, соответственно, деликатнейшим образом присесть на один с ним уровень. Над этим вопросом Ники — признанный салага по части качественного каннабиса, раздумывал несколько долгих минут, после чего, видимо, утомившись, задремал. Проснувшись, к своему удивлению обнаружил соискателя должности всё так же стоящим в ожидании разрешения величайшей дилеммы его жизни, то есть повторил вышеуказанный вопрос. Какую форму следует ему принять за ради максимально удобного разговора о будущем, карьерных перспективах или о чём там пожелает любимый руководитель. «Ты принят», — коротко ответил Ники и, оставив до поры нудятину должностных обязанностей, отправился досматривать прерванный сон. Ещё три дня новый арт-директор слонялся по клубу без дела, покуда шеф не спросил у Нуи, что за хрен околачивается на подведомственной территории и почему она не выгонит его в шею. Уяснив предысторию, нетерпеливо подозвал креативщика и отдал юному Наполеону приказ посложнее взятия захваченного тщедушными роялистами Тулона: «Чтобы с сегодняшнего дня в клубе было всё время новое и интересное». Таким весьма типичным образом очередной Национальный Конвент подписал себе смертный приговор.
Он был невысокий корсиканец и, подобно своему знаменитому на весь мир земляку, не привык отступать перед вызовами судьбы. Помогало и то, что жрать иначе оказывалось банально нечего. Мотивация — как некогда учили его на экономфаке, ни много ни мало, Сорбонны — определяет во внутривидовой селекции человека абсолютно всё. Может, и не в аудитории он это услышал, за давностью лет — кажется, трёх или четырёх, совсем уже позабылось, но мысль стоящая, разве что несколько жестокая применительно к самому себе. «Perception, — говаривал его первый и последний начальник, когда юное дарование, по выходу из стен alma mater, устроилось на работу в один из флагманов европейской экономики, — вот, что единственно важно, а что за этим стоит, и стоит ли вообще, дело уже десятое». То бишь, коли боссам и коллегам кажется, что ты молодец, и есть на то соответствующие — плевать, насколько далёкие от реальности, — показатели, то карьера, почитай, удалась. Что в международной корпорации, что на полузаброшенном пятачке земли принципы действуют одни и те же, а потому голодное брюхо оперативно набросало несколько удачных сценариев, и дело пошло. Вместе с делом пошли и деньги, по большей части заботливо утаиваемые от владельца, которому еженедельно, во время планового визита, внушалось, что его вложения в ремонт покосившегося сарая суть есть длинные инвестиции, опять же амортизация, конъюнктура и, естественно, нерушимое слово бельгийского коммерсанта, что вскоре всё наладится. Последний аргумент Ники позаимствовал у британских коллег по атлантической цивилизации, умевших с неподражаемой виртуозностью выложить на стол переговоров железобетонный козырь «you have my word»… и тут же кинуть доверчивого партнёра. Когда же в следующий раз контрагент требовал что-то посущественнее, оскорблялись невероятно, так искренне, что даже прекращали отвечать на звонки, благо в мире и без того довольно ещё неискушённого народу, готового купиться на английскую честь. Собственно, это презрительное отношение к «тем, которые по ту сторону пролива» Ники позаимствовал у Таймера, который, в свою очередь, усвоил его от деда, еле унёсшего ноги с линкора «Ришелье», торпедированного проклятыми островитянами.
Наличность всё прибавлялась, ширились грандиозные планы, Ники подумывал уже отправиться годик-другой отдохнуть от праведных трудов на какие-нибудь труднодоступные острова, когда неутомимый — кто мог ожидать такой прыти — Таймер предложил партнёру по расхищению в крупных размерах…
— Постой, Жень, — вмешался-таки Митя, — у нас же начиналось всё с Гоа. Фонтан, конфликт творческого начала и грубой реальности, убыточный бизнес.
— Да какое мне дело до того, как там у тебя всё начиналось? — искренне оскорбился Женя. — Семь бед — один ответ, мне нужен успешный жизнерадостный бизнесмен, а не голодный нищий придурок, иначе как прикажешь с тобой тягаться.
— Так мы соревнуемся?
— А то нет? Ты всех нас, друг за другом, пытаешься загнать в какую-то, извините за выражение, парашу, и чтобы оттуда мы узрели некую мифическую истину. Даже Игорька бросал то в йогу, то в камеру, всё пострадать хотел заставить. Пойми, нам это твоё прозрение — до лампочки, то есть буквально: данный конкретный светодиодный источник недорого и эффективно освещает порядочную площадь без всякой метафизики. Всё ты нас ширнуть какой-то идеей хочешь, пойми: наркотики придуманы для бедных, чтобы сублимировать положительные эмоции, которых у богатого, или хотя бы просто умного, и без того до черта. Существует масса естественных удовольствий, которые нельзя сбрасывать со счетов. Если не прививать искусственно разочарования, конечно. Зачекиниться в духовность из непролазного дерьма много ума не надо, а ты попробуй иметь всё и тем не менее всё равно увидеть. Мечтатель с итальянской балалайкой — на вот, держи, никто тебе не мешает творить его дальше, но не заставляй всех идти в том же фарватере, тем более когда на дворе двадцать первый век, а на борту — gps.
— А сломается навигация? — вставил Игорь.
— По полярке дойдём. Или ты на мель сесть боишься?
— Мне-то что, — поспешил откреститься Игорь, — я лодки вообще не люблю.
— И кто же тогда на регату ходил? Кто орал благим матом «выберите спинакер-фал?» Что за порода такая: чуть что, сразу я не при делах.
— Предприниматель, одно слово, — охотно подтвердил Игорь, — публика та ещё, циники известные, бизнес в России сделать — не поле перейти.
—Какой бизнес, не смеши. Подряды государственные — твоя кормушка да репутация «правильного товарища».
— Это меня сутенёр поучает?
— Именно. Только я, хоть и на шлюхах, а заработал сам, и никакие бюджеты не пилил. Сервис, человеческое отношение к клиенту и общая атмосфера заведения. Что и продолжаю успешно претворять в жизнь сейчас, хотя бы и в компании столь узколобых слушателей, коими наделило меня провидение.
— Провидение, — Игорь вымученно усмехнулся, — слишком-то не зазнавайся.
— Опосля твоего воскрешения, Игорёк, мы все здесь равны, и ты единственный идиот, который, по-видимому, всё ещё подвергает это сомнению. Раз собственная история не удалась, будь любезен — не мешай, пожалуйста, другим. И не надо на меня смотреть этим своим прожигающим взглядом: я давно над ним кавычки поставил. Ты, друг мой, безобиден, как вирус внутри брендового презерватива — опасность настолько мала, что можно уже и не бояться.
— Ладно, давайте без графоманства, — вмешался Митя, — переходи к любовной теме.
— Как скажете. Итак.

Его Нуи мало того что была умна и красива. У неё было обаяние. Безвозвратно, как уже давно казалось Ники, утраченная чуткость, которой могли похвастаться далёкие предки современных женщин, обрела в ней лучшее своё воплощение. Кроткий но, вместе с тем, чрезвычайно уверенный взгляд её обладал действием почти гипнотическим. А в улыбке он и вовсе видел что-то от ушедшего друга. Азия ведь умеет ещё улыбаться искренне, открывая через разомкнутые уста выход чувствам, а не объедкам чужих эмоций, усвоенных за просмотром высокобюджетных сериалов, куда, по уверениям авторитетных ценителей, переместилась нынче драматургия. Вот чьи переживания не могли быть навеянными, разве не это имел в виду провидец Патрик? Но хоть бы и совсем другое. Милый друг порядком уже изъеден червями, а Нуи сейчас —  он не сомневался в этом нисколько, ведь она не просто знала, она предугадывала его следующее желание, — нет, не посмотрит на него, этого хотел он, но отвернётся, и на мгновение промелькнёт её чудесный профиль, чтобы исчезнуть за копной длинных, каких-то неестественно чёрных волос.
Помимо развлечения управляющего, она самостоятельно учила французский и брала уроки игры на гитаре у местного барда, что завывал о любви на закате, обеспечивая дополнительный заработок от более взрослой публики, — изобретение всё того же умницы Таймера, и вообще ясно давала понять судьбе, поместившей её четвёртым ребёнком в бедную многодетную семью, что не собирается гнить в этой дыре вечно. Эта жажда выбиться из замкнутого круга на удивление гармонично смотрелась в оболочке из мягких движений, какой-то совсем даже неестественной лёгкости и неизбежного в этих краях налёта некоей буддийской созерцательности, позволяющей смотреть на всё происходящее — не исключая и себя самого, как бы со стороны.
Странный народ — азиаты, но тайцы и здесь умудряются выделиться. Типичное для Индокитая беспрецедентное раздолбайство повсеместно и тут, но всё при том до парадоксального чётко работает. Завтрак в отеле ежедневно накрыт не позднее без пяти минут семь, любые обязательства служителями туристической индустрии выполняются безукоризненно, а ночной ураган, порвавший линии электропередач на острове, почти мгновенно вызывает к жизни несколько оранжевых машин техпомощи, само наличие которых вызывает сомнение в реальности происходящего. Невольно сравнивая местных с далёкими теперь соотечественниками, Ники должен был признать, что у его земляков в будний день с девяти до семнадцати на лице застывает выражение крайней сосредоточенности, осмысленности происходящего и некоей даже собранности, вот только КПД их бурной деятельности, как правило, стремится к нулю, а малейший катаклизм вроде незначительной аварии на дороге вызывает долговременный коллапс транспортной сети небольшого города.
Нуи, без сомнения, была лучшим представителем собственной нации — кстати, единственной не камбоджийкой в их дружной клубной семье, и длинный перечень её сугубо положительных качеств венчала явная, хотя бы и по причине отсутствия более достойных кандидатов, симпатия к господину управляющему. Как всякой женщине ей нравились сила и власть, а блёклый некогда европеец то ли от качественного морского белка, то ли ещё по какой причине стал проявлять качества, далёкие от принципов уравниловки его насквозь толерантной родины. После того как в результате какого-то спора с хозяином, который позволил себе перейти на крик, он молча отдал ему ключи от заведения, сел на мопед и уехал, тысячу раз избитый, но от того не менее жизнеспособный образ прекрасного принца сформировался у девушки окончательно.
Её избранник был молодой симпатичный фаранг с блестящими перспективами, к тому же хорошо, даже слишком хорошо зарабатывающий, — Нуи догадывалась о наличии чёрной, весьма искусно утаиваемой от владельца кассы. Такого нужно было срочно брать в оборот, покуда трамплин не оседлала какая-нибудь эмансипированная предприимчивая немка, тем более что никакого насилия над собой делать не требовалось. Имелось одно препятствие, на взгляд от природы талантливой соблазнительницы, — небольшое, но способное покоробить ханжу-европейца, поэтому требовалось действовать быстро, но вместе с тем искусно.
Как всякая стоящая баба в Азии, Нуи, естественно, оказался мужчиной. Семнадцатилетний подросток с удивительно мягкими чертами лица, носивший женскую одежду и причёску как подходившую более всего его стройному телу, а не во имя растиражированного закомплексованными англосаксами возврата к своей истиной сути. Вопрос пола здесь стоял… он не стоял здесь вообще: следуя презрительному завету профессора Преображенского, не существовал в принципе. Европейцу, послушно впитавшему всё худшее, что можно отыскать в христианстве, трудно принять тот факт, что какое-либо различие на М и Ж имеет право на существование лишь в условиях непосредственно акта продолжения рода, когда вышеуказанное сочетание обусловлено сугубо физиологической необходимостью. Занимающей, к слову, не более трёх-четырёх раз по пятнадцать минут за всю жизнь — здешние аминокислоты не чета синтетическим пищевым добавкам западной фарминдустрии и беременность редко запаздывает, — то есть вряд ли способной оказать сколько-нибудь существенное влияние на мировоззрение в целом. Каждый здесь сам выбирает, что ему ближе — всепобеждающее могущество красоты или сила, принуждающая красоту к покорности, а до физических особенностей никому нет дела. Привлекательный юноша не станет озадачиваться карьерой, утверждая примат мужской состоятельности, когда довольно лишь придать лоск тому, чем щедро наделила его природа. Так же как и девушка, рождённая некрасивой, вместо того чтобы прозябать в одиночестве, будет собирать по крупицам материальную базу для будущей идиллии, где милое послушное лицо станет желанной наградой за наполненный трудом день. Не отравленные скверной гетеросексуальности, они любят или позволяют себя любить по велению сердца, а не во имя предрассудков плоти.
Не то чтобы Ники так уж удивился, когда открылось нечто, «что тебе нужно знать обо мне», — как выразилась на первом официальном свидании его Нуи. Давно подозревая какой-то подвох, он никак не мог поверить, что всё складывается настолько хорошо. Впрочем, картинки из гастрономических романов про путешествия его также мало прельщали, а потому кавалер воспринял новость с некоторым даже энтузиазмом, логично предположив, что, раз наиболее красивая и умная девушка, что встретилась ему на жизненному пути, оказалась с некоторым физиологическим… не изъяном, но как бы особенностью, то как минимум с выводами уж точно спешить не стоит. По трезвому разумению выходило, что он, быть может, даже вытянул некий счастливый билет, заполучив разом любовницу и ушедшего друга — не зря же некоторые её черты так напоминали образ светлой памяти Патрика. Шансов перебороть себя, как он по опыту знал, было немного, но и сдаваться без боя казалось непростительным, на грани банальной трусости, легкомыслием.
Для начала он продолжил как мысленно, так и вслух называть её «она», приучая себя к мысли о женской составляющей своей избранницы. Далее неожиданное открытие требовало обойтись без форсирования отношений, что давало очевидную возможность увлечься или, наоборот, разочароваться в партнёре как в личности, прежде чем добавить туда приставку «сексуальный». Ещё кое-что по мелочи: стараться не смотреть ниже пояса, угадывая пугающие очертания в районе паха, как-нибудь ненароком, в ходе самой отвлечённой беседы, чтобы, не дай бог, не обидеть, намекнуть, что в случае успеха предприятия очевидно претендует всё-таки на роль того, кто сверху и, в довершение всего, не афишировать их связь, покуда окончательное решение не будет принято. Обеими сторонами — единственное, что упустил из вида самонадеянный колонизатор, в угаре гомосексуальной паранойи как-то совсем позабыв о необходимости ответных чувств. Ведь чистой, не отягощённой грязью мнимой цивилизации Нуи было невдомёк, что на пути у сильного взаимного чувства может всерьёз, с претензией на решающий, роковой даже аргумент, встать такая мелочь как половая «принадлежность». Кандалы раба по убеждению сродни клейму на ляжке племенного быка, чья программа существования раз и навсегда определена кормильцем-хозяином. Ники было предначертано работать, платить налоги, потреблять и размножаться в установленных обществом и уголовно-процессуальным кодексом рамках, настолько узких, что туда вряд ли пролезла бы и десятая часть того нового восприятия, которое требовалось ему теперь. Законодательно приравняв однополые пары к остальным, то бишь нормальным «двуполым» семьям, западное общество сделало именно то, что ему и требовалось: буквой закона вплоть до конституции утвердила, что те, кто не с нами — недочеловеки вроде эмигрантов, кому от государственных щедрот даровано право гармонично сосуществовать с остальными. «Они сделали это предметом права, а, вместе с тем, и предметом торга, то есть вообще предметом, который ведь можно, при случае — хотя бы за плохое поведение — снова отнять», — рассуждал Ники, вдали от юрисдикции всевидящего ока всё больше поддаваясь крамоле. «Дали им определение, дефиницию, мысленно уже поместив в резервацию: однополые пары, геи… При этом правильный, с их точки зрения, союз навсегда останется просто семьей — без постыдной приставки двуполая. Чёртовы иезуиты, за полтысячи лет ничего не изменилось, вы всё так же гнёте свою линию, под дружные аплодисменты оболваненной толпы сдавая одни позиции, но при том занимая другие, куда более основательные. Каждый несчастный педик раньше хотя бы имел право гордо называться другим, а теперь он лишь регламентировано, в рамках действующих ограничений, имеет право трахаться, с кем захочет и с кем захочет создавать пресловутый семейный очаг — оплот неизменно растущего налогового бремени. Раньше он был гоним, но не оглядывался на мнимые приличия, а теперь станет ломать голову — не слишком ли дисгармонично смотрится, по причине вопиющей молодости одного из партнёров, их вроде бы де-юре нормальная пара. Ведь это нормально, да? Не выходит за рамки — сжальтесь, отвечайте скорее. Я ведь ничего не нарушил, о великий непогрешимый Брюссельский бюрократ? Даже гомосеков они и то не постеснялись поиметь», — закончив шуткой, Ники отогнал гнетущее настроение, подошёл к Нуи и взял её за руку.
Красота — красотой, но более всего в женщине ценил он изящество, и прежде всего — там… Начиная от кончиков пальцев, через три тонкие, будто хрустальные фаланги, готовые, казалось, вдребезги разбиться от одного грубого прикосновения, идём дальше, где едва заметно просвечивают на темной коже тонкие вены. Внутренность ладони волнующе призывно реагирует на каждое прикосновение грубой мужской лапы, чуть подрагивая, обнимает, медленно сцепляется в замок. И тогда боязливое, трепетное прикосновение превращается в резкую боль, когда ногти её, впиваясь в податливую человеческую ткань, мощными флюидами передают исходный код вспыхнувшего в глазах чувства. Волна за волной идёт эта энергия, разбегаясь по миллионам капилляров, каждой клетке несёт одну, единственно верную, прямую как стрела и несомненную как сама смерть мысль... Ники резко рванул на себя руку, на которой остались кровавые следы — не жалкие царапинки, но глубокие сочащиеся порезы. Она приложила к губам его ладонь, и боль тут же ушла.
Вот оно — смеющееся, бесконечно прекрасное изваяние. Будто и впрямь созданное из мрамора. Творение сильнейших эмоций, торжество величайшей справедливости, имя которой — возможность сейчас быть с ней. Через мгновение мираж испарится, эйфория — не пошлая бытовуха, чтобы польститься на штамп о прописке и запись в графе о семейном положении. Но это мгновение длиною в вечность. Жизнь, смерть, будущее — лишённые смысла части речи, низведенные до междометий, ибо счастье, вопреки мудрости Патрика, не знает завтрашнего дня.
— Стыдно, Жень, — беспардонно вмешался Игорь, — какая мотивация из бабы…
— Тебе, значит, подавай идею как минимум размером с мировую революцию?
— А с виду как будто бы умный, — тихо, самому себе ответил авторитетный критик. — Мить, не возражаешь, если я начну про антипод? — тот кивнул. — Добро, попробуем взяться.

Рим. Точка — единственное, что будет уместно после имени Вечного Города. Ибо описать его невозможно, как невозможно словами передать симфонию, краски на холсте или величие Капитолия. Апогей цивилизации, максимум развития человечества, после которого было только увядание. Микеланджело и на пике славы желал лишь одного — достичь красоты ушедшей античности. Не сравняться, но хотя бы дотянуться до идеала мастерства, которыми некогда были уставлены все улицы и площади. А ещё — тёплый климат, обильная еда, хорошие дороги, повсеместные канализация и водоснабжение — потребление воды на душу населения в древнем Риме в два раза превышало нынешнее. Благодарные потомки, изрядно перемешавшись с толпами переселившихся народов, станут гнездиться на аренах бывших цирков и делать из мраморных статуй известняк — строительный материал для нового общества. Сугубо утилитарного союза людей, жаждущих прокормиться и не быть проданными в рабство Кордовскому халифу. Жизнь ради выживания на тысячу лет поглотит средневековую Европу, заложив основы будущей атлантической цивилизации, где во главу угла поставлены будут не красота и свобода, но безопасность и сытость.
Теперь от былого величия сохранились лишь остатки воспоминаний в виде бесчисленных многозначительных развалин по большей части бытовых построек. Термы, храмы и площади, что своды залов московского метрополитена: удивляют роскошью отделки, но служат цели исключительно насущной, а, значит, призваны в первую очередь поражать, то есть грубо давить на обывателя могуществом тысячетонных сооружений. В них нет изящества, которое охотнее селится по частным виллам, дворцам и галереям, где радует глаз избранных, либо, как в случае с Систиной до Муссолини, и вовсе одного-единственного зрителя.
В этом приюте застывшей вечности сильнее, чем где-либо ощущаешь себя ничтожеством. Не песчинкой даже или ещё какой собирательной хреновиной, но просто ничем. Рони, однако, смог постичь тайну, недоступную большинству смертных. Быть ничем — редкое наслаждение. Собственное убожество — ценнейший дар провидения, ибо непреодолимая данность избавляет от необходимости действия. Не вынужденных телодвижений с целью заработать на кусок хлеба и приют, но той самой бессознательной тяги, что отравляет существование всякого думающего, превращая мир в скупой на эмоции, незначительный полустанок, вся ценность которого в возможности кратковременных вылазок — туда, где невнятной плохо осязаемой массой лежит познание. Мираж и иллюзия, выдумка больного воображения, насмешка, пустота и вакуум, ничто… единственное, что делает нас людьми. Нищий гитарист был глуп, как стахановец-дятел, не ведающей для головы иного, кроме орудия труда, назначения, но мудрости его позавидовал бы всякий философ. Пройти весь путь до конца, значит, подвести себя к осознанному суициду, оттого, что познание более невозможно, так стоит ли вообще начинать? Смерть в случае успеха и разочарование как поощрительный приз для неудачника — как ни крути, а перспективы выходили сомнительные.
Он мечтал об инвалидности. Каком-нибудь несчастном стечении обстоятельств, когда муниципальное транспортное средство — предпочтительнее автобус, собьёт его на перекрестке Via Del Corsa и Barberini. На глазах у толпы испуганных туристов отбросит израненное тело на тротуар, обеспечив его хозяину внушительную пенсию вкупе с хорошими отступными от Дворца Сенаторов. Конечно, не хотелось бы прямо так садиться навсегда в кресло, тем более что костыль куда живописнее. Можно сочинять бесконечные истории про нападение гребнистого крокодила в Дарвине, когда, спасая ребёнка от голодной рептилии, герой-турист, не жалея бедренной кости, бросился в неравную схватку… Или пространно намекать на превосходящие силы талибов, зажавшие в горном ущелье взвод итальянского спецназа, да мало ли что ещё — были бы повод и желание похвастаться. Хотя с Афганистаном он, пожалуй, сел бы в лужу: весь мир знает, какие его соотечественники вояки, хотя, с другой стороны, уж на шестьдесят-то миллионов должно бы найтись с десяток отъявленных головорезов… «Нет, тема с войной изначально проигрышная», — резюмировал вдумчивый Рони, глядя на беззаботных от рождения дальних родственников непобедимых легионеров античности.
Увечье нужно было ему для достижения окончательной гармонии с действительностью. Физический недостаток, в силу одной лишь объективности, завершил бы шлифовку характера до степени чистейшего бриллианта, избавив от последних сомнений. Не то что они всерьёз у него были, но иногда, как в случае с пьяным русским медведем и его обворожительной спутницей, подкрадываясь незаметно, вдруг поднимались во весь рост, нарушая установленный на целый век распорядок. Тогда он предавался опаснейшему из занятий — размышлению, прикидывая шансы на обогащение, рассматривал варианты быстрого, а потому не слишком законного, радикального повышения степени материального благополучия. Из доступных оказывалась только сердобольная тётка, которой можно было при помощи известных лекарств, негласно подмешиваемых к пище, чуточку разжижить серое вещество. После чего, надавив на жалость, выпросить завещание в свою пользу, а затем отправить тем же медикаментозным способом прямиком в райские кущи или смежные пространства, если бабуля, как он её ласково называл, успела, подобно всем апеннинским женщинам, вдоволь нагрешить по молодости. Итак, по трезвому разумению выходило, что всякая попытка высунуть голову из уготовленной судьбой ямы грозила тяжким грехом, уголовным преследованием и тюрьмой впридачу — так не в тысячу ли раз мудрее вырвать с корнем самую последнюю теоретическую возможность обладания подобной красотой.
Грех — это, прежде всего, бунт. Против судьбы, утверждённого порядка вещей и всех прочих многочисленных констант, и лишь затем — прелюбодеяние с обжорством. Так же, как и смирение — не в поступках, а в мыслях. Желание насилия отличается от физического действия лишь невозможностью оное предпринять в силу объективных обстоятельств или неотвратимости наказания, но, по сути, можно смело поставить между ними знак равенства. Конечно, земной суд — не чета небесному и потому не способен копаться в мыслях, да и сажать пришлось бы чуть не каждого первого, но в том и сказывается величие личности, чтобы уметь осудить себя самому, без вялого посредничества карательной машины. И Рони проделывал это мастерски. Каждый лишний взгляд, впечатление, вздох были у него учтены и занесены в реестр недостойного поведения, и нехитрая эта летопись ошибок одного-единственного человека по объёму давно уже сделалась внушительнее Торы, по которой сверяют часы с вечностью миллионы людей, — размах часто компенсирует посредственность содержания. Он вёл специальный дневник, где под каждой датой значился реестр. Фантазий об адюльтере — три, пожелания ближнему заслуженного/незаслуженного страдания — одно, позывов к чревоугодию — ноль, мысленного покушения на убийство — шесть.
С последним у него дело как-то совсем не складывалось. Подверженный нескончаемому унижению уличный бард, как ни старался, не мог смириться с необходимостью сносить ежедневно десятки оскорблений, причём, не только словесных. Его гнобили все — от конкурентов за право бренчать у ресторана до подвыпившей, жадной до бытовой жестокости молодёжи. От этих едва оперившихся римлян ему доставалось больше всего. Воспитанные в самоограничении, когда даже потасовка карапузов в детском саду выносилась на обсуждение всего сообщества родителей, они накапливали ближе к совершеннолетию огромный потенциал кровожадности, которая пятью годами ранее могла бы выйти из них в виде невинной кулачной драки без последствий тяжелее синяков, но, загнанная в подполье, успешно перерастала в хорошо контролируемую потребность, эдакую рафинированную тягу к безопасному издевательству над слабым и беззащитным. Гормоны нельзя загнать в подполье безвозвратно, и, не имея выходом спорт или удачно сложившийся подростковый роман, они формируют в молодом мужчине критический запас тестостерона, который требуется выплеснуть. Седативный эффект алкоголя, ночных клубов и наркотических стимуляторов, безусловно, делал своё благое дело — в пересчёте на годы фактически бродяжничества с гитарой побоев становилось всё меньше, но зато и степень изощрённости возросла. Обычный «разнобой», то есть запинать лежачего ногами да плюнуть каждый по разу уже не будоражил кровь подкованных на сетевом видео ценителей, им грезились впечатления всё более сильные, и они их рано или поздно получали. Некоторые особо неудачные эпизоды Рони стеснялся поверять даже своему дневнику, особенно если в надругательстве принимали участие девушки. Редко привлекательные, красота пока ещё, к счастью, стояла особняком, не поддаваясь увлечениям большинства, но всё же юные, призванные дарить любовь, ещё поколение назад искренние до наивности… как они все изменились. В отличие от профессиональных хорошо оплачиваемых политиков он на собственной шкуре прочувствовал, как безвозвратно меняется это общество, увидел, куда оно идёт, и содрогнулся.
Эти дети так навсегда и останутся детьми. Избалованными эгоистичными чадами, твёрдо уверенными, что всё вокруг призвано служить их интересам, среди которых давно преобладают удовольствия. Забота о ближнем для них сама по себе пустой звук — навязанная обществом условность, десятина, что подлежит своевременной уплате наравне с пенсионными выплатами и налогами, залог спокойствия, атрибут высокого статуса добропорядочного гражданина… и не более. Человечность как фактор принятия решений давно превратилась в атавизм и легко удаляется подобно бесполезному отростку аппендицита, вопреки слабым уверениям некоторых докторов старой школы о нецелесообразности чрезмерного прогресса. Она как хвост, который бывшему четвероногому уже и не нужен — так ведь и мы стремительно движемся к отказу от последних двух.
Очередным вечером он вышел на «охоту» — хитрая выдумка, призванная скрасить истинную сущность попрошайничества. Ведь не протягивает руки лишь тот, кто поёт или играет что-то своё, пусть тысячу раз немелодичное и грубое, но всё-таки несущее на себе отпечаток хотя бы претензии на индивидуальность. Настоящий автор неприкасаем, ему и насмешки претенциозной толпы не страшны, ведь он работает для себя. Его слушатели — хоть бы и набралось таковых на целые миллионы, всё равно случайные прохожие, ломающие голову над тем, кинуть или нет в протянутую шляпу мелочь. Таков предел восприятия творчества сторонним наблюдателем — оценить, стоило ли оно потраченных минут, монет или интернет-трафика. Поэтому всякое стремление заработать искусством — губительно.
Рони, однако, стремился не заработать, но прокормиться, а потому совершившим известное грехопадение себя не считал. Но кое-чем из собственной тетради он, порой, разбавлял типичный репертуар, особенно когда оценить качество стиха предстояло неграмотным — то есть не говорившим на итальянском, богатым туристам. Конечно, они в результате требовали от него исполнить что-нибудь на своем допотопном языке, и у опытного барда на этот случай всегда имелась в запасе парочка современных гитарных хитов на американском наречии, но, получая заслуженное вознаграждение, Рони уверял себя, что ласкающий слух звон издаёт благодарность именно за его собственные рифмы. Которые, что греха таить, он и сам оценивал не иначе как посредственные. Может, тема была выбрана неправильно — много ли он знал о настоящей любви, или не хватало вдохновения, что рождается у избранных счастливцев, наблюдающих красочный закат с балкона шикарной прибрежной виллы — что характерно, оформленной в собственность, но как-то всё не складывалось. Вроде имелись в наличии специальные сайты, где профессиональный поэт мог за долю секунды получить все доступные рифмы на желаемое слово, программы для написания музыки, напичканные бесчисленным множеством удобных клише, в конце концов — никто не мешал и вовсе содрать хорошую мелодию у кого-нибудь малоизвестного на другом конце земного шара и пустить в оборот… Всё для творчества есть, а собственно творчества-то и нет.
Кто бы объяснил одинокому уличному гитаристу, что поиск немыслим там, где вдоль дороги расставлены маяки, а всякого ступившего на путь познания приветствует обученный спасатель, он же тренер с секундомером. К слову, за те деньги, что он берёт, мог бы, скотина, и рядом не полениться пробежаться, но у него таких за день проходит с десяток — так называемых персональных тренировок, и прямо-таки возиться с каждым действительно оказывается сложновато, уж больно велик нынче спрос на подтянутое тело и красивую душу с богатым внутренним миром. Ни того, ни другого у Рони не оказалось — хороший старт вне общего косяка рыб, вот только шансов превратиться в белковый коктейль у одинокого леща куда больше, нежели у его выбравших очевидное преимущество стаи собратьев. К тому же, он воспринимал одиночество как гнёт, удел избранных неудачников, лишённых даже элементарных друзей. Ему всегда хотелось обзавестись для начала хотя бы парочкой приятелей, но суть замысловатых отношений внутри мужского круга упорно от него ускользала. «Может, так просто дешевле, — размышлял он. — Такси на двоих, в баре можно сразу взять целую кварту пива — куда экономнее, чем заказывать по бокалам, номер с двумя кроватями в случае путешествия… Да, в основе любых отношений лежит прежде всего голый прагматизм», — записал Рони в дневнике и довольно усмехнулся, как делал всякий раз, когда очередная жизненная головоломка успешно разрешалась. Зашла чем-то недовольная тётка, напомнила, что пора бы уже вынести мусор, и, съязвив что-то касательно нездорового пристрастия горе-племянника к мастурбации, отправилась «ходить» по парку с подругами — новое повсеместное увлечение современных пилигримов: с палкой в руках утаптывать дорожки близлежащих скверов во имя тонуса и долголетия.
Среди её коллег по здоровому образ жизни, кстати, имелась одна вполне ещё не старая — коренные итальянки вообще не очень-то подвержены возрасту в типичном его проявлении: лицо лицом, но фигура всегда в наличии. Рони надеялся, что приёмная мать не станет при ней разглагольствовать о рукоблудстве племянника, но в тайниках души всё же желал, чтобы правда явилась на авансцену. Во-первых, потому что вышеозначенную операцию он проделывал несколько раз в день, что, безусловно, свидетельствовало о его недюжинной мужской силе, которая в их неравной по возрасту паре совсем даже не помешала бы, а во-вторых… Сделавшись однажды привычкой, унижение со временем превратилось уже в потребность. Странный, необъяснимый мазохизм, но Рони чувствовал — так вернее. Легче, потому что быть зависимым и слабым, значит, избавить себя от тяжести принятия решений, безопаснее — меньше риск нарваться на неприятности, комфортнее, в конце концов — убираться в своей комнате куда проще, чем драить здоровенные хоромы или нанимать для этой цели хорошо оплачиваемую прислугу. Знать, что лучше никогда не будет, и молиться о том, чтобы хуже, в лице старости, болезней и запущенности, пришло как можно позже. Трястись о всякой ерунде, рассматривая себя в зеркало, за каждой родинкой подозревать онкологию, пугаться любой смены законодательной власти, которая может и наверняка урежет пособие по безработице — какая удивительная, ни с чем не сравнимая жажда жизни кроется в этих убогих, каких-то до противного мизерных эмоциях. Именно противных, ибо нет большего удовольствия, чем — не презрение даже, отвращение к самому себе. Когда смотреть в зеркало неприятно, а собственный запах напоминает о давно не стиранном белье, впитавшем многодневную смесь эякулята и мочи. Когда женщины при нём не стесняются ковыряться в зубах, потому что отказываются видеть в нём мужчину; когда тщедушный подросток, смеясь, преграждает ему дорогу уверенный, что хилый сморчок отступит. Когда и повесившись, создашь для окружающих лишь временное неудобство. Когда, забившись в угол, можно часами напролёт выть от жалости к себе. И ничего, абсолютно ничего не предпринимать. Не заботиться о внешности, не страдать от нищеты, не проклинать невостребованность, не сражаться за место под солнцем, не побеждать в любви, не учить иностранный язык, не вставать по утрам. Ещё десятки, сотни, а, может быть, целые тысячи «не», которые щедрой рукой разбрасывал Рони повсюду, ограждая себя от энтропии человеческого существования. В его мире всё было стабильно, никаких взлётов, но никаких и падений, уравновешенность бытия на грани могилы, тихая безбрежная гладь кирпичной стены напротив единственного в комнате окна. Куда более приятная, чем гладь любого океана, константа жизненной философии из восемнадцати тысяч шестисот восьмидесяти двух кластеров. За годы он пересчитал их все, подобно античному астроному, озадачившемуся количеством звёзд на небе, бесчисленные часы проводил сидя на подоконнике. Сначала левым боком, затем правым, так, чтобы научная деятельность не мешала комфорту и не вызывала боль в спине.
Подвиг его ничем не уступал успешному изысканию какого-нибудь учёного, даже степенью бесполезности открытия равняясь публикациям в научном журнале, и вся-то разница оказывалась в том, что некому было его оценить. Но на этот случай у Рони имелась мудрость — он знал, что совершил нечто особенное, и никто уже не мог у него этого отнять. Подобно тому, как истинное творчество манкирует признанием, его поступок оставался тайной для окружающего пространства, ибо не явилось достойных быть приобщённым к ней. В то же время очевидное величие задачи требовало новых свершений, и поставлены были соразмерные цели: вооружившись биноклем, произвести подсчёт имеющих внешние дефекты кирпичей, попутно уяснив количество серых полосок цемента, их окаймляющих. И если первая часть своеобразного уравнения ещё только заигрывала со здравым смыслом, заставляя возвращаться ко всё той же стене, то вторая решительно с ним порывала, заменяя простейшее арифметическое действие скрупулёзным многодневным подсчётом — непременно новым, по завершении предыдущего. Никто в целом свете, ни один из семи миллиардов ему подобных, сколь бы талантливым и гениальным он ни был, не смог бы повторить его подвиг, презрев элементарное действие умножения хотя бы посредством калькулятора. А Рони смог потратить месяцы на заведомо бессмысленное предприятие, одним этим поставив себя — нет, не выше, отдельно от остальной публики. Виктория тем более значительная, что никем никогда ещё не одержанная. Триумф человеческого величия, презревшего само понятие о времени во имя бессмысленной, с точки зрения пространства, цели. Победа над целой планетой, упорно проповедующей идеалы целесообразности, насилие над миллиардами световых лет расстояний Вселенной, что оказались бессильны перед его упорством. Наивысшая точка, после которой дальнейшее стремление бессмысленно.
Поэтому, глотая обиды и тихо рыдая по ночам, Рони знал, что это даже не игра, но обычная репетиция перед чем-то значительным. Он подчинил себе уникальность в мире, где лишь только отблеск последней, на долю секунды задержавшийся в сознании, превращает счастливца в повсеместно признаваемого гения — так стоило ли после этого кому-то что-то доказывать. Внешнее уродство, внутренняя пустота, бедность и попрошайничество уравновесились исключительной силой духа, превратили посредственность в совершенство… Тут он, как всегда, резко оборвал себя, напоминая, что его достижению не пристало служить двигателем тщеславию, которым питался маленький человечек, поместившийся в ногах у поистине божественного чуда. Поклявшись себе оставаться в обычной жизни бесцветным жалким заморышем, Рони твёрдо решил не брать более ни капли из того, хотя бы по меркам убогой данности и бесконечного, запаса силы, что требовалось сохранить в целости для свершений принципиально иного порядка.
В то же время он хорошо помнил детское ощущение разочарования, когда по окончании настольной игры в строителей корпораций оставался, пусть даже выиграв, с кучей ещё недавно бесценных денежных знаков, которыми не разбрасывался и которые копил в ожидании подходящей возможности. Строить воздушные замки у него хорошо получалось ещё с детства, так что даже взрослые редко что могли противопоставить его далеко идущей стратегии, проча отпрыску нищих эмигрантов — отец, как покинувший родные места, по классификации коренных ньюйоркцев, также попадал в касту неприкасаемых, карьеру блестящего финансиста. Всякий раз, пусть на промежутке в полчаса-час, он имел в своих руках заслуженную, честно заработанную власть, крохами которой мог щедро делиться, наблюдая, как покорные вассалы ловят жирные объедки с барского стола. Их дом был до отказа набит полунищими многодетными семьями, что не могли позволить себе иного развлечения, кроме, набившись в крохотный двор, пить купленное мелким оптом дешёвое пиво, наблюдая, как детишки весело — а чаще не очень, резвятся среди сложенного повсюду хлама. Опасность сломать конечность об который, добавив к и без того внушительному списку неприятностей родителей ещё и необходимость оплаты лечения, склоняла заботливых пап и мам к насаждению игр сугубо настольных, исключающих порывистость движений, и тогда все они собирались за одним ящиком из под чего-то крепкого. Разновозрастные, от шести до четырнадцати — более старшие уже принимали участие в добывании средств к существованию, а, следовательно, допускались и к невинным радостям взрослых, они садились в кружок и по очереди кидали кости, переставляли фишки, скупали офисы и предприятия. Издевательская выдумка для бедных, дарующая, подобно наркотикам, недолгую возможность забытья, и Рони преуспел в ней чрезвычайно. Подчас какая-нибудь из двух сестёр, чей волнующе гибкий стан и смуглая кожа впитали в себя причудливый симбиоз обаяния левантийского еврея и томной неги Средней Азии, прося у него материального содействия в покупке очередной недвижимости, улыбалась так многозначительно, что рука сама тянулась к пачке игрушечной наличности, но... Результат оказывался важнее. И даже когда инвестиция юной красотки не сулила явному лидеру гонки никаких рисков, уже под занавес представления, чувствуя, что вот-вот магический шелест превратится в кучу нарезанной бумаги… он не сдавался.
Тогда и приобрёл Рони отвращение к победам. Потому как всякое свершение означало конец текущего начинания, и всё накопленное, полученное, украденное или сохраненное если и не обращалось единовременно в пыль, то вскоре превращалось в опостылевшую данность. То была, безусловно, одна только его фантазия, ведь опыта ни богатства, ни успешности он не имел, но и кратковременной вспышки вроде того далекого похода в ресторан на полученные от русского медведя двести евро оказывалось довольно, чтобы ясно понять — стремиться там не к чему.
Вернулась с прогулки тётка, констатировав нетронутый мусорный пакет, молча вывалила содержимое на постель бестолковому племяннику, как всегда восседавшему на подоконнике и даже не оглянувшемуся на шум — и чего он там только высматривает, затем хлопнула дверью и под ободряющие вздохи подруг отправилась делать «коктейли»: ракия и кола вприкуску с дешёвым эспрессо. Ядрёная смесь, заряжавшая старух, наравне с пешим моционом, тонусом на весь день. Обрывки фраз разговора привычно долетали до невольного слушателя, которого грозились выгнать на улицу, чуть позже, по мере нарастания расслабляющего действия алкоголя, — сдать в интернат для умалишённых, дальше уже просто выпороть, и под конец, перед тем как начинались в квартире традиционные танцы, оставить доживать свой век под крышей и боком у единственной родной души. Рони никогда на неё не обижался, даже планируя иногда поживиться жилплощадью посредством преждевременной кончины, родственницу неизменно жалел, потому как знал, что только она одна его хоть немного, но всё же любила. Как-то порой очень по-своему, срываясь на унижения, пыталась склонить его идти работать, ставила в пример «выбившихся в люди» соседских детей, одна из которых хорошо зарабатывала в завуалированном под стриптиз-клуб борделе на Via Liguria, а другой — агентом в конторе по продаже элитной недвижимости бестолковым приезжим нуворишам, но всё тщетно. Бесшабашный сын бестолковых родителей вёл беспримерно бессмысленную жизнь. «Вот именно бес его, видимо, и попутал», — резюмировала тётка и, разумно опасаясь связываться с потусторонними силами, подчёркнуто благодарно принимала текущий порядок вещей. К тому же, у неё всё равно никого больше не было. Дети навещали редко, ограничиваясь дистанционными поздравлениями с Рождеством и Новым годом — их можно понять: со стареющей мамаши ничего существенного для семейного очага уже не поимеешь, остальная родня и думать о ней забыла. «Подружки», чрезвычайно охочие до бесплатной выпивки и смежных удовольствий, ответным гостеприимством не радовали, так что постоянное наличие в доме терпеливого слушателя, интересного рассказчика или, на случай меланхолии, мальчика для битья оказывалось ей, может быть, даже нужнее, чем тепло и кров последнему. Взаимная необходимость сближает куда лучше многократно воспетой общности интересов, родства душ и прочей неприкладной романтики, а потому жили эти двое чуть не буквально душа в душу, так что даже разбросанный мусор, они оба это знали, тётка непременно соберёт вечером обратно, а он столь же покорно вынесет. Брошенная мать и непутёвый сын вряд ли смогли бы провести друг без друга хотя бы неделю.

Город — место встречи богатых туристов. По большей части сюда едут состоявшиеся пары, чтобы, завтракая с видом на Капитолий, освежить угасающие чувства, да полнокровные, с отпечатком достатка, семьи. Молодёжь с рюкзаками здесь представлена лучшей своей частью, а потому закономерно немногочисленна. Будущие художники и архитекторы, студенты в поисках вдохновения, они селятся далеко от центра и, не нарушая застывшей гармонии античности, лазают по холмам, игнорируя витрины магазинов. Эти не вызывали у Рони сильных эмоций. Но вот благополучных семьянинов, лениво потягивающих пятиевровый эспрессо, он презирал. Чаще искренне, но порой и просто из зависти. Определиться со своими чувствами уличный бард так и не смог. Всё в их напускном счастье вроде бы вызывало снисходительную брезгливость. Надуманная радость отцовства, гордый статус представителя среднего класса, показательная леность, некоторое даже транжирство — как-никак, на отдыхе… Но отпечаток неисправимой стабильности будто придавал им больше веса, основательности, размеренности движениям и деловитости повадкам. Именно повадкам, потому иначе как животными у Рони язык не поворачивался их назвать. Впрочем, он не поворачивался и в сторону истины: чёртовы путешественники подчас владели достойнейшим из языков на элементарном уровне, да и латинский корень «animal» не оставлял сомнений в преднамеренности оскорбления. Иногда ему отчаянно хотелось принадлежать к сонму мелких богатеев, он покупал газету с объявлениями о работе и начинал звонить непосредственно с первой вакансии. В большинстве мест требовалась специализация или хотя бы для начала резюме, но соискатель уверял, что обладает достаточной квалификацией, а потому требовал соединить его с отделом кадров напрямую, в ответ на закономерный отказ парируя: «Вы только что упустили идеального кандидата». В последнем сомневаться не приходилось: из того, что он подслушал, играя вблизи веранд ресторанов, очевидно следовало, что главное достоинство всякого сотрудника — уметь сносить бесчисленные унижения от начальства и клиентов, а в этом ему не было равных. Помнится, как удивило раздражение какого-то штатовского толстосума по поводу необходимости каждую пятницу являться с визитом к шефу, жрать безвкусный ростбиф, что готовила его недотёпа-жена, и, давясь красной бормотухой из сердца планеты лягушатников, обсуждать перспективы вторжения в Ирак. «Хорошее мясо, качественное пойло из Теннесси да посмотреть игру — на кой дьявол сдалась ему эта пришлая изысканность». Американцы, может, в память об отце, в этой связи занимали его больше всего. Им, кажется, доставляло удовольствие без конца жаловаться: на местную еду, сервис, климат, дороговизну отелей и длительность перелёта, неудобную обувь и синдром отмены после завершения курса очередного стимулятора — казалось, их бедам просто нет числа. Притом все как один — упитанные, краснощёкие и слегка пьяные. Да и какое вообще может быть расстройство в том, чтобы раз в неделю пить и есть на шару, попутно умасливая своим присутствием босса — воистину, наглость иных янки не знала границ. А когда становилось уже совсем невмоготу и пятьдесят два — всякий раз он прибавлял по одному сверху, звонка не приносили результата, Рони садился на подоконник и вспоминал о проделанной работе. И тогда бедность отходила на второй план, равно как и любые другие заботы. Ибо величайшее наслаждение состоит лишь в достижении абсолютно бессмысленной цели. Действие без признаков мотивации — чистая энергия жизни. Созидание не во имя чего-то, но единственно по велению души, когда награда и даже едва ощутимый результат оскорбительны. Полёт — не дабы преодолеть расстояние и не ради победы над земным притяжением. Просто полёт.
«Одна тысяча девятьсот семьдесят шесть», — каждую цифру он записывал в тетрадь латинскими цифрами, чтобы выходило длиннее. Очередная дань абсурду, что помогал ему справиться с непростой задачей существования в чересчур рациональном мире. То, что дважды два всегда должно быть четыре бесило его необычайно. Почему, кто это сказал? Математика суть неприкладная наука, существующая на основе выдуманных правил, так почему он должен их принимать. «Потому что за два пива по два евро с тебя возьмут в магазине четыре», — полемизировал с ним внутренний голос. Но у Рони так давно не было лишних денег, что и пить-то пришлось бросить, ну и к чему тогда эта замысловатая арифметика… Продукты покупала тётка, отбирая, когда удавалось, деньги у паразита-племянника. Она же платила за квартиру и совершала все остальные необходимые для обеспечения жизнедеятельности действия. Бизнес не предполагал какого-либо переговорного процесса — сколько кинут в шляпу, столько кинут, и в таком случае — к чему ему подчиняться власти чуждых, ничем не обоснованных цифр? Его личное взаимодействие со Вселенной не требовало соблюдения иных правил, кроме некоторого внимания к одному-единственному закону физики о силе действия равной силе противодействия — в том, смысле, что если машина собьёт, будет несладко. Всемирное тяготение его также не касалось: балкона дома не было, а единственное массивное окно в комнате наглухо заколотила тётка, чтобы настырным открыванием не добил любопытный родственник и без того едва живую раму. Жил он в мире собственных фантазий и грёз, выбрав под стать и занятие, так какого чёрта должен такой человек признавать наличие в мире иной составляющей, кроме двенадцати квадратных метров надёжно защищенного от стихии пространства да раз и навсегда заведённого маршрута попрошайничества. Всё остальное существовало даже не на периферии, а за пределами разумного, и принимать это в расчёт казалось равнозначным вере в существование внутри телевизора всего, что проходило на экране мерцающей картинкой. Здесь, в этом ограниченном пространстве, поместились для него все мыслимые эмоции и переживания, стремления, приоритеты и, безусловно, сверхзадача длинною в жизнь, а до остального ему дела не было. Вот только остальное почему-то отказывалось это признавать, и здесь Рони полагал главную несправедливость. Зависимость не тяжела, покуда она двусторонняя, как вышло у них с тёткой, но кто дал право хотя бы и лично провидению вмешиваться в судьбу ничем не примечательного клопа. Он произносил это с гордостью, ибо судьбу насекомого предпочитал врождённому рабству человека, вынужденного и после нескольких тысяч лет сомнительного прогресса всецело подчиняться навязанным высшим разумом правилам. Тогда делалось совсем тоскливо, и он начинал сверять записи, сделанные в тетради за последние четыре раза по мын.
Календарь Рони также не признавал. Долгосрочной его целью было вовсе отказаться от цифр, и тут любимой стене предназначалась главная роль, но пока что удалось побороть лишь главенство недель, месяцев и лет. Мын не склонялся и не имел множественного числа, ибо каждый день отличается от предыдущего и тем более не похож на следующий, но совсем от количественного рабства избавиться пока не удалось. Известная доля произвола содержалась в том, что мын считался от заката до рассвета и затем наоборот, а, следовательно, ежедневно менялся в зависимости от продолжительности светового дня. Притом считался назад, против хода часов: сначала достигался рассвет и только после этого начинался обратный отсчёт того количества времени, которое требовалось прожить до нового заката. Таким образом, получался изрядный бардак, ведь день и ночь не совпадают по времени, а что делать с недостающими или, наоборот, лишними отрезками мын никак не регламентировалось. В итоге счёт неизменно сбивался, и Рони, по большей части, пребывал в счастливом безвременье. Сия маленькая тактическая хитрость позволила ему искусно, но притом безболезненно плюнуть в лицо настырному летоисчислению, как безусловному предтече арифметического гнёта. Не обошлось, конечно, и без дней траура, когда продолжительность ночи и дня предательски совпадали, но наличие их, по причине всё того же отсутствия календаря, вскоре сделалось более, чем сомнительно. Для всего остального существовали кирпичи. Время от подсчёта одного, с неизменным фиксированием в блокноте, до другого успешно заменяло минуты или часы — в зависимости от того, сколь долгим оказывался интервал. Недели худо-бедно складывались из нескольких мын, хотя всякий раз по-новому, месяцы не требовались, а год представлял из себя полный цикл очередного подсчёта стены целиком.
Вопреки распространённому мнению иных знатоков, Рони при всём том не был сумасшедшим. Он поставил своей целью обессмыслить максимальное число действий именно в погоне за совершенством — вне времени и пространства. На древе познания не осталось больше плодов, а тогда много ли разумного в слепых барахтаньях остальных homo sapiens? Существование ради существования и продолжения рода — это цикл простейшего организма, и не для этого мы превратились в многоклеточных думающих индивидов. Втайне он, конечно, мечтал постигнуть эту надёжно скрытую от смертных истину, но опытным чутьём ремесленника понимал, что замахнулся на невозможное. Заведомое поражение, впрочем, лишь поднимало в цене попытку, лишая её претенциозности будущего победителя. Здесь также сказывалось его неприятие иного императива действия, кроме отсутствия такового в принципе. В основе его мировоззрения действительно лежало отрицание — но лишь до той поры, пока на заново чистом листе не начнут проступать контуры чего-то заведомо лишённого бесчисленных напластований ненужной информации.
Удовлетворённо зафиксировав очередной отрезок проделанной в безвременье бессмысленной работы, Рони вновь отправился на «охоту». Наступили уже сумерки, туристическая масса разбредалась по снова открывшимся ресторанам, и пришла пора развлекать пресыщенную публику. Лучший заработок приносили австралийцы — их ментальность не предполагала любого, хотя бы и невостребованного или вовсе навязанного труда без соответствующего вознаграждения, и Рони неплохо знал три относительных хита с берегов Зелёного континента, тем более, что два из них исполняла всемирно известная миниатюрная поп-дива. Соотечественники, то есть граждане США, тоже могли при случае отблагодарить умелого исполнителя кантри, и один только «Sweet home Alabama» принёс находчивому барду порядочно «easy money». Впрочем, касалось это только коренных южан. Жители Нью-Йорка и Калифорнии считали его вторую родину бесконечно обязанной уже тем, что соизволили временно покинуть лучшее на планете место ради кратковременного приобщения к давно почившей в бозе культуре, и потому монетами, а тем паче купюрами, не жаловали. Русские могли раскошелиться лишь в обществе любовницы, так что опытным глазом Рони безошибочно отличал последних от их куда более законных конкуренток, или при наличии «момента», то есть когда очередному гусару становилось невмоготу от желания продемонстрировать зачуханным колонизаторам, какая она, на самом деле, эта широкая русская душа. Один такой однажды швырнул ему на мостовую сотню, но после, догнав, пока возлюбленная отлучилась в туалет, со словами «пардон-пардон», заменил искомую купюру на двадцатку. Собратья по европейскому сообществу щедростью не отличались, игнорируя любые попытки развлечь их даже бесплатно — его отчего-то умиляли иные пожилые пары и он пытался им играть, заботливо предуведомляя касательно «no money», но пенсионеры демонстративно отворачивались, по-видимому, опасаясь подвоха. Их можно было, впрочем, понять: Рим наводнили хитрые попрошайки от собирателей на мнимую помощь наркозависимым до поражённых красотой девушек африканцев-эмигрантов, вручавших ей три розы «в подарок», но затем настойчиво требовавших ответной признательности от замешкавшегося ухажёра. Вообще же избалованный туристами Город частенько перебарщивал в желании угодить себе любимому посредством отдыхающих, так что те, порой, становились несколько даже агрессивными.
Он особенно любил его ночью, потому, наверное, и выбрав профессию уличного барда, чтобы после закрытия ресторанов часами бродить по остывшим пустым улицам. Поскольку следующий рабочий день начинался никак не раньше семи вечера, а лучше даже, эдак, в начале девятого, когда не слишком благодарная публика хоть немного поднакачается итальянским виноградным соком, то гулять можно было до рассвета. Ночью ты девственно пуст, разве что у Колизея соберётся компания-другая молодёжи, да на далёком от исторического центра клубном пятачке не утихает посредственное веселье. Порой он останавливался в безлюдном месте и начинал играть. Долго, покуда не устанет рука или не заорёт из окна потревоженный нувориш, и за миллион с лишним евро оказавшийся не в состоянии купить себе желанный покой. Была у Рони одна потаённая, из разряда «бытовых», то есть недостаточно возвышенная, но всё же неистребимая мечта. Получить в наследство такую квартиру. Чтобы окна выходили — не на площадь, уж слишком шикарно, и следовательно соблазн выгодно сдать жильё рано или поздно сподвиг бы его переехать, а в узкий переулок, десятки которых затеряны на потрёпанной карте центра, которую он неизменно носил с собой. На ней обозначал он зелёными точками места триумфов, а красными, соответственно, неудач. Цвета были выбраны не лучшим образом, любой художник знает, как опасно работать с цветом крови, а потому казалось, будто жизнь нищего гитариста состоит из одних лишь поражений. Так оно и могло быть, если бы не амбициозная цель победы над временем, а после и вообще над цифрами, как средством оболванивания человечества посредством расстояний, масс и прочей атрибутики вездесущей материи. Он был уверен, что одна-единственная, но уверенная, без намёка на компромисс, победа, способна нарушить организацию целой Вселенной, стоит хотя бы одному кластеру выбиться за пределы всеобщего программного кода. Если только один атом огромного организма, хотя бы в чём-то бесконечно малом проявит непоследовательность, то логично предположить мгновенное крушение общей структуры вещества, ведь материи, в условиях абсолютного распространения, некуда окажется выбросить поломанную клетку. «Одна ошибка, один баг, и всему конец», — будто молитву повторял Рони, с уничтожения полагавший возможным начать историю нового, более совершенного естества. Претензия, безусловно, парадоксальная, если смотреть с позиции несоразмерности масштаба, но коли принять таковой за условность, то выйдет простейшее уравнение без неизвестных.
Рони был хотя и глуп, но не наивен, а потому вполне осознавал, что претендует, ни много ни мало, на роль не альтернативного даже, но совершенно нового бога, то есть высшего разума, попутно являясь, быть может, наиболее уязвимой, мелкой и безнадёжной частью текущего, но именно в диспропорции обнаруживая нерушимую логику. Они стояли на самых дальних концах — не имелось в пространстве более удалённых друг от друга наделённых сознанием элементов, и, значит, они были равны. Униженный, растоптанный жизнью неудачник — и властелин, хозяин всего сущего. Больная фантазия маленького человека замахнулась на такое, что не способен охватить лучший на планете разум.

— И в этой дисгармонии скрыта была победа, — закончил за него Митя. — Браво, Игорь, ваш персонаж оказывается куда интереснее жизнелюбивого милашки-Ники. Как так получается, что эдакое ничтожество, а симпатизируешь ему куда больше, нежели находчивому педагогу на солнечном пляже?
— Никто не любит победителей, — ответил почему-то Женя. — Здесь не о тех, кто годами остервенело карабкается вверх по социальной лестнице, достигая в результате вершин благополучия. Есть такая порода людей, им всё даётся легко. У них, как правило, ни работы стоящей, ни хоть сколько-нибудь нетривиального мировоззрения или ещё какого интересного багажа, а всё получается лучше других. Наверняка же встречал, подобное ощущение ни с чем не спутаешь, это бессознательная, какая-то неосязаемая, где-то даже унизительная для разумного индивида ненависть, желание испортить, сломать или хотя бы нагадить.
— Судя по всему, речь о таланте, — высказал Митя очевидное, впрочем, предположение.
— Вроде того, да. Необязательно в творчестве. Кто-то, например, любит красивых женщин, и они всегда ему сопутствуют, притом, казалось бы, ничего нет в человеке примечательного, даже внешности. Другой тяготеет к спорту и с первых дней становится отрадой тренера, который на тебя, усердного трудягу, и взгляда-то заинтересованного ни разу не кинул.
— Как же так. Несправедливость очевидная, о чём только вседержитель думает? — улыбнулся Митя.
— Дисгармония, да, основа всякого движения, — подключился Игорь. — Если всех сделать равными, то получится однородная масса без малейшей потребности изменять.
— То есть Ронуальд твой, выходит, чуть только не гений?
— Зря смеешься. Один вот, к примеру, глупый, но мудрый. А другой умный, но дурак. Теперь подумай, от кого из вас двоих на видовом уровне толку больше? Правильно, от него. Невыполнимая задача, во-первых, на пути к достижению способна породить кучу попутных результатов и открытий, а во-вторых, кто может поручиться за её невыполнимость.
— В таком случае, отчего не устроили безвременную кончину наглому выскочке?
— Вопрос не ко мне, Мить. Наше с ним дело, как бы это сказать, систематизировать что ли.
— Любите вы темнить. Ладно, тогда продолжай.

И он гулял. Часами бродил по одному и тому же маршруту, где каждый метр был ему давно знаком. Всякое движение без цели в понятии Рони закономерно являлось лучшим применением избыточной физической энергии. Весеннее солнце над Городом бывало, подчас, так прекрасно, что он садился на мостовую, закрывал глаза и долгие минуты, иногда даже часы, грелся в его лучах. В безоблачную погоду ему казалось, что он чувствует лучше, чем кто-либо другой видит: как бы насквозь, заглядывая в самый центр Вселенной не хуже сказочно-технологичного Хаббла. Но, в отличие от бездушных исследователей-астрономов, Она отвечала ему. В глубине напластований выдуманной материи находил безумный истерзанный нищий ответ. Выдуманной, ибо в существовании высшего разума он был уверен больше, чем в необходимости хотя бы иногда есть. Ответ, потому что кто-то всё же должен был разговаривать с ним: и последний человек на Земле достоин иметь собеседника. Жалкому неудачнику обращаться к воплощённому могуществу — чем не закономерность на всё той же воображаемой оси абсцисс, вот только порой Рони начинал понимать, что там, за небесным горизонтом, сидит у руля такой же как он бесславный иждивенец, посвящая жизнь упрощённой на одно-два измерения модели — вместо того, чтобы купаться в настоящих ярких эмоциях. Быть может, именно с ним и вёл он нескончаемый спор, отрицая власть времени, тем более что последний, хотя и нечасто, но всё-таки снисходил до контраргументов. Не зря же его регулярно били, унижали или заставляли голодать, когда впадавшая в старческий маразм тётка выгоняла его на улицу, подышать, как она выражалась, свежим морским воздухом. И хотя до моря оказывалось порядочно далеко, а промозглая сырость итальянской зимы слабо тянула на живительный состав для дыхания полной грудью, он покорно сносил всё это в силу одного лишь того, что хотел сносить. Племянник знал, что легко способен пробудить в ней жалость, а, быть может, просто стыд, растянувшись на коврике перед входом, но прибегнул к радикальному средству лишь дважды, когда ночёвки под луной начинали попахивать воспалением лёгких.
Со здоровьем, кстати, дело у него обстояло куда лучше, чем у сопящих в тёплой постели состоятельных граждан. Ещё будучи юношей, однажды оскорбившись своеволием организма, вздумавшем причинить ему сильную простуду накануне важного свидания — тогда ещё грезились несчастному лавры покорителя сердец, Рони взялся раз и навсегда объяснить непокорной оболочке, кто в доме хозяин. Раздевшись по пояс, он бродил холодной, едва ли не морозной ночью, по любимым улицам, игнорируя сигналы испуганной плоти, бившей его ознобом в ответ на каждый порыв ветра. Через час он попривык, через два перестал чувствовать холод, а вскоре и вовсе согрелся в жидких предрассветных отблесках света, да так основательно, что утреннее солнце заставило йога-самоучку несколько даже вспотеть. На одной чаше весов тогда расположились пневмония и верная смерть, зато на другой — примат несломленного духа, и в результате победил именно он. С тех пор, вопреки официальной медицине, поклонник здорового образа жизни никогда не болел, как не болеют под ураганным огнём солдаты в окопах, и лишь изредка, снисходительно внимая нижайшим просьбам утомлённого естества, проявлял о себе некоторую заботу, всегда зная, что, будь на то его воля, проклятая хворь неизменно отступит.
Признаться, он не слишком-то себя и любил, предпочитая в мечтах посвящать остатки неистреблённого времени служению прекрасной даме, и именно потому ни прекрасной, ни обычной во всех смыслах дамы ожидаемо не имел. Эгоистичная натура женщины была ему противна, но противопоставить ей собственный, ещё больший эгоизм, тем самым заслужив искреннее восхищение, не хватало ни смелости, ни, признаться, желания. Плести интриги, обманывать, использовать и, таким образом, повелевать, плохо укладывалось в его представления — не о чести, но о счастье. Лучше испытывать страсть в воображении, чем довольствоваться крохами в виде уродливого компромисса бездумной эмансипации. И Рони действительно однажды любил.
Избранница его обладала приятной, но вполне обычной для римлянки внешностью, работала продавцом в магазине одежды, увлекалась пением, обожала средиземноморские пейзажи и в постели была до того целомудренна, что ни разу не предстала перед ним обнажённой при свете. Посему и изъяны тела — шрам от аппендицита и скальпельная улыбка кесарева сечения — оставались для кавалера незаметными. Её история была трагична, хотя бы уже потому, что ребёнка не оказалось рядом — какая-то старая тайна, причинявшая ей почти физическую боль. Именно с ней впервые ощутил Рони потребность сделать кого-то счастливой и, в отличие от своих реальных прототипов, Элли умела нескончаемые усилия ценить. У него редко что-нибудь действительно получалось — отсутствие практической жилки сказывалось даже на воображаемых подвигах, но упорство, с которым пытался её мужчина сделать каждую мелочь и искренние переживания по поводу всякой — а таковых оказывалось большинство — неудачи, заслужили репутацию преданного, хотя и бестолкового спутника. Порой, когда фиаско выглядело особенно неприглядно, ей позволялось неумелому кавалеру изменить, сублимировав в коротком адюльтере поднимавшуюся в груди ненависть. Затем, насладившись его унижением, она успокаивалась, и всё снова становилось как раньше: глупо, неумело, но по-своему мило.
Он догадывался, что вскоре милая Элли оставит его, становился раздражителен, подозревал её в изменах — тех, что не имели причиной его бестолковость, следил, пытаясь уличить в профессиональной — с точки зрения профессии его женщины — непригодности, покуда не становился ей окончательно противен. Тогда она уходила, оставив на память полупустую упаковку жвачки — последнее утешение брошенного любовника. Рони хранил мятную отраву как фетиш, засыпал, целуя и обливая слезами маленький кусочек картона, но всякий раз сдавался: делал, в память о моменте слабости, небольшой надрез на предплечье, и всё начиналось снова. Отчего-то именно период непосредственно перед расставанием, ожидание неминуемого конца, страх и отчаяние привлекали неутомимого романтика больше всего, и чем дальше, тем быстрее проходили их отношения стадию взаимной симпатии, переходя к едким упрёкам, боли и ненависти. Торжество жизни каждое мгновение и одновременно едва различимое, нарастающее дыхание трагедии поблизости — вот, где скрывался для Рони идеал, его совершенство. «Удовольствия в чистом виде мы всё равно не получаем, реальна только боль», — раз за разом объяснял он Элли простейшую, казалось бы, истину, но понимания не находил. Когда число «зарубок» на руке перевалило за двадцать шесть — число прожитых второй половиной лет, он бросил её сам, а затем ещё несколько месяцев всячески избегал настойчивых домоганий оставленной подруги — натуре женщины непросто смириться с дисквалификацией.
Творить можно лишь на руинах прошлого, чувствуя, как запах остывшего пожарища проникает через ноздри в мозг, возрождая в памяти сладостные картины разрушения. Окончательный разрыв с Элли подарил ему такой стимул работать, которого он не помнил с момента первого успешного пересчёта кластеров своей «стены времени». Вскоре перестали существовать минуты, затем часы, а после и дни, усиленные ощущением одиночества вследствие неожиданного исчезновения сварливой тётки, превратились в некий раствор без признаков формы, а он всё считал и считал. И только когда запах немытого тела перестал уже раздражать, обнаружил себя одного в знакомой квартире: помешанного и брошенного. Лишённого последней надежды. Бесплотного. Такого, каким мечтал быть.
Вслед за временем он победил и ненавистную материю. Хотя помыться — прежде чем снова выйти на улицу — всё же не забыл.

Достигнув заветной цели, Рони изменился, что называется, в одночасье. Покончил с музыкальным попрошайничеством, устроился на работу в управление коммунального хозяйства муниципалитета, быстро получил должность инспектора по санитарно-техническому состоянию объектов и принялся, следуя официальной пропаганде кристальной честности государственных служащих Республики, брать взятки за каждую резолюцию, подпись или хотя бы росчерк пера. В рабочее время ходил на массаж, нещадно эксплуатировал казённый транспорт, оказывал недвусмысленные знаки внимания симпатичным практиканткам и, в целом, преуспевал. Разбирательство наследников тёткиной жилплощади затянуто им было так основательно, что, дабы никто из претендентов не обижался, он остался там жить, убаюкивая алчность неблагодарных детей извечным «ни себе, ни людям». Далеко не кристальная честность вкупе с открывшейся изворотливостью вскоре обещали ему существенное улучшение жилищных условий, но вместе с положительными качествами проявилась и жадность, заставлявшая продолжать ютиться в обшарпанных двух комнатах и тратить полтора часа в день на дорогу вместо того, чтобы снять подобающее для коррупционера его уровня жильё.
Не обошлось и без женщин — на этот раз реальных и весьма, в отличие от оставленной в воображении предшественницы, симпатичных. Коллега из иммиграционного бюро по дружбе, скреплённой кое-какой совместной деятельностью, подарил ему доступ к базе данных анкет, претендующих на статус беженок, а заодно и подсказал, кто из страждущих политического убежища молодых девушек подчёркивал на интервью свою готовность «на всё, абсолютно всё», лишь бы не возвращаться на неприглядную родину. В итоге он присмотрел стройную, выше среднего роста мадам из Белоруссии, приятно контрастировавшую с ним возрастом — разницы набралось аж на двенадцать лет. Навестил, пугая муниципалитетным пропуском, её скромное, более похожее на гардероб, жилище и, пригласив на ужин в хороший недорогой ресторан, предложил своё деликатнейшее содействие в получении желанного статуса — а заодно уж и кров на период весьма длительного ожидания. Которое, с помощью всё того же сердобольного коллеги, он максимально продлил, обеспечив собственной постели миловидное послушное дополнение, радовавшее глаз и приятно холодившее нутро смесью уважения, страха и отвращения, стоило ему провести рукой по шелковистым, ярко-русого цвета волосам.
Вопреки развившейся прижимистости, он стал её немного даже баловать, таская по магазинам — впрочем, более женского белья и обуви. В результате королева его пробудившихся эротических фантазий вынуждена была передвигаться по дому на двенадцатисантиметровых каблуках, в чулках и стрингах, безжалостно впивавшихся в нежные укромности девичьего тела, что доставляло истязателю отдельное наслаждение. Он видел, что она страдает, и тем как бы компенсировал перенесённые им самим муки, забывая, однако, что некогда избрал путь нищего аскета сам — практика нового существования после «взрыва», как Рони скромно называл свою победу над предыдущей версией мироздания, недвусмысленно показывала, что такова на тот момент была исключительно его воля. Кто знает, впрочем, может, ему просто нравилось это нескончаемое дефиле, тем более что требовать он мог сколько угодно, а молодости его сожительницы хватило бы и не на такие испытания. «Пусть скажет спасибо, что не пашет за еду в борделе для строителей-турков и прочих зачуханных поляков», — поделился опытом всё тот же знаток женского контингента, что подарил ему радость обладания податливой красотой, напоследок посоветовав завести ей для компании вторую, из какого-нибудь сопредельного славянского государства. «Или, в крайнем случае, средних размеров собаку. Чтобы приходилось два раза в день гулять. Какое-никакое занятие, да и поговорить ей будет с кем: поодиночке они совсем чахнут», — закончив краткую лекцию, старший товарищ отправился инспектировать очередную партию беглецов в погоне за мечтой о нетленных европейских ценностях.

— Что-то не улавливаю здесь великого смысла, — первый прервал наступившее молчание Митя.
— Так я ведь ещё и не закончил, — хитро улыбнулся Игорь. — С удовольствием живопишу быт помолодевшего духом мужчины.
— Не забивай голову, Мить, — подключился Женя, — любое восприятие есть всегда интерпретация. Вроде как надпись на тюбике с клеем: «Рекомендации для достижения наилучшего результата» — каждый понимает по-своему. Хотя лично мне странно, что ты не находишь здесь злого умысла — ну не гением же тебя называть, — любовно-небрежно бросил он коллеге, — ведь постарался-то на славу.
— По-вашему выходит, когда он был, как там говорится, нищ, помешан и наг…
— Уж тогда лучше сразу нах, — оборвал его Игорь. — Красота. Вот что Рони полагал венцом человеческого развития. Во всех её проявлениях: искусство, привлекательность, эрудиция, физическая сила и ловкость, образованность, гуманность, творчество. Мир античности, остатки которого он наблюдал повсюду в Городе, достиг здесь, по-видимому, наивысшей из возможных для примата степени развития. Избыток энергии и ресурсов его древние предки расходовали на скульптуру и мозаику, живопись и музыку, атлетические состязания и великолепные оргии. И никакого прикладного назначения. То самое отсутствие смысла, что бессознательно так его влекло, и содержалось в чистом непорочном желании бросать несоизмеримо большие, сравнительно с необходимыми для обеспеченной жизнедеятельности, силы на алтарь единственно достойного божества. Чтобы поклоняться творению — не создателя, но независимой от прихотей какого угодно Юпитера личности.
Кроме этого, они не верили никому, даже собственным богам, воспринимавшимся куда менее серьёзно, чем любое нынешнее суеверие. Вдумайтесь, какое в этом скрыто великолепие — не знать иного эталона, кроме способностей лучших среди равных. Ни псалмов, ни икон, ни нудной проповеди лицемерного аскета. Вдохновение — как единственный стимул к действию, наслаждение — как жизненный принцип, честолюбие — как победа над вездесущим тщеславием. Сулла подчинил себе республику — и спокойно отказался от неё, доказав единственному судье, что его воля не знает иных границ, кроме тех, что пожелает иметь он сам.
Он доподлинно знал, что один малейший сбой в программном коде приведёт в конце концов к полному разрушению всего огромного мира красочной компьютерной игры. В реальности же, с её предсказуемой структурой вещества от бесконечно малого до бесконечно большого, всё обещало быть ещё проще. Задачу свою он не полагал невыполнимой или даже сложной — разве что затратной по времени, для чего, собственно, и пришлось загодя разделаться с календарем. Последнее он закономерно считал противовесом, творением зла, если отталкиваться от двухмерной модели, хотя сам лично предпочитал трёхмерную, на которой функцию оси Z выполняла разумная необходимость.
Красота. Ей он и решил служить, подчинив себя чему-то действительно важному и достойному. Системообразующему, если полагать системой всякое мироздание — от колонии вирусов до причудливой бесконечности вселенной. Говорил же тебе, дураку, что ты слишком поверхностный. Из-под самого носа ведь у человека мысль стибрили да на бабу подменили. А он ещё и уверен в победе остался, звездочёт хренов. Разве это не насмешка, не плевок в лицо — всем вам. Что это, как не демонстрация силы. Превратить наследников Христа в тупиковую ветвь эволюции. У нас, может, тоже азарт, нормальный инстинкт охотника, которому интереснее тягаться с матерым зверем — всё равно ведь никуда не уйдет, на номерах не абы кто стоит.
— Неужели?
— А куда ты денешься, сермяжный. Что-то я и впрямь разозлился на эдакую близорукость, ну да ладно, поговорим. Куда? Может, к индусам под крыло, улыбаться да, зарывшись в окружающее дерьмо, нескончаемо радоваться жизни — always welcome. Напомнить тебе, кто у нас счастливее всех: имбецилы и их старшие братья охранники. Думаешь, намалевав себе точку на лбу, те что-нибудь поняли? Они всего-то научились не думать, а созерцать. Садишься в кинотеатре смотреть бесконечный фильм и гонишь подальше мысли о том, что, вот, неплохо бы оторвать от стула растолстевший зад, попробовать написать сценарий самому. Только для чего, когда вокруг работает бригада опытных сочинителей, комфортный тёплый климат и пожрать на вечер есть. Вам нынче или туда, или к станку — всё более путное давно растеряли, не без нашей, конечно, помощи, но, по совести говоря, всё ж больше сами, в погоне за неприкосновенностью: собственности, личности, свободы, жизни, в конце концов. Никогда в голову не приходило, что всё одно умрёте? Издохнете, прекратите своё унылое существование. Ничего не смущает, нет? Построить дом, посадить дерево… Ведь эту, с позволения сказать, философию вы сами себе придумали, мизинцем пошевелить не потребовалось — скучно. Давай, Женечка, валяй дальше про своего путешественника.

ГЛАВА XVII

Его страсть к Нуи оказывалась тем сильнее, что была, по аналогии с движущей силой отродясь не знакомой ему Страны Советов, добровольно-платонической. Разум изнеженного, рафинированного европейца спасовал перед ярким парадоксом, от которого он не мог привычно отгородиться, в крайнем случае — смириться с ним, требовалось с ним жить. Отсчитывая каждый вдох, теряться в нагромождении догадок и мыслей о том, куда его несёт, что будет дальше и чем же таким вопиюще трагическим всё закончится. А, главное, когда закончится, потому чтоб без этого — невнятного, но яростного влечения, Ники себя уже не представлял. Эмоции захлёстывали: Нуи била без промаха, обуреваемая не меньшей страстью, но, следуя своей женской сути, воплощая её в служении любимому. Раз и навсегда сознательно выбранная ею роль и попутно хитрая уловка, дававшая естественный выход гротескно несуразному чувству к ещё вчера типичному денежному мешку. Ники отдушиной похвастаться не мог — близость телесная его пугала, но исключительно опасностью от слишком, в буквальном смысле, тесного соприкосновения с реальностью потерять нить собственного повествования. Он знал, что без желанной героини его любовный роман вполне мог закончиться хорошим передозом: привет вечно живому, будто Ленин — социализм всегда идёт рука об руку со всяким помешательством, — опытному провидцу Патрику.
Каждый счастливый человек несчастен по-своему, а у Ники, к тому же, раздражителей имелось в избытке. Первый и, без сомнения, самый внушительный болтался у его избранницы между ног, уместно напоминая воздыхателю о бренности плоти, в том смысле — как мастерски последняя умеет обращать в прах всё лучшее, что преподносит нам и без того нечасто щедрая судьба. Анне Карениной и в страшном сне не мерещилась подобная дилемма, какой уж там долг, сын и презрение внешне пуританского света. О таком не позабудешь и в глухой деревне на строительстве больницы от источника раздражения не отгородишься — получите-распишитесь, кое-что всё же упустили из вида классики. Дальше тоже оказывалось не ах. Подозрения в неискренности: уж больно профессионально угадывала — да какой там угадывала, наперед знала, а то и сама за него выдумывала — она все желания партнёра, вот тоже ещё слово, от которого Ники бросало в дрожь. «Здравствуйте все, вот мой партнёр. Да не по бизнесу - сексуальный. Но вы не подумайте — мы любим друг друга и всерьёз планируем семью», — ирландец в ответ на такое приветствие разобьёт морду, каждый третий англичанин с неожиданной теплотой пожмёт руку, француз улыбнётся понимающе, а прадедушка-немец по материнской линии полезет за MG 42 на чердак, дабы внести свой скромный вклад в чистоту оставленной потомкам арийской крови. Вот и кричи потом про единую Европу…
Третья по счёту опасность — ментальность. Азиатская то есть. Раз у этих детей природы и половые различия не в почёте, стоит ли говорить про моногамию. Коли его нежной девочке захочется испытать, хотя бы только для контраста, чтобы тем сильнее прочувствовать превосходство истинной мужественности, новые ощущения, то остановить её доводами о верности вряд ли удастся. «Это ты-то у нас образчик мужественности?» — усмехнулся внутренний голос. «Без тебя знаю, чего пристал: и так ведь сил нет совсем», — взмолился в ответ Ники, и пристыжённый голос надолго замолчал. «Четвёртый, — продолжал терзаться Ники, — я ведь, по совести говоря, мужчина так себе. В любом потенциальном конфликте моя нежная мадам, как и все здешние подростки из бедных семей ещё в детстве прошедшая селекцию Муай-Тай, в качестве боевой единицы окажется куда эффективнее отставного студента». До некоторой степени участвовавшего в драке лишь однажды — в виде стороннего наблюдателя из бара напротив, что, впрочем, не помешало ему тогда пережить всю палитру эмоций, среди которых, следовало признать, решительно преобладал страх. «Что если нашу сладкую парочку выгонят с работы… Ведь Таймер давно сделался движущей силой любого представления, а найти администратора ненасытный до жадности плантатор всегда сумеет. Уволить инородную французскую сволочь… пропадут сверхдоходы, а с ними и свобода бывать с ней по пятнадцать часов в сутки, запрещая хозяину вмешиваться в дела и насаждать дисциплину. Куда ни кинь — всюду клин», — он где-то слышал эту пословицу, значения которой традиционно не могли объяснить ему даже сами русские туристы, но столь же традиционно предпочитавшие жить по установленным ею принципам. «Отчего-то трагедия всегда несёт на себе отпечаток Востока, этих диких, необъятных пространств, населённых то ли людьми, то ли порывистыми непредсказуемыми особями с повадками голодного медведя, — Ники был рад хоть на время сбежать от грустной действительности и потому спешил развить мысль. — Что они предпримут в следующий момент… Да они и сами не знают. Надо продумать, как их получше отваживать от заведения. Помнится, был случай, зашли пятеро таких, как у них говорят, сибиряков и разместились скромно в уголочке. В полчаса клуб опустел совершенно, буквально только эти ребята и остались. Жаловались ему, что народ весь куда-то подевался, видать, тут принято на месте не сидеть, двигаясь из клуба в клуб менять настроение, музыку, атмосферу. Милые, деликатные люди — три раза переспросили, можно ли им тут же покурить косяк… К тому же ещё и щедрые: оставили хорошие чаевые и всё порывались налить управляющему привезённого из Duty Free коньяка — зря, кстати, тогда отказался. Но в глазах — эта неизбывная готовность принять бой, а в чертах — напряжение, что у бегуна на низком старте. Алчный, рыскающий взгляд — даже когда просто ищет дверь туалета: ясное дело, коснись таким нежной американки, девочку как ветром сдует. Какая-то пьяная тайка на них у выхода налетела, стала махать руками, кричать, провоцируя на рукоприкладство — известный способ подцепить лёгких денег. Тут кто первый ударил, тот и виноват, а полиция рада будет приписать высококвалифицированному соотечественнику нетрудоспособность и компенсировать за счёт агрессора такую месячную зарплату, которая не снилась даже премьер-министру. Аккуратно отодвинули девушку и дальше пошли; тоже, кстати, налить предлагали… Та, видать, от подобного гостеприимства засовестилась и тут же исчезла. А вообще они и пьют-то, наверное, чтобы раскрепоститься, иначе уж больно скромные», — Ники удовлетворённо вздохнул. Россия привычно оказала чванливой Европе требуемую помощь и тут же, за ненадобностью, самоустранилась. «Нет, погоди, — просиял спасённый, — вот у кого надо совета спросить. Выложить всё как есть и послушать, что скажут. Присмотрю сегодня компанию решительного вида, заманю бесплатным дриньком и вдоволь поупражняюсь в русской душе».
— Этот? — когда закончили хохотать, пальцем указал на Нуи самый здоровый. По тому, как Ники побледнел, он понял, что угадал.
«Проницательные, сволочи, — подумал Ники, — какой только дурак назвал их тугодумами».
— Сейчас я зазнобе твоей зубы на хрен выбью и нос сломаю, вот тогда сразу и вылечишься. Обезьяны они — только внешностью и берут.
Гора мускулатуры медленно поднималась. «Боже, как много уверенности, — проносилось в голове Ники, — уверенности не в собственных силах, нет, уверенности в собственной правоте. Он не во имя прихоти это сделает, но во имя справедливости, чтобы слабовольному — но всё же этнически более близкому — европейцу помочь справиться с недугом. Убьёт. До смерти ведь забить может. Вот, забрало на глаза уже упало, режим переключился — и какое спокойное равнодушие во взгляде... А мы, дураки, боимся агрессии. Вот чего бояться-то надо, от чего бежать, спасаться. К оружию, к барьеру, чему угодно, лишь бы подальше от этих глаз, лишь бы стрелять на расстоянии, отступая, но не давая ему шанса приблизиться».
— Бежать, — уже вслух повторил Ники, — охрана — нет, полиция — поздно. Спасайся, — крикнул любимой, но та с покорной уверенностью смотрела в лицо наступавшему: Азия встретилась с Азией. «Через секунду он её раздавит, и всё будет кончено. А ты останешься здесь, смирившийся, где-то даже довольный своей участью, такой приятно толерантный. Найти бы ещё на острове хорошего психолога, чтобы помог справиться с неприятными воспоминаниями…»
Он так и не сдвинулся с места, понурив голову и оставшись сидеть под понимающе-насмешливыми взглядами остальных русаков, когда кто-то другой, до тех пор удачно скрывавшийся третий в их схватке с амбалом, рванулся наперерез, ударил всем телом и силой нарастающего ускорения повалил. Тут же очутившись снизу, едва дыша под грузным смеющимся телом, пытался царапать и рвать, дотянулся до шеи, но, чувствуя, как обессилевшие руки слабеют, последним усилием зубами вцепился ему в плоть, чтобы уже никогда, и после смерти, не разжать челюстей. Раздался уже гневный вопль, обидчик оттолкнулся от него и встал, осматривая глубокий укус.
— С тебя бутылка, шеф, — чуть погодя усмехнулся он, поняв, что рана несущественная, — как минимум — в порядке дезинфекции.
Ники бросил всё, всех и двадцать минут гнал на другой конец острова на байке, выжимая из чахлой табуретки предельную скорость. Повороты, углы и стремительные взлёты навстречу неизвестности его больше не пугали. В ту ночь он пил с ними привезённую водку, затем вискарь, а после уже местный ром, по вкусу традиционно оказавшийся лучше всего остального. В ту ночь он полюбил. Счёл себя достойным полюбить.

Казалось, она проникала в него будто опиаты: насыщала вены теплом, убаюкивала сознание, разносила по мышцам сонную ленивую негу. Она и только она, а не какой-то там Индокитай, воплощение грубости мужского пола уже в названии, подчиняла его себе, но Ники и не думал сопротивляться. Свою победу он уже совершил — пришло время заслуженного поражения. В плену этих объятий, а Нуи и её родина слились для него в неразрывное целое, он был действительно счастлив. Пока — естество белого человека привычно жаждет большего, и Ники знал, что его блаженство не вечно, как волнующе приходяще всё лучшее, что случается с нами на заботливо грешной земле. Впрочем, судя по тому, как даже самая бурная страсть подчинялась здесь неспешному течению окружающей водной глади, в распоряжении счастливца времени было ещё предостаточно. Никто здесь не спешил жить, принимая текущий порядок вещей как лучшую на свете данность, и нельзя сказать, чтобы сколько-нибудь ошибался при этом. Естественная, без напускной значительности момента, близость не была тут предметом торга, завуалированной под ритуал из приличий последней линией обороны, за которой женщине нечего больше отдать. Борьба есть последнее, что увлекает азиата, а потому в ходу была добровольная обоюдная капитуляция — где нет победителей, там нет и проигравших.
Непосредственно физиологическая близость оказалась куда менее кошмарным испытанием, чем предполагалось. Всё было сделано настолько грациозно, что Ники в глубине души был разочарован отсутствием ярких негативных эмоций — он так долго готовился к этому ужасу, что стал его, в результате, желать. Чуткая, отзывчивая Нуи подарила и эту возможность, дабы гармония мало-помалу восстановилась. В зависимости от настроения можно было нежно полюбить девушку, надругаться над трепетным юношей или стать объектом надругательства самому — удивительно, как легко это регулировалось с помощью антуража, позы и освещения. В привычно уютном полумраке, среди застывшей слоями туманности из дыма благовоний, под бесконечно унылое завывание таких уже знакомых голосов проводил Ники дни и ночи в познании нового.
Что-то особенное было в этой связи. Безыскусственное и потому новое. До сих пор Ники играл, подобно миллионам соотечественников по евроатлантической коммуналке работал, прежде всего, на публику. Не говорил, но выступал. Всякая мысль там предназначалась для общественного пользования, без одобрения благодарных слушателей не претендуя и на малую долю ценности. Общественный ценз определял всё — от гуманности до предательства, вердикт сделался важнее преступления, значительнее виновности. Они говорили, потому что нужно было говорить, смеялись, действуя в фарватере позитивной личности, предавались любви, копируя героев кассовых сериалов. Жизни, как процесса непрерывного познания или хотя бы наслаждения, больше не существовало. Perception окончательно и бесповоротно возобладал над данностью, над самой уже действительностью. Если бы они хотя бы мечтали или просто выдумывали, но они лишь совершали операцию copy-paste с неизменной поправкой на очевидное преимущество искомого процессора. Собственные девайсы неизменно проигрывали оригиналу, путь непрерывного компромисса уверенно стирал желанную остроту эмоций, оставляя лишь ощущение чёрствой недосказанности. Родители, братья, любимые — все превратились в эпизодических персонажей ситкома, рядом с которыми также требовалось играть роль, разве что, пользуясь выраженной предвзятостью публики, допускалось иногда фальшивить и ещё реже — импровизировать. Правды, хотя бы в качестве мерила ответственности, больше не требовалось. Любая ситуация, иначе говоря — всякий эпизод, мог копировать растиражированный и оттого официально утверждённый формат, то есть одобряться или, если налицо были явные несоответствия, осуждаться подкованными на ниве прецедентов окружающими.
Азия играть не умеет. Чтобы убедиться в этом, здесь достаточно просто включить телевизор. Впрочем, она не сильно-таки и стремится, предпочитая качеству массовость. Такова основа существования в густонаселённом Индокитае — дабы выжить и обеспечить работой всех, нужно снизить результативность до минимума. В отеле, где посчастливилось жить Ники, администрация ежеутренне проводила уборку пляжа от оставшегося после отлива мусора: один узкий специалист толкал тележку, второй собирал подгнившие листья и последний, непосредственный руководитель, организовывал сей трудный многоступенчатый процесс. Зато никто из всей троицы не голодал, попутно наслаждаясь тёплым морем и солнцем в исключительно комфортном климате. Спрашивается — чья экономика после этого мудрее?
У него язык не поворачивался назвать происходящее — обозвать, если быть откровенным, ничего не значащим пустым словом «отношения». То была тихая, но в то же время бесконечно страстная близость, взаимопонимание сродни разговору с собственным отражением в до краёв наполненном стакане. Ещё лишь пригубленном, но уже обещающем неизбежное, до остервенения сильное наслаждение каждой каплей. Сначала он опасливо тянул его подобно травяному ликёру, затем перешёл на мощные глотки, а после и вовсе хватал залпом, будто недоутопленник предсмертную дозу кислорода, но запас божественной жидкости не убавлялся. Пожалуй, с каждым рывком гортани её, наоборот, даже становилось больше. Жадно, порывисто двигался кадык, всасывая блаженный наркотик, но маячившая вдалеке отблеском реальности ломка не приходила. И, хотя Ники по опыту знал, что синдром отмены рано или поздно наступит, будущее отодвинулось так далеко, что абсолютным гегемоном, непререкаемым авторитетом, судьбой, провидением и гармонией сделалось Оно. Настоящее. Размером короче щелчка секундной стрелки, но при том — могущественнее всего времени вместе взятого. Легкомысленный сказочный Ниф-Ниф, что мудрее всех самых мудрых каменщиков. Персональная, собственная, личная победа — над законами мироздания. Попутно хороший такой, добротный, круглосуточный почти секс. Ибо напускная мужественность спасовала под натиском гротескно превосходящих сил противника, забилась до поры в угол, выжидая, скрупулезно высиживая безвозвратно устаревший проект осенённой небом гетеросексуальной связи, отказываясь признать очевидное. Впрочем, любая модель болезненно реагирует на малейшие нарушения, а тем более — совершенный демонтаж.
До последнего, кстати, у Ники руки так и не дошли — было чем заняться более приятным, и дорога назад всё ещё имелась. Он всё так же часто поглядывал на девушек вокруг, поначалу — дабы лишний раз убедиться в свалившемся на голову везении, затем — чтобы увериться в правильности сделанного выбора, а вскоре уже сравнивая. Безусловно, однотипные тайские женщины, классический пример всё того же массового азиатского продукта, не могли его теперь заинтересовать, но сравнение — предтеча сомнения, само по себе означало уже многое. «Враг будет разбит, победа будет за нами», — удовлетворённо констатировало подсознание, а покуда — хай себе куражится проклятый недруг на захваченной территории: быстрее растянет коммуникации, ослабит хватку, потеряет бдительность — ведь он, по сути, уже приговорён. Стратегия всегда сильнее тактики. Что бы ни убивало лошадь — грамм никотина или сорокатонный грузовик, — смерть, как всякое претендующее на основательность событие, чурается легкомысленности степеней.
Итого сладостная эйфория без рывков — если не считать эпизода с русским амбалом, под шум мерно накатывающих волн. Заслуженная — благодаря всё тому же амбалу, и оттого — ещё более приятная. Деньги в неограниченном по меркам Острова количестве — Таймер знал своё дело. Свобода передвижения по внушительному клочку суши, уйма времени, никаких забот, безмерно опытный любовник и она же лучший друг. Будущее без единого облачка и уходящий в неведомую даль горизонт. Рай. Стабильность без права на надежду. Духовная тюрьма. Ад.
Он знал, что всё-таки его примет. В любом обличье и качестве, с Люцифером или Иисусом, они были одинаково безразличны ему оба, но отдастся мгновению и моменту, останется с ней, хотя бы потому, что некуда больше идти. «Мы же в плену, до материка ходят какие-то мифические паромы, которые, подобно бесстрашным финикийским галерам древности, испытывают на себе ярость разбушевавшихся волн. Кто посмел восстать против естественных границ ареала, кому это вздумалось — бросить вызов могуществу Баала, посягнув на его священное право творить всюду божественную прихоть?», — так в результате обрисовал Ники перспективу очной связи с большой землей.
Прогуливаясь с ней за руку, а они редко пропускали закат, ощущал спокойствие на грани физической обездвиженности, классическое умиротворение — от слова «смерть». Тихое позвякивание удобных кандалов средневекового узника голубой крови, чьё королевское сердце гоняет по сосудам некий особый сертифицированный состав, делающий обладателя полезной жидкости бессмертным. «Если на свете и есть иное блаженство, то я ни черта не хочу о нём знать», — как правило резюмировал счастливый обладатель всех мыслимых человеческих благ, ласково, но решительно прижимая лучшую из женщин к витражу, за которым темнеющей гладью залива расстилался картинно бескрайний пейзаж. «Бояться нечего», — знаток истории и, в частности, покорения ацтеков, первым делом отправил свою нежную девочку на полный анализ крови — от вируса иммунодефицита до банальных герпеса с хламидиозом, дабы ничто, как он изволил при этом выразиться, не смогло омрачить влюблённым «радость обладания друг другом». Сам же, вследствие объективной чистоты и европейской невинности, от процедуры отказался, тем более что побаивался увидеть среди результатов оставленный в наследство от Патрика гепатит.

«Человек идти-трясти» — так дословно переводится на тайский английское слово shake. Азиатское языкообразование логично следует ментальности: зачем придумывать что-то новое, пусть даже определение всего лишь копирует глагол, если можно обойтись уже имеющимся. В этом кардинальное отличие мировоззрение англосакса от остального мира, которому он с похвальным упорством и поразительным остервенением навязывает противную человеческому естеству модель. «Мы хотим мира, полного неизведанного», Человек идти трясти учил друга всезнающий Патрик, попутно осваивая разбегающиеся в панике вены, и смысл этого извечного проклятия думающего, плодящего утопию мысли европейца стал постепенно открываться Ники лишь теперь. Потому что он не мог оставаться в состоянии покоя вечно, хотя бы этот покой более всего и походил на картинку счастливого будущего, идиллию на берегу моря, красоту на службе у предприимчивости, награду бесстрашного героя, ринувшегося в защиту любимой на верную смерть, — ибо недавний, он же единственный в жизни подвиг отказывался покидать разряд ярчайших впечатлений. Лучшее враг хорошего, гласит известная мудрость, но нельзя было сослаться даже на неё — всё лучшее у него уже было.
Именно тогда Ники с грустью констатировал, что не остановится. Хотя бы очевидно достиг уже идеала развития собственной личности, по правде говоря, куда менее яркой, чем давно гниющие на другом конце света останки милого друга. Ему, слегка потрёпанному бельгийскому жизнелюбу, отчего-то всё бельгийское звучит непременно как пиво, хватило бы этой гармонии на целую вечность. Он забыл, что в Азии кто ищет, тот никогда не найдёт. Судьба и провидение живут здесь исключительно настоящим, подобно лишь оперившемуся подростку в расцвете сил, которому принадлежит весь мир по одной причине: кажется, что живёшь не всерьёз, будто черновик пишешь. Ники хотел писать набело. Малопонятный, но устойчивый зов, будто гул на периферии сознания, нарастал с каждым днём вопреки трезвому пониманию того, что дальше может быть только хуже. Раз высшей точки развития в этой роли он достиг, пора было начинать заново.
Дела принял искренне обрадовавшийся за шефа Таймер. Земляку Бонапарта с каждым днём всё больше претило делиться с вечно спящим наяву начальником, проводившим всё свободное время — то есть всё вообще время, в обнимку с возлюбленной и каким-нибудь сладко-пряным коктейлем. Подобно всем диктаторам он недооценивал функцию организующего начала, полагая Ники морально устаревшим, а, следовательно, без сомнения лишним звеном в цепи благоприобретателей, и вскоре должен был убедиться, как много способен сделать прирождённый руководитель, не вставая с дивана. Ибо вслед за боссом уволилась и Нуи, вначале рассчитывавшая составить последнему компанию, а позже следуя уже интересам сугубо прагматическим — пришло её время выходить на большую дорогу. Без управляющего и администратора дисциплина дала сбой, никто не следил уже за работоспособностью самого Таймера, который быстро вернулся в забытое амёбоподобное состояние, пустил всё на самотёк, а без функциональной прослойки из менеджмента среднего звена клуб стагнировал меньше чем за месяц, растеряв с таким трудом накопленный кредит доверия вместе с репутацией. Следуя предсказуемому программному коду, плоды трудов отказывались существовать вне интересов хозяина. Действие не может быть самодостаточно или хотя бы самостоятельно — и при наличии внятной осязаемой цели ему всё равно необходим источник, движущая сила, импульс.
Исправно штудируя новостные сайты, Ники узнал, что учёные, наконец, вплотную приблизились к теории наличия высшего разума, как единственно научного, то есть основанного на математике теории вероятности, объяснения существованию Вселенной и разумной жизни на одной из бесконечного множества её планет. Достойная мироздания издёвка — водить лучшие умы две сотни лет за нос, заманивая парадигмой абсолютного знания, чтобы в результате констатировать несомненную ведомость вчерашних претендентов на гегемонию над материей. Которой, как знать, вовсе может и не быть. Зарядившись полезной информацией, он сложил нехитрые пожитки в рюкзак — здесь в нём умещается целая жизнь, купил на сайте дискаунтера билет до Янгона, исходил напоследок пешком центр Бангкока, загрузился в самолёт и непривычно пасмурным для этого времени года утром ступил на землю Мьянмы. Земля как земля, наводнённая туристами Азия типична на всём пространстве побережья. Отличаясь лишь качеством картинки, в остальном предпочитает следовать установленному десятилетиями стандарту «Good ladies, heroin, canabis». Из указанной троицы Ники испробовал лишь первое и последнее, разумно предпочитая до поры воздерживаться от окончательного погружения, которого, он чувствовал, рано или поздно всё одно не миновать. Имея в наличии фактор неизбежности, тем разумнее казалось оттянуть момент просветления, после которого, пример успешного познания доходчиво тлел в могиле, стремиться будет уже не к чему.
Впрочем, опасность преждевременного открытия Ники справедливо полагал незначительной: ни мотивации, ни фактуры подходящей. Маленький осколок самодостаточного общества иллюзии, чудом вырвавшийся на свободу и глотнувший по воле случая настоящего свежего воздуха, — где ему было претендовать на лавры революционера или бунтаря. В столице взял, поторговавшись, дряхлый полуразвалившийся мопед, надел светонепроницаемую каску и в полностью закрывающей тело одежде тут же смешался с толпой аборигенов. Этот маленький обман доставлял ему особенное удовольствие, ведь толпа даёт ощущение цели. Причастности к цели, когда чувствуешь себя многомиллионным кластером бурлящего неспокойного муравейника. Странная, несовместимая с поиском тяга бесследно раствориться в громадной людской массе, смешаться, потерять самобытность, исчезнуть. Азия захватила его, закружила будто в танце, вырвала ту самую, нездешнюю, чужеродную идею, чьи семена заботливо посеял в сердце искуситель-змей, пережевала и выплюнула у пирса затерянной рыбацкой деревни. Подыскала недорогое жильё, незатейливую гражданскую жену и назначила на должность в меру востребованного толмача сего несомненного края земли.
И всё, наконец, успокоилось. Существование сделалось ровным, без всплесков и слишком ярких впечатлений. Тихое прозябание под боком у молодой хозяйственной пассии — привлекательной, но не желанной. Работа, столь же необременительная, сколь и низкооплачиваемая, но белый человек необходим был окружающим для придания статуса, и колония взяла фаранга на полное обеспечение. В свежевыловленной рыбе недостатка не имелось, Ники ежевечерне имел на ужин полуторакилограммового тунца или ещё какую насыщенную белком живность, супруга млела от изысканных ухаживаний благородного европейца, а гордые селяне демонстрировали неувядающую новинку приезжим и родственникам. У которой, ко всем прочим достоинствам, имелись ещё и светлые волосы — атрибут, с которым в здешних местах можно и вовсе не работать. Таким нехитрым образом Ники достиг истинно буддийской гармонии без надрыва сильных эмоций, отгородившись от мира стеной — не из собственного могучего сознания, но с помощью банального отсутствия Интернета. Спутниковые тарелки торчали повсюду, недостатка в информации извне не имелось, зато и послать обратный сигнал туда, обеспокоив далёких, почти нереальных уже, близких, возможности не было. Мировоззрение превратилось в герметичную чашу для всякой жидкости, что попадет в неё волею случая или по желанию непосредственно сосуда — оба эти действия в основе своей сделались идентичными.
Почему, с какой целью вытянул он именно этот счастливый билет, его с тех пор уже не интересовало. Вдали от соблазнов, если таковыми почитать метания беспокойного ума, справедливо полагая нежное податливое тело, вкусную еду и заслуженное безделье необходимой всякому данностью, Ники расцветал в сильного уверенного мужчину, настолько же безвольного, насколько и благодарного своей участи. Для юной супруги он был красивым эффектным дополнением к обеспеченному будущему дочери зажиточного крестьянина, для местных — чудаковатым другом, для себя самого — пустой раковиной, где вместо содержимого хранилось теперь лишь эхо былых надежд, растаявших под коварным тропическим солнцем. Он никогда ни о чём не жалел, с прежней нежностью вспоминая Патрика, Нуи и всё своё недолгое прошлое, но изменить ход событий оказался не в силах. Хотя бы оттого, что не хотел. Менять привычный и приятный образ жизни, снова куда-то идти, лететь или ехать, заводить новые знакомства, с кем-то говорить, кому-то что-то доказывать, кого-то бояться… Чего-то желать. Получив искомое спокойствие тихой, отрезанной от цивилизации бухты, Ники внял голосу сердца и решил успокоиться, а со временем и упокоиться здесь навсегда. Отказавшись от стремлений прожить свой век, купаясь в до неузнаваемости извращённом беспутным Западом понятии о счастье, в текущих декорациях, однако, куда более приятном, чем недопереваренная пища, исторгнутая желудком многолетнего наркомана. Одновременная победа и поражение, желанная середина всего сущего, равноудалённая от плюса и минуса, добра и зла, жизни и смерти апатия измученного тела — во имя процветания обновленного разума.
Ведь остановиться, вопреки уверениям многоопытных гипнотизёров из фильмов про американскую мечту, не значит умереть. Мыслительный процесс, не силой, но естественным порядком вещей оторванный от рутины нескончаемой жизнедеятельности, распускается не хуже тропического цветка, давая уникальную возможность испытать ни с чем не сравнимую радость чистого, не навеянного сознания — очередная хвала провидцу Патрику. И тогда через благодарные слёзы молодого отца придёт и искомая мудрость — награда не идущего, но умеющего наблюдать.
Его первенец действительно похож был на заслуженный дар. Удивительное сочетание непривычно страстной натуры европейца и мягкой поступи Азии породило черты поистине уникальные. В подобных редких случаях красота заявляет о себе сразу, уютно разместившись на детском пока ещё лице, обозначает истоки будущей силы, смелыми мазками гения утверждая единство всего лучшего, что удалось собрать в границах избранной оболочки. В нём будто проглядывала уже известная обречённость — на процветание, полный доступных радостей нетривиальный, но достойный во всех смыслах путь. Сам того не желая, раз и навсегда поступившись ещё не родившимися принципами, Ники обрел вечность, умело спрятанную под маску продолжения рода. Банального лишь для того, кому не посчастливилось этого испытать — приличным человеком, прилично живущим в приличном месте. Занавес.

— Не понял, тут знак вопроса или точка, — после недолгой паузы, будто отдышавшись, спросил Митя.
— Странно, что он у тебя пришёл к этому, — медленно, искусственно разделяя слова на слоги, выговорил Игорь, — именно у тебя.
— Ах, вот оно какое, наше подсознание, — сощурился Женя. — Значит, вертеп разврата или хотя бы ночной клуб, утехи бренной плоти нам позволительны, но дальше буйков заплывать не пристало. Горько слышать такое от коллеги и сожителя по камере. Выходит, не положено мне так жить? И даже герою моему не положено, который, вспомним исходные данные, — кивнул он в сторону Мити, — развивается сам по себе, ведь мы только снаряжаем его в дорогу, на маршрут никак не влияя. Да, тривиально, да, скучно, неожиданно, пожалуй, для эдакого-то жизнелюба, но зато честно — отправная точка уж на что была далека от подобного финала, а ведь прибило к другому берегу всё равно. Извольте принимать как есть, таковы правила.
— Никто и не говорит про правила, — отмахнулся Игорь, — просто не ожидал.
— Не иначе как и смотреть на него теперь будешь через призму эдакого вдохновения, — подключился Митя, — выдыхай, это всё тот же наш Женечка, обозлённый на весь мир трусоватый горе-скептик, но даже ему позволено мечтать сделаться таким вот европейски-благородным загорелым ловеласом, что нашёл, частично в специально обученном отверстии симпатичного леди-боя, мир с собственной исстрадавшейся от бесплотных метаний душе.
— Эх, ничего-то вы и не поняли, — деланно, то есть как всегда чересчур наигранно, обиделся Женя. — Я хотел показать вам, бесноватым, вечно неспокойным вершителям чего ни попадя, что «борьба — главное предназначение жизни» — не такой уж и безусловный рефлекс нашего человека, раз мы помимо прочего всё ещё находимся в поиске русской идеи. Кстати, ситуация типичная: сумасшедший недоумок и два его материализовавшихся alter ego от скуки и дабы скоротать время в камере замахнулись на императив поведения целой нации.
— Погоди, он же у тебя бельгиец?
— Бельгиец, австралиец — какая разница. Судьба-то его вершится на русском. И удивительнее всего, что мы имеем все шансы искомый предмет в результате найти. Вот же будет умора. Конечно, попотеть придется изрядно, тут треба что-нибудь посущественнее дешёвого закоса под державность в духе последних спазмов внешней политики, из разряда «Мы — жестокие, несчастные, агрессивные и непредсказуемые. Зато мы творим историю». Но справимся обязательно. Главное же — оседлать мысль, а там она никуда уже не денется.
— И мы, по-твоему, оседлали? — сомнение било через край уже в одном лишь вопросе.
— Мить, ты чему-нибудь вообще здесь учишься? Окромя морды бить одному полушарию мозга при помощи другого.
— Отстань от него, — будто и впрямь ударил, бросил ему Игорь.
— Вот чья бы корова… Твой Ронька кончит тем, что зарежет кого-нибудь и мучиться совестью уж точно не станет. Ты меня тут, между строк, поверхностным называешь, какую, мол, идею опошлил, эдакий персонаж да превратить в родителя. Куда уж хуже, казалось бы. Но учтите, дорогие мои, я ещё не кончил.
— Заметно, — чуть усмехнулся Митя.
— Улыбка не джокондовская, но для начала сойдёт. Да, он у меня ещё поживёт.
— Жень, согласен, мы палку слегка перегнули, но не стоит из-за этого в бутылку лезть, — неожиданно ласково, будто у постели неизлечимо больного, сказал Игорь. — Ну что ещё с твоим беднягой произойти может, он уже, почитай, что умер, это же чистой воды некрофилия.
— Ставлю две хлебные пайки на то, что смогу, — с вызовом реагировал Женя.
— В твоём случае удобнее добавлять это простым текстом, нежели пытаться передать при содействии мимики, — покровительственно улыбнулся Игорь. — Да и какие, к чёрту, пайки — не тридцать седьмой год. Ты ведь и сожрать-то их не сможешь, — автор в ответ лишь молча продемонстрировал ему средний палец, что характерно, руки.

«Никто никому ничего не должен», — очередная нетленная мысль порядком, надо думать, уже разложившегося Патрика, чьим именем, естественно, Ники назвал своего сына. «Ни ты богу, ни бог кому-либо. Ни обществу, ни любимой, ни, главное, себе самому. Борьба — это жалкий отблеск истинного предназначения, стремление в никуда, бег по минному полю за вечно ускользающей иллюзией. Впрочем, попытка, заведомо обречённая на провал, заслуживает известного уважения». Что же такое заслуживает ещё большего уважения, выяснить в ту ночь, к несчастью, не удалось. Из душа вышла гротескно худая смуглая то ли девушка, то ли женщина и, попытавшись изобразить стеснение, юркнула под одеяло.
— Элли, — представил её Патрик. — Вчера ночью подобрал на Тощем мосту, кое-как говорит на английском, но беглой речи не разбирает. Исключительное, не поверишь, удовольствие, этот языковой барьер. Знать, что она тебя не понимает — можно оставаться собой, шептать и говорить ей всё, что вздумается, и ужаснуться от того, куда эта игра в слова приведёт. Посмотри на эти кости, — он беспардонно, будто неодушевлённый предмет, вытащил на свет её ногу, так что обнажилось тёмное пространство половых губ, — немногим толще моей щиколотки. Мать была наркоманка, отсюда и недоразвитость плода, еле отходили, родила-то не седьмом месяце. Обтянутый кожей скелет, эти выпирающие рёбра, голодный блеск в глазах, что, казалось бы, способно здесь привлечь мужчину. И, тем не менее, весьма востребованный экземпляр, в тот памятный вечер нашего знакомства она просто малость перебрала, так что пришлось откачивать. Потом взвалил на плечо да понёс домой: жалко, да и получить причитающееся за спасение надо. Какими взглядами меня мужчины провожали, ты бы видел. Понимающими. Вот, мол, юноша благородного воспитания, ценитель, умеет отыскать истинную красоту, а не на пошлый силикон бросается. Ведь с ней спать — что насиловать узницу Освенцима, которой и без того нелегко пришлось… Что же такое здесь может быть сокрыто, — взяв девушку за горло, он неожиданно сильной рукой повернул её на четвереньки, задом к слегка ошеломлённому зрителю, — кроме желания причинить боль. Не отыграться на симпатичном личике, с момента полового созревания купавшегося в ласке и трепетной заботе, но многократно усилить страдания живого существа. Разрывать и без того настрадавшуюся плоть. Посмотри, здесь и здесь, ожог от сигареты, которую тушили об это тело.
— Ты драматизируешь, — устало отмахнулся Ники, которому эта сцена начинала уже порядком надоедать.
— Нисколько. Сам же ночью и поставил. Она говорит, что привыкла, и, если ожог не глубокий, то без следа заживает — есть у неё для этой цели с собой даже какая-то специальная растительная мазь, услуга-то востребованная. Поделиться впечатлениями от процесса? Вижу, хочешь услышать.
— Сволочь ты.
— Не угадал. Сама же и предложила. С интимной жизнью у нас как-то не шибко задалось, а девушка жаждет отблагодарить — за спасение, что привёл, отмыл, спать уложил и сразу не набросился. У неё сегодня вроде как выходной получился — в компании молодого воспитанного студента, который ей, пока прижигал естественно, стихи к тому же успел почитать. Вот тут, на лобке, смотри, кожа ещё сохранила остатки былой нежности: тушишь и декламируешь оду проникновенной любви, то и дело заглядывая ей в лицо. На котором, друг мой, в этот момент читается удивительная по силе восприятия смесь из благодарности и страдания — чем не рецепт сильнодействующего влечения? А то, глядишь, и взаимного: терпела так долго, что след, скорее всего, останется. Напоминание обо мне — теперь каждый, кто в будущем завалится на неё сверху, уже не будет иметь над ней ни малейшей власти, не сможет опорочить или надругаться, ведь там уже стоит мой автограф, знак привязанности и признательности, символ веры, артефакт непорочности. Всю эту галиматью сам ей и сочинил, а она, бедняжка, поверила. Впрочем, кого я обманываю, такой же наивный дурак, разве что, открыв рот, слушал собственные, а не чужие, сказки. Скажи мне теперь, сволочь я или нет?
— Боюсь, это ничего не меняет.
— Врёшь. Я всегда знаю, когда ты врёшь. Всё это меняет, я подарил ей мечту, которая способна защитить от окружающего дерьма посильнее всякого панциря или презерватива. Выдумал ей новую жизнь, где всегда ждёт её такой же несчастный страдалец, малость разве что только садист, а в остальном — ну просто душка-бойфренд. Утром мне в любви призналась. Детей, говорит, от меня хочет. Или хотя бы одного, — прерывистой морзянкой выбрасывал фразы Патрик. — Меня мать так никогда не любила, как она смогла за одну ночь. Пытался удушить. Никому, знаешь, чтобы больше не отдавать. Но столько кротости в этих глазах, хотя бы немного сопротивления. Так и не смог. Ты не против, если она поживет у нас малость.
— Решительно, — Ники издевательски копировал его речь, — против.
— Тогда скажи ей сам. Чтобы уходила. Я не смогу, — и, накрывшись с головой одеялом, он отвернулся к стене.
Очень скоро, впрочем, нежный влюблённый перестал её узнавать — то ли действительно забыл, то ли пытался таким странным образом избавиться. Милый образ она, впрочем, сохранила, да так глубоко в сердце, что даже пришла спустя много месяцев на похороны, по-видимому, прочитав некролог на сайте университета. Надо думать, что отметина и по сей день украшает тот возбуждающе крохотный кусочек тела, на котором расписался претенциозный любовник, он же философ, он же неисправимый дурак — лучшее, на что может претендовать человек в окружении посредственности.
Может, потому Ники и не был падок на чересчур сильные эмоции, что всегда мог заново и, что важно, совершенно безболезненно прочувствовать жизнь друга посредством воспоминаний. В одном они, впрочем, отличались до полярности. Патрик, хотя бы и орудуя дымящейся сигаретой, всё же искал власть женщины, в то время как его протеже стремился обрести власть над ней. Потому, быть может, и не принял он беззаботные райские кущи неисправимо легкомысленного Острова, что всем существом противился единственно возможной для истинной страсти парадигме — безоговорочного добровольного подчинения. Детской привязанности раба, всего более опасающегося потерять благосклонность хозяина. Отказавшись от будущего, которое с момента рождения сына окончательно перестало для него существовать, он испытал редкое, если не сказать, уникальное ощущение спокойствия, которое, теперь в этом не было уже сомнения, и отправился некогда искать на другой конец планеты. Хотя, собственно, осознание самого факта того, что крохотное, чрезвычайно ранимое существо на руках — действительно твой ребёнок, пришло к нему уже гораздо позже. А пока что Ники охотно нянчил маленький тёплый свёрток, отказываясь верить, что придёт день, когда этот карапуз превратится в настоящего взрослого человека. Последнюю мысль он гнал прочь, как незаконно вторгшуюся на территорию абсолютной гармонии, что так заслуженно и вовремя подарило ему провидение.
Как ни странно, проснулось вдруг и влечение к матери — ещё недавно отталкивающе округлой, неповоротливой едва знакомой девушки с огромным, явно не приспособленным к скромным размерам азиатского тела животом. После родов она как-то удивительно быстро вернулась в прежнюю форму, так что и растяжек никаких не осталось, и это незначительное само по себе обстоятельство вдруг наполнило супруга искренним уважением к силе характера законной супруги. Сои, имена здесь не отличались оригинальностью, дорожила хрупким семейным счастьем и потому стремилась не разочаровать представительного заграничного мужа. Всячески его ублажала, порхала по дому с лёгкостью бабочки-махаона, попутно успевая заниматься гимнастикой. Именно последнее более всего помогло ей с восстановлением семейного очага — азиатские женщины не считают зазорным подхлестнуть желание любимого парочкой весьма уместных сокращений… Мужчина должен быть удовлетворён и доволен — таков нехитрый механизм азиатского соблазнения, срабатывающий, в отличие от бурно нахлынувшего чувства, далеко не сразу, но зато и дающий куда более долгоиграющий эффект. Ники вдруг с лёгким удивлением и совсем даже не лёгкой радостью осознал, что его девятнадцатилетняя милая девочка останется такой же и через десять, а почти такой же и через двадцать лет. Открытие куда приятнее, нежели какой-нибудь малопонятный воинственно дикий Новый Свет, тем более что статус местной знаменитости позволял ему при желании обновить супружеский «гардероб» на что-нибудь посвежее — вероятно, одна из причин успехов милой Сои в жизнеутверждающих упражнениях.
Он понял, отчего раньше неизменно ошибался: пытался забыть о будущем, в то время как от искомого раздражителя требовалось вовсе перестать существовать. И он передал своё Патрику, тёзке лучшего друга и по совместительству первенцу, чтобы навсегда избавиться от тяжести выбора: во имя, за ради, вопреки, во благо или во спасение — гори оно всё синем пламенем. Семья — пустой звук, сообщество пары родителей, где главный, то есть он сам, никак не ограничен в замене партнёра, но дети — вот где естественное предназначение. Не в продолжении рода или передаче накопленного опыта и знаний — много их найдётся у вчерашнего беспутного студента, но в бессознательной тяге творить по праву рождения на холсте из себе подобных. По сути своей преподавание, но ученик был намертво привязан к ноге учителя — до той, очевидно, черты, покуда не наберётся сил изменить направление движения, попутно махнувшись не глядя ролями. С определённой стадии, не сомневался Ники, это развитие перейдёт в открытую борьбу за возможность направлять поток информации в требуемое русло. Ведь это единственное, над чем не властно пагубно вездесущее время. Набор из впечатлений, записанный программным кодом где-нибудь на обороте тёмной материи, или просто носитель, передаваемый из поколение в поколение.
Так или иначе, но он хотел быть именно ментором — ведущим, а не ведомым. Особых трудностей на этом пути не предвиделось, сколько-нибудь порядочного образования в их захолустье получить было нельзя, и величайшим источником знаний обо всём оставался лишь папа, который в такие моменты начинал ощущать себя бесконечно мудрым и чуть ли не всесторонне образованным. Кстати, и дисциплинированная жена смотрела в меру подобострастно, трепетно внимая кладезю исключительно полезных знаний, в её случае, как правило, поступавших непосредственно из нижнего клапана. Вещество не больно-таки серое, но малограмотному аборигену и оно, почитай, что дар божий: глядишь, вместе с клокочущим в экстазе ДНК подхватишь и часть университетского курса.

«Да хорошо, конечно», — изредка признавался он себе, полагая заслуженным как покой, так и все его составляющие — от непоседливо-весёлых обезьян до их слегка эволюционировавших собратьев. Veni, Vidi и чего-то там ещё третье, факультативный курс латыни далеко не блестящий ученик посетил лишь однажды, пытаясь столь замысловатым образом познакомиться с симпатичной, но причудливо жадной чуть ли не до всех вообще наук старшекурсницей. Они говорили тогда о Вермеере, и ему удавалось поддерживать беседу на должном интеллектуальном уровне, умело лавируя между общими фразами, покуда изворотливая эрудиция не оказалась прижата к стенке прямым вопросом о профессии треклятого голландца. Скотина Патрик, обожавший, вмазавшись, часами бродить по Рейксмузеуму, долго смеялся, услышав историю безобразного фиаско по вине чрезмерно гениального соотечественника, и выдал бы ему целый курс истории искусств, если бы не страх опоздать к следующей дозе. У него, к слову, с бабами всегда было всё в порядке, вопреки сугубо отталкивающему впечатлению, которое он, казалось бы, должен был производить. Но, будучи равнодушен к женщинам искренне, флегматичный мыслитель, соответственно, вызывал у тех недюжинный интерес — вопреки здравому смыслу, советовавшему держаться подальше от законченного наркомана. Хотя сессию тот всякий раз, каким-то ему одному известным и явно чудесным образом, исправно сдавал, попутно радуя профессуру глубокими знаниями, которые удивительно как вообще задерживались в насквозь пропитанной опиатами голове. Патрик был настолько ярким пятном на любой картине, что всякая сцена из памяти рано или поздно приводила к нему, и это могло бы радовать, если бы так не пугало. Последняя зависимость, нить связи с внешним миром тоньше известной соломинки, но какой тяжёлый груз вот уже почти два года исправно держался на ней.
Тогда Ники решился похоронить друга вторично, на этот раз у себя в сознании. Операция сулила ему окончательное и триумфальное потому освобождение от прошлого, чему, наравне с отсутствием будущего, назначалось передать единственно реальную красоту текущего момента, при необходимости остановив искомое мгновение. Ибо, хотя оно и показалось бы стороннему наблюдателю бессодержательным, именно тем и было оно прекрасно: пустая голова, пустая мошонка и пустота вокруг. Ещё — гармония с природой, собой и собственными желаниями. Ну и безделье, конечно, куда же без него. Любые изменения, таким образом, представлялись обладателю исключительного счастья болезненно вредными, если не сказать преступными.
Программа отрешения состояла из нескольких этапов. «Когда живёшь в стране размером с пару французских департаментов, то прекращаешь даже мечтать о том, чтобы стать Наполеоном», — но змей-искуситель всё равно мечтал, а, следовательно, первым делом нужно было раздавить в себе именно это. Тягу к свершениями, надежду на то, что завтра будет лучше. «Завтра объективно не существует, — парировал обозлившийся Ники. — Так зачем стремиться к призраку, если можно быть господином настоящего. Глупо жить мыслью о том, что станет реальностью, лишь уравнявшись в правах с сейчас, зачем тогда приносить его в жертву, ведь потом настанет то же самое, разве что помноженное на ноль целых сколько-то десятых старости, разочарования и усталости. Любая упущенная секунда — не возобновима, уходит бесследно, а проклятое грядущее и так никуда не денется. Мы не имеем права о нём думать, чистой воды ошибка эволюции: избавить нас от необходимости вечно запасать корм и, в то же время, оставить этот ненужный атавизм в виде страха».
Пункт второй, который, по счастливому стечению обстоятельств, Ники выполнил досрочно: ему нечего оказалось больше бояться. И действительно, он не пользовался транспортом — все хозяйственные поручения выполняла жена, не плавал в море, рискуя повстречать медузу, акулу или душку гребнистого крокодила, не занимался травмоопасным и вообще любым физическим трудом, ел только свежую рыбу и фрукты, а воду пил из пластиковых бутылок. В результате максимумом жизненных неурядиц для него сделался жидкий стул, как следствие чрезмерного увлечения острой пищей — с целью, опять же, антисепции. Надёжно защищённый от цунами Малаккой с востока, а с запада внушительным Индостаном, от военных конфликтов расстоянием до ближайших границ, Ники переживал лишь об одном — плачевно бесперспективных последствиях Третьей мировой войны. Безусловно, ни одну даже из десятков тысяч межконтинентальных и прочих ракет ни по какой пьяной лавочке не занесло бы в их захолустное по меркам глубоко захолустной Мьянмы захолустье, но вот ядерная зима уж точно при случае не обойдёт милый оазис спокойствия стороной. По части мер противодействия указанной техногенной катастрофе имелся полугодовой запас рома, автомат Калашникова, РПК-74 у зятя, некогда водившего караваны тропой Хо Ши Мина, мешок риса и возможность, с помощью всё того же подкованного в экспроприации зятя, ограбить при необходимости ближайший продуктовый магазин. Людоедство, перелёт на другую планету, покорность судьбе и иные крайние меры по объективным причинам не рассматривались. Явилась ненадолго фантазия самопожертвования, но и она испарилась вследствие несоизмеримости любого приобретения, когда на другой чаше весов трагически невосполнимая для человечества утрата.
Дальше пошли сплошные трудности. Мысль сподвигнуть многочисленных родственников на рытье бомбоубежища понимания в массах решительно не нашла. Здешний обыватель о расщеплении атома знал только, что на ловлю рыбы оно никак не влияет, а потому трудовому народу без надобности. Впечатляющий экскурс в историю с бомбардировкой Хиросимы, вследствие отсутствия Интернета зарисованный карандашом на бумаге, публику скорее развеселил, чем напугал. Много белых людей, а кого ещё может нарисовать фаранг, гибнет от падающего с небес метеорита — чем не заслуженная кара богатым ублюдкам, своими здоровенными тралами выгребающими подчистую всё море. Взялся было копать сам, но нежная, будто в известной рекламе, мякоть ладоней быстро покрылась рубцами и морщинами — да и с лопатой он смотрелся противоестественно. Обратился к сельской администрации, в здешнем исполнении выжившей из ума старухе, но та, убедившись, что проклятые оккупанты-японцы чудо-оружием не располагают, также выступила против дорогостоящей затеи. Стало прямо-таки совсем грустно. Блиндаж требовалось соорудить на глубине не меньше двадцати метров, к нему скважину с ручным насосом, простейшую систему питания из подключенной к велосипеду динамо-машины с аккумулятором и, в довершение всех бед, систему фильтрации воздуха, способную эффективно задержать альфа и гамма-излучение. Идеальным вариантом казалась сплит-система из угольных фильтров тонкой очистки и свинцовых пластин, но богатая на ископаемые страна, как назло, означенный металл добывала лишь далеко на востоке, и закупить необходимое количество можно было, только продав далёким Саудитам поголовно всех жителей деревни в рабство. Компромисс, с коим готов был, при прочих равных, смириться находчивый архитектор, но непосредственно за товар поручиться было нельзя.
Милая фобия слегка параноидального фаранга могла бы показаться смешной, если бы не существенное «но». Речь действительно шла о единственной из возможных угроз его жизни — даже начинённых смертельно опасными снарядами кокосовых пальм у него во дворе не имелось, и вскоре это сделалось навязчивой идеей. Взяв на неделю лодку и ненадолго презрев закономерную опасность гибели в коварных водах Андаманского моря, он подробно исследовал соседние острова на предмет наличия пещер, разломов горной породы и иных естественных укрытий, но вулканическое происхождение разбросанных около побережья кусков суши исключало содействие природы. Имелись горы и на материке, но отгородиться там от других желающих переждать четверть века полураспада не представлялось возможным даже при помощи инструментов хозяйственного зятя. Кое у кого с той войны ещё зенитные орудия под полом спрятаны были, попробуй с таким повоюй.
Супруга, видя страдания любимого, посоветовала отправиться на месяц-другой в монастырь: созерцание, медитация и прочие эксперименты с сознанием вполне могли примирить страдальца с наличием в мире неизбежного зла. Он послушно заселился в ближайший оазис духовности, где в течение положенного времени прилежно таскал воду и мыл за братьями по общине сортир, в награду за утренний и вечерний сеансы просветления. Обязательств у него никаких перед ними не имелось, можно было в любой момент уйти, но хотелось-таки досидеть представление до конца, лелея надежду на исправление пошатнувшейся от тяжких невзгод психики. Таким нетривиальным образом предприимчивые монахи вот уже сотни лет обеспечивали себя бесплатной рабочей силой, ибо буддизм, как и всё в Азии, недолюбливает физический труд. Некоторый терапевтический эффект, тем не менее, от курса лечения всё же был. Спина болела нестерпимо, руки кровоточили, суставы трещали от непривычной нагрузки, а ноги превратились в две грязные истерзанные культи — перед лицом таких проблем стало уже не до апокалипсиса. Ники сообразил наконец, что имеет пусть заслуженно, но не так уж и мало, а потому столь откровенно дерзить судьбе не следовало. Живи и молись, чтобы сильные державы на планете шибко не переругались.
И наступило время без страха. Что это такое, быть может, никто до него и не прочувствовал, по крайней мере, литературное наследие не могло похвастаться воспоминаниями о чём-то подобном. Не отсутствие страха, достигающееся путём систематических манипуляций с сознанием, но когда его просто нет, указанная материя — или антиматерия, как ни назови, не существует и баста. Вроде как взяли и лично для тебя отменили один из законов физики, скажем, всемирного тяготения, и ты вдруг без лишних усилий полетел. Да так, будто двадцать семь лет до этого только и делал, что бороздил воздушные коридоры, пугая суеверных пилотов. Из сопутствующих чувств преобладало, таким образом, превосходство. Покуда все терпеливо ползают подобно тараканам, ты, значит, наглым образом паришь, то и дело порываясь нагадить на голову легкомысленным насекомым.
Страх — системообразующий элемент человеческой природы, доставшийся в наследство от животного. Прочная нить, связывающая его с корнями в лице ойкумены и оттого препятствующая сколько-нибудь значительному познанию. Два остальных безусловных инстинкта легко нивелируются посредством регулярного секса и запаса денег или продуктов, но страх поразительно универсален, а потому легко переключается с одного предмета на другой. Сегодня мы страшимся нападения и создаем общество защиты слабых, завтра боимся стихийного бедствия и возводим плотину, но послезавтра наступит страх перед старостью, и отгородиться от него уже не получится. Он держит нас крепко и оторваться от него невозможно — в лучшем случае мы способны удлинить поводок, тренируя фатализм или храбрость, но вырваться удаётся лишь редким счастливцам. Впрочем, не на свободу, а под уздцы к другому, как правило, куда более строгому хозяину в лице идеи, помешательства или веры: три с виду разных слова, при более подробном рассмотрении оказывающиеся синонимами. Лишившийся страха перестаёт быть человеком в привычном понимании, ибо мотивация его подвергается изменениями необратимым. Презрение к смерти означает неприятие времени, первой и главной силы во Вселенной, а далее предсказуемо нарушается запрограммированный ход событий.
Ники перестал воспринимать дни, смену времен года, праздники и юбилеи. На тот момент он перестал уже и мечтать, поскольку объективно достиг высшей степени коммуникации с окружающим миром — отказываясь его воспринимать. Реальность сделалась невластной над ним, так как не могла убить, испугать или хотя бы заставить совершить какое-либо действие. Он и жевал теперь нехотя, вполсилы, едва поддерживая существование минимальной дозой калорий. Окружающие не препятствовали, полагая сие закономерным результатом очистительного дежурства по монашескому толчку, заодно уж прибавив к череде эпитетов неопределённо-положительное «блаженный». В такой форме он им тем более был в радость. Почти не требовавший содержания, очевидно просветлённый Ники сделался чем-то вроде достопримечательности из разряда памятников архитектуры — нетленный и безобидный, но притом, без сомнения, эффектный. Соседние поселения завистливо щурились, глядя на удачливого конкурента, и всячески порочили святыню. Достигнув, естественно, эффекта совершенно противоположного, так что об именитом отшельнике прознала съёмочная группа образовательного канала с глобальным покрытием. Запахло существенными дивидендами: народ требовалось кормить, обеспечивать кров, помогать с бытовыми неурядицами и, конечно же, развлекать. С последним дело обстояло особенно хорошо. По весьма достоверным слухам, режиссёр только недавно закончил съёмку трогательного документального фильма про маленького голодного мальчика из соседнего Бангладеша, пробивающего себе дорогу в жизни. Домохозяйки глотали слёзы умиления, а талантливый автор пересматривал своё home video, где он уже в роли опытного, но строгого педагога с неизменными розгами регулярно надругался над героем своей увлекательной истории — такова была плата за главную роль и объедки с репортёрского стола. Итого высокому искусству в данном случае отнюдь не соседствовал аскетизм, что открывало известный простор воображению — малолетних голодранцев и лишних ртов во всякой семье имелось в избытке.
Тут уж в ход пошла соседская зависть иссиня-чёрного цвета, ибо позволить закоренелым до тех пор неудачникам превратить бесполезные по причине недостатка возраста единицы домашнего хозяйства в удачную инвестицию значило бы опорочить имя всех окружающих населённых пунктов разом. Сказалась, впрочем, не столько озлобленность, сколько нездоровая страсть азиатов к любому, мало-мальски значимому событию. В их краях и приезд эпизодической звезды давно забытого сериала воспринимался как манна небесная, а тут на голову разом сыпался дождь из бесконечных, гротескно неохватных благ, и всё это великолепие — под настоящую американскую камеру, да ещё и с перспективой увидеть себя в телевизоре, попутно высунув язык на радость всей планете. «Переманить», — одновременно решили на нескольких советах старейшин, и Ники получил ряд чрезвычайно соблазнительных предложений. В целом сводившихся к просторной вилле — в местном, конечно, исполнении, диете из свинины — безусловный деликатес на всяком побережье, порядочному гарему — дальше всех пошёл один гонец, озвучивший право «блаженного» пользоваться всеми женщинами поселения от мала до велика, и посмертному promotion до статуса божества — а до тех пор званию мудрейшего.
«Вот это ни хрена себе», — воскликнул, для конспирации, на родном языке богоподобный и сдвинул для пущего эффекта брови. Посланец тут же ожидаемо пал ниц. Ситуация вырисовывалась куда как соблазнительная. В границах небольшого заштатного района особого шума он наверняка не наделает, тем более что и самым беспутным воякам у власти казнить гражданина НАТО совсем не с руки. Оглянуться не успеешь, как станешь испытательным полигоном для новых «томагавков», беспилотников или ещё какой летающей дряни. Дальше — больше. Любимую жену с ребёнком, конечно же, заберём с собой, но отказываться от щедрого предложения освежить немного угасающее на ниве моногамии либидо было бы, как минимум, невежливо. Народ, что называется, от всей души, не совсем же он чёрствый сухарь. Должность наместника всевышнего тоже сулила массу бытовых преимуществ, тем более что мелких, пусть едва значительных, но всё же неудобств оказывалось не так уж и мало. Не имелось кондиционера, недоставало прислуги, надоел вечно ломающийся байк — чем не повод заполучить брендового пацана с круглосуточным опахалом, расторопную дворню и удобный балдахин с носильщиками? Передвигаться вообще лучше медленно, не отвлекаясь от насущных дел, которыми за ширмой — да какой, собственно, ширмой, у блаженного-то… предаваться на ходу как-то даже по-особенному приятно.
В результате выбор пал на тот обновленный отчий дом, к которому прилагался шведский стол — из женщин, конечно, разнообразная еда подразумевалась и даже предметом торга уже не являлась. Список остальных сопутствующих удобств был зафиксирован на голландском — в память о забытом друге — и вывешен на воротах дома в виде десяти заповедей. Оставив в основе императив отрицания, Ники слегка видоизменил суть. В новой редакции значилось: не откажи, не тронь, не завидуй, не думай, не сомневайся, не ропщи, не прячь, не ленись, не возгордись и не убегай — казалось, он предусмотрел любой, в том числе и самый неожиданный, поворот событий. Впрочем, никто не мешал Великому — эту приставку счёл нужным добавить, «идя навстречу пожеланиям детей своих», Мудрейший, позже дополнить список ещё десятком, но основные аспекты жизнедеятельности казались охваченными, да и думать, как всегда, было лень. По случаю переезда объявили полномасштабный праздник, долженствовавший продемонстрировать любимцу публики верность сделанного выбора. Гуляли до утра, тем паче, что наливали обильно. Танцевали, обнимали и припадали ниц — более от выпитого, конечно, но герою вечера всё равно приятно, пока не разбрелись по домам, кроме тех немногих осчастливленных, кому перепала личная аудиенция. Супруга провела инструктаж и, одна за другой, назначенные в ночные апостолы стали заходить в слабо освещённую комнату.
Ники восседал на троне, который пока что смастерили из обтянутого тканью стула, с мусорным ведром на голове. Отсутствие даже призрачных ограничителей быстро превращало сцену в нечто комически-отвратительное. Исполнив ритуальный танец, то есть прыгая на одной ноге и колотя по надетой короне скипетром из половника, он приказал верным адептам лечь и первым делом совершил омовение. Хотел, было, пойти дальше, но вовремя остановился — диковатые аборигены могли по первости и не понять величину оказанной им чести. «Ну да ничего, со временем привыкнут», — резюмировала божественная природа и тут же приступила к посвящению. Однако пьян он был порядочно, а наркотрафик в посёлке пока что вопиюще отсутствовал, поэтому на номере втором запал иссяк, Ники втиснулся между жаждущих причастия тел и мгновенно захрапел — так громко, как и полагается храпеть сонму мудрости.
Проснулся он с жестоким похмельем. Весь алкоголь гнали тут же, из подножного сырья, и только пригубить «импортный» виски уже равнялось лёгкому отравлению. Вчерашние гостьи лежали на полу, боясь потревожить сон Его Величества, но, к несчастью, в порыве священной благодарности не смея — или просто забыв, предварительно помыться, и оттого воняло в душной комнате нестерпимо. Покинув исповедальню, особа голубой крови глотнула свежего воздуха, проблевалась и потребовала к завтраку пиво. На кухне всё уже оказалось готово: опытная супруга входила в роль старшей хозяйки, инспектируя полный священного рвения, но удручающе бестолковый персонал.
Вскоре приехала и труппа, как шутливо называл герой новой документалки летописцев его славы.
Режиссёр, милый сорокалетний мужичок по имени Джеральд, он же Джерри, смекалкой никак не уступал своему мышатому тёзке, а потому, с ходу оценив ситуацию, предложил устраивающее все стороны решение. Съёмки в соседнем государстве сулили значительное послабление для бюджета картины. Эта экономия весьма предсказуемо оседала в глубоких карманах его безразмерных шаровар. Таким образом, съёмочной площадкой сделалась заброшенная хибара на краю поселения, где и назначено было решительно прозревшему европейцу предаваться под камеру медитации, самопознанию и прочей ментальной мастурбации.
— Говори тихо, вкрадчиво, делая между словами паузы, — инструктировал его опытный режиссёр, — не забывай, что это не художественный фильм, поэтому несколько искренних своей нелепостью моментов мы тоже отснимем. Вроде как засел ты в позе лотоса, настроился на связь с космосом, а тут свалился рядом с тобой кокос и вызвал очень неуместную мантру на тему раздолбаев-крестьян, которые не собирают вовремя щедрый урожай. Обязательно ещё испугаться какой-нибудь животной морской твари, выбежав с криками из воды. Иначе зритель…
— Не поверит? — перебил мудрейший, но слегка невоспитанный философ.
— Не захочет поверить. Вникни, на кой ляд тебе, протирая штаны перед телеком в вонючей Айове, знать, что живёт где-то на другом конце Земли эдакий образованный будда, ещё вчера, казалось бы, так же зарабатывавший себе геморрой. Или ты хочешь всех соотечественников разом тут лицезреть? — он был патриотом и считал всех — от Гавайев до Эстонии — американцами, просто не всем посчастливилось родиться коренными. — Это как с Новым годом. Тридцать первого повсюду тотальные веселье и доброта. Искусственные, длиною в одну ночь, с утра никто уже и не поздоровается. Все понимают, что это игра, притворство, традиция и, в общем-то, надувательство. В нашем случае логика та же: зритель должен видеть глуповатого простачка, разместившегося, за неимением прилично оплачиваемой работы, в далёкой от цивилизованного дома соломенной избушке, более похожей на шалаш, и с голодухи жрущего всякую водоплавающую дрянь. И его прозрение — такое же актёрство, как и вышеуказанный праздник: кратковременное самовнушение, да и только. Ты заметил, что в современном телевизоре или кинотеатре герой-победитель обязательно фантастический? Супермен, мордоворот из стали, членистоногий спасатель и так далее. Притом — все реальные персонажи слабые, нищие духом, зависимые и даже немного убогие, которых, если что и выносит вдруг на поверхность, то исключительно удача и стечение обстоятельств. Лейтмотив простой: сиди на заднице и жди, пока повезёт, настоящие мужики бывают только в комиксах и мультфильмах, так что забудь и не рыпайся. Поэтому ты у нас будешь усталым меланхоликом, сбежавшим от тяжестей взрослой жизни. А станешь юлить, — пригрозил опытный постановщик, — выкину в сеть как бы вырезанные кадры о твоих развлечениях с местными бабёнками, едва ли, к слову, совершеннолетними, и поглядим, что мама твоя скажет. Кстати, на период съёмок оформишь мне на команду дюжину в безвозмездное пользование. Еду приготовить, убраться, массаж там, с продолжением, сам знаешь. Тут важный аспект: как у них по части здоровья, ты не всех ещё перепортил?
— Да нет, я скромно так, не очень-то, признаться, люблю новизну. Предпочитаю качество и опыт.
— Тебе, бесспорно, виднее — стаж работы сказывается. Впрочем, соглашусь. Все эти милые нелепости, страхи и охи свежего тела быстро приедаются, потому как всё равно одинаковые. Как посоветуешь брать, в какой, то есть, пропорции мальчиков-девочек?
— Слушай, меня к мальчикам не тянет пока, так что не готов комментировать, — соврал Ники, — ты возьми пару-тройку на пробу, а там решим. Народу много. Только заплатить, хоть немного, всё равно придётся, иначе авторитет мой пострадает. А так вы руку, ну и всё остальное, помощи протянете голодным поселенцам. Будь же человеком, мне здесь ещё жить. На все озвученные условия согласен, — поспешил добавить Великий.
— Хорошо устроился, однако, — разозлился было Джеральд, но быстро остыл. — Ладно, договорились. Но работать будем на износ, часов по восемь в день так точно, у меня жёсткие сроки по картине. Напьёшься или проспишь — пеняй на себя.
— Да понял я.
— Ну тогда до завтра, Великий и Мудрейший, — и он усмехнулся как можно более презрительно.
Ники, к слову, не слишком и переживал. Трудовые будни легко компенсировались насыщенными вечерами. Доза ежедневного унижения на съёмочной площадке подхлёстывала фантазию, он стал к «домочадцам» строже, требовательнее и справедливее. Чаще наказывал, нередко озадачиваясь экзекуцией сам, умело смешивая тонкое удовольствие от насилия над безответным существом с проникновенным европейским эротизмом. Понял, наконец, что имел в виду Патрик, красочно описывая, как мучил влюблённую Элли. Его здесь, конечно, вряд ли кто так любил, но, с другой стороны, возможностей для разыгравшегося воображения оказывалось не в пример больше. Садизм в чистом виде, однако, не приглянулся. Ему нравилось вести расследование, допрашивать, наставлять и требовать от жертвы раскаяния, пугая, в случае недостатка искренности, повторным наказанием. Заглядывая в глаза ласково, при содействии супруги-переводчицы спрашивал: «Ты поняла, что поступила неправильно, всё осознала?» И именно когда читал на испуганном личике слепую веру в безусловную справедливость произошедшего только что, с особой жестокостью повторял всю процедуру снова.
Психика ребёнка или подростка, впрочем, легче всего поддается внушению, а потому серийное издевательство лишь привело домашних к страху вперемежку с благоговением — хорошо знакомый Ники по классической литературе чрезмерно живучий симбиоз. Наши предки умели воспитывать детей куда лучше своих бестолковых потомков — его психологические эксперименты подтверждали это лучше всего. Однако, невозможность для жертв оказать сопротивление в результате сыграли злую шутку и с его подсознанием. Вскоре он стал верить, что творит исключительно добро, идя на разумные жертвы во имя правильного воспитания. Ощутил себя в полной мере родителем, заботливым, хотя и суровым. Дабы иметь больше поводов к надругательству, заставил всех учить английский, назначив преподавательницей жену, и стоило признать, что изысканно-жестокая мотивация давала впечатляющие плоды — к концу съёмок все студенты могли чуть коряво, но вполне сносно объясняться с труппой. А как только вконец запуганные крепостные освоили элементарный курс, лично взялся преподавать арифметику.
После этого раздухарившегося маньяка уже ничто не могло остановить. Родители оценили перспективу бесплатного обучения на полном пансионе и буквально умоляли Мудрейшего взять под крыло ещё воспитанниц, а порой и воспитанников. Издержки — Ники порой начинал с каким-то животным трепетом осознавать — больше никого не волновали. Безусловно, он мог теперь замучить без повода и до смерти любого ученика, но, к счастью, вид крови пугал его ещё с детства, и совершеннейшего кошмара удалось, таким образом, избежать. На момент отбытия Джерри с сотоварищами его образу жизни уже ничто не угрожало. Превратившись в единственную надежду вырваться из грязи и нищеты, он стал неприкасаем более, нежели когда работал денежным мешком. Режиссёр, сам тонкий ценитель изысканных удовольствий, в день отъезда пожал ему руку подчёркнуто уважительно, пообещав выбить у толстосумов-меценатов ассигнования на продолжение «саги о погружении в себя».
— О причитающемся мне проценте только впопыхах уж не забудь, — съязвил Ники.
— Обижаешь, всё учтём и сделаем в лучшем виде. Не прощаюсь, — и будущий оскароносец скомандовал водителю: «Трогай».
Вместе с источником унижения исчез, однако, и стимул к издевательствам — тем паче, что приелись и они, так что Мудрейшей вскоре вернулся к быту обычного феодала. Спокойно, избегая чёрно-белых штампов, размышляя от скуки над произошедшим, с удивлением констатировал интересную дилемму. Он предавался бессовестному издевательству, мучил, утопал в оргиях, вытаскивая наружу дичайшие, на взгляд себя вчерашнего, фантазии… Жил для себя, исключительно ради собственных телесных удовольствий, не отказывая себе ни в чём, тонул в гротескном разврате, и долю секунды не руководствуясь чем-либо, кроме своих желаний. И притом имел заслуженный авторитет педагога, уважение жителей и подобострастные, благодарные взгляды учеников. Ибо страсть к преподаванию осталась. Он не лгал себе — как подсознательное оправдание творимого уже не зверства, а просто надругательства. В виде оказавшейся наиболее жизнеспособной сексуальной фантазии — хотя непосредственно секса в ней становилось всё меньше. Как способ убить время — которое не было над ним уже властно. Как цель — от которой он так и не смог уйти.
Студенты жили теперь в коммуне и любили его уже искренне. А иногда, с разрешения учителя, и друг друга. Нормальная, если оторваться от налёта мнимой цивилизации, эволюция, превращающая информацию в заслуженные дивиденды. Их юные мозги не были зашорены моралью, этикой или моногамией, они предавались бесконечным естественным удовольствиям в перерывах между наиболее значительным в этом мире процессом познания. Безусловно, педагог получал львиную долю заботы и ласки, не говоря уже про постельную составляющую, но разве тонко чувствующий эрудит в оболочке подтянутого моложавого профессора университета не есть величайший по силе афродизиак для всякой женщины с момента обретения письменности? Знание — единственное, что имеет свою универсальную, не подверженную никакой инфляции цену в любом государстве, при любом режиме и в любой исторический период. Диогену Македонский загораживал солнце, и непобедимый богоподобный полководец отошёл в сторону, не смея соперничать с мудростью, которую, казалось бы, мог запросто отправить в небытие одним движением царственной головы.
Вскоре на вопрос — где, собственно, проходит грань между развратом и удовольствием — Ники уже не мог чётко ответить. Не искусственно отгоняя навязчивую дилемму, но действительно не представлял даже приблизительно местонахождение искомого водораздела. В его случае получилось нечто вроде буддийского монастыря, но без необходимости возделывать грядки и молиться. Продуктами обеспечивали их жители посёлка, учёба занимала четыре часа в день, а остальное время члены жизнерадостной общины развлекались, как могли. Впрочем, путём исключительно естественным — никаких стимуляторов в виде алкоголя или, тем паче, наркотиков. То есть море, пляж, еда и любовь. Последнему закономерно уделялось особое внимание. Педагог, не жалея сил, учил раскованности, боролся с комплексами детей природы — попутно утверждая свои, читал подробные, с использованием податливого наглядного материала, лекции на тему важности контрацепции и безопасного секса, а иногда просто дурачился, устраивая импровизированные прятки или ещё какое с виду невинное развлечение. Как ни странно, но за повсеместным эротизмом, а Ники умудрился подмешать его всюду, скрывалось невинное желание возврата в детство, приобщения к тому миру без будущего, что так легко даётся молодым и который с такой ностальгией вспоминают позже взрослые. По сути, он просто желал быть принятым в их подростковую банду, носиться без устали по берегу, охотиться на крабов, смеяться до упаду над всякой мелочью, но, будучи отделённым непреодолимой стеной возраста, счёл наиболее естественной роль похотливо-жизнерадостного профессора. Играть в мяч, прыгать на месте, плескаться в мелководье казалось ему смешным лишь до тех пор, покуда на нём оставались штаны. Но лишь только злосчастный предмет одежды исчезал, как он снова чувствовал себя в своей тарелке. Похоть, как венец любого начинания, оправдывала в его глазах и самые экстравагантные дурачества. Действительно, отрешившись ненадолго от европейской модели самоограничения, можно констатировать, что танцующий взрослый с ведром на голове выглядит, без сомнения, глупо. Но добавьте картине несколько обнажённых девичьих тел — и тот же кретин станет вызывать отвращение или зависть, но в дураки уж точно годен не будет. На деле это всё лишь доступное в обстоятельствах тотального ханжества выражение собственных эмоций. Атлантическая цивилизация зарегулировала всё настолько, что даже танец, лишённый атрибута настроения и спонтанности, вынужден был переместиться в секс или хотя бы фитнес. Отчасти поэтому азиаты и не сходят с ума по женщинам, что вволю пляшут и поют. Ники помнил, как часто ему, будучи еще студентом, хотелось иногда начать двигаться в ритм с музыкой. Любой, от проезжающего автомобиля до аудио-подборки в гипермаркете, но бесчисленные условности всякий раз сковывали, превращая в немую обездвиженную куклу. Теперь, наконец, он мог больше не смущаться, ведь подонком прослыть куда приятнее, нежели оказаться смешным. Пресловутое общественное мнение так и не отпустило, зато нашёлся ему противовес: слегка двусмысленный, но точно надёжный.
Покончив с базовым курсом английского языка и арифметикой, он приступил к обществознанию. Курс лекций включал в себя подробный исторический экскурс в политическое устройство первых государств, зарождение цивилизации в Египте и Междуречье, первые греческие полисы и Рим до пресловутого переселения народов. Тут только Ники с удивлением констатировал, что любимый университет заботливо обошёл стороной процесс формирования цивилизации на востоке. Европа, представленная Элладой, лишь недавно шагнула в железный век и волею случая в лице талантливого фанатика крушила соседей, а Индия уже много веков процветала, имея на вооружении многочисленную армию с кавалерией и бронетехникой, роль которой выполняли слоны. Перед лицом такой военной машины, счастливо отделённой от просвещённого запада естественным ареалом обитания, непобедимые до тех пор македоняне оказались кучкой отсталых варваров. О чём историческая наука заботливо умалчивает, ссылаясь на внезапную ипохондрию Александра, который якобы не имел представления о наличии восточнее Персии разумной жизни — странное невежество для полководца, до тех пор демонстрировавшего всестороннюю образованность. Невнимание учёных соотечественников к подобным деталям волей-неволей наводило на мысль о предвзятости изложения, сознательно игнорирующего тот факт, что от сотворения мира и до эпохи великих географических открытий включительно Китай и Индия вполне оправданно смотрели на остальной мир как на диковатые, редко достойные даже завоевания полчища немытых дикарей. Уровень технологий, площадь и население двух величайших империй древности были несопоставимы с жалкими потугами далёких племён организоваться в сколько-нибудь достойного конкурента. Правда, таким образом, оказывалась на стороне того, кто смог успешнее популяризовать собственную версию развития человечества. Но об этом Ники предусмотрительно умолчал. Ему важно было сохранить нетронутым культ белого человека, который знает всё, лучше всех и по умолчанию. Здесь он добился особенных успехов, привив всем поголовно жителям посёлка соответствующий этикет. Везде пропускать его вперёд, при необходимости послушно расступаясь, дабы освободить путь, приветствовать в меру подобострастным кивком головы без надежды на ответное: «Добрый день» и обязательное бурное веселье во всяком доме, куда угодно будет ступить сандалии Мудрейшего. От передвижения в балдахине он в результате отказался в силу причин весьма прозаических. Его укачивало, и, хотя в возможности блевать на головы прохожих тонкий ценитель находил поначалу известное удовольствие, со временем физическое неудобство затмило эстетику окончательно. «Пешком, так пешком», — решил не чуждый разумному аскетизму учитель и, дабы компенсировать частичную потерю престижа, заставил подопечных сколотить на центральной улице устремлённый в небо треугольный сарай, куда торжественно пожертвовал, подобно Будде в дар Шведагону, четыре собственных волоса. Желанного эффекта, впрочем, достичь не удалось. Тхеравадины к божественной природе Мудрейшего оказались непривычно равнодушны, и храм сделался пристанищем бездомных собак, хотя и убирался регулярно от дерьма легкомысленных животных.
Жизнь получилась в итоге яркая и необычная. Порой Ники думал, что это слишком, какой-то воинствующий рай на земле в окружении раскрепощённых любящих чад. Наслаждение сделалось так велико, и подчас он не верил, что оно пройдёт бесследно — какое-нибудь завуалированное под муки совести похмелье обязательно должно было вылезти. Может, он просто не мог принять удовольствие как данность, пытаясь его заслужить и проживая, таким образом, жизнь трусливого человека даже там, где поражение было уже немыслимо. Усердно работать, учить или мучить, но что-то обязательно делать, потому что когда «сейчас хорошо» — это уже падение. Мьянмарский чай, подаваемый здесь к каждой трапезе, сделался для него напитком упущенных возможностей. Каких — он не мог даже смутно представить, но очевидность потери не становилась от этого менее удручающей. Есть, спать и любить оказалось далеко не так притягательно, как проповедовали иные коллеги-путешественники, безуспешно уверявшие себя в правильности сделанного выбора, попутно затягивая в соблазнительный омут доверчивых читателей.
Вскоре и отсутствие былой суеты вокруг собственной персоны отчего-то перестало тяготить Ники. Он и гарем-то свой фактически распустил, оставив «по шариату», отродясь, впрочем, здесь не ночевавшему, четырёх наиболее миловидных жён, а первую провозгласил почётной матерью, решительно потому отстранив от священного тела. Всякой фантазии, хотя бы самой желанной и сладостной, приходит, рано или поздно, конец в лице непобедимой рутины. Пусть тысячу раз восхитительной, ещё вчера неподражаемой, беззаветной и страстной… но всё же. Таков уж извечный путь рождения и смерти. Со скуки, не находя былой радости в масштабных оргиях, Ники вновь озадачился отцовством. Не воспитанием, здесь материала хватало и без того, но типичной бессмысленной вознёй с познающим мир карапузом, жадным до внимания и любви. Как ни странно, он всё ещё отчётливо осознавал себя чрезвычайно положительным родителем, тем паче, что бывшей жене под страхом экзекуции запрещено было в этом сомневаться. Подобная модель поведения мало что имела общего со справедливостью в её классическом понимании, но устройство мира таково, что одному может быть хорошо только за счёт несчастья или лишений другого, и никакой мнимый технический прогресс это не исправит: в процентном соотношений бедных на планете с каждым годом становится только больше.

— Так, Женя, — вмешался традиционно уже невежливый Игорь, — тебя куда, вообще, понесло? Тут нужно гнать дальше линию падения, красочно описывая, до чего способен дойти современный, якобы цивилизованный человек, если дать ему развернуться на полную.
— Да как-то само собой всё развернулось, — непривычно смущённо промямлил тот, — затянуло.
— Послушай ты, Полиграф Полиграфович, нечего из себя здесь святого строить. Мы не праведники — мы только играем в них. Может, ты ещё нимб над головой ему сделаешь после всего, что случилось?
— Если придётся, — реагировал Женя. — Сюжетная линия остановилась, эпизодических героев и тех не осталось. Почему не сделать красочную аллегорию, только с множеством вкраплений скрытой между строк эротики…
— Я тебе сам сейчас вкраплю, — рявкнул Игорь. — Похабно себя ведёшь, сутер. В лучшем случае — у тебя в руках фотоаппарат, а не мольберт, и уж совершенно точно, ты не Ван Гог. Эмоции у всех одни и те же, разной может быть только степень достоверности передачи.
— Ты повторяешься, — хитро улыбнулся в ответ Женя, — всё вдохновляется одно другим, это просто уравнение с бесчисленным числом неизвестных, мы ничего не создаём... Придумай что-нибудь поновее, оскомину набил — извини, вкрапил уже своей приземлённостью.
— Отпустить его хочешь? — едва заметно мотнул Игорь головой в сторону молча наблюдавшего эту сцену Дмитрия, от которого, впрочем, не ускользнул многозначительный жест.
— Мы с тобой в чём-то главном очень сильно отличаемся. В том смысле, что твой императив — искать, а мой — найти.
— Что, опять? — буквально взревел Игорь. — Мы долго ещё будет на одном и том же Алёше спотыкаться?
— Как знаешь. Хочешь убить — убей. Хочешь умереть — умри. Только не мучь себя, это всё равно бесполезно, — закончил Женя прения, ещё более запутав единственного слушателя.
— Погоди, устрою тебе рай на земле, Великий и Мудрейший.

У его назойливо пытливых учеников были имена, каждый носил в себе личную, едва ли похожую на остальные судьбу, но Ники постепенно перестал видеть в них что-либо, кроме декораций. Милые, непритязательные истории только зарождающихся надежд. Не изгаженные цинизмом разочарования, они легко могли бы сделаться вполне приличным стержнем бесцельного до тех пор существования, стоило ему захотеть увидеть вокруг некий потаённый смысл. Наверное, он мог посвятить себя безответному служению, заменив довольно-таки приевшуюся уже похоть на что-нибудь тошнотворно возвышенное, вот только всякое движение здесь по определению не имело смысла. Этот мир, хотя бы и тысячу раз изнасилованный, продолжал жить как бы вне его, будто повесть с умеренно занимательным сюжетом, переворачивая изгаженные неровным скопищем букв страницы. Им можно было повелевать и владеть, но оказалось невозможно в нём жить. Чужое пространство культуры и языка, мировоззрения и природы, религии и веры. Он чувствовал себя успешным колонистом, сколотившим порядочное состояние и вроде бы счастливым у тёплого моря, но отчего-то ежечасно с тоской вспоминающим сырые берега флегматичного Мааса. Притом, что лично ему вернуться было уже некуда — оставленная на родине шумная бессмыслица узаконенного прозябания слабо тянула на весомый аргумент в пользу возвращения. Ни дома, ни корней, ни цели — весьма неудобный плацдарм для наступления или хотя бы последнего рывка; многоточие в начале абзаца, свидетельствующее о бессилии мысли.
Время, таким образом, расчётливо-хладнокровно подстерегло его на излёте жизненного пути, если таковым полагать странную гармонию педагога-растлителя. У календаря свои методы воздействия на умы. Всякое устройство, могущее похвастаться экраном, непременно имеет на нём ещё и часы, убрать которые на удивление трудно, а чаще — вовсе невозможно. Единственный момент свободы, таким образом, располагался в коротком промежутке между рассветом и завтраком: очередная эйфория воскрешения в унылом смрадном мире, когда, нарочито медленно потягивая жуткую смесь из тёплого молока, имбиря и местного чая… он всё равно считал. Покачивания гамака, глотки, вздохи, биение сердца и навязчивое щебетание птиц. Собственные мысли, порывы и желания, увядающие тем сильнее, чем глубже погружался он в благостную негу всемогущей праздности. Не осталось фантазии, которую он мог воплотить, желания, будоражившего ум, порока, алчной прелестью запретного плода маячившего вдалеке. Повествование упёрлось в наивысшую точку развития и потому безальтернативно остановилось. Дальше можно было двигаться только вниз, теряя сластолюбивый авторитет самопровозглашённого учителя начальных классов.
Жизнь одномоментно сделалась безвкусной, ведь ежевечерне наблюдать несравненной чувственности закат — это редкое наслаждение, но истинное счастье — когда этого недостаточно. Всякая идея — рабство, дающее свободу от страха. Как и от цели. Во имя — не то же самое, что для, так же как дать — не всё равно, что поделиться. Вокруг не осталось больше места для трагедии. В любой форме, от милосердия до самопожертвования, страдание оставило его. Без привычных ориентиров границы личности стремительно размывались навязчиво ежедневным приливом, оставляя гнетущее ощущение недосказанности, незаконченности… неизбежности. И тогда он покорился. Перестал даже думать о себе в первом лице, заменив «я» на куда более универсальное «он». Поставил точку, вбил последний гвоздь и совершил подряд ещё целую кучу ритуалов, призванных документально подтвердить окончательное поражение от судьбы.
Результат, однако, вышел противоположный. Человеческая фантазия — вещь трусливая, а потому всякая капитуляция, сделка по продаже души Люциферу и прочие сомнительные капиталовложения в худшем случае не обещают ничего, но чтобы стало ещё хуже — такой откровенной подлянки от судьбы он никак не ожидал. В сутках вдруг оказалось двадцать четыре предательски длинных часа, из которых лишь половина, да и то не всегда, уходила на сон и заслуженные педагогические удовольствия, а остальные двенадцать представляли собой трудно преодолимую однообразную равнину, издевательски приветливо расстилавшуюся перед ним всякий новый день. Доступных инструментов, вроде многолетних привычек или застарелых комплексов, у Ники, вследствие издевательски юного возраста, не имелось, в заработке он не нуждался, достойной или хотя интересной мысли, о которой можно было бы разбить с отчаяния лоб, — на живописном горизонте не просматривалось. Тоска казалась бы нестерпимой, если бы не становилась с каждым восходом всё привычнее, так что скоро обещала уже стать в доску родная. Есть у застарелой грусти влекущее обаяние безысходности, нечто сродни фатализму, только без необходимости рисковать. Апатия — всего лишь определение, депрессия — синоним первозданной лени, но время — действительно коварный и сильный враг. Карьера, семья, обязательства, спешка и прочий нескончаемый бег по кругу на самом деле служат единственной цели — заполнить гигантское, необозримое пространство минут и часов, превратить их в дни и недели, промотать, будто скучную запись, месяцы и годы, чтобы наконец-то успокоиться. Юности чуждо вялое смирение преждевременной старости, но правда в том, что смерть на излёте несёт в себе желанное освобождение от бремени многократно пережитых эмоций. Её непримиримость, по сути, и наполняет всё смыслом, делая происходящее уникальным, ведь в противном случае любой эпизод обречен на бесконечное повторение.
С последним и вышла главная заминка, ведь Ники, подобно наркоману-подростку, промотал за неполную треть отмерянного пути всё, что имелось по краям дороги стоящего, и в какой-то момент вынужден был констатировать совершенное отсутствие мотивации. Его собственная Джомолунгма, высочайшая точка на земной поверхности, была неосторожно побеждена, повержена и обращена в исполнительную послушную массу телесных удовольствий вне каких-либо рамок и законов. Можно было творить всё, что угодно, и именно это лишало представление смысла. Проклятая генетика неисправимого примата требовала наслаждений заслуженных или хотя бы опасных, а Ники на диете из свежайших морепродуктов только ещё больше молодел, да и развратная невоздержанность, вопреки заверениям уныло твердокаменной морали, шла организму исключительно на пользу. Тогда наконец он уяснил, в чём заключалась неоспоримая мудрость наставника и друга, но, к несчастью, слишком поздно. Лично его к опиатам по издевательски очевидным причинам не тянуло и тянуть не могло. Тяжелые наркотики — удел неудачников и бедных, поскольку заменяют серость окружающего мира горячо желанными миражами, но его-то потаённые фантазии исполнились наяву… Мало того, грязные, извалявшиеся в христианских запретах и комплексах сокровенные мечтания казались — или взаправду оказались — здесь чем-то рутинным, скучным и даже обыденным. Дикая, немыслимая толерантность окружающей действительности порой заставляла усомниться — жив ли он, так подозрительно безоблачно взирало на происходящее сверху небо. Провидение, судьба, бог, справедливость, чёрт или сам дьявол обязаны были жестоко покарать нечестивца, а вместо этого он читал на лицах вокруг смесь уважения и восхищения. Всякий раз, давая волю ненасытному сластолюбию, он утешал себя тем, что творит неоспоримое зло, как вдруг с тихой обречённостью понял, что не претендует даже на молчаливое осуждение. Он мог бы, наверное, и убить, но вовремя осознал, что это также ничего не изменит, превратив бессмысленную жестокость в акт высшей, а потому едва ли доступной простым смертным, мудрости. Получалось, что вседозволенность куда больше пугала его самого, чем потенциальные объекты надругательства или насилия, уверенные в непогрешимости Мудрейшего.
В конце концов ему пришлось-таки поверить в то, что он давно уже мёртв. То был единственный способ утихомирить бунтующее сознание, упорно отказывавшееся принимать всё происходящее как данность. Очутившись в загробном мире, Ники поначалу и вправду повеселел. Странный анклав терпимости приобрёл очертания некоего умеренно жуткого чистилища для особо одарённых или, наоборот, непритязательных грешников. Таинственная мозаика превратилась во вполне тривиальную куда менее пугающую картину, и часы, которых, надо думать, тут вовсе не существовало, перестали ему докучать. В последней решительной попытке вернуться на грешную землю Мудрейший отменил все занятия, громогласно объявив, что не видит в них более смысла. Народ повиновался охотно: дети поддержали решение единогласно, а родители, видя, что те достаточно освоили азы магически иностранного языка, полагали образовательный процесс блестяще завершённым.
Однако время мало того, что относительно — к сожалению, ещё и порядочно своенравно. Способно тянуться долго, а может стремительно бежать, составляя дни в сменяющие друг друга недели и месяцы. Оно — основа всего, куда более могущественная, чем трусливо изменчивая материя, которая без него и вовсе не существует, превращаясь в запылённую репродукцию посредственно живописного пейзажа. Даже сумбурная тяга к суициду, едва осязаемое мутное желание наподобие утренней похмельной тошноты, подчас служит лишь надеждой порвать с жестокой зависимостью. Глоток мнимой свободы на деле оказался инъекцией окончательного смирения перед несоизмеримостью задачи. Убедившись, что намеренно или случайно, но оказался-таки на вершине, Ники сделал то, что вот уже несколько десятилетий представляется образованным европейцам лекарством от всех душевных расстройств — раскрыв карту, уверенно ткнул пальцем в слово «Тибет».
Что-либо достойное или хотя бы масштабное традиционно рождается в человеческой голове лишь помимо, а чаще — вопреки мыслительному процессу. Отсюда страсть к алкоголю, притупляющему настырное серое вещество. Пьяный хочет разгула, быть любимым и почитаемым. И за ценой не постоит, ведь в кои-то веки живёт текущим моментом. Ники, впрочем, умел задействовать нужные гормоны без помощи стимуляторов — в этом заключалось его безусловное превосходство над унылыми, по счастью, необозримо уже далёкими, земляками. Техника обратной реакции, основанная на общеизвестных свойствах безусловных рефлексов, — коли вслед за красным цветом неизменно появляется жратва, рано или поздно поджелудочная начнёт выделять сок в ответ на одно только включение фонаря. Умеренное голодание в сочетании с физическими нагрузками, по большей части на выносливость, стимулирует выработку эндорфинов в количестве достаточном, чтобы затмить эффект лёгких наркотиков, не говоря уже про банальные спиртосодержащие. Конечно, схема работает особенно эффективно на тропическом пляже, но и зимой на берегу какой-нибудь фламандской дряни тоже вполне действенна.
Однажды в результате таких экспериментов Ники рассмотрел, наконец, поначалу во сне, очертания того, о чём упорно, хотя и невнятно, твердил ему самоубийца-друг — следующего уровня. В просторной светлой комнате без окон, размером примерно шесть на восемь, стояли в ряд несколько столов, за одним из которых сидел и монотонно жевал некий едва ли уже человек с потухшим взглядом. Отправляя в рот маленькие, похожие на крупные таблетки дольки, нажимал на одну из встроенных в поверхность кнопок и снова тянулся за дозой. Стены были голые: ни картин, ни даже привычной в атмосфере корпоративного помещения — посвящённый легко и безошибочно узнаёт такое повсюду, наглядной агитации на тему — быстрее, выше, сильнее, ибо мы лучшие, потому что всё одно единственные. Жующий внешне был ему не знаком, но сомнений в том, что здесь именно Патрик, отчего-то не возникало. Картина вдруг предстала целиком. Его товарищ работал в фокус-группе международной корпорации, одного из мировых лидеров производства сладостей. Задачей, соответственно, было пробовать образцы, фиксируя степень наслаждения вкусом. Больше ничего. Пустота открытой насильно вечности, лично для него оказавшейся нескончаемой тренировкой рецепторов. Четыре новых кусочка, четыре кнопки для вердикта, четырёхминутный — если бы ещё существовало время, перерыв и новый круг. На вид жестоко, но скорее всего лишь практично. В бесконечности любое концентрированное счастье рано или поздно станет невыносимой пыткой, затем сужающейся спиралью вернётся к наслаждению, после — снова к надежде и так далее, покуда оттенки ощущений не исчезнут совершенно. Так стоит ли городить райские кущи или адские котлы, если притупляемые раз от раза впечатления всё одно вернутся к абсолютному нулю, с которого однажды всё и началось.
Проснувшись, он собрал учеников в импровизированной аудитории, дал задание на два часа и, закрыв двери снаружи, отправился в сарай. Где, около неизменного в этих краях генератора — бесперебойная подача энергии была редкость большая, чем блэкауты, ожидаемо нашёл канистру с топливом октановым числом в девяносто один. Для искомой задачи хватило бы и нескольких литров — крытое сухими пальмовыми листьями деревянное строение — само по себе могучий очаг возгорания, но он вылил её всю до капли, в столь возвышенный момент чуждый практическому соглашательству. Достал спички, оглянулся вокруг и чиркнул. Утро будто специально выдалось безветренным, и огонёк на конце деревянной палочки горел ровно, медленно приближаясь к судорожно сжатым пальцам. Времени подумать ещё раз было достаточно, но он уже давно всё решил. Набрал в лёгкие воздуха как перед нырком и, собравшись с духом, поднёс спичку. Послышалось шипение, и тут же боль едва обожжённой плоти, смешавшись с потоками благодатных гормонов, подарила наслаждение совершённого поступка. Ещё со школы мечтал Ники повторить опасный фокус соседского хулигана, тушившего горящие спички об язык. Как выяснилось, двадцать с лишним лет ушли на подготовку эксперимента не зря — ощущения того стоили. Принесённая жертва, исходя из масштабов пережитых лично им эмоций, вполне соответствовала мукам изрядно эволюционировавшей совести об участи сгоревших заживо воспитанников, а посему непосредственно сожжение потеряло уже всякий смысл.
Планируя завершающую операцию, Ники, ясное дело, лелеял надежду присоединиться к пылающему костру. И действительно, получалось уже слишком, чересчур, а счастливый человек не творит, так же как довольный, по сути, не живёт. Месту, куда в ипостаси ожившего бога занесла его судьба, не хватило интриги, ведь нет ничего страшнее предсказуемости. Мрачной ломки ли вековых устоев, разрушенной во имя похоти семьи, насилия или просто неудовлетворённости. Опасная гармония вседозволенности лишила его возможности сначала мечтать, а затем и вовсе думать, превратив в механизм воспроизводства повторяющихся эмоций — хотя бы и тысячу раз желанных.
В итоге, вместо красочного аутодафе, собрал свои нехитрые пожитки, включая порядочную сумму, ассигнованную ему исполнительным Джерри на съёмки продолжения нетленной документалки, и отправился в путь, хотя бы цель его заключалась пока в одном лишь направлении движения. Мопед стараниями местных кулибиных находился в превосходном состоянии и, за исключением того, что значился в угоне, исправно служил ему средством передвижения до самого Пагана, где, пересев на нечто среднее между автомобилем и бронетранспортером с соответствующего вида водителем, неутомимый путешественник взял курс на север. В той стороне ждали его надежда на прозрение, свобода и тюрьма. Окончательная победа. «Там я буду счастлив, — повторял он себе, — а здесь был просто рабовладелец». В погоне за иллюзией погружения он упустил то единственное настоящее, что когда-либо имел.

ГЛАВА XVIII

— Довольно, — резко вмешался Игорь, — Азии не должно быть слишком много. Иначе она будто въедается в тебя, прорастая всё глубже. Тянет, убаюкивает и тихо шепчет на ухо: «Не бойся, мы уже близко». А надо бояться. Паниковать, страшиться или просто обходить стороной — плевать. Лишь бы вовремя исчезнуть. Не дать ей пустить корни, превратив эйфорию в подсказку на тайском меню: блёклую фотографию давно и без аппетита съеденной невкусной еды. Потому что рано или поздно твоя надежда обречена превратиться лишь в одно — пробуждение. Ото сна: едва ли кошмара, но вряд ли и какого-нибудь другого. А когда захочется снова уснуть, он уже не придёт. Желанный, столь пагубно неоценённый, блистательный ангел абсурда, по-настоящему трагичный лишь в одном — бескомпромиссной необходимости рано или поздно покинуть его берег. Уютный, почти домашний шум бесконечного пространства морской воды, движущейся и существующей с одной единственной целью: забравшись по щиколотки подняться чуть выше, до внутреннего пространства коленей, лаская плоть так умело, как никогда не сможет ни одна женщина. Чтобы затем далеко в море почувствовать её же враждебное одиночество — застывшей, неподвластной массы, способной делаться смертельно опасной, но отчего-то поразительно снисходительной к своему латентному почитателю. Он никогда не уйдёт, этот шум, оставшись в каждом движении, взгляде или просто ленивом вдохе, совсем не обязательно сменяющимся выдохом. Нигде не бывает так хорошо, и ниоткуда не бежишь так стремительно. Старательно забывая лица, персонажи и дни.
Хотя, пожалуй, в этой нелепой истории найдётся-таки одна достойная мысль. Жить нужно всегда не дома. Чтобы можно было в любой момент вернуться. Чтобы всё было не всерьёз. Иначе одно только сознание неповторимой важности происходящего камнем на шее придавит к земле, так что не в силах будешь даже банально поднять голову и осмотреться. Исковерканный цивилизацией, ваш современный человек способен искренне только играть, существовать без маски он патологически не приспособлен. Чтобы быть, а не казаться собой, нужна порядочная смелость. А вообще — теперешние эмигранты представляют собой жалкое зрелище.
— Ты про наших? — снизошёл до подчёркнуто второстепенного вопроса Женя.
— Про всех. Есть в них что-то ущербное, какая-то постоянная готовность отступить. А бельгиец твой заживо сгниёт где-нибудь в предгорьях Тибета, одурев от опиума и не оставив следа. Впрочем, может, и хорошо не помнить мгновения эйфории. Немного, конечно, жаль, но если всем глупым помогать, умных не останется. Лучше капля мудрости, выстраданная самим, чем целое ведро, подаренное щедрым божеством.
— Тяжело быть ничтожеством, когда все вокруг отказываются это принять, — всё ж счёл нужным поддакнуть едва ли польщённый рецензией автор, — и откуда только берётся такой бред, как эта ваша реальность? — попытался он втянуть в разговор и Митю.
— Нет ничего хуже, чем жить в раю, — на удивление охотно реагировал тот, — спокойно жить, наслаждаясь каждым мгновением... Странная привилегия для мужчины. Путь добра всегда тупиковый, но и вечное движение — тоже рабство. Опять же — мухи.
— Что?
— Мухи, говорю. Азия, жарко... Как помрёт, дня три уйдёт на то, чтобы запах из гамака учуять. Столько их налетит, просто страсть.
— Мить, ты здоров? — не очень-то, впрочем, заботливо поинтересовался Игорь.
— Сам как думаешь… Занятная получилась история. Такое, знаешь, кричащее объявление в бедной тиражом уездной газете: меняю порнографию на романтическое кино. Азия, ты пробуждаешь во мне человека. И человека слабого. Послушайте, мужчины, давно хочу услышать авторитетное мнение. Вот если вселенная сожмётся в точку, всё ведь просто уменьшится в размерах и будет также продолжать существовать — раз вокруг сплошное ничто, значит, и константы, относительно которой можно измерять или судить, не существует. То есть объём, длина, масса… ваша напыщенная парочка и так далее — все параметры условны, разве не так?
— Астрофизик хренов, похлебал бы лучше баланды, — улыбнулся понимающе Женя, — без тебя дураков хватает, имей совесть, в самом деле.
— Мне позволено всё, — шутя выпалил Митя, тут же, впрочем, смутившись нелепости этого вызова.
— Жаль. Как мало тебе позволено, однако, — и Женя поднёс ему миску с холодной овсяной кашей. В разной форме и качестве, она составляла здесь две трети меню, удачно сочетая дешевизну, лёгкость приготовления и некоторые даже полезные свойства диетического злака.
— Видишь, какая пайка. Знамо дело: санаторий, — будто читая его мысли, а на деле являясь их закономерным развитием — эту разницу Дима всё реже сознавал, добавил Игорь.
Каша всегда ему нравилась. Ещё в детстве, вынужденный питаться, как говорила мать, в режиме максимальной эффективности, он пристрастился к ней со всей искренностью ребёнка, которому нужно, так или иначе, кого-то или хотя бы что-то обожать. Предмет страсти выбран был идеально — килограмм хлопьев стоил дешевле бутылки посредственного пива, в разной обработке превращаясь то в основное блюдо, то в гарнир, то в сдобренный приторным сиропом, незамысловатый, но хоть какой-то десерт. Родительница дивилась изобретательности чада, всякий раз убеждаясь, что чем меньше сюсюканья выпадает на долю ребёнка, тем умнее он, в результате, становится. Оценив способности юного повара, она волевым решением назначила старшим по кухне его, заодно уж делегировав и вопросы по организации снабжения, разом убив сразу трёх зайцев: избавила себя от готовки, походов в магазин и накладных для семейного бюджета трат. Следуя логике столь изощрённого воспитания, Дима быстро научился столоваться по одноклассникам, попутно унося в кармане пригоршню-другую крупы — ведь даже и взятый с поличным, он всегда мог отделаться невинным желанием покормить на улице голубей. Зимой их было особенно жаль и, как всякий нищий, лучше понимая страдания ближнего, юный вор иногда позволял себе удовольствие помощи кому-то ещё более, чем он сам, невезучему.
Вечная эта борьба за выживание, наверное, и обеспечила ему умение не просто довольствоваться, но искренне радоваться всякой мелочи, а заодно и не гнуться под влиянием каких бы то ни было обстоятельств. На первый взгляд, парадоксально, но он прожил действительно интересное счастливое детство. Наполненное опасностями, приключениями и интригами не хуже романических козней при дворе Валуа, хотя бы и выражавшихся в умении найти повод, подход и постамент на пути к полке с бакалеей. С тех пор неограниченное потребление еды, а позже и выпивки стало для него эталоном красивой жизни, и вскоре потребности скромного трудяги с лихвой перекрывались заработками хорошо оплачиваемого узкого профессионала. Однако вследствие этого и гармонии с окружающим миром Дима достиг слишком рано, лишив себя мотивации к дальнейшему познанию окружающей действительности. Ведь лично в его всё оказалось предельно ясно — но, без сомнения, сколь ни грустно, истина немыслима, а правда безвкусна, что уж говорить про нехитрый ассортимент удовольствий палатки с надписью «Куры грилль», только и отличавшейся от миллионов таких же лишней буквой «Л» в названии. Где трудились посменно двое жизнерадостных коллег-работяг из Таджикистана, взявших, для простоты коммуникации с чересчур требовательными покупателями, одно на двоих имя Гоша, чем существенно упростили столичным жителям взаимодействие с удачно расположенной в спальном районе точкой общепита. У них имелась и своя импровизированная служба доставки, охватывавшая радиус в полкилометра и весьма умеренная в цене. Гоши умели добиваться лояльности клиента, а заполучив оную, уже никогда её не потерять, и вполне могли бы каждый руководить целой сетью ресторанов, но ни судьба, ни, признаться, сами гордые труженики не желали нарушить давно утвердившийся жизненный распорядок, щедрый на трудодни, но счастливо бедный на соблазны и переживания.
Они знали по имени каждого из приблизительно трёх сотен проверенных минимум пятью годами селекции покупателей, сносно помнили, чем те зарабатывают, как отдыхают и на какие хвори жалуются, приятно удивляя неожиданной эрудицией. Для многих из них они стали чем-то вроде семьи, неприхотливыми дальними родственниками на расстоянии вытянутой руки, вечно довольными и жизнерадостными, всегда готовыми подарить в довесок к шаурме или цыплёнку немного чудом сохранившегося в промёрзшей жестяной банке тепла. Откуда бралось в них столько неподдельного интереса и какой-то почти чуткости, окрестные жители только догадывались, в благодарность постепенно изменяя знакомому меню ради не слишком здоровой, но зато определённо душевной кухни. За двенадцать лет беспорочной службы у одного из Гош заболела и умерла жена, другой, что постарше, женил подряд всех сыновей и выстроил на родине дом, но никому вокруг они не поверяли ни радостей своих, ни бед. «Одинаковые с лица», то есть за прилавком, в свободное от фартука время Гоши не были похожи друг на друга ни в чём, но и это осталось их общей тайной, недоступной глазу районных обывателей. В конце концов палатку убрали, как говорили мужики, по заявлению «отдельно взятого мудозвона», недовольного свежестью продукта и сообщившего о том в прокуратуру и Роспотребнадзор. После исчезновения за их здоровье ещё месяц пили по всем окрестным дворам, сетуя, что поленились узнать настоящее имя — почему-то все вокруг были уверены, что оно у них тоже общее.
Нарушение многолетнего распорядка и изменившееся, сравнительно с былым, качество прожарки мяса — у конкурентов оно получалось сухим и безвкусным, наглядно продемонстрировали Диме, как уязвим и нестабилен мир за пределами входной двери его квартиры, зародив в душе недовольство. Учитывая более чем скромный набор потребностей, он справедливо полагал, что всестороннее удовлетворение сих элементарных надобностей является обязательной программой мироздания, и сильно обиделся на последнее, когда оно обошлось с ним столь вопиюще несправедливо. Предложенная же компенсация в виде перехода на замороженные наггетсы уже и вовсе отдавала форменным издевательством. «Я маленький человек, — сказал тогда сам себе Дима, — но всё же я человек». Вызов был брошен. Блоха замахнулась на железную диктатуру мироздания. Мироздание, занятое своими проблемами, оставило декларацию без внимания. Может, и зря.
— Так где же в истории с Ники зло? — устало поддерживая тление неинтересного разговора, спросил Митя.
— Раз готов был сделать, значит, всё равно, что действительно сделал, — уверенно рапортовал Женя, хотя вопрос, естественно, адресовался не ему.
— А не слишком ли много на себя берёт это доброе начало? — он подчёркнуто обратился на этот раз к первоисточнику — Вдумайся: ты ничего не запрещаешь, не осуждаешь и не винишь, оставляя всё на откуп совести, то есть его, опять же, инструменту и прообразу. Не кричишь о границах дозволенного, не развешиваешь повсюду таблички с надписью «табу», не мешаешь познанию, порой и вовсе подсовывая неразумным искомый фрукт. Какое же ты после этого зло? Весьма талантливый живописец, однако, на содержании у Женечки — не зря, выходит, его кистями снабдили. Нет, предположим, в этом есть некая скрытая от меня, смертного, высшая справедливость, но ведь все до единого величайшие преступления совершены человеком во имя добра. От гонений на первых христиан ради спокойствия истинно верующих, через кровавую исламизацию, крестовые походы, костры инквизиции, истребительную колонизацию и к двум мировым войнам.
— А это-то здесь причём? Я про двадцатый век, — снова вмешался обвиняемый.
— По-твоему, жизненное пространство за ради процветания наиболее трудолюбивого на планете народа — это не гуманно? Немецкий пролетарий, скромный работяга с мозолистыми руками. Да он что у станка, что у жерла крематория запрограммирован тобой лишь созидать — выходит, издержки неизбежны и заранее учтены? Миллион туда, миллион сюда… И не надо валить на рыжего, он тут совершенно не при чём. В его руках — лишь малый процент стяжателей, убивающих ради наживы, да и то по необходимости — когда другого способа изъять материальные ценности не наличествует. А все изощрённые пытки да издевательства вершат осенённые тобой избранные, творящие божью волю или ещё какое жуткое предназначение. Мир там от грязи почистить, скверну поизвести — мало ли на свете достойных занятий. Ты не подумай, не то чтобы я против: кому-то ведь надо искомого младенчика в жертву принести во имя всеобщего счастья и благополучия — Игорёк до эдакой казуистики в жизнь не додумается, куда ему, сердяге. Но для чего эта маска, дешевое надувательство, ужели иного способа запудрить мозги человеку нет — не бог весть какой сложности задача…
— Вынужден, Мить, встать на сторону защиты, — неожиданно отозвался Игорь. — Пойми, всё ох как непросто. Так называемый homo modernus есть существо настолько далёкое от того, ради чего всё дело когда-то затевалось, что приходится маневрировать. Поначалу ведь было как: убил конкурента, выжил и ладно — всё одно двоим не прокормиться. Но тут Каин подоспел со своей мотивацией. Штука известная: не то горе, что корова сдохла, а что у соседа жива. Ты попробуй такому втолкуй, что он не прав, речь ведь идёт о восстановлении справедливости. Почему один красив и удачлив, а другой уродлив и ленив? А коли другой этот — я… Возникает известное пространство для маневра — уравнять. Но потому как уравнять объективно не получается, следует хотя бы источник неравенства истребить. И что удивительно — полегчало. Как-то, знаешь, тут же стало спокойнее. В том же дерьме, нищете и бездарности, но, в отсутствие мозолящего глаз братца, вполне себе даже приемлемо. Подспудная цель всякой революции ведь какая — не заполучить, ограбив неправедно обогатившихся, но опустить всех до уровня скотов, и тогда собственное уже скотство не покажется чем-то из ряда вон выходящим. Равенство — вот современный идеал добра. Чтобы у каждого — дом с газончиком, посредственный спутник жизни и телевизор с доверху набитым холодильником. А мечты о красивой жене, да по возможности в количестве четырёх, дворце с личным пляжем и куче обслуги — уже чистой воды эксплуататорство. На сей счёт много было дебатов. Взять того же Будду. Товарищ исключительно полезный, умные вещи говорит и надежду дарит. Неужто такой сам должен за собой ведро мусорное выносить? И без него ведь найдётся желающих, покуда он, заместо грубого физического труда, какую-нибудь очередную достойную мысль выдаст. Но где есть исключение, не бывать правилу, а с этим делом у нас строго — кто знает во Вселенной хотя бы одно «но». Потому милейший Каин до сих пор в рядах, хотя и с понижением в должности — ну да погоны ведь не сняли. Так что уж, по возможности, давай с нашим не так строго. Ему и без того непросто со всеми этими оттенками. Но парень ведь старается.
— Это правда, — проскулил в подтверждение Женя. Что-то было в этом момент в его облике настолько жалкое, что захотелось понимающе улыбнуться.
— Но ведь это же и подмена, — тем не менее, упёрся ещё сильнее Митя. — Кто-то помогает бездомным детишкам, потому что ему приносит несоразмерную радость то малое, что приходится давать в ответ. Но внутри у него всё же теплится другая, совсем чужая, казалось бы, мысль. До неприличного сытое детство, за которое отчего-то бывает стыдно в тот момент, когда он смотрит в их по-взрослому усталые глаза. Лишь только несколько гулких ударами сердца мгновений, пока взгляды их пересекаются, но он ощущает, каждым атомом заново открываемой души чувствует, принимает в себя их печаль — дарующую ему высшее наслаждение. Радость обладания неизвестной до тех пор эмоции страдания, тем более удобного, что по выходу из этого сеанса взаимодействия от ужасающего миража не останется и следа. Чтобы снова жить, ценить и, конечно, прощать. Лично миру вокруг и редким его частным проявлениям в виде бывших друзей и забытых подруг. Миру, состоящему из исчезающих вдали желанных теней прошлого. Другой жизни, другого себя. И, искупавшись лишний раз в этой остывшей ванной, он вдруг ощутит слабую надежду на хотя бы мельчайший, но лично его, потаённый и сокровенный, искомый и недостижимый, неуловимый как молния в виде эпизодического сорокапятилетнего малазийского персонажа с дежурным приветствием: «I love you». Тот самый. Смысл.
Где, где та глубоко подспудная окончательная мотивация, которая позволит мне отличить добро от зла? На кой ляд я должен вечно копать этот бездонный колодец навязанной истины, выискивая живительную влагу в мире, где нет ничего более ужасного, чем возможность снова дышать? Обнули фактор принуждения, то есть обстоятельства и всё напускное: память, мораль, веру в исключительную полезность добра… И никто никогда не станет делать того, что не хочет. Вся грязь этого мира началась именно с милосердия, когда человек впервые обманул себя, подменив искренность желания маской жертвенности. И откуда только берётся такой бред, как эта ваша реальность? — повернувшись, он обратился к двум деликатно замолчавшим собеседникам.
— Разное говорят, — первым отозвался Женя, — кому и вовсе мерещится везде исключительно собственный мир. Идиотов хватает. Но притом налицо и удовлетворительная отчётность по инстанциям: всё же одно — пальцем в небо, нулевой показатель по этим, как вы их зовёте, просветлённым.
— Чем же вам не нравится движение без цели?
— Движение без цели нам как раз очень даже ничего, нам просветлённые без надобности. Пошёл, нажрался какой-нибудь аяуяску, шандарахнулся башкой об тотемный столб и на тебе, здравствуйте, прозрел. Занятная теория, Игорёк, ты у нас не пробовал?
— Нет, как-то не довелось. Потом — и голову тоже жалко, она одна, а способов её лишиться — до неприличного достаточно. «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына»… много ли надо-то. Как сказал гений: «Удар — и человек с копыт».
— Ладно, оставим до поры. Махнём рукой и вернёмся к делам насущным, — с одним, значит, покончено. Что с Ронькой делать прикажете?
— Жить, — коротко резюмировал Игорь.
— И как долго?
— Пока не найдёшь. Ты обещал.
— Так, может, я, как бы это сказать, в контексте там, для красоты слога…
— Поздно, Мить, — традиционно поставил точку в прениях Женя, — будем уж теперь дожимать.
— Может, всё-таки, копнём поглубже этот буддизм. Как-никак — Тибет, колыбель…
— Анабель, — грубо перебил Игорь, — ты где видел, чтобы добро созидало. Он, — кивнул в сторону присевшего на краешек шконки жалкого тридцатилетнего старика, — умеет только паразитировать на обстоятельствах да приспосабливаться к окружающей среде, о чём там ещё говорить. Борьба — вот главное предназначение жизни, оно же и наслаждение.
— В таком случае — причём здесь Рони?
— Не знаю пока. Я его вроде как чувствую. Будет из парня толк.
— И всё равно не верю я, что конец. Что-то осталось недосказанное. Может, даже главное что-то упущено.
— Нет, Мить. Путь добра всегда тупиковый, но и вечное движение — тоже рабство.
— Истина, значит, где-то посередине?
— Я бы сказал — где-то вообще не здесь. Ищи, — сочувственно вздохнул Игорь и тут же, будто перед сменой декораций в спектакле, лязгнул замок.

— Кто дал тебе право судить — кому жить, а кому нет?
— Признаться, не понимаю, откуда вообще ко мне эти претензии. Кого я сужу? Я не претендую на справедливость или хотя бы объективность, готов понести предусмотренное вашим законом наказание. Не бегу и не прячусь. Творите надо мной расправу или правосудие, как вам удобнее, но оставьте в покое мотивацию. Не в том дело, что она за гранью, а в том — что моя. И права у меня никакого нет, так же как нет его и у вас, просто вы всем внушили, что являетесь наименьшим злом, на том и стоите. И я даже соглашусь, что ваша правда при прочих равных несомненно лучше, чем, опять же, моя. Только это ничего абсолютно не меняет. Есть поступки, которые не совершить нельзя. Тут не развилка и не перепутье, но одна единственная дорога, свернуть с которой некуда, ибо невозможно в принципе. Набор качеств отдельно взятой личности в определённых условиях поступит единственно возможным для него образом. Синтезировать или хотя бы запрограммировать подобную ситуацию нельзя, как нельзя повторить бесконечное число факторов ферментации — оттого мы и пьём хорошее вино из Италии, а не из Силиконовой Долины. Этимология слова решение — не решать, но решительность.
— Эти — что? — переспросила миловидная девушка, ведущая протокол.
— Правильнее «эти где?», — пришёл на помощь подследственный, — у меня лично нет, хотя другой народ, кто покучнее содержится, страдает постоянно. Даже тараканы не помогают, хотя и приравнены к священному животному: сладким хлебным мякишем откормили так, что с пол-ладони уже будут.
— Это можно не записывать, — коротко отрезал следователь.
— Хрена с два это можно не записывать, — возмутился Дима. — Мнение подозреваемого — откуда такая уверенность, что здесь нет связи с произошедшим? Жень, давай покажем им, — кивнул репродукции на стене Митя и продолжил, — учитесь, пока я всё ещё жив. Роль клопов как мотиватора убийства необычайна. Боль от их укусов не сильная, но и не кратковременная. Непроходящий зуд и отчаянное желание расчесать проклятую конечность до крови. В результате мозг бросает на борьбу с недугом кучу гормонов, в числе которых первое место, безусловно, занимает тестостерон. Что в условиях ограниченного пространства всякого, хотя бы и самого громадного помещения, даёт эффект синергии, вступая в реакцию с первоначальным недомоганием. Очевидная невозможность избавиться от недуга рождает у обострённо чувствующего разума ощущение несправедливости, несоразмерности наказания, поскольку вины перед клопом уж точно никакой нет. Дальше просто дело техники — выбирается первый попавшийся раздражитель, естественно, не страдающий от того же, и приводится в действие механизм уравнивания: чтобы всем было одинаково. А хорошо или плохо, уже смотря по обстоятельствам. Так демобилизованный срочник, пройдя год унижений дедовщины, первым делом ищет на гражданке жертву. Того, кто не служил. Он узнаёт его по походке, мягким, не отрывистым движениям, расслабленному взгляду, осанке — чему угодно. Главное, что узнаёт. Чтобы избить до полусмерти, восстановив попранную гармонию, потому что только здесь и содержится для него горячо желанный катарсис. Примирение, общность равных. Милосердие и любовь к ближнему. Записали?
— Да, — солгала девушка, чья миловидность, как водится, избавила её от необходимости более искусного оправдания.
— Я вижу, что не успели. Впрочем, не беда. Это я не для протокола, а для общего развития, — в понимании вершителя правосудия, однако, развитие состояло в чём-то другом, потому что, не сговариваясь, они с коллегой-лейтенантом, двухметровым амбалом из истории красочного подвига Ники, обошли его с двух сторон, хрустнув суставами, как тяжеловесы боксёры перед лёгким спаррингом. Здоровяк сзади применил удушающий, свободной левой закрыв наглухо рот, а товарищ следователь, потянув на себя руку вопиюще невежливого преступника, всунул между пальцев три деревянных карандаша. Затем сильно сжал — и тут же резкая боль понеслась электронами по нервным окончаниям, путая мысли в голове, что выплеснулись беззвучной скороговоркой: «Полёт, внимаю, без изъяна. Главенство правды, веры тлен. Умелый выпад, метод Нарвы, я здесь, я ваш, я…
— Тотлебен, — смеясь, добавил искомое слово Женя, — фиг найдёшь такую рифму, а тут хотя бы форт Кронштадтский. Мятеж, братва, матросики, всё как всегда. Так что вполне можно и притянуть. За уши, конечно, но часто это обещает уйму неприхотливых наслаждений. И чтобы обязательно с аппетитным причмокиванием, иначе композиция рушится.
— Ты умеешь хоть иногда не пошлить, — молча отвечал ему Митя.
— Сомневаюсь. Впрочем, сейчас не об этом. Надо же как-то пережить эту чёртову боль. Скажу тебе по секрету, действительно невыносимую. Ты вот нашими стараниями от мирского всего отключаешься, когда надо, а мы там, — он неопределённо указал вверх, — вполне себе в состоянии оценить. Садизм редкостный, а следов никаких не остаётся. Вояки придумали для допросов, когда по условиям учений информация пленными не разглашается. Сознание впору потерять от эдакого неразглашения. Впрочем, скажи спасибо, что не благодатные тридцатые на дворе, давно бы уже мошонку в тиски закручивали. Как Батька говорил…
— Почему ты без Игоря, — оборвал его Митя, зная страсть своего протеже к нудным историческим экскурсам.
— Не хочет. Мальчонка рафинированный: успешная предпринимательская деятельность, нежные безотказные красотки, чуть кто не так посмотрел — и можно за десятку к праотцам оформить… И это в докризисных тарифах, нынче запросто и споловинить, народ подбраживает не хуже того кваса, от которого из-за стола потом не встать. Сменим тему? — предложил Женя, видя, как синеют фаланги зажатых пальцев.
— Охотно.
— Вот ты всегда так. Охотно... Как кормить снова стали, принялся по камере ночью ходить. Круги наворачиваешь и нас не слышишь, а уж мы как только не потешаемся — ноль внимания. Игорёк, тот совсем даже приуныл. Вот опять, сейчас-то с чего?
— Всю жизнь ходить так кругами и творить — говорил, будто молитву читал, Митя, не слыша никого вокруг, — наивысшее счастье? Да, — хотя и давно без сознания, он каждый раз шумно выдыхал, точно монах по время сеанса медитации. — Вечность так ходить? Да. Зачем? Чтобы найти гармонию? Нет, — он вдруг открыл глаза и рванулся, — гармония как раз в посредственности, — взревел Митя, и не ожидавшие такого резкого пробуждения офицеры тут же повалили его на пол и серией ударов в живот вернули обратно к повествованию.
— Какой приятно неожиданный выпад, — вставил Женя, — и посильнее игорьковых акульих подвигов. Растёт наш мальчик.
— Чтобы убить гармонию, — глядя прямо на них, закончил мысль Дима.
— Сила диалога — в уместном повторении слов и фраз, что усиливает экспрессию восприятия…
— Ники, мудила, ты-то куда, да ещё и на русском, — засмеялся Женя. — Ты же вообще бельгиец, — взятый с поличным интурист густо покраснел, послушно отошёл в сторону и испарился.
Узор на полу составился было в неразрешимое уравнение какой-то начальной, зачаточной истины. Линолеум заигрывал с ним, то грозя поглотить и смешать с безвестностью, то обещая великие тайны, покуда очередной удар не скомандовал сеансу просветления «занавес».

Трудно представить более эффективное средство возврата в реальность, чем пара добрых армейских ботинок, пляшущих на голове. Работа велась на совесть, и многообещающая фантазия быстро сменилась простым не слишком требовательным сном, в котором её звали Надежда. А точнее — Надя. Более неподходящего имени трудно было представить, и оставалось лишь благодарить за такое бога, ведь, окажись оно хоть каплю изысканнее, он сошёл бы с ума в первый же день знакомства. Антураж выдался соответствующий — то ли мимолётный контакт с полом подействовал, то ли в глубине души он всё-таки мечтал почувствовать себя молодым и успешным, но выбран был известный музыкальный фестиваль отечественного разлива, где официально великий народ утверждал парадигму существования вне границ и прочих назойливых условностей. Совсем покончить с унылой реальностью, впрочем, не удалось — чувство свободы здесь немыслимо было без хорошей дозы едва легальной фармакологии, не говоря уже про банальности из сводок госнаркоконтроля.
Итак, обладатель привлекательного загорелого тела, небедный фигуристый спортсмен-разрядник встречал первое утро в пляжном кафе с претензией на европейский колорит. Перед ним стояла чашка эспрессо, перебивая шум накатывающихся волн в ушах, звучал Паганини, а в руке жизнеутверждающе дымился joint. Именно так, ведь помимо этимологии, слово должно быть предмету созвучно, и вместо занудно-прикладного эсперанто человеку давно стоило бы придумать истинный язык любви — к каждому предмету, значению и, особенно, прилагательному. То была воспетая им уже однажды Азия, но не полная сладостных открытий, а показательно равнодушная к происходящему вокруг, живущая для себя. Во имя себя. Пейзаж то и дело становился сценой для коротких ярких эпизодов из жизни местного населения, вынужденного тратить драгоценное время на обслуживание прибывающих из далёкого ниоткуда туристов.
Ободряюще хлопнув по плечу, кхмеры отправляли в плавание на аквабайке тщедушного четырнадцатилетнего подростка, напутствуя: «Давай, пацан, не подави там никого». Нелишняя предосторожность в море, до отказа забитом купающимися. Рядом коряво исповедовался камере мимолётный вчерашний знакомый, тот, что скрупулёзно обновлял «видеоблог для себя» — какой-то даже уже не нарциссизм, а любовь нарцисса в себе. Именно по его вине атмосфера вечера накануне испарилась, оставив горстку дебилов, и Митя хотел было уже назло всем доводам маркетинга разломать новомодный девайс об голову талантливого автора, когда увидел вдалеке нечто, отдалённо напоминавшее полёт. Бьющий под ноги напор воды раздваивался, создавая вполне устойчивый треугольник, позволявший участнику, поднявшись немного вверх, ринуться затем вниз, чтобы, совершив под водой круг, снова вынырнуть на поверхность под жидкие аплодисменты пресыщенного зрелищем пляжа. Азия — это компьютерный квест, но без элементов предсказуемости, и Митя знал, что необходимым условием продвижения вперёд является полёт на импровизированной ракете.
Инструктор, улыбчивый смуглый парень, охотно показал ему несколько базовых «па», помявшись, всё же не отказался от предложенной дозы храбрости, дал знак помощникам надеть на клиента сбрую и, показав для верности большой палец, степенно водрузил поджарое тело на коня. Хотя всадником ощущал себя, прежде всего, Митя, эдаким рыцарем на провинциальном турнире, заботливо облачённым сатрапами в трёхсоткилограммовые доспехи. Дан был старт, и супермен-извозчик понёсся одерживать верх над стихией. По счастью, в своём воображении Митя оказался не атлетически сложенным гимнастом, но хорошим пловцом, чувствовавшим воду и любившим её, да и она, мать всего живого, уже не один раз отпускала его, вместо того чтобы чересчур взбалмошного сына забрать. Вскоре раздухарившиеся кхмеры уже давали полный газ, и банальный водяной столб под задницей ненадолго подарил ощущение полёта. В приятном виде падения в неизвестность, отчасти буквального в заливе полном медуз и под незатейливым руководством восторженного Дары, как-то совсем позабывшего о необходимости соотносить десятиметровую высоту и глубину моря под ней, — зачерпнув на выходе ногами разок-другой песка, Митя счёл эксперимент совершившимся, а себя достаточно фаталистом, чтобы продолжить начатое путешествие.
В тот момент он один раз уже встретил её, но яркий свет ночной вакханалии заслонил сокрушительное обаяние образа, превратив Надю в случайный персонаж так и не состоявшегося фестиваля. «Первый, которого не было», неудачно пошутил циник, вызвав, однако известное одобрение нетребовательной, как весьма кстати выяснилось, публики. Среда, где выражение «похож на калифорнийца» считается изысканным комплиментом, приняла его на удивление радушно, хотя и без видимой охоты. Самому себе напоминая призрака, Митя двигался исключительно по наитию, обзаводясь мимолётными знакомыми, спешившими называть себя друзьями, подругами, считавшими проведённые вместе полдня достаточным подтверждением серьёзности намерений и потому отдававшимися особенно охотно — впрочем, и сновавшие по их венам магические смеси также не жаловали долгие прелюдии.

Сиануквиль. Нежно-омерзительный город. Всей атмосферы — на одну посредственную метафору, но и этого нетребовательному ремесленнику оказалось достаточно, чтобы проникнуться странным обаянием Кампучии. Выбрав официальным направлением «никуда» и посадив назад для пущего контраста эффектную жизнерадостную блондинку, Митя вскоре уже катил по ночным улицам, коих в крупнейшем региональном порту насчитывалось от силы три. Намётанным взглядом русского увидев открытый шлагбаум, свернул влево и, проигнорировав вялого охранника, оказался на территории вышеуказанного порта. Мощнейший инфраструктурный узел окончательно не засыпал и ночью: около гигантских контейнеровозов копошились люди, то и дело сновали машины, где-то вдалеке работал кран, и занятый каждый своим делом трудяга отказывался видеть угрозу или хотя бы нарушение в парочке явных туристов, с гиканьем проносившихся между выстроенными из десятифутовых монстров пятиэтажками. Таможенная зона обнесена была высокой стеной с двумя рядами колючей проволоки сверху, но особенность азиатов в том, что они не забивают голову ненужными деталями. В результате наличие забора говорит лишь о том, что так надо, сиречь имеется у начальства такая необходимость, а о первопричине никто не задумывается. Следуя той же логике, хозяйка отеля откроет настырному ночному гостю ворота и, выдав ключи от номера, отправится спать, предоставив нетрезвому назойливому фарангу возможность лично убедиться в том, что он впотьмах ошибся зданием и помешал милейшей парочке постояльцев достичь оргазма. Потому на территории зоны с жёстко регламентированным посещением — на то имеются даже установленные заокеанскими друзьями пропускные пункты для автотранспорта и служащих — можно запросто играть на мопедах в прятки, благо несколько квадратных километров площади легко позволят, испарившись среди архитектуры постиндустриального общества, подарить смелой привлекательной спутнице заслуженно романтичный первый поцелуй. Не менее романтично, к слову, в укромных п-образных вкраплениях пустоты ретиво пройти все стадии ухаживания разом, но атмосфера вечера считает иначе, и номер второй в гонке за неизвестностью, неутомимый Баку, быстро находит замешкавшихся голубков.
Очень кстати, ибо начинающийся дождь мог запросто превратить необременительное приключение в ДТП на скользкой извилистой дороге, но в обречённости скрыта великая сила, и лучше всего понимаешь это именно в Азии. Первое попавшееся заведение оказалось живописной верандой невероятно отзывчивого хозяина-швейцарца, готового, казалось, положить жизнь на то, чтобы гостям было уютно. С этого момента именно блюз и джаз, а не новомодное техно, сделались Митиными спутниками, ведь душка Амин не поленился закачать собственную подборку на телефон промокшего гостя, официально повысив статус заведения до последней остановки перед райскими вратами. Взяв подругу за руку, неунывающий герой вечера, в обычное, то есть не осененное столкновением с грубой обувью время не сумевший поразить и бездушное провинциальное ничтожество, увёл её податливое тело танцевать, обняв за талию, притянул к себе решительно и нежно, безапелляционностью настроя уничтожив в счастливой девочке последние сомнения. Ведь женщина, готовая променять красоту момента на условности общества, безнадёжно скучна, но где же ей в реальности найти того мужчину, который, превратив ненужную карету обратно в тыкву, не обернётся слепым кротом сам. Однако Митя для того и не тяготился реальностью, чтобы писать воображение наживую, где нужно сшивая напластования ткани без всякого наркоза и прочей медицинской стряпни: страшиться боли, значит, лишить себя возможности чувствовать первозданное счастье открытия. Встретив рассвет за шумно восторженными отзывами о весьма посредственной панораме города, они разбрелись, наконец, спать.
Все, кроме главного героя, променявшего логичное завершение трудового дня в нежных объятиях на иллюзию вечности, нескончаемого веселья без признаков душа и мягкой постели, тем более излишних, когда вокруг море, а подремать можно и на лежаке под ни с чем не сравнимый запах солёной воды. Там он снова её встретил, окунувшись в очередную эмоцию Cote D’azur в ещё тёплое межсезонье с ласкающим запахом денег. В далёкой азиатской дыре не могло быть и не было таких заведений, где форму официантам шьют на заказ по мерке, а безукоризненностью осанки да лондонским выговором администратор удивит и завсегдатаев трёхзвёздного Мишлена, но в его личном пространстве оно охотно принимало чуть осоловевших от бессонницы русских гостей. Всё тот же эспрессо, разве что в компании с безукоризненным оолонгом, нехитрый завтрак и неизменный вот уже второй день предмет из рук самого обаятельного на пространстве целой части света создания. Коварный соблазн, отказаться от которого невозможно. Нельзя. Он чувствовал себя стоящим обеими ногами в наполненных цементом вёдрах, ощущая, как с каждой новой минутой раствор твердеет, превращаясь в камень, что унесёт его на желанное дно, но уже без всякой надежды на снисхождение любимой стихии. Впервые унылый образ неисправимого победителя действительно жил.
Тихий, безнадёжно отзывчивый падший ангел. Созданный, чтобы любить, но предпочитающий электронную музыку. Она заслонила для него всё. Будто прикованный, бродил он приятно ведомый по пляжу, таскался в бездумные путешествия на соседний остров, смотрел на неё и слушал ее голос. В последнем оказалась скрыта некая особая сила, тональность сродни магии, покоряющей всё вокруг. Стоило миловидной девушке пожаловаться на скуку, как окружающие принимались искать поводы для развлечения, забывая, что находятся на этом свете уж точно не ради сомнительной чести второсортных декораций к чьему-то застарелому похмелью. Всякое движение к цели считалось здесь преступным, задача состояла лишь в том, чтобы с наименьшими потерями дожить до вечера, когда очередной умелый властелин пульта добавит красочному закату подходящий — чаще, впрочем, абсолютно неподходящий, бит. Это слово вообще определяло как настроение, так и парадигму существования в целом, превратившись в удобное подобие божества, не слишком подчас приветливого, но зато и нетребовательного по части постов и воздержаний. Иногда в происходящее ненадолго врывался случайный эпизодический персонаж, вроде бабушки-продавщицы фруктов или совместного чавканья лапшой под вычурно-философские разговоры, придававший ожиданию недолгий импульс веселья. Тем более ценный, что в типично азиатском стиле появлялся сам собой, без каких-либо усилий со стороны бегущих от дневного света убеждённых вампиров.
Они ждали ночи, ночью ждали момента наивысшего подъёма, но и в момент подъёма лишь мечтая о новом уровне удовольствия, забывая наслаждаться текущим, покуда рассвет, поблекший антураж и затихающая музыка не возвращали их в состояние утреннего анабиоза. Странный, едва ли очевидный для непосвящённого круг, но Митю мало занимали эти особенности, ему было важно оставаться рядом с той, чей запах постепенно проникал в его изрядно струсившее подсознание. Вещи, если так можно сказать о едва наполненной пляжной сумке, давно лежали упакованными на дне мопеда, таксист смиренно ждал отмашки к старту, а он всё сидел, не в силах оторваться то ли от красоты, то ли, что вероятнее, от придуманного им образа. Вскоре он понял, что боится не опасно сильного чувства, но неизбежного разочарования, которое рано или поздно настигнет его в виде тривиальной поклонницы стимуляторов без малейшего шанса на чистое восприятие. И всё же — какая первозданная сила оказывалась скрыта в этой трагедии, заставлявшей его трепетать при одном взгляде на неё. «Ты уже не ребёнок и на эти с претензией на яркость эмоции не купишься», — убеждал он себя, послушно семеня для неё за папиросной бумагой, повторяя будто мантру отрезвляющее «Надя». В такие моменты он боготворил её мать, чутким родительским сглазом оградившую дочь от совершенного падения в бездну второсортной эйфории, попутно оставив ему якорь и спасательный круг. «Надежда», — опасно играл с ним внутренний голос, впрочем, больше шутя, ведь каждая клетка его тела понимала, как опасно вездесущей способна в короткий срок сделаться такая вот невинная с виду девочка.
Полюбить ту, что любить не способна — редкое и оттого несколько даже соблазнительное издевательство над собственным эго, но цена пережитой эмоции — несколько лет в пьяном бреду добровольного наркомана, оказывалась чересчур высока, чтобы в результате увязнуть в осточертело тихом мещанское счастье. Окунуться туда с головой, чья болезненная восприимчивость вкупе с не более здоровым воображением до сих пор обеспечивала ему невиданную гармонию безысходности, нырнуть последний раз, чтобы никогда затем уже не мучиться. «К черту», — резюмировал Митя, протягивая ей зажигалку, а после не отказываясь от заслуженной порции. Которая, любителям запретных ощущений и неведомо, давно перестала действовать, подчиняясь неумолимой химии толерантности вещества, и уверенные в действенности препарата потребители на деле играли с самовнушением, не в силах, однако, отказаться даже от выдуманного допинга. В этом странном мире веселье без повода, то есть хорошей дозы соответствующего препарата, считалось дурным тоном, принадлежностью к низшей касте, не умеющей крутить рулетку удовольствия по полной. И тем, и другим, впрочем, неизменно выпадало zero, не зря же и остров носил имя Z, но едва прикрытое надувательство на грани издёвки оставалось незамеченным вот уже долгие годы, лишний раз подтверждая известную истину: человеку свойственно ошибаться — охотно и порой даже восторженно.
Любовь — занятие далеко не самое достойное. Движимый порывом, то есть внезапно, а на деле — сообразно обстоятельствам, вспыхнувшим чувством, мужчина видит перед собой эталон красоты, обаяния, ума, нежности, сексуальности, чуткости, непосредственности, страстности и ещё кучи всякого романтического хлама, готовясь в недалёком будущем лицом к лицу столкнуться с зависимостью от избалованной взбалмошной бабы, за толстым слоем загара скрывающей растяжки на бедрах — напоминание о счастливо беззаботной юности, когда её хотели за одну только воплощённую молодость. Эмоция ничего себе, хорошая доза гормонов в сочетании со здоровой похотью спортсмена — Митя отчего-то оказался здесь опытным, а, значит, порядочно разочарованным уже любовником, но отдаваться ей всецело, размазывая бесконечность времени будто тональный крем по не первой свежести лицу вымышленной богини… Мысль оборвалась и исчезла, сейчас он принял бы из её рук и чашу с отравой, но современности чужд излишний трагизм предусмотрительно забытого прошлого — как, собственно, и всякий другой трагизм.
Они все были одержимы позитивом, невнятным собирательным понятием из хорошей погоды, музыки, компании и атмосферы, на которое уже накладывалась порядочная смесь из жизнеутверждающих компонентов. Рано состарившиеся, беспутные младенцы, полагающие свою судьбу венцом развития общества, они оказывались далеко не так глупы, коль скоро принудили всех остальных завидовать их неведомому, редкому счастью. Люди, созданные наслаждаться, бесцельно прожигая нажитую десятком поколений инфраструктуру осознанности, культуры и интеллекта. Всякая революция делается прежде всего под себя, и им удалось поверить, что там, за водоразделом текущего момента, в жестоком, кровавом, а, главное, абсолютно не стильном и не сексуальном прошлом, осталось всё лишнее, что мешало им улыбаться, радоваться и, конечно, любить. Не того, кто рядом, но лишь только эмоции, порождаемые светом её глаз — когда полный невинной преданности взгляд эффектно венчает доведённое до автоматизма возвратно-поступательное движение головы. Любые проблемы и переживания равнялись тяжёлой болезни, и здоровые, разумно просчитывая риск заражения, обходили унылых меланхоликов стороной, полагая себя не вправе растрачивать ограниченный запас недель и месяцев на кого попало. Тем не менее, со временем наполненные девизом «feel life» дни складывались в предательски бегущие года, и преждевременная — а когда она наступала вовремя? — старость превращала их в заведомо проигравших. Ведь, кто бы ты ни был, собрат помоложе всегда будет на шаг впереди, и разве что внушительный козырь материального благосостояния сможет ненадолго уравнять вас перед лицом неумолимой вечности, снисходительно взирающей на мнимое торжество эволюции.
Даже здесь, в этом нарочно выдуманном мире всеобщего благополучия, не смог Митя отделаться от проклятой привычки размышлять, тем самым отравляя себе первые и наиболее потому яркие моменты подступающей влюблённости. Когда счастье в том, чтобы сделать счастливой её, и живёт оно лишь в уголках раскрытых в улыбке губ — не чета дешёвой подделке, владевшей им до сих пор. Страх, при одном только воспоминании о том, как бессмысленно долго текла жизнь до этого, ужас при мысли, что мог её никогда и не встретить, эйфория близости, страсть, трепет и паника сменяли друг друга так стремительно, что становилось тяжело просто дышать, не то что участвовать в нескончаемом карнавале.
Главный герой, однако, не тот, кто делает, но тот, кто интерпретирует, а с этим трудностей не прослеживалось. В итоге Митя предпочёл грустить об утерянной чувственности, нежели испытать указанную эмоцию наяву, хотя бы под этим и подразумевалась лишь раздухарившаяся от очередного сотрясения фантазия. Неожиданно, и как он по опыту знал — ненадолго, вернулась изменчивая память, на мгновение открыв ему причину внезапных откровений. Он неоднократно практиковал добровольно-принудительную потерю сознания и раньше, когда стены любимый квартиры вдруг начинали сходиться над ним в опасный треугольник, грозивший раздавить испуганного, затравленного таракана, возомнившего себя покорителем Вселенной. Да и стоило ли вообще озадачиваться бесконечностью космоса, если никакой суперкомпьютер не в состоянии моделировать банальную микробиологию воспетого Игорем вина, по сложности процесса рождения, таким образом, оказывавшегося никак не проще Большого Взрыва, если только последний когда-либо существовал за пределами такого же, как у Мити, богатого воображения учёных. То, чему предназначено было сделаться волнующей историей падения — куда более опасного, нежели перспектива встретить находчивым летуном раньше времени дно, оказывалось навязчивым приключением «на троечку с плюсом», как говаривал опытный педагог Асат. Один за другим тянули его назад знакомые, яркие образы полулюдей-полусумасшедших, возвращая к истокам. Не ощущению почвы под ногами — ему вполне хватало твёрдости и здесь, но заново давая прочувствовать истинную безграничность сознания, не связанного узким, будто щель передержанной девственности, восприятием обрыдлой действительности сквозь брендовые тёмные очки хозяина жизни. К слову, очки, Митя усмехнулся понимающе, выдуманный богатей купил-таки по дешёвке на соседнем рынке.
Оставалось лишь доиграть мелодию тривиального романа, оставив юной поклоннице неона трагически приятное воспоминание. Под аплодисменты заходящему солнцу, этот верх человеческого самомнения, он всё-таки её обнял, твёрдо решив дописать окончательно эпитафию русской женщине. Лучшего персонажа для этой цели трудно было придумать. Излишне жизнерадостная, излишне самоуверенная… следовательно — излишне ранимая. Перфекционизм есть степень всех чувств разом, квадратный корень, одинаково усиливающий любое переживание со знаком плюс или минус. Итого не симфония даже — короткий, без признаков индивидуальности трек. Слегка, разве что, мешало какое-то природное обаяние, то и дело заставлявшее его отклоняться от плана, хотя, казалось бы, откуда ему взяться у вечно беззаботной девочки…

— Вроде очнулся, — сквозь забытье донёсся до него хорошо знакомый отвратительно немужской голос Жени. — На кой ляд было его провоцировать, вот скажи мне на милость.
— Интересно, вам самим не надоело постоянно препираться, обвиняя друг друга, — Митя окончательно пришёл в себя, если можно так назвать пороговое состояние, когда сознание наличествует в виде пустой камеры и двух воображаемых персонажей нудной тюремной истории с весьма предсказуемым концом. — Я здоров и весел, коль скоро кого-то волнует моё самочувствие, но вы-то, пара назначенных смотрителями шутов, вечность играете навязанные роли, неужто ни разу не возникало желания сбросить маски, показать истинную, а не противно одноцветную суть?
— Тоже мне, сказал, — фыркнул Игорь, — поклонник едва ли солодовой дряни под аккомпанемент из телевизора и шести порно каналов.
— Четырёх, — поправил Митя. — Так как насчёт ответить на вопрос. Конечно, я не настаиваю, да и права ни малейшего не имею, но разве что так, в порядке неприхотливой дружеской беседы, как будто в самом разгаре у нас типично кухонный разговор трёх соседей по подъезду. На столе — початая вторая пол-литра, язык уже развязался, но ещё не заплетается, время агрессии пока что не пришло… Тот неповторимый момент общей гармонии, настигающий застолье ровно на середине, после которого непременно будет хуже, но на какие-то считанные ещё минуты мы все находимся в общем пространстве искренней приязни, почти что любви. Момент откровения, который вскоре окажется безвозвратно упущенным.
— Красиво подвёл. Ладно, в благодарность за то мгновение, что я тебя действительно слушал, расскажу. Женя, выкрути лампочку, — назначенный в электрики повиновался подчёркнуто беспрекословно.
— Зачем это? — не удержался от вопроса Митя.
— Да просто так, — усмехнулся Игорь, — захотелось его малость погонять, а то от бесконечного сидения на пятой точке скоро пролежни уже образуются. Но раз кто-то здесь поверил, что таким образом от всевидящего ока скрыться получится, так чем, спрашивается, не рецепт. В этом смысле ты угадал, конечно, с восприятием: основа всего, на нём одном и бога, и чёрта, и Вавилонскую башню выстроить можно. Универсальный инструмент.
— Который, следовательно, подойдёт и для разрушения?
— Об этом думать даже забудь, — вмешался Женя, — эдакую махину и нам с места не сдвинуть, куда уж тебе, смертному.
— Ладно, нагнал страху, — впрочем, более чтобы прервать разоткровенничавшегося коллегу, сказал Игорь, — вернёмся к нашему театру. Положим, мы играем навязанные роли, но, с другой стороны, какая этому альтернатива? С нашей подачи не одну тысячу лет голову ломают над вопросом, а воз и ныне там. Лучшее — враг хорошего, слышал такое выражение? Так вот мы с Женечкой — это хорошо. Что ты предпочтешь: власть кровавого диктатора, обеспечивающего посредством репрессивной машиной порядок, или анархию силы?
— Безусловно, последнее, — тут же ответил Митя.
— Зараза, всю композицию испортил, и чем тебя номер явно не первый так привлекает…
— Торжеством справедливости.
— Ты основательно, как видно, ударился только что.
— Ничуть. Сильный всё равно вынужден право на власть заслужить. Вырвать, украсть или вымолить, а после его постоянно оберегать. И когда Акелла, так или иначе, промахнётся, на смену ему придёт другой, что давно уже дышал в спину авторитетному, но стареющему вождю. Примат силы есть возможность скопировать единственно верную гармонию природы, где в основе оправданная жестокость — в количестве куда меньшем, нежели производит любой просвещённый социум. И где нет необходимости в вас, мои дорогие. Сильный берёт, покуда способен брать, но и даёт тоже.
— Что именно?
— Хотя бы направление. Возглавляемая им стая будет процветать, ведь естественный отбор неминуемо поставит на его место лучшего представителя, а коли и тот окажется недостаточно хорош, их поглотит и поведёт за собой другая, лучшая сила.
— Средневековье какое-то, — снизошёл до комментария Женя.
— Как раз этот период европейской истории характерен отсутствием главенствующей, направляющей силы. Потерянные, лишённые идеи или хотя бы веры феодалы были равноудалены от источника могущества, превратив тысячу лет истории в нескончаемые пограничные стычки. В результате их били все, кому не лень, от арабов до викингов с монголами, никто из которых не обладал и десятой частью потенциала суперэтноса в целом. И когда пришло его время, эпоха великих географических открытий весьма красноречиво это доказала: весь мир склонился перед горсткой нищих авантюристов. Но оставим в покое историю. Сильный не потащится жить в холодные неприветливые края, что есть удел именно слабого, выдавленного за границы привычного ареала. В комфортном приветливом климате не будет нужды строить индустриальное общество, изобретать кучу ненужной, отравляющей жизнь техники, для производства и обслуживания которой потребуются миллиарды новых рабов. Крушение Римской империи, узкой полоски процветания вокруг тёплого моря, стало началом конца до тех пор естественно главенствовавшего в ойкумене вида.
— Как-то ты совсем не ценишь достижения собратьев. А как же космос, отпечаток ботинка не Луне?
— А что оно нам даёт? Ни в солнечной системе, ни даже в галактике нашей пригодных для жизни планет больше нет — стоило ли преодолевать земное притяжение, чтобы в этом убедиться. Умный сидел бы в тени виноградной лозы тысячелетиями, заедая хлебом с оливками лучший на свете напиток, вот уж где действительно богов. Какой смысл колонизировать Марс, если без регулярной подпитки материнской планеты далёкое поселение всё равно не выживет. Солнечная энергия, гидропоника, фотосинтез, кислород — но очередной модуль сложной конструкции произвести там всё равно невозможно, а, значит, и малейшая — не то что катастрофа, короткое замыкание и последующий за ним пожар уничтожат хрупкий плод чрезмерной самонадеянности. Вместо того чтобы со скоростью близкой к нулю пыхтеть на адаптированном самоваре через космос, колоссальная энергия мнимого созидания могла быть направлена на тысячи, миллионы произведений искусства, которое одно только бессмертно. В дохристианском Риме великолепных статуй имелось больше, чем светофоров в любом из современных мегаполисов. Каждый дом, сад, вилла наполнены были изображениями, изваяниями, что спустя многие века не в состоянии оказались скопировать и Гирландайо с Микеланджело. Собор Парижской Богоматери рядом с Колизеем — гимн минимализма и скромности, не говоря уже про долговечность конструкции. Вот вам примат силы, которая, столкнувшись с Персией и оставив там по воле бездаря Красса непобедимые до тех пор легионы, спокойно повернёт назад и станет с бывшим врагом торговать, смирившись с издержками шёлкового транзита. Она не пойдёт за Рейн, отгородившись от агрессивной неприветливой страны прочным частоколом, не станет покорять туарегов или ещё каких кровожадных дикарей, возделывающих жадную на урожай пустыню. Она захватит лучшее, и тысячу лет — так долго, как никто в истории — будет удерживать в повиновении бесчисленные провинции, попутно застраивая их удобными для жизни городами, связывая дорогами и прививая вчерашним варварам тягу к прекрасному. Вот пример классического торжества силы, без навязанной прихоти добра и зла, без растлевающего действия христианства.
— Его-то, беднягу, за что? — хитро улыбнулся Женя.
— Он как раз ни при чём. Я про двенадцать предвзятых летописцев, в угоду общественному мнению извративших с таким трудом добытую истину.
— Эк тебя проняло, — подключился к насмешкам Игорь. — Может, ещё разок поздороваться с полом?
— Непременно, как только будет нужда. Итак, раз ты увиливаешь, отвечу сам. Очень, очень хотелось бы вам нарушить эту раз и навсегда утверждённую систему координат, добраться до первоисточника ваших бед и страданий, о котором, начинаю понимать, вы знаете никак не больше меня или любого другого из тех, кого самодовольно относите к «смертным». Но только вам это не под силу. На этой шахматной доске вы далеко не пешки, но именно это и делает невозможным шанс превращения в ферзя. Вот только невозможный — никак не синоним бессмысленного. Задача, обречённая на провал, — единственная достойная цель: простая истина, что навсегда для вас закрыта. У вас не роли и даже не маски — у вас всего лишь имена. А заклеймили вы себя уже сами: из одного только страха потерять благосклонность высшего разума, которого, быть может, и не существует вовсе. И больше всего боитесь убедиться в этом именно вы, ведь кому как не вам переживать тогда о вечной безропотной службе — жалкому подобию мысли. Недоразумению, так и оставшемуся просто точкой. Сейчас я хлопну в ладоши, и вы исчезнете — не потому что так и полагается воображению, а оттого, что побоитесь перечить даже такому ничтожеству как ваш покорный слуга. «Хлоп», — произнёс Митя вслух. — И больше не появляйтесь, покуда снова не позову. Хочу пережить одну-единственную стоящую историю любви — раз в жизни у всякого бывает такая потребность.

Вместо волнующе-притягательной Надежды, однако, снова ворвалась в его подсознание Мила. По совести говоря, она была прямо-таки собранием отрицательных черт, уютным хранилищем всего низкого, что способно прижиться в границах человеческой оболочки, и, по-видимому, именно за это получила назначение в возлюбленные. Изображая перспективных воздыхателей, он достаточно говорил с ней как о насущном, так и о предметах, далёких от реалий унылого городского быта. И, если в первом случае они, как правило, приходили к взаимопониманию, в основе которого лежала гегемония «мудро-прекрасной львицы» — определение лестное, но уж больно неблагозвучное, то во всём, что не помещалось в рамки её довольно-таки узкого мировоззрения, царица зверей руководствовалась нерушимым принципом: «Если я этого не понимаю, значит, это не существует». Всякая мотивация за гранью материального благополучия неизменно классифицировалась ею как нейролептическое программирование, так что и декабристы вкупе с их отправившимися вслед за осуждёнными на вечную каторгу жёнами, уже в пути лишёнными состояния и дворянства, выходили не иначе как основательно зомбированными. С гражданской войной всё оказывалось и того проще: тут налицо был явный сговор «индусских монахов» с «египтянскими жрецами» да прочими хитроумными друидами, которые всем миром, дабы спасти загнивающий запад — телевизор-то смотреть умела, навалились на поруганную известным производителем водки родину и, помолясь своим алчным богам, спихнули Русь дословно в «оврагоподобную пропасть братоубийственной кровавой мясорубки». Дальше, по счастью, в ход шла уже хотя бы местами исторически подкованная современная пропаганда, и Дима вынужден был признать, что ура-патриотизм на поверку куда притягательнее горе-идиотизма.
И всё-таки он её любил. Через день признаваясь себе в нездоровой склонности к мазохизму, записывая в отдельный файл наиболее идиотские — коих быстро набралось на три с лишним страницы, её высказывания, беспрестанно мучаясь ревностью к клиторальному вибратору и реже — собратьям из плоти и крови, ночи напролёт слушая через тонкую стенку её дыхание, то и дело переходившее в храп. Порой ловя себя на мысли, что любовь, конечно, зла, ну так и обратила бы его страсть на какое-нибудь домашнее животное, к чему эта жестокая издёвка… Находя свою жизнь чересчур рациональной и подозревая здесь некий разумный противовес, принимался отчаянно дебоширить, громко слушая по ночам музыку, но ничего не помогало. Страсть ли, или просто болезнь, но влечение его не уходило, с каждым днём произрастая внутри него всё сильнее. По совету опытного в подобных делах коллеги он стал было ежедневно в течение получаса представлять её страдающей жестокой диареей на унитазе, но даже эта сцена в результате заставляла его сочувствовать и сопереживать, так неожиданно сильна оказалась в нём потребность заботиться о возлюбленной. Он так и не понял, что в основе его чувства лежала едва ли осознанная жалость, потребность сделать счастливым кого-то, наименее для счастья приспособленного, подарив ей частичку гармонии. На этом пути ни эгоизм, ни глупость, ни, тем более, жестокость уже не могли его остановить, ведь речь шла о спасении — возможно, единственно достойном предназначении, избранным им по воле случая, но зато уж точно добровольно.
С реальными персонажами ему вообще не очень-то везло. Работяги — народ завистливый, редко потому искренний и уж точно, вопреки повсеместно воспетому братству пролетариев, не больно-таки душевный. Совместные попойки тут чаще всего приводят к взаимным упрёкам, быстро переходящим в громогласное выяснение отношений и мордобой, обман классифицируется как профессиональная доблесть, а умение нагадить коллеге — хотя бы посредством дурной рекомендации — считается нормальным уже потому, что не приносит автору хулы никаких дивидендов. Массовым сознанием легче управлять, но на пути к этому государству всё же стоило бы обращать порой внимание на издержки, которые со временем могут и перевесить лояльность электората. Его знакомый Семён, тридцатишестилетний старший бригады оконных мастеров, когда-то и стал тем импульсом, что заставил Диму отгородиться от мира, и лишь много позже отшельник наткнулся в своём затворничестве на редкую, доселе невиданную силу.
Календарь, характерное прозвище нагнало его и за семьсот километров от родного села, когда, перебравшись в Москву, предприимчивый молодой парень счастливо зажил в съёмной квартире с привезённой на новые земли подругой. К тому моменту они были вместе уже много лет, пройдя неизбежную в деревне селекцию армии, когда ни чем не связанная зазноба вынуждена дожидаться милого долгих два года, к тому же не имея ни малейшей надежды на то, что по возвращении тот снова захочет её видеть. Семьсот тридцать четыре дня и одна недельная побывка, да и то после серьёзной травмы головы — заснувшего до отбоя солдата порядочно отметелили жадные до дисциплины старослужащие, слёзы одиночества и бесконечные письма. Первому и единственному мужчине, тому, с кем поклялась быть — не перед продажным алтарём, но лишь одной себе, в мёртвой тишине холодной постели.
Страдания остались давно позади, перед ними распахнулись двери гостеприимной столицы, и безотказный двужильный работник быстро пошёл в гору. Доходы росли: славянской внешности, коренастый, будто и впрямь только со страниц детской сказки про богатыря, неизменно отзывчивый приезжий быстро заработал репутацию ответственного надёжного профессионала, и репутация эта была заслуженная. Среди тотального разгильдяйства и вороватости, закономерно приводившей к потере качества, брал дорого, но зато и работал на совесть — установленные им окна либо успешно пережили, либо готовились пережить стареющих хозяев. Никаких полимеров, оригинальный немецкий профиль, тройной стеклопакет и лучшая фурнитура — кому хочется дешевле, милости просим поискать в Интернете. Цену называл приемлемую, но окончательную — тем, кто желал торговаться, искренне желал удачи и более времени не отнимал, потому как лично своему знал цену. Одно слово — мастер.
Бабу, чтобы не раскисла без дела — какое на пространстве сорока квадратных метров хозяйство, отправил на курсы бухгалтеров и дальше, по специальности, в контору к особенно довольному клиенту, которому умудрился застеклить в коттедже витраж размером с половину теннисного корта: ТЗ, вызвавшее перед тем лишь презрительную ухмылку у дюжины квалифицированных прорабов. Для него вообще не существовало невыполнимых задач: двухметровое окно в сборе мог затащить один на шестнадцатый этаж лишь потому, что лень было ждать, пока отремонтируют лифт. Кровь с молоком, силы и выносливости необычайной, к тому же прошедший суровую школу взросления «на свежем воздухе»: в челюсть бил с ходу и без промаха, никого не боялся, ни перед кем спину не гнул, в соревновании «кто чище вылижет» у клиента замечен не был. Трезвый рассудительный ум к соблазнам большого, сиречь больного, города оказался равнодушен, деньга последовательно откладывалась на покупку жилплощади в ближайшем Подмосковье, и будущее расстилалось безоблачным степным горизонтом, к которому привык ещё с детства.
Однако у всякой удачи неизменно кормится куча прихлебателей. Составилась бригада подмастерьев. Ленивых, часто бестолковых, но послушных, умеренно пьющих ассистентов, набранных более по географическому признаку — земляки да седьмой воды на киселе родственники, и процесс, вроде, стал отдавать некоей даже артелью. Старший теперь выполнял только замер и непосредственно установку, а подъём, демонтаж, отливы и прочую мелочь взяли на себя подчёркнуто исполнительные помощники. Часто приходилось орать, ещё чаще — объяснять по пятому разу одно и то же, в манерах степенного молчаливого кулака появилась истеричная алчность первых комбедов. Городская плесень, не в силах ещё приступить к полноценной ферментации, пока только присматривалась, осуществляя изредка разведку боем. По завершении рабочего дня теперь полагалось выпить бутылочку-другую пива — не хотелось отдаляться от коллектива. Да и делёж прибыли, замешанной на приятной лести в адрес предприимчивого руководителя, справедливые вычеты за «косяки», раздача ЦУ на завтра и прочие начальственные хлопоты не позволяли уже вернуться домой раньше позднего вечера. Гражданская супруга аккуратно запротестовала, но поставлена была на место: будущей семье нужен стабильный доход, трёхкомнатный угол и перспективы открытия собственного дела.
Как ни странно, но именно увеличения доходов вслед за расширением штата не последовало. Казалось бы, освободив голову и руки для основной работы, ожидаемо должны были поползти вверх и показатели, однако на деле за неквалифицированными работниками приходилось что-то вечно доделывать, а вскоре уже и переделывать, попутно виляя хвостом перед заказчиком в порядке посильного извинения. Попытался разбавить бестолковую публику опытными, но неожиданно выяснилось, что разучился общаться иначе как свысока и матом, что последние, ясное дело, терпеть отказывались. Решил тогда урезать оставшемуся дурачью жалование, но совместные пьянки не располагают к субординации, и в итоге пришлось ограничиться предупреждением, что на масштабах разгильдяйства, естественно, никак не сказалось.
Пошли задержки, жалобы, и кое-кто из коллег не спешил уже рекомендовать вчера ещё надёжного партнёра для смежных работ. Но нет худа без добра: график стал полегче, напряжение спало и освободилось время для себя. Выпивать на работе да в окружении опостылевших рож надоело, к тому же захотелось и некоторого шику: не зря же, в самом деле, тащился в эдакую даль — чего ради тогда деревню бросил. Тому, кто десять лет подряд грузил вилами навоз, особенно, бывает, захочется сугубо городского лоска, костюмчик под стать да интеллигентную подругу «из хорошей семьи». Раньше он плевать хотел на всю эту блажь, а тут на ровном месте, вдруг и непременно сразу появилась странная потребность ощутить себя цивилизованным: шляться со стильно одетой мадам по кино, разбираться в сортах импортного пива, ходить по дорогим магазинам и хотя бы средней руки дискотекам.
Началось. Завсегдатай top-10 московских клубов в среднем тратит за ночь не более тысячи рублей — ровно на один коктейль и банку воды без газа, покуда кассу заведению делают именно те, кому посчастливилось, обойдя бдительный фейс-контроль, прошмыгнуть в толпе вышеуказанных счастливцев. Дабы побороть смущение, а заодно почувствовать себя своими на великосветском празднике, эти случайные гости охотно тратят разом хоть месячную зарплату, поскольку иной возможности козырнуть может и не представиться. Именно этот надёжный, но весьма дорогостоящий способ и выбрал наивный Семён в качестве доступного средства самоутверждения наряду с привлекательной спутницей, не подпускавшей его дальше поцелуев — под тем предлогом, что «никогда раньше не спала с мужчинами». Впоследствии она объяснит ему, что имела в виду лишь случайные связи, а молодой человек — все семь лет половой жизни один — у неё, точнее — в ней, очень даже присутствовал.
Женщина готова смириться с изменой, оскорблением, предательством, позволит себя использовать — местами даже охотно, закроет глаза на бесконечно многое, но она никогда не простит своему мужчине глупость. Когда интрижка вскрылась, Семён, в порядке оправдания, сослался на почти совершенно платоническую составляющую обнаруженной связи, чем тут же заработал смертельную дозу презрения. Супруге, хотя бы и гражданской, ожидаемо трудно оказалось смириться с фактом, что её благоверным помыкали как безмозглым подростком, втайне потешаясь над недалёкостью расточительного нувориша. Любовница в этом смысле легла бы на взращенное среди культа мужского начала мировоззрение куда лучше, можно сказать — гармонично вписалась бы в обновлённый быт разбогатевшей семьи, в некотором роде сделавшись даже её законным членом. Более того, в тайниках собственной души у Нади — вследствие нелепой логики провидения её звали так же, как и ушедший камбоджийский мираж, имелось вакантное место именно для чего-то подобного, шикарного и до тех пор бесконечно недоступного, что могло бы засвидетельствовать блистательную победу двух деревенских лимитчиков над сытой надменностью неприступной столицы. Она гордилась бы ей куда больше, чем дорогой машиной или ремонтом в московской квартире, находя редкое эротическое удовольствие в обсуждении с милым того, на какие ещё сексуальные изыски пришлось опытной содержанке пойти, чтобы удержать рядом грубого властного мужчину. Осознав, что этот сильный, лишённый сострадания работяга по праву насилует холёное, не знавшее и дня физического труда красивое тело, она, наконец, отомстила бы за все снисходительные взгляды, что больно хлестали плохо одетую девочку с раннего детства. Измазанное в выделениях мужчины — её мужчины — лицо богатой шлюхи подарило бы ей спокойствие — не отмщения, но совершившейся в итоге справедливости. Вопреки бесчисленным урокам действительности, она продолжала верить, что когда-нибудь трудяга-муравей из крыловской басни всё же окажется на коне. Столь явное надругательство над мечтой перечеркнуло для неё годы верности и того уникального чувства плеча, готового явиться по первому зову: почти товарищества, что сближало два одиноких сердца куда больше, чем пламя бурной страсти.
Чувство её не затихало плавно, оно просто одномоментно испарилось, когда Надежда — казалось, произошедшее окончательно перечеркнуло молодость и пришло время навсегда отказаться от уменьшительно-ласкательной формы имени, перестала своего мужчину желать — в интерпретации инь приговор окончательный. Для женщины влечение первично, ибо определяется подсознательным выбором лучшего производителя, отца, спутника — проще говоря, самца. Замешанное на любви, уважении, страхе, восхищении или даже отвращении, оно имеет над ней абсолютную власть, не подверженную влиянию разума, что лишает возможности контролировать процесс увядания. С этого момента появление третьего — вопрос недель, а чаще — всего лишь дней, ведь на примете у каждой симпатичной девушки неизменно маячит парочка-другая потенциальных воздыхателей или хотя бы мимолётных партнёров. Надя отдавалась охотно, к тому же будучи не слишком требовательной в выборе, находя в агонии беспорядочных связей радость запоздалого надругательства над тем, кто позволил жизни посмеяться над ней. Вскоре измена вскрылась — лишь одна, но и этого было довольно, чтобы сокрушить до тех пор незыблемое здание семейной гармонии — самонадеянной выдумки двух любящих сердец, вознамерившихся противопоставить свою мнимо нерушимую связь растлевающему действию города. Остатков мужественности хватило на лёгкое рукоприкладство, а здравого смысла — на то, чтобы не оставить на теле следов, и по завершении эффектного прощания нелюбимый муж, напоследок жестоко изнасиловав разжалованную супругу, вышвырнул её на улицу, заботливо уведомив нового ухажёра, что тому разрешается теперь бесхозной собственностью пользоваться. Номер второй не преминул тут же явиться, хотя и припарковался за два дома от места происшествия, хорошо помня, как неожиданно бесполезны оказались уроки тайского бокса перед лицом направленной ярости жестоко уязвлённого бойца.
Оставшись один, Семён в рекордные сроки пустил по ветру отложенные на квартиру деньги — кстати, поспособствовала и фешенебельная подруга, чья недоступность быстро пала под натиском пьяной удали посрамленного хищника. Загул плавно перешёл в запой, работа встала, бригада родственников разбежалась, заодно прихватив дорогие инструменты, и по истечению двух месяцев вчерашний победитель обнаружил себя без копейки денег в загаженной съёмной хавире. Впрочем, не без перспектив, ведь руки-ноги остались целы, вопреки обещанию поруганной мадам натравить на него кого-то из бывших ухажёров - кажется, ментов. Голова, хотя и гудела, но функционировала, а печень и вовсе радовалась пустому кошельку как долгожданному избавлению. Возвращаться домой значило расписаться в бессилии, попутно обеспечив себе пожизненное снисхождение земляков, да и снова месить навоз очевидно не улыбалось. Умывшись и обнаружив по истечении долгих поисков относительно чистую рубашку, он отправился на собеседование в ближайший офис конторы с недвусмысленным названием «Главоконмонтаж», в простонародье именуемый куда более вразумительным гавмо, подозвал управляющего и в течение десяти минут был зачислен в штат вопреки бесчисленным стандартам и многоуровневым собеседованиям — хорошие мастера в любое время и в любом состоянии нарасхват. Получив немного авансом, купил две пары пива, устроился на лавочке в парке и, как положено, не чокаясь, тихо справил поминки по всему, что составляло для него цель и смысл жизни, зарёкшись грезить семьей или ещё каким опасным излишеством. Мечты о воспитании детей, собственном цехе, даче с камином и заслуженно обеспеченной старости ушли вместе с той, для которой и затеял он переезд, кому прежде всего и полагалось наслаждаться плодами его труда, для кого он — не гоже с собой-то темнить, по-хорошему только и жил. Город пожрал в нём человека, оставив, будто в насмешку, вечно обозлённого неудачника, яркий антипод сильного несгибаемого мужчины, каким приехал сюда три года назад.

ГЛАВА XIX

Именно этот пример и заставил Диму отгородиться от развращающего действия мира вокруг, ведь они были с Семёном приятелями, и жутковатая эволюция протекала буквально на его глазах. Страх — эмоция простительная сама по себе, определяющим является лишь реакция на него, и здесь он впервые сломался. Позволил себе испугаться, укрылся в четырёх стенах, спрятался. Проглотил унижение, позволил обстоятельствам одержать над ним верх, сжался в комок, будто трусливый щенок перед лицом далеко не смертельной опасности. Сдался.
Но сейчас он вдруг снова её вспомнил. Мимолётно придуманную во сне. Никогда раньше, вопреки непреложным законам Морфея, не виданную. Лёгкую, без якорей и прочих отяжеляющих душу оков. Бесплотную — и одним тем бесконечно живую.
— Други, — обратился он к соседям по камере в духе незабвенного Асата, — я бы желал иметь надежду… — тягостная пауза уже готова была превратить реплику в фарс, но вот дрожащие губы снова открылись, последовал резкий глоток воздуха и выдох смертельно раненого, — её узреть.
— Неожиданно, — от удивления Женя не стал пошлить. — И на удивление оригинально. Вы ведь сознаете, милейший друг, — попытка неисправимого паяца перенять тон вдруг дала сбой, будто с грохотом упал на пол бильярдный шар, назначенный в победную лузу, — да ну его, ты ведь понимаешь, что её не найдёшь.
— Понимаю, — пригвоздив взгляд к полу, ответил Митя, — и не хуже вашего сознаю, — проскочил-таки ответный реверанс Жене, — что встретить здесь…
— Куда вероятнее, — резко закончил Игорь. — Ты мог бы пригласить её на свидание, эдакую томную красавицу — жену декабриста. Мы люди деликатные, отвернёмся, будь спокоен.
— Можем и на прогулку отправиться, — поддакнул Женя, — да мало ли вариантов, только вдумайся…
— Мне, как бы это сказать, — продолжая кропотливо исследовать обувь, но подняв в знак смирения руку, — хочется… — резко запахло густыми испарениями плоти, он вспомнил вдруг, как давно не мылся и как давно к этому привык, — чтобы она меня выдумала. Чтобы во мне искала черты, едва уловимые сквозь пелену уходящего сна. Чтобы я стал плодом её воображения.
— Смотри-ка, нашему мальчику бессмертия захотелось, — гадливо сплюнул на пол Игорь.
— Просто стать магией, — улыбнулся полу Митя, — Которая всегда рядом. Тихо дышит тебе в спину давно не чищенными зубами. Очередного мужского принципиального отказа от зубной пасты во имя некоей едва осязаемой идеи. Или хотя бы отблеска таковой. Увлечение, осенённое печатью обречённости, становится наиболее яркой эмоцией, неизменно привлекающей остальных. Детей и женщин, кошек и собак, податливых теней и прочих призраков вроде той легкой мимолётной островной прелюдии, после затянувшейся долгим некачественным концертом из ежедневной рутины, пошлой влюблённости и тихого, растянутого на долгие месяцы угасания. Чувств, которых могло и не быть, впечатлений, стеснявшихся бы даже показаться в той первой, юной привязанности. Не обязывавшей ни к чему и потому удивительно искренней, в своей молодости долженствовавшей погибнуть. Лучше на таком щите…
— Хорош порожняк гнать, — пришёл на помощь коллеге Женя, — счастье — это чувствовать себя по-настоящему ненужным и бесконечно чужим. Чтобы ни одного знакомого лица, ни единого волнующего вздоха, ничего. Чистое до морозного звона одиночество. Только бесцельность, бессмысленность прожитой жизни способны наполнить её какой-либо значимостью. Всякий результат — лишь претензия на посредственно доретушированную копию осточертелого оригинала.
— Добровольное сумасшествие? — Митя отчего-то разыгрывал поверхностность.
— А ты знаешь состояние прекрасней помешательства? Оно как манящая тайна сквернословия для ребёнка — непознанная и страшная, но удивительно притягательная. Жизнь всё одно уродливее фантазии.
— Нелестная самоуверенность…
— Кончай базарить, — лаконично закончил мысль Игорь, — ты с ней всё одно подохнешь.
— А здесь?
— А здесь… В жизни случаются вещи и поважнее, чем сама жизнь... На твоём месте я бы заткнулся и радовался случаю.
— Человека, — бессильно возразил Митя, — в конце концов, можно убить, но нельзя лишать его права голоса.
— Желание с оттенком потребности… — грустно усмехнулся Женя. — Как много, однако, требуется усилий, чтобы донести до означенного человека очевидность счастья. Жаль, я думал ты глупый, но мудрый. А оказалось — умный, но дурак. Воля твоя, иди гуляй на все четыре стороны, сварганим тебе побег. А чтобы далеко не ходить, охранник — тот, который постарше, тебя и выведет.
— Не так-то просто запудрить мозги цирику с двадцатилетнем стажем.
— Я, кажется, понял, Игорь, твоё здесь предназначение, — брезгливо бросил в его сторону Женя, — ты невежда. И нужен нам для композиции: чтобы задавать идиотские вопросы, на которые я буду отвечать. Итак, отвечаю. Ушатать его мы сможем. Здесь речь о том же, чтобы покорить женщину, потому что и за той, и за этим — власть. Он — твоя мечта, не пошлая картинка Мила из телевизора про семейный очаг, а красота всепобеждающая, которая придавила, едва лишь коснувшись. Поэтому не надо с ней играть, не слушай самонадеянного Пушкина — здесь я с Игорьком абсолютно согласен. Шоколадная экзотика, в чьей миленькой курчавой головке оказался ещё и талант. Так ты всю ночь остервенело любишь чернокожую проститутку из Ганы, которая свободно говорит на английском и способна в перерывах смотреть с тобой вполне глубокомысленное импортное кино на языке оригинала. Влюблённые ошибаются лишь те, кто идёт не с того конца. Поверь, подчинись, дай ей почувствовать, что она — это всё. Не лично для тебя, но объективно идеальное сочетание ума, привлекательности, сексуальности, божественной лёгкости и прочей воздушной хреновины — мы это позже отдельно продумаем, малозначительные детали сейчас. Пусть поверит, что она — Вселенная. А затем начни сомневаться. Понемногу, цепляясь за досадные, обязательно мелкие — всё серьёзное до поры не замечаем — случайности.
Знаешь, отчего мы побили немцев? Мы смогли убедить их в своей неполноценности, в том, что они — действительно высшие, избранные богом существа, сопротивляться которым не просто бесполезно, но невозможно. И они поверили. И Гитлер в сорок втором не слушал свой Генштаб, бросая дивизии пачками в Сталинградский котёл, отмахиваясь от тех самых генералов, которых с прилежностью любимого ученика слушал, готовя кампанию во Франции. Тогда на случай провала блицкрига продумывался альтернативный план успешной, долгой и трудной позиционной войны. А после катастрофы сорок первого они не умели уже думать ни о чём, кроме победы. Миллионы пленных баранов, не умеющих сопротивляться даже многократно уступающей в численности, технически отсталой армии, обеспечили конец третьего рейха не меньше, чем те, кто водрузил красный флаг над рейхстагом. Гордые арийцы не вдавались в первопричины разгрома, отказываясь принять очевидное — их хотели как освободителей, а им грезились лавры завоевателей. И потому, когда мы попёрли, они до Курка включительно никак не могли осмыслить, что всё происходящее — не случайность, что безымянная могила их империи здесь, в азиатских степях. Что на пути к Волге происходят один за другим не досадные недоразумения, вызванные неудачным стечением обстоятельств, что они не продвигаются менее успешно… что они защищают на этих подступах свои дома от огня, семьи от позора, а любимых от надругательства. А когда поняли, оказалось уже поздно.
Впрочем, я отвлёкся, — лектор счёл уместным стереть со лба пот, хотя в камере было весьма прохладно, — итак, на чём мы остановились?
— На сомнениях, — подыграл Игорь.
— Именно, — будто только сейчас вспомнив, картинно просиял Женя. Он был хорошим оратором, но актёром без малейших даже задатков лицедейства. — Ты в ней сомневаешься. Всё больше и больше, а она уже привыкла повелевать: наличие тебя, безусловно, не стало потребностью, но уже превратилось в данность. Как всякая роскошь, власть опасна прежде всего привычкой. Дальше уже совсем просто. Ты не отдаляешься, нет. Наоборот, находишь поводы бывать с ней всё чаще, но пламя в устремлённых на неё глазах — почему она не замечала раньше, как много в них глубины, день ото дня угасает. Сначала ей захочется его из прихоти раздуть, и она станет, потешаясь, играть своей властью — лёгким, едва заметным дуновением из чуть приоткрытых губ распалять твою страсть с новой силой. Подыграй ей искренно, не стесняясь пересластить, ведь в сущности она уже твоя — ещё немного, и те же вчера ещё презрительно сжатые губы будут, за ради едва заметного огонька, вытворять такое, что диву станешь даваться, куда испарилось… нет, не её могущество — твоё к ней влечение. Ну а с мужиком и того проще, — чуть резанув традиционно слух контрастом, закончил Женя, — не будешь потом убиваться об упущенной любви. Ведь это только называется — игра. По сути, мы всегда и везде играем роли, не желая только быть собой, так стоит ли удивляться, если это становится увлекательным. Но не мне тебе объяснять, ты у нас маэстро посильнее многих, театр развёл — на зависть, да и труппу подобрал — позволю себе заслуженный комплимент — исключительную.
Теперь непосредственно о деле. Придумай ему для начала имя, сколько-нибудь ассоциирующееся с набором реальных качеств. Чрезмерной точности не требуется, пусть будет относительно верный набросок, а дальше можешь привычно выдумывать его себе сам: ты удивишься, как легко и подчас даже охотно человек встраивается в любые рамки. Наш — мужик уже в летах, кажется, семейный: судя по кольцу на пальце — женат, а с его прямым мировоззрением, значит, имеется один-два любимых чада подросткового возраста. Момент хороший — у них там переходный возраст, борьба всех против всех, и папаше на глубоком пятом десятке это наверняка поднадоело. Опять же — возраст, землицей уже попахивает, время кое-что, пока совсем не стало поздно, переосмыслить. Опасность длительного относительного благополучия в том и состоит, что забывается, как оно — по-другому. Мы перестаём ценить то, что имеем, во имя едва осязаемых грёз становясь хорошим материалом в руках опытного режиссёра. Хоть сам ты играешь, но сценарий и постановка всё же на тебе, а тут мы, конечно, всячески поможем. Итак, как назовём?
— Как-то ничего на ум не приходит, — мямлил Дима, — может, Алексей Иванович?
— Сразу нет. Вообще, давай на берегу договоримся, оставь в покое Гоголя, его персонажи близки к совершенству и не приживутся за пределами «Мёртвых душ». Пусть будет Ардалион Александрович, который Иволгин, для нас же — просто Ардалион. Звучит достаточно внушительно для обладающего властью, но мы-то знаем, спасибо классику, что стоит за грозным именем. Возражения по существу будут?
— По существу ты редкостный кретин, — счёл нужным озвучить Игорь.
— Принято. Ваша версия, коллега? Молчите… Ибо дерьмом поливать куда сподручнее, нежели самому думать. Национальная забава такая, знаете ли: высокомерно, подразумевая с высот собственного богатого опыта, образованности и, куда же без него, интел-лекта, — намеренно отчётливо проговорил он второе «л», — отрицать. То банально, это уныло, здесь претенциозно, там дешёвый пафос… а, главное, меня, сморчка, никто не хочет — откуда только берётся такая оголтелая несправедливость? Эх, люблю я этих наших думающих. Европейский выбор России, всякие там многозначительные ценности, гражданская позиция. Но, при случае, конечно, своруем — оно общему процессу вроде как и не помеха, а нам лично — хорошее подспорье на пути становления обновлённой, кристально честной отечественной государственности. За ради свободы личности, как и в любви — все средства хороши.
— А ты, выходит, за особый русский путь, значит? — не унимался Игорь.
— Мить, вопрос за пределами повестки дня, посему жду решения председательствующего.
— Да болтайте, я не против. Чего-чего, а времени у нас навалом.
— И то верно. Скажи мне по секрету, Игорь, что тебя не устраивает в текущей политической ситуации? Свобода слова — так у тебя её навалом, иди — ори на всех улицах про власть жуликов и воров. Но тебе же подавай эфир первого канала, так… А для чего, если по совести? Общественное мнение изменить не удастся, в плюрализм уже играли, и оказалось, что у нас — либо по всем вертикалям насаждаемый умеренный центризм, либо такой закос на фланги, что жутко становится. То есть пипл тебя гарантированно не схавает, с этим не поспоришь. А нужна тебе не трибуна, но сцена. Чтобы на улице узнавали и пальцем тыкали. В принципе, и какое-нибудь интеллектуальное соревнование бы устроило, вот только невежественность подводит. А в рейтинговое ток-шоу… совсем не факт, что возьмут, да и боязно посреди того быдловатого пролетариата, а ну как морду разобьют при всём честном народе. В актёры не пробиться, у них своих детей хватает. Рэп читать уже не модно, чистый андеграунд, на тех концертах красивую мордашку нынче встретить, что трезвого полярника на экваторе — к слову, первое ещё менее вероятно, чем второе. Грустно, вот и вся философия. А то, что алкашня в погонах время от времени давит людей на улицах — ты сам-то неужели ни разу за всю жизнь пьяным за рулём не ездил… Бывало, но аккуратно же. Иными словами, просто повезло. Да и задавишь, найдётся возможность ограничиться условным: не калечить же психику ребёнка — единожды оступившегося. Менять общество нужно начинать с себя, это кропотливая работа, которая, к тому же, никем не будет оценена — и кому, спрашивается, нужны такие лавры? Ведь каждое движение, жест, вопрос — лишь попытка показать себя. Мы больше не интересуемся ничем за гранью первого лица единственного числа.
— Жень, мы вроде бежать собирались.
— Вы удивительно непоследовательны, господин председательствующий. О чём там, собственно, говорить. Для начала просто смотри на него — оценивающе, но без вызова. Как на героя любимого фильма. Сам же отметил, что время есть, так что будем работать без спешки, зато уж и наверняка. Он должен первый заинтересоваться: не забывай, что мы охмуряем женщину. Дождись от него какого-нибудь невинного с виду вопроса вроде «чего пялишься?» и развей эту тему. Важно, чтобы объекту казалось, будто никто его к этому не толкал, а он сам принял решение. Избегай штампов вроде: «Ты не такой как все, ты человек» и прочей ерунды из области литературных фантазий про сидельца Ильича. Начни с конфликта — репутация у тебя в этих стенах неоднозначная, и было бы верхом легкомыслия ею не воспользоваться. Не плюс и не минус, серенький такой затравленный волчонок вполне может вызвать смешанные чувства, а в контрасте — как раз твоя сила. В резко сменяющих друг друга ощущениях, а, значит, и эмоциях, содержится известная синергия. Представь, что ты добился к себе одновременно презрения и сочувствия, брезгливости и уважения — чем не любовь и ненависть, две лучшие подруги на службе беспросветной страсти.
— Позвольте, исключительно в порядке общего развития, поинтересоваться, — Игорь, как всегда, не смог удержаться, — какие существуют примеры гармоничного взаимодействия пары номер два.
— Это брезгливости-то и уважения? — Женя охотно принимал вызов. — Добро, мы пустим их тогда в ход: и делу поможем, и нос особо одарённым заодно утрём. Итак, начнём с конца. Уважать он тебя станет за поступок, не убийство как таковое, но отсутствие сколько-нибудь внятной, хоть материальной, хоть какой ещё, мотивации. Экспертизу на вменяемость тебе обязательно назначат, и так же обязательно ты её с успехом пройдёшь — хотя бы на деле был в доску сумасшедшим, потому как иначе обвинение развалится. А если отбросить в данном случае фактор случайности, то можно претендовать на известное глубокомыслие. Уясни себе одно: убийца — это всегда притягательно. Естественно, лишь для того, кто этим похвастаться не может. В любой исторический период, независимо от воспитания, благосостояния, развития общества и остальных приходящих факторов, взять на себя функцию смерти исключительно почётно, хотя бы официально оно и порицалось на всех уровнях — от морали до уголовного кодекса. Безусловно, имеется в виду именно сознательный акт, а не ДТП со смертельных исходом, нетрезвая поножовщина или ещё какое неудачное стечение обстоятельств. Безусловно, значение имеют обстоятельства, но в твоём случае они, очевидно, играют нам на руку. Но есть и сложность: Ардалион за свою долгую карьеру всяких там киллеров насмотрелся изрядно, так что основная задача, на первом по крайней мере этапе, заработать в его глазах репутацию неординарной личности. И вот здесь нам поможет брезгливость. Отвращение настолько сильное, чтобы образ твой преследовал беднягу и после работы — ночами снился и в тёмных закоулках мерещился. Как этого достичь, спрашиваете? — слушатели, однако, молчали, — возможно, хотя и непросто. Пострадать, Митенька, малость придётся, но тебе, как всякой творящей, скажем так, единице, только на пользу.
— Звучит не слишком многообещающе, — отозвался назначенный в мученики.
— Не дрейфь, обойдёмся без членовредительства. Ты видел, полагаю, когда-нибудь фотографии узников немецких концентрационных лагерей? Эти полутрупы, скелеты со вздутыми животами, настолько раздавленные голодом и мучениями, что в глазах их пропадает всё человеческое. Хотя, казалось бы, только оно и могло ещё заставлять их надеяться, продлевать жизнь, которая на животном уровне давно уже выбросила белый флаг. Свойство известное — в лагерях выживали не физически крепкие, но стойкие духом, то есть лучшие представители всего нашего обезьяньего, по большей части, рода. Теперь вопрос: глядя на них, испытываешь ты жалость, сочувствие или, может, зависть к стойкости их воли, сумевшей выдержать такое, устоять против сошедшего на землю ада, сохранив в себе личность? Вот именно. От доходяг-детишек тебя, глядишь, и проняло бы на скупую слезу, но лишь покуда не встретил их лично и не вкусил божественный аромат: на краю гибели не станешь тратить лишние калории на поход до туалета и обратно, эффективнее и проще ходить под себя. Проведи с ними сутки в общем бараке — и легко представить, как приятно эволюционируют в твоём мозгу некоторые из положений расовой теории, а через неделю сожительства ты их сам в газовую камеру проводишь, твёрдо уверенный, что операция проводится исключительно для их же блага. Степень приспособляемости homo sapiens безгранична, история преподнесла нам на сей счет массу уроков. Но я не об этом.
— Тебе нужно объявить голодовку, причём по какому-нибудь с виду незначительному поводу — здесь и скажется твоя исключительность. Навскидку, в этом СИЗО ведь, несмотря на ЗСПС, ст. 23 и ПВР, п.п. 48, 49 нет библиотеки, а ты не способен, прямо-таки буквально не в состоянии пребывать в духовной пустоте. Улавливаешь эффект? Тут народ мечтает протащить с воли смартфон, чтобы приятнее было рукоблудствовать под ежедневно обновляемый контент, а ты мучаешься без регулярного свидания с Лесковым. Алкать, кстати, будешь авторов сугубо отечественных, давно мёртвых и опечатанных сургучом классики, потому как следующая стадия — заставить читать самого Ардалиона. Сила воздействия русской литературы второй половины девятнадцатого века на неподготовленный, склонный к рефлексии и самоанализу разум — триединый да православный нервно курит в сторонке…
— И долго мне так?
— Долго. Месяца два так точно. Чтобы совсем со шконки перестал вставать, существуя на одной глюкозе, которую здешние врачи тебе, надо думать, колоть начнут из одной только предосторожности: неровен час — кони двинешь, и замучаешься потом из-за одного неврастеничного мудака по начальству отписываться. Мыться и прочий моцион соблюдать ты, таким образом, перестанешь. Тут тебе и вонь, и грязь, и едкие отовсюду испражнения: блевать с голодухи станешь больше, чем гадить.
— А если мне книги дадут?
— Не дадут. Это же государственное учреждение, здесь хорошо забюрократизированный механизм, а тебе подавай не две-три газеты, а целую библиотеку, чтобы ещё самоучитель Пушту имелся в наличии. Тут они вслед за тобой обделаются, но уже исключительно со страху. Такого выпусти на волю, сразу рванёт боевиком в Афган — за недосмотр с кого спросят? Чрезмерно жалостливый независимый суд в полном составе рискует в тартарары полететь, а уж они постараются утащить за собой всех, кто помельче. Со времён незабвенного Фокса вышака одному брать всякому скучно. Посему на подобный финал можешь втайне не рассчитывать. Ты же не политически несогласный, чтобы о твоих бедах повсюду в сети кричали. Мокруха чистой воды, да ещё с отягчающими — какая уж тут общественная поддержка, молись, чтобы хоть капельницу вовремя поставили.
— Умеешь обнадёжить.
— Я в душеспасители не мечу. Риск есть, и риск очевидный, но, во-первых, пусть кто-нибудь придумает что получше, а во-вторых, для новичка вроде тебя всякое пренебрежение телом есть благо, лишний, хотя и небольшой, импульс к познанию — индуисты не одну тысячу лет так спасаются.
— Давай его на заочные курсы медитации ещё запишем, — съязвил Игорь.
— Пока рановато, — по интонации трудно было понять — сарказм это или серьезное замечание, — итак, Мить, продолжаем воздерживаться от пищи.
— В каком смысле — продолжаем?
— В таком, что третий день ты у нас уже на диете, и происходящее только кажется тебе пятнадцатиминутной болтовней: обострённое восприятие сказывается. Всё-таки, если отбросить наше здесь объективное присутствие, то, следуя голым медицинским показателям, ты сам решил бежать, продумал этот план, а затем начал претворять его в жизнь, по факту уже добавив к общей картине вышеуказанный диалог — смесь оправдания с приданием нужной степени уверенности.
— Неожиданно, признаться.
— Ожидаемо приходит только старость, а все порядочные вещи происходят спонтанно. Привыкай. Но вот сейчас лучше поспи, для первого погружения достаточно.
И действительно, лишь только Женя проговорил это, как голодающий почувствовал смертельную усталость, головокружение и постоянную, как он теперь вспомнил, тошноту. Краски смазались, звуки потускнели, ход времени прекратился — Митя спал, уткнувшись лицом в склизкую массу недавно исторженного желудочного сока, подражая — последняя мысль, что его, признаться, и удивила, и испугала одновременно, давно усопшему даже в воображении Патрику.
— Интересно, что из всего этого выйдет в реальности, — неутомимые спорщики и во сне не оставляли Митю.
— Чья бы корова мычала, реалист хренов, — Женя и в чертогах Морфея отсутствием уверенности явно не страдал.
— Дорогие вы мои, нельзя ли мне хотя бы поспать иногда в одиночестве?
— Перестань ныть, раз мы тут, значит, для чего-то — прежде всего именно тебе — понадобились. А для чего — сам думай. Побег отпадает в силу законченных прений, стратегия намечена и в ход пошла тактика. Финал предсказуем до очевидности: как только Ардалион сядет за книгу, ему нужно будет с кем-то поделиться, и достойного собеседника он в своём пролетарском окружении явно не найдёт. Конечно, сначала попробует под банку потрындеть с соседом — школьным учителем, но быстро убедится, что преподавание не имеет ничего общего со знанием. И тогда начнёт таскать свою макулатуру тебе, попутно избавляя от голодной смерти, а мученик, так уж и быть, в благодарность — не за спасение, а за возможность вновь прильнуть к источнику вдохновения и прочей чувственной дребедени, начнёт с ним иногда говорить. Роняя слова по капле — истина чурается длиннот, сыпать простыми однострочными заповедями. Лучше и вовсе не более чем из трёх слов, где каждое — будто «на старт — внимание — марш», и третьим удар по подсознанию. У всякого народа, как фактора массового, сформированного симпатиями большинства, мышления, есть своя болевая точка, переданная с генами отцов и дедов, надо её только нащупать. Вот Игорёк хорошо попал с русской идеей в духе «he's not crazy, he's just Russian». Прямо в десятку этот наш комплекс личностной неполноценности, который мы безуспешно пытаемся сублимировать в необузданное и обязательно совершенно бессмысленное геройство. Вроде бы — на кой чёрт оно мне надо, но национальность обязывает. Обратная попытка всюду казаться умеренным европейцем произрастает из того же, но в куда более уродливую форму — здесь уже смирение, готовность принять недуг как данность. Ничего удивительного: нам семьдесят лет прививали, что «умираю, но не сдаюсь», именно, когда смысла — ни малейшего то есть, в сопротивлении уже не осталось. Не просто эталон мужества, но стандарт поведения русского человека, и последнему советскому поколению стыдно, что оно не может соответствовать былому величию духа. И тогда мы говорим: ладно, не получается состроить козью морду Гудериану, так давайте хотя бы удивим их, поразим и напугаем. Станем швыряться деньгами и попутно мебелью в ресторанах, хлебать из горла ХО и дефилировать в компании смазливых баб на высоченных каблуках, чтобы эти гады сдохли хотя бы от зависти. Потому что нам Европа — первый враг, мы ведь за тысячу лет ни одной войны там не развязали, но раз в полвека стабильно или попадали в фарватер очередной экспансии или какую-нибудь ихнюю заваруху расхлёбывали.
Вот именно эту мыслишку — до более высокого звания, прости, милый Игорь, никак не дотягивает, — ты и закинешь Ардалиону на переваривание и последующий расцвет в границах отдельно взятой черепной коробки. Тут, главное, как с пересадкой растения — удобрить почву, чтобы изначально прижилось, а в данном случае обстоятельства играют нам на руку. Кое-что об особом пути России он наверняка смог из ящика малость усвоить, наш гарант об этом через слово вот уже пятнадцать лет с лишним лет говорит. И дело, почитай, сделано. Ведь наш человек с идеей гармонично сосуществовать не может, ему непременно требуется её выплеснуть наружу, желательно с элементом самопожертвования. Не умереть, так сесть хотя бы. Внуши ему, что мы — другие, и крути потом как хочешь. Не плохие, недоразвитые или дикие, а именно — особенные. Индивидуальность более всего в почёте как раз у толпы, разве что та успеет разменять личность на субкультуру, религию или нацию. Но зато уж и морды чужим Шариков бьёт с куда большим остервенением, чем одинокий интеллектуал Борменталь — пусть в тысячу раз более смелый и решительный.
— Потому что думающий? — оставив попытки нормально выспаться, подключился Митя.
— Потому что слабый. Посредственность, вооружённая идеей, не знает ограничений, не признаёт законов и, да, не думает. Впрочем, тут некоторые, — скосил он взгляд на Игоря, — упирают на обилие теории в ущерб превратностям скупой на удачу практики, так что оставим до поры разговоры. К барьеру, господа.

Дима проснулся от того, что кто-то — впрочем, ещё не открыв глаза, он уже знал, что Ардалион, протирает ему лоб влажной тряпкой. С одинаковым успехом такое можно было бы отнести как к первому результату задуманной операции, так и списать на банальную жалость. Лицом он и впрямь мало походил на убийцу, наоборот, что-то открытое всегда было в его взгляде. Какая-то детская, хотелось даже сказать — доисторическая простота, если понимать под предысторией недолгий период сожительства Адама и Евы в раю без тлетворного влияния разума.
В одном Женя ошибся: у Ардалиона не было детей; так уж сложилось — два подряд брака без намёка на репродукцию, хотя сдать анализ на фертильность отчаявшийся мужчина так и не решился — и закономерное разочарование в семье, как недоступной по воле жестокой природы роскоши. Он знал, что горе-маньяк по возрасту мог быть его сыном, первенцем, рождённым любимой ещё женщиной, когда юность не знает преград, видит только хорошее и потому не страшится лишений. Дальше были бы долгие годы унылого труда, извечно болезненный квартирный вопрос, на удивление быстро подурневшая жена, но память о том сладостном времени первых надежд навсегда бы осталось в этом мальчишке. Который, со временем, превратился бы в молодого сильного мужчину. Что называется — возмужал, сделавшись копией молодого отца, разве что более подтянутой и стройной — оригинал бессовестно обрюзг ещё в старших классах. На деле, наверное, случилось бы иначе. Бедность и непрекращающиеся оттого семейные склоки гнали бы птенца прочь, куда угодно, лишь бы подальше от ненавистного отчего дома — к плохой компании, наркотикам и алкоголю. В шестнадцать он стал бы избивать отца, а, вернувшись из армии, уже и мать. Водил бы за перегородку нетребовательных шлюх — мало знакомый с практической стороной вопроса Ардалион полагал гулящих дам жадными до мужского тела альтруистками, с похмелья приторговывал бы семейными реликвиями и всячески увиливал от созидательной трудовой деятельности. Эту вторую историю несостоявшийся отец придумал себе не так давно — на тот случай, когда тоска по семье вдруг начинала одолевать с особенной силой — сказывались возраст, упадок сил и громогласно заявившее о себе отсутствие характера.
Потому что жена его ненавидела. Со всей яростью женщины, которая не может добиться от своего мужчины хотя бы порядочной оплеухи, не говоря уже о материях более серьёзных. Ардалион чувствовал — покуда не всё ещё потеряно, и он способен вызывать у неё хоть какие-то эмоции, нужно что-то сделать. В сущности, не очень важно было даже — что. Уволиться с работы, набить морду — даже получить в морду, например от дебошира соседа, завести любовницу или, для начала, охотничью собаку. Рыболовецкие снасти и те, пожалуй, годились на аргумент в споре за место под солнцем, но раскошелиться на импортный спиннинг он так и не решился. Кристально честный на работе — взяток не брал и контрабандными передачами манкировал, но отнюдь не из одного лишь страха быть пойманным. Неиссякаемый повод для насмешек более предприимчивых сослуживцев, а заодно и незаменимый инструмент в руках коррумпированного начальства — его «в назидание» бросали туда, где контингент пытался установить канал связи с большой землёй в обход администрации. Несчастный служака был всем нужен и всеми гоним, типичный удел честного исполнителя на Руси. Профессией своей, однако, был в целом доволен, хотя власть воспринимал скорее как бремя и обязанность, нежели как источник вдохновения, радости или хотя бы благосостояния.
Митю же вначале просто пожалел. Бесчисленное множество раз доведённый до отчаяния, он и сам, признаться, с удовольствием расколотил бы башку кому из недоброжелателей, но ни подходящей физической формой, ни решительностью для воплощения означенной фантазии на чьей-нибудь особенно противной роже явно не обладал. К тому же со временем унижение сделалось привычным, чем-то почти даже безболезненным, если только не затрагивалось единственное для него святое — несбыточные мечты о семье. К счастью, коллеги не страдали избытком проницательности, а потому в насмешках своих обращались по большей части к его хилой конституции, закономерной, по их мнению, в таком случае импотенции, вызванной — они вообще не отличались умом — многолетней застарелой мастурбацией. «Ты б жене, для разнообразия, накинул разок-другой сметаны, чего одного порожняка-то гонять», — дружным хохотом встречали они его по выходу из душа, где он действительно проводил много времени, с детства полюбив ощущение бесконечно льющейся на голову тёплой воды. Эта медитация под мощной струей — рожки почти везде поснимали для нужд личных подсобных хозяйств — возвращала его в далёкое прошлое, когда он ещё был любим, любил и мог испытать хотя бы половину из стандартной палитры чувств и ощущений цветущей молодости. То были редкие моменты тихой радости, когда закрытое пространство гарантировало от доступа посторонних, а шум, похожий на водопад — ведь настоящего он никогда не слышал, заглушал кряхтение, газы, мат и прочие настырные звуки всеобщей неутомимой жизнедеятельности. Тогда только затравленный бедолага мог испытать блаженство совершенного отчуждения. Забывая даже о куче сальных колкостей, что непременно должны были отпустить в его адрес проницательные коллеги. Он забывал вообще всё, и в первую очередь — себя. Мечтатели от литературной сохи грезят о Шире, далёких планетах или хотя бы континентах, где бесстрашные рыцари чести, на коне и с автоматом наперевес служат предметом ярких эротических фантазий томных дев в глухой парандже. Но данный конкретный герой пошёл дальше. Он не мечтал, он доподлинно знал, что момент наивысшего блаженства настанет для него снова, и никакие покорения далёких галактик не могли сравниться с этим торжеством достигнутой при жизни гармонии.
За это ему и суждено было поплатиться, а ещё за то, что пустил чужого на территорию сознания — открывшись другу, получил врага. Но пока что он продолжал начатый ритуал омовения, вслед за лицом смочив нарушителю дисциплины грудь и обтерев ноги, после чего отошёл на два шага, довольным взглядом осмотрел сделанное и тихо, будто стараясь не разбудить, закрыл снаружи дверь камеры.
— Ну, Митяй, уделал ты его славно, — тут же явился Женя, лишь только шаги охранника удалились на достаточное расстояние. — Recever mes condelances, глубокоуважаемый кэп и аплодисменты талантливому автору. Обошёлся-таки без идеи, на одну только глубокомысленную жалость и развёл заслуженного старожила, а ещё новичок. Чую, коллега, проиграете вы мне спор раньше срока.
— Не спеши, — сухо реагировал Игорь, — тряпкой по роже возить — ещё ничего не значит. Нормальное сочувствие, кто же виноват, если уродам вроде тебя оно не свойственно.
— Вижу, задел за живое, — тем не менее, всё так же весело продолжал Женя. — Но благородно прощаю дерзкий выпад, тем более что к мордобою чувствую врождённо интеллигентское отвращение. Некую, знаете ли, природную спесь внутри себя ощущаю, белая кость, видно, сказывается.
— Или вырождение нации, — добавил уже Митя.
— Отец родной, так это же синонимы. Или ты правда не знал? Лишь только некто шибко грамотный объявит собственную персону по праву рождения, сиречь по умолчанию, талантливой, способной или просто умной — пиши пропало. Да какой там, и написать-то не успеешь, как развалится всё к чертям. Почитать себя достигшим совершенства, пусть даже в одной малейшей, самой безобидной области, — величайший разврат и есть. А тут — голубая кровь как фактор несомненности. Мразотно, но чего же ты хотел от данности?

Разговор — пожалуй, единственное, чего не хватало Ардалиону в жизни помимо семьи, и он рад был найти эрудита-собеседника. Натасканный Женей до степени автора психоанализа, Митя неделю за неделей заражал сознание охранника, выдавая, отчасти по причине вызванной голодовкой бессилия, через день по капле, но так, чтобы последний, наконец, предложил ему бежать. «Мало того, что тебе это должно быть на блюдечке преподнесено, ты ещё заставь себя уговаривать, коси под наше русское «пострадать хочу», пойти, значит, дорогой очищения. Не виноват, мол, но грехов и без того хватает, настало время испытать в себе человека. Как-то так, в деталях по ситуации разберёшься», — сформулировал задачу главный консультант, болезненный плод нездорового воображения. Недуг второго уровня, как душка Евгений не без гордости сам себя называл.
— Зачем ты мне? — как-то спросил его Митя, покуда Игорь, следуя тюремному расписанию, мирно сопел на шконке.
— Трудно сказать, — казалось, что он говорил искренне. Впрочем, не стоило всё-таки забывать, что матёрый сутенёр был любитель и притворяться. — Вот ты думаешь про себя, не вру ли я снова. То есть всерьёз озадачиваешься, говорит ли правду твой собственный образ. А это ведь уже результат, диалог со своим жёстким диском, если угодно. Сознание теоретически может и должно вмещать в себя всю информацию о Вселенной или даже больше — записанную хоть элементарным программным кодом, ведь хранилище данных в принципе безгранично. Ты не видишь, не слышишь и не воспринимаешь — ты воспроизводишь модель сообразно эволюционирующим представлениям о жизни. Таким образом, мир, как ни парадоксально может прозвучать, под тебя подстраивается. Возьми нашего подопытного Ардалина, разве он несчастлив? Отнюдь, у него каждый день в наличии полчаса ни с чем не сравнимой — естественно, для него лично, всё то же моделирование, — эйфории под тёплым хлорированным водопадом в абсолютной безопасности. Подумай, много у тебя таких моментов было или могло быть, хотя бы с той же Милой. Куда там: вспышка слева, на два года той страсти, а потом — всё, привет и одни воспоминания. Страсти, отдельно хотел бы подчеркнуть, абсолютно неконструктивной, чуждой всякому созиданию. Шоппинг да телевизор, вот и вся история.
— Предположим, что ты прав, — вмешался Митя. — Но вопрос мой всё равно остаётся в силе.
— Ты про «зачем»? — изображая, будто запамятовал, переспросил Женя. — Поиск, он и есть причина, следствие, если хочешь — предназначение. У каждого свой. Ардалион появился с конкретной целью, мы с Игорем тоже, не говоря уж о балалайщике и хиппаре-бельгийце. Погружение, уровень за уровнем, любимое, кстати, развлекалово нанюхавшихся клеем, но ты у нас как-то до обидного равнодушен к «Моменту». Вот и приходится всем вкалывать.
— Всё равно не понимаю. У меня вообще уже теряется грань, перестаю даже мысленно отличать тебя не то что от Ардалиона — от себя.
— Милый мой, а ты как хотел! Мы все одинаково реальны и нереальны, сознание ведь едино. Подумай, откуда твоему воображению в моём лице претендовать на эрудита. Будь оно сугубо твоё, знало бы столько всего, о чём ни один коллега-плиточник и не догадывается? Все используют один и тот же кладезь информации, единый организм, по капле его дополняя. И разница лишь в том, кому удаётся зацепить больше.
— Или добавить.
— Вот ты добавил, что-нибудь изменилось? Привнести что-то новое, конечно, во все времена соблазнительно, но не забывай — информация абсолютна. Ты не придумываешь, но ищешь то, что уже есть.
— Послушай, Жень, а у тебя совесть есть? — неожиданно спросил Митя, будто произнёс вслух окончание долгого мучительного размышления. — Мог бы, например, убить?
— По той самой, о которой ты спрашиваешь, совести говоря… Я всё бы мог, Мить. То есть вообще. И не потому что я какое-нибудь там зло, нет. Объективно, чего ради все эти морально-этические мучения с подогревом из человеколюбия? Я желаю, вот что единственно важно. И каждый это давно уже понимает. Поэтому мы любим женщин и дарим им радость, скрупулёзно растим детей, чтобы уместно было, под видом развлечения любимого спиногрыза, побыть недолго ребёнком самому. Благотворительность, помощь бедным, служением идеалам… с одной-единственной целью — получить удовольствие. Самоограничение — отложенное удовольствие, лишения и страдания — кара или, наоборот, авансовый платёж за будущие удовольствия: не здесь, так на том свете. Основа любой религии — неизбежное, бесконечное — пропорционально земным невзгодам, ограниченным продолжительностью в сотню лет удовольствие райских кущ, нирваны или гармонии. Ничего, ни одно человеческое движение не совершается просто так: либо сознательно, либо под воздействием обстоятельств. Столкнувшись с умирающим от голода ребёнком, ты непременно протянешь ему руку помощи, в которой окажется кусок хлеба, но только если личное брюхо пребывает в исключительной сытости. А увидишь репортаж о вымирающей Африке по телевизору — а ну его в болото, и своих-то проблем хватает. Дарвин, естественный отбор, диктат корпораций, недостаток демократии в отдельно взятом регионе — проблемы сплошь и рядом глобальные, где тут переломить ход истории, чем ты таким поможешь, обладая гротескно жалкими ресурсами. Вот и Иисус, кстати, тоже говорил, что голодные будут всегда. Признаться в этом не хотим, всё страшимся осуждающие взгляды на лицах прочесть. Мне думается, безыскусственность рождается только на окончательном, стопроцентном уже моральном дне. Вроде как два завзятых педофила встретились в холле детского борделя где-нибудь на Филиппинах. Так, отдохнуть после кардионагрузок и чайку местного для тонуса попить. Надо иметь воображение, чтобы представить, насколько искренне они станут улыбаться друг другу. Без тени напускного смирения, без мишуры условностей, по-братски подмигнуть товарищу, оценив его решительность и смелость. Ибо всё, что нас ограничивает — надуманно. Но опуститься до естества человека легко и приятно, только если вокруг все тоже животные… по уши в этом же естестве. Собственно, единственное, что нас держит.
— В чём животные-то провинились? — как всегда не к месту встрял проснувшийся Игорь.
— Хорошо, скажу доходчивее: вернуться к себе настоящему. Без осточертевшей игры в милосердие и всепрощение. «Хочу и буду», — говорим мы в запале игры, воспринимая именно ограничение материи как неизбежное зло, обстоятельство непреодолимой пока ещё силы. О чём мечтает ребёнок? Сбросить этот несправедливо тяжкий хомут, избавиться от оков, мешающих прочувствовать жизнь на полную. Но всё продумано. Совершеннолетие, ответственность, законодательство, общество, социум, церковь, успешность, карьера, деньги, брак, семья… Не успеешь оглянуться, как смотришь на потолок из уютного мягкого гроба, и — о чудо, воспринимаешь его как желанное избавление, ведь всё равно ничего путного не было и уж точно не будет. Кризис среднего возраста отчего? Оттого, что ни черта вокруг нельзя, попытки тщетны, сколько ни крутись — ни дня абсолютного, совершенного удовольствия не получишь. Всегда тебя что-то, но будет глодать — не обстоятельства, так собственные, накопленные за годы кропотливого труда фобии. И далёкого острова для тебя больше нет — везде летают бесчисленные airways. Дешёвая макулатура фэнтези — вот теперь твой идеальный мир. Выдуманный — по сути они ничем от тебя, разве что более решительного, не отличаются. Понимаешь, они все мечтают, никто и никогда доволен не бывает, но смелости отбросить пошлую действительность совсем никому-то из них не хватает. Трусы.
— Мрази, — добавил, то ли поддакивая, то ли издеваясь, Игорь.
— И это можно. Хотя лучше всё-таки пожалеть. Посмотри на нашего: круглые сутки калейдоскоп эмоций, впечатлений, радости и горя — причём последнего несоизмеримо меньше, а сидит себе тихо в камере на полном, так сказать, государственном обеспечении. Делать ничего не надо, кормят; не вкусно, но какое ему дело до этих жалких вкусовых рецепторов, когда такая жизнь вокруг бурлит. Сам чёрт — да какой там чёрт, никто тебе не брат. И эта хреновина будет продолжаться целую вечность.
— Как вечность? — встревожился столь неожиданно осчастливленный пациент.
— Мить, ну ты же умный парень. Сам посуди. Твоё состояние здесь и есть смерть: чистое, без внешних факторов сознание.
— Познание, — исправил скрупулезный педант Игорь.
— Куда ты всё время лезешь, — разозлился Женя, — его нужно плавно погружать, а ты всё порываешься макнуть разом да целиком. Пацан и так с головой слабо дружит, куда ему шоковую терапию прописывать, это же не щенок, которого плавать учат.
— Я, вообще-то, всё ещё здесь, — более, впрочем, дабы что-то вообще сказать, реагировал Дима.
— Митя, — поправил его требовательный педагог, — уж с нами-то точно не стоит играть в прятки. Мы твои первые, единственные друзья.
— И неповторимые.
— Точно, — засмеялся вдруг Игорь. — Эдакой парочки врагу не пожелаешь. Ты не находишь здесь некоторое сходство с персонажами мультфильма? — обратился он уже к Жене.
— Есть немного. Но предпочитаю, однако, указанную выше неповторимость. Отсутствие штампов — само по себе залог успеха. И чем дальше, тем более. Сейчас уже можно придумать что-нибудь сколь угодно отвратительное и даже кровавое, но, если будет действительно ново, жадное до свежих впечатлений общество воспримет на ура. Народ вообще соскучился по жертвенности.
—- Ты сам себе противоречишь, — вмешался уже Митя. — Только что говорил про удовольствия.
— Сколько можно долбить тебе одно и то же, — Женя отвернулся, картинно вздохнул, но актёрствование ему, как всегда, не удалось. — По-твоему, самопожертвование — подвиг? Не смеши, это крайняя степень удовольствия и есть. Наслаждение особого порядка. С противоречием, с надрывом. Неповторимое. Уникальное. Кто пацаном не мечтал героически погибнуть? Эх, да коли знать бы только — за что. Не за чьи-то же корпоративные интересы. Раненые японцы отползали с дороги в сторону, чтобы, умирая, не мешать проходу отступающей — отступающей, я подчёркиваю, армии. Ты хочешь сказать, что человеку можно настолько промыть мозги? Нет, тут мотивация другого порядка. Четвёртое или пятое, если так понятнее, измерение мотивации. Стадо загнали в тупик, но на то оно и стадо: ему сподручнее там, где тепло и кормят, откуда уж тут взяться эстетике чувства.
— Как? — одновременно спросили оба назначенных в слушатели.
— Угораздил всевышний родиться с талантом, но в обществе двух бесславно приземлённых типов, — Женя попытался было принять величественную позу, но, переглянувшись с Митей, Игорь поймал его немой приказ, встал и резким, хорошо поставленным ударом отправил болтливого противника в нокаут.
— Где так научился?
— Тайским боксом занимался, разве не рассказывал ещё?
Тренировки у нас были — заглядение. Куча состоявшихся мужиков подкатывает к ветхому строеньицу на лучших представителях мирового автопрома, переодевается в обшарпанной раздевалке и вваливается в насквозь провонявший потом изрядно потрёпанный зал. Тренер — благо настоящий таец — всех называл для простоты сокращённо. Поверь, тут отдельный кайф: быть на работе, дома и даже в постели Александром Львовичем, и вдруг сделаться не то что Сашей — просто Саней. «Сана» — какой азиат станет запоминать больше минимально необходимого для данной конкретной ситуации. Я, следуя той же логике, у него получился «Ига». Поехали. Лупит почём зря. Охрана, у кого есть, скромно держится в сторонке — помалкивает. Хотя из них отставников после спецуры хватает, они бы нашего сэнсэя двумя пальцами в нокаут отправили, но культурные различия, видимо, формируют уважительную дистанцию. Прыгалки, отжимания, пресс, всё как положено — растрясаем рябчиков знатно, отрабатываем полученный накануне серотонин. Несколько раундов с тренером — замешкался и тут же летишь от подсечки на пол, затем спарринг, снова пресс и через полтора часа благодарная публика уже вся на грани сердечного приступа. Все понимаем, что пользы от такого издевательства — ноль, тем более что никому эти хвалёные навыки бойца и даром не сдались, купить профессионала дешевле. Однако же — вкалываем. Чтобы затем, с чувством непродолжительного выполненного долга — ещё три дня до следующей тренировки, ощущать себя хозяином. Окружающего, и без того кстати податливого, пространства, самого себя и своей, значит, судьбы. Красота, ничего не скажешь. Вот только всем этим реквизитом мы и так вполне успешно владели бы без физических надругательств, и тем не менее… Так что режиссёр наш болтливый не исключено, что и прав. Без самопожертвования никак, тут счёт не просто на очки и денежные знаки, мысль поглубже будет.
— Вот и я о том же, — поддакнул с безопасного расстояния очнувшийся, а, скорее, и не терявший сознания, отчасти за неимением такового вне пределов воображения творца. — Будьте здоровы, — и Митя с Игорем разом громко чихнули, — вы мои зайки, — удовлетворённо констатировав желаемое, свежеиспеченный режиссёр, по-видимому, для усиления образа, забрался под шконку, куда его некогда уже загнали обстоятельства. — Я здесь пока полежу, тем более что наш всё равно сейчас отключится, глюкоза на исходе. — Митя, давно переставший вставать, тихо застонал и провалился в сон.

— И всё-таки — убийство. Какой грех, — Диму регулярно теперь потчевали витаминами, и потому он в состоянии бывал иногда даже подолгу говорить, чем охотно пользовался в меру пытливый Ардалион.
— Если взять за парадигму священность человеческой жизни — да. Но бывают и такие, кто заслуживает смерти. Почему решать такое должен обезличенный закон, тысячи страниц крючкотворства секретарей и подмастерьев? Непредвзятость? А к чему нам эта непредвзятость… Отец несовершеннолетней дочери, которую жестоко изнасиловали и убили, вряд ли обрадуется сухой статье уголовного кодекса, помимо прочего издевательски классифицирующей величайшее для него горе. Не нужен ему никакой справедливый суд, ему нужно отмщение, и он готов поплатиться за него свободой и даже жизнью. Так вот Вам, — по совету Жени он называл Ардалиона на Вы, — простая арифметика: на одной чаше весов зверски убитая девочка и её готовый умереть отец, а на другой — парочка ублюдков. Выходит строго два на два, разве не здесь справедливость? А если насильник был один, то и вовсе очко в пользу преступника. Что здесь не так, объясните мне? Здоровое общество легко способно самоорганизоваться, тысячи лет живут люди в горах Кавказа и вполне успешно обходятся без участковых уполномоченных. Загоните народ в муравейник города и — да, перегибы неизбежны, но лично я за собой никакой вины не чувствую.
— Что, неужели же совсем? — в вопросе, пожалуй, проскользнуло нечто большее, чем простой интерес.
— То есть абсолютно, — уставившись в потолок, Митя не видел собеседника, что в какой-то степени упрощало задачу: он будто говорил сам с собой, а потому не стеснялся, ничего не скрывал и за эффектным словом в карман не лез. — Лично я в этой ситуации по-другому поступить не мог, выбора у меня не было всё равно, решения мной не принималось, где же здесь вина?
— Но ты же сделал.
— Не отрицаю. Но — вникните, отца погибшей дочери, о котором я только что говорил, следует называть убийцей? Нет — потому что предпочти он ограничиться вердиктом обвинения, имея притом возможность расправиться с ублюдками, он никакой в таком случае и не отец вовсе. Если любит свою дочь — у него тоже выбора нет, кроме как пойти и сделать. Это я к тому, что нужно внимательнее смотреть на ситуацию. Не дабы оправдать или, наоборот, усомниться в приговоре, при всём уважении Ваше личное мнение, будь Вы хоть трижды судья, ничего уже не изменит — осуждённый или нет, я всё равно останусь собой. Бессмысленно меня сейчас отправлять за решётку, если бы я полагал наказание сколько-нибудь существенным, ничего бы и не сделал в принципе. Вот таких, кто всё время оглядывается, и надо судить да в тюрьму сажать, им это впрок, а мне — что? Очередные обстоятельства — чуть менее комфортные, согласен, но ничего принципиально не меняющие. Буду класть плитку бесплатно и в тюремном сортире, вот и вся разница. Так же, мастурбируя, грезить об этой дурёхе Миле, так же ждать окончания рабочего дня и так же не знать, чем полагается заняться в выходные. У меня всё равно ничего нет, так какой смысл пугать ежа голой задницей?!
— Чтобы остальным не повадно было, — вставил Ардалион, — этак, если все начнут творить что вздумается, окажется ведь бардак.
— Все и придумали уголовный кодекс, чтобы уж точно не начать. В большинстве своём человек всегда стремится быть зависимым и ведомым, поэтому никакой прецедент, тем более с никому не известным взбесившемся дачником, на общую ситуацию уж точно не повлияет. Не знаю, как понятнее выразиться, — устало шевелил сухими потрескавшимися губами Митя, — я не совершал этого преступления — я не мог его не совершить. Неужели же не бывало у Вас ощущения красной черты или хотя бы одного только момента, за которыми личность распадается будто материя на атомы? Разве не набор моих собственных — врождённых или благоприобретённых — качеств и черт характера составляют понятие душа? И что в таком случае мне предлагает закон — отречься от себя, отказаться от души… Предположим, Ваш покорный слуга, испугавшись, согласился, а дальше что? Как, с чем и ради чего прикажете остаток лет провести? При прочих равных, знаете ли, предпочтительнее жить в тюрьме, но полноценным человеком, чем на воле, навсегда оставшись пустышкой.
— Простому работяге вроде меня понять сложновато, — Митя представил, как Женя станет непременно упрекать его в том же, — да и всегда предпочитал уступать. Наверное, ты прав, где-то в самом ещё далёком начале потерял я эту свою душу, но, может, не каждому вообще и дано… Вещь, спору нет, хорошая, но в хозяйстве совершенно бесполезная. Вроде как дорогие механические часы в век цифровых технологий, — стараясь поддерживать беседу «на уровне», он явно копировал услышанное или, вероятнее, прочитанное где-то высказывание.
— И неужели же никогда так и не пожалели?
— А когда тут жалеть. То одно, то другое, где я там оступился — какая теперь разница. Живу же как-то. Существую, как жена говорит, небо только без толку копчу. От неё будто много пользы… И всё-таки — мой выбор, мне, знаешь, так хорошо.
— Откуда подобная уверенность, ведь на другой стороне побывать не удалось?
— Умно, вот только надо ли, если чувствую, что борозда аккурат по мне — знай себе, тащи не спеша плуг, токмо рот слишком не разевай, и всё как-нибудь, да сложится. Ты, я вижу, парень с амбицией, принципы там, мировоззрение, как нынче стало модно говорить. А на кой лично мне сдались эти принципы? В стакан не нальёшь и не закусишь ими, зато расстройства… только успевай расхлёбывать.
— В таком случае — почему взяток не берёте?
— Понимаю, куда ты клонишь. Но тут другое — не могу. То есть буквально физически отвращение чувствую к этому делу.
— И это, по-вашему, не одно и то же?
— Говорю же, другое. Мог бы — брал, дело нехитрое и опасности, почитай, никакой. Хотя пенсии, случись чего, конечно, жалко. Не моё и всё тут. Но коли заставят — начну. Пересилю себя, то правда, но наперекор уж точно не пойду — чего я там, на перекоре этом, не видел.
— И неужели же ни разу не появился соблазн рискнуть, ведь какие открываются возможности? — Митя знал, что получит от режиссёра заслуженный нагоняй за допрос с пристрастием, но пересилить себя уже не мог. — Сколько разных соблазнов: дорогие удобные вещи, хороший дом, красивая любовница — неужто ни разу так не мечталось?
— Пацан ты ещё, конечно, Митяй, зелёный. Хотя и со стержнем. Ещё скажи — проститутки… Куда мне, зачем, да и не всякому счастье такое надо. Хлопот больше со всем этим добром: у кого его много, тому есть что терять. А я что тот сорняк — жизнь моя копейка и всё-то мне нипочём. Хорошо, знаешь, так, спокойно. Вроде как сидишь себе с удочкой на зимней рыбалке. Тихо и живописно, тепло, когда вокруг эдакая холодрыга, а в правом кармане ещё, к тому же, чекушка, стаканчик и луковица с чёрным хлебом. Хлебушком — так у меня мать говорила. Царство ей небесное, чудо была женщина: добрая и безответная. Папаша сколько над ней измывался, а не переломил — так и померла в радости.
— Скажите, — Митю вдруг осенило, — а вообще приходилось Вам в жизни хоть раз действительно грех совершить?
— Чего спросил, — невесело усмехнулся Ардалион, — куда же без греха. На работе кого охраняю — через одного невиновные, а виноватые давно все на воле, деньга участь облегчить умеет. Жена — то отдельная история, сколько пакостей приходится делать. Обманываю её постоянно, да и других тоже. Иначе не поймут, и тогда житья совсем не станет. Коллектив наш терпеть не могу, всех бы на улицу повышвырнул, а в глаза улыбаюсь — то ли не грех? Слабый — послать бы всё к чертям и уехать в деревню жить, а не могу, боязно — года, да и вообще как-то уже даже привык. Той гадости у всякого довольно, и у тебя тоже, сколько разного хитрого словоблудия не разводи. Такая уж, видать, наша судьба.
— Как с таким характером Вас угораздило на подобную работу?
— Знамо как, после армии. Вернулся, страна к чертям разваливается, платят копейки, да и магазины всё одно пустые. А тут был паёк и форменная одежда — и прокормиться, и не замерзнуть. Опять же график, сорок дней отпуска, ведомственная поликлиника. Начальство тогда было не в пример нынешнему: входило в положение, особенно с отгулами. Завёл себе жену, огород, и дело, в общем-то, наладилось. Молодых у нас теперь много, а лет десять назад… какая благодать.
Такого рода невинное, по сути, общение, происходило с некоторых пор регулярно, но желанного сближения не прослеживалось. Ардалион не прочь был поболтать да порассказать о себе, а преимущество СИЗО в том, что контингент там меняется регулярно, что позволяло сердобольному охраннику крутить одну и ту же пластинку не один год без вреда для служебного положения. К тому же явилось совсем уж неожиданное обстоятельство: один майор из начальства оказался бывшим филологом, загремевшим когда-то на службу, чтобы откосить от статьи за мошенничество, и к просьбе, тем паче подкреплённой удручающим состоянием просителя, отнёсся со всевозможным пониманием. Стал приносить Диме книги, которые бедняга Митя вынужден был читать, раз уж вся затея пошла прахом. Троица сидельцев, если считать, конечно, Женю с Игорем, приняла его за милого отзывчивого неудачника, эдакого Акакия Акакиевича современности, но в наши дни подобные персонажи выживают редко и уж точно не в окружении погон. В очередной раз попрощавшись со своей вечной обузой — иллюзией, непокорный подследственный вернулся к приёму пищи и нормальному, то есть соответствующему регламенту, существованию внутри тюремных стен. Но Женя, уличённый в частичной профнепригодности, с тех пор не имел уже былого авторитета и делил пальму первенства с Игорем, циничным прагматиком без склонности к полётам мысли.
Впрочем, нашлась и ещё одна правда. Мите ожидаемо понравилось в камере. Предыдущая жизнь на воле была, конечно, шикарной, если сравнивать недельные пивные марафоны со скудной пайкой заключённого, но… Ему не требовалось теперь работать, с неприятной регулярностью выныривая из любимого укрытия. Что-то ремонтировать или возводить, попутно выслушивая тонны лишней информации от заказчика и словоохотливых коллег. Телевизор был его отрадой, но здесь не приходилось даже щёлкать пультом, чтобы нарваться на нечто стоящее. Натренированное воображение рождало для него только те сцены, которые отдавали живым пытливым интересом неутомимого искателя, а поскольку не искал он ровным счётом ничего, то и ассортимент оказывался внушительным. Они часами болтали втроём о чём угодно, разве что с целью какой-то странной конспирации то и дело возвращаясь к лейтмотиву — порядком уже надоевшей всем, но неизбежной-таки полярности. Вопреки распространённому мнению, для мужчины важнее всего общение. Даже и в женщине он ищет прежде всего собеседника и понимающего друга, посредством сексуального влечения лишь закрепляя сильнее желанную связь. И в этом смысле Митя действительно блаженствовал. Ограниченное пространство и понятное расписание камеры избавляли от ненужных бытовых дрязг, позволяя концентрироваться на чём-то действительно в данный момент важном. К тому же общение это, в других обстоятельствах выглядевшее бы несколько странным, здесь казалось прямо-таки возвышенным, раз приносимы в жертву оказывались более тривиальные развлечения вроде приёма пищи или перепалки со следователем. Сколь бы низко ни пал человек, для полноты ощущений ему необходимо чувство причастности к чему-то масштабному. Так с благородной целью популяризации христианства грабить и убивать куда приятнее, нежели просто и без резона брать по праву силы всё что ни попадя. Идея для того и получает манящую приставку «великая», чтобы банальный акт порабощения и завоевания превратить в благое дело, на пути к которому неизбежны перегибы, щепки, а то и просто-напросто зло.
Но в неизбежности тоже сила, ведь, как всякий порядочный аргумент, таковая начисто избавляет от каких-либо сомнений и ответственности в целом. Коли судьба в виде, например, неутолимой кровожадности власти поставила тебя с наганом в руке вершить новую справедливость, куда легче жать на курок, понимая, что твой отказ ничего совершенно не изменит: непреклонность системы тут же заменит потерявшего сознательность бойца на другого, разве что отправив в расход дополнительно и усомнившегося. Так не резоннее ли в таком случае, оставив теплиться внутри себя остатки сострадания, кормить свинцом непокорённые головы, в надежде, что когда-нибудь смертоносная вереница закончится и можно будет снова вернуться к простому созидательному труду. Особенно когда в тайниках души надёжно скрыт от посторонних глаз решающий довод, заключающийся в том, что крошить башки всё же куда менее хлопотно, нежели ежедневно выстаивать по двенадцать часов у токарного станка.
Операция «побег», таким образом, была затеяна с единственной целью — наглядно продемонстрировать сомневающемуся, что истинная свобода мысли обретается только здесь. В то время как там, снаружи, лежит глупый и жестокий мир, полный неудобных компромиссов и бессмысленных сделок с совестью. Тюрьма — тот же монастырь, разве что с куда более выраженным элементом страдания, делающим нахождение там куда осмысленнее, нежели в провонявшей ладаном келье. При условии, конечно, что речь идёт о наказании невиновного, а Митя, отвергнув парадигмы добра и зла, в меру элегантно снял с повестки дня и вину за содеянное. То есть, признавая нарушение закона, не признавал сам закон, автоматически зачислив себя в когорту мучеников. Со временем уверенность эта в нём сделалась настолько непоколебима, что и ближайшим советникам и друзьям, сиречь всё тем же Игорю с Женей, не дозволялось поднимать со дна животрепещущую тему. И постоянное, ежеминутное сознание себя невинно пострадавшим день за днём открывало ему всё новые грани собственной значимости. Так выяснилось, что до рокового поворота судьбы он вёл образ жизни добровольного аскета. Ведь ящик пива, чревоугодие и порнография ничто в сравнении с наркотиками, прелюбодеянием и эксплуатацией чужого труда. Кроме помешанного Асата, у него совсем не оказалось друзей, что, безусловно, свидетельствовало в пользу «высокой духовности» — формулировку выдумал Женя — собственной личности, вопреки бесчисленным соблазнам большого, а, значит, непременно больного города. Абсолютная честность при расчёте с заказчиком и без посторонней помощи выходила на фоне всеобщего стяжательства кристальной добродетелью. Безответная любовь говорила о благородстве, а умение прощать — новому увлечению Милы, приравнивала к лучшим из когорты святых угодников или кто там пуще всех подвизался в истории на ниве жертвенности и прочей общественно полезной деятельности.
Непосредственно же убийство — раз совершённое по убеждению и с чётким пониманием неотвратимости наказания, хотя насчёт последнего он, признаться, не очень-то и помнил, оказывалось при прочих равных не страшнее кишечной инфекции или ещё какого сугубо объективного неудобства, вызванного неудачным стечением обстоятельств. Только в одном Митя с собой не лукавил: повторись всё снова, он шаг за шагом совершил бы всё то же самое, ни секунды не размышляя и ни разу не усомнившись. С эдакой данностью существовать в четырёх стенах оказывалось не так уж и накладно. Тем более что предстоящие годы отсидки гарантировали почти стопроцентную праздность: где такое видано, чтобы обладатель классической сто пятой вкалывал сучкорубом на лесоповале.
Отдельным пунктом неизбежных приятностей стояло и помешательство, оно же просветление, открывшее ему доселе невиданные грани естества. Ведь быть идиотом чрезвычайно притягательно. С сумасшедшего, что с талантливого художника, как с гуся вода. Говори, что думаешь, твори — что пожелаешь. Абсолютный простор воображению. Девушки будут называть тебя «шизофреник»… месяцами выжидая момента, когда тебе снова приспичит с ними переспать. Что, в таком случае, более опасный диагноз: помешательство больного или претензия здорового на роль умелого доктора — последнее звучит уж точно куда менее рационально. Женщина простит действительно всё — кроме однообразия и скуки, а потому на этих своеобразных весах задор дурного на голову оборванца с претензией на вечность легко осилит целый комплексный обед из достоинств; где первое, второе и компот соответственно будут привлекательность, богатство и подчёркнуто оголтелая влюблённость с задатками всепоглощающей страсти. Ведь ей не нужно обожание. Подобострастие ей в тягость. Она хочет оберегать, страдать или, в крайнем случае, только любить. Но уж точно не того, кто до противного идентичен фантазиям о прекрасном принце: где нет интриги, там рано или поздно образуется вакуум. Который от природы гениальный манипулятор легко заполнит провокациями, догадками и недосказанностью, быстро превратив обладателя породистой белой лошади в запуганного мнительного неврастеника — вполне соразмерная плата за фатальную неосторожность чувственности.
С подобными рассуждениями о сущности пресловутой Инь всегда оказывался наготове Евгений, тёзка Онегина и неоспоримый знаток проблематики. «Всесторонний», — скромно добавлял тот в ответ на скупые комплименты собственной эрудиции. Имея в виду то ли профессию сутенёра, то ли намекая на некий потаённый однополый опыт — не зря же выдумал тонко чувствующему бельгийцу прекрасную даму в обличье воинственно-честолюбивого мужика. Компания подобралась… да потрясающая подобралась компания, на зависть любому думающему индивиду, тем паче, что у Димы до тех пор мыслительный процесс не очень-то над происходящим и главенствовал. Рассуждая вполне здраво, его преемник Митя всякий раз признавал, что сменить растениеядное прозябание среди опостылевшей свободы на бесконечную энергию познания добровольного заключённого — эволюция куда более очевидная, чем гуманизм, пооткрывавшиеся отовсюду чакры, прямой контакт со Вселенной, благоприобретённая мудрость космоса и прочие недвусмысленные знаки причастности к сонму просветлённых тружеников, бородой и многодневной немытостью засвидетельствовавших торжество Ганеша. Красочный опыт Ники недвусмысленно показал, что буддизм как в меру флегматичное мировосприятие — находка, но как мировоззрение — смерть личности. Гармония достигается лишь неподвижностью форм, улавливающих бесконечную красоту текущего момента. Но всякой осененной претензией истине присущи сомнение, неуверенность и страх. Без них она скучна и очевидна, как бюст ушедшего поэта: заигрывающий с памятью, но безнадёжно предсказуемый и грубый перед лицом могучего таинства рифмы.
Уйти, закончить, сбежать перед лицом едва только приоткрывшегося знания казалось ему не просто недостойным — немыслимым. Безвольный Асат, не задумываясь, бросился в объятия верной смерти, лишь бы испытать блаженство единственной и неповторимой любви — иначе говоря, такой, какой он её понимал. Иного счастья опустившемуся алкоголику не требовалось, и не одна только мудрость обречённого двигала им в момент принятия решения. Всё, что нас окружает — понятие субъективное, обусловленное восприятием и только им, а посему раз кто-то не мыслит страсти вне предательства, значит, так тому и быть. Как выяснилось, Митя не знал свободы без заключения, а победы — без поражения. Ведь именно поражения жаждал он до тех пор сильнее всего, прислушиваясь к храпу заведомо бесчестной возлюбленной и упиваясь собственным ничтожеством. Он с искренней теплотой вспоминал, как радостно оживлялся всякий раз, когда замкнутое пространство квартиры обещало ему унижение: садистски приятную эмоцию падения, когда, забыв обо всём, можешь поддаться единственной настоящей радости — возможности почувствовать себя слабым. «Я хотел, безумно хотел, — предавался он восторженным откровениям перед сокамерниками, — стать снова прозрачным до полной потери оболочки, а лучше материи в целом — на своих жалких метрах, где я поистине незаменим. Вдыхать с утра запах пыльного города, просиживать часами перед телевизором, толкаться в душных от несметного количества людей гипермаркетах. Хотел всех этих бесчисленных манящих «не»: ненужный, нелюбимый, невостребованный, незлой, неуклюжий, неудачник. Невидимый. А, следовательно, и несуществующий. В этом царстве отживших красок, поблекших страстей и заезженных переживаний навсегда желаю сделаться чужим враждебным организмом, отвергнутым. Одиночество — единственный надёжный спутник там, где любовь уже не способна служить вдохновением. Дружба? Она пуста, ибо не может быть полным союз двух интеллектов без всевластия абсолютной близости. Назовите мне одну, всего лишь одну причину остаться, и я покончу с иллюзиями. Нет такой. Как не осталось притягательности в трусливых попытках найти своё предназначение. Все эти поиски, трагедии и утраты: пустой не звук даже, а отзвук. Какого-то далёкого струнного квартета, лабающего в тени грязновато-жёлтой беседки времён расцвета последней империи. Удаляющийся и нарочито фальшивый, он никогда уже не будет живым».
Как ни иронично, но его духовная свобода оказалась немыслима вне стен узилища. Всякому полезны ограничения, но выстраданный путём самосовершенствования нимб — штука весьма бесполезная, если одномоментное радикальное изменение действительности способно взболтать закисшую кровь куда лучше, нежели последовательный, шаг за шагом, переход от горохового шута к монаху. Сколько-нибудь стоящие характеры всегда рождаются из контраста, и в этом кроется природная слабость всякой интеллигенции — взращенная в тепличных условиях белая кость редко умеет держать удар. Зато уж если ляжет классическое воспитание на хороший стержень, силы одного самородка запросто хватит на то, чтобы перекроить под нужды собственных амбиций целые народы. Митя, впрочем, лаврами Цезаря не грезил, да и, в целом, к окружающему относился весьма прохладно. Эксперименты с сознанием убедили его, что мироздание — всего лишь модель, существующая в единственном экземпляре и в голове носителя. Куда более удобный способ восприятия, нежели поиски счастья, устройством которого люди за стеной озадачивались чересчур активно — раз давно перестали его замечать. У кого-то, наоборот, образ прошлого оказывается настолько притягателен, что встреча с изнасилованной временем реальностью грозит психическим расстройством. Хуже, если прошлое при этом выдуманное. Так отчасти случилось и с Митей, но посредственность тянется к высокому, силой тысячелетней селекции породистого сорняка пытаясь преодолеть неизбежность презумпции прозябания. Судьба — тот же талант, и если кому-то не выпал счастливый билет, бороться с ней бесполезно — но не бессмысленно.
Для разучившихся существовать в праздности удовольствие превращается в дело: редко наименее хлопотливое, зато подчас с наибольшими дивидендами. У него же в сознательном унижении себя оказалась скрыта целая бездна наслаждения, куда слаще блистательной победы или ещё каких двусмысленных регалий. Попахивало бы тяжёлым расстройством, но историческая традиция встала на сторону мазохиста. В Союзе женщина была готова отдаться за колготки двум подряд мужчинам, что по тогдашнему реальному курсу составляло меньше двадцати пяти центов, а ведь даже сайгонская шлюха времён войны брала два доллара — с болта.
При эдакой наследственности — а кто поручится, что не таким или похожим образом Митя появился на свет, скорее тяготение к белым перчаткам могло свидетельствовать в пользу скорейшей госпитализации. А здесь вокруг его скромной персоны всё время что-то происходило, реальное или почти, но зато всякий раз волнующе новое. Конечно, случалось, что били, но физическое насилие способно многократно усиливать переживания и ощущения, следуя закономерному эффекту от выброса спасительных гормонов, призванных облегчить страдания каторжника. Не зря ведь момент наивысшей ясности настигает именно эпилептиков за секунды до очередного припадка. Боль нужна, где-то необходима, иначе обессмысливается всё остальное. Ведь поразительное свойство трагедии в том, что она никогда не бывает скучна — тем одним оказываясь притягательнее.
Это до противного русское желание пострадать вызвано отнюдь не дикостью ортодоксальной веры, как принято считать на благородном западе, но жаждой новых ощущений. Нормальным порывом испытать волю и тем скорее раздвинуть узкие границы дозволенного, что, на взгляд пресыщенных знатоков, куда приятнее, нежели совершать искомое действие с той самой парой стройных девичьих ножек. В стране, где всякий порядочный человек между бутылкой и женщиной очевидно выберет первое — в результате получив и то, и другое также несомненно, как в противном случае лишился бы всего, ему хотелось принадлежать к достославной когорте сильных, хотя бы вниманием прекрасного пола он и не был до тех пор избалован. На то, впрочем, существовало воображение, где сластолюбивый ходок Игорь владел ими с непринужденностью профессионального жиголо. А Женя, тот вовсе бил не в бровь, а в глаз, рождая дурно пахнущую собачьей преданностью страсть из одного только желания ползать.
Разврат ленивой пресыщенности — обязательная прелюдия к скиту, без которой монастырь — лишь очередное скабрезное видео в череде посредственных радостей воинствующего онаниста. Но не каждому по силам испытать подобное наяву. Следовательно, оказавшись в добровольно-принудительной келье, требовалось обогатить духовный мир соразмерными переживаниями, отблеском холёного барства, уставшей от количества соответствующих сцен памятью, чтобы затем решительно сбросить опостылевшие путы вседозволенности, гордой поступью проследовав к обету воздержания. Ведь целибат подвиг только, когда есть от чего отказываться. Пережить, обладать и отбросить — даже в фантазии редко кому удаётся, Митя же заглянул куда глубже, погрузившись настолько, что легко мог в волнующей нирване остаться. Любой из его образов мог бы сделаться домом, каждый пестрел соблазнами, все, так или иначе, обещали манящее светлое будущее. Тем не менее, он всё-таки устоял, предпочтя фантастически приторной реальности грубую бессмыслицу истины. Сия противоестественная, на взгляд обывателя, эволюция совершилась в нём без насилия, сомнений или просто переживаний — он будто с первой минуты знал, для чего пришёл тем утром в хибару деревенского алкоголика. Всю жизнь его окружали неудачники, компромиссы и привлекательные лишь на фотографиях женщины, и тем сильнее должна была оказаться уверенность, когда выяснилось, что ничего стоящего он не упустил.
Но то, что скрупулёзно внушалось с юности, вдруг сделалось чистой воды правдой; единственной объективностью, пугающей безапелляционностью приговора. Годами втайне кляня судьбу и повторяя, словно мантру, «там, снаружи, ничего стоящего всё равно нет», Митя больше всего хотел ошибаться. Довольствуясь малым — или хотя бы Милой, доподлинно знать, что есть где-то заветное Эльдорадо, уголок райской вседозволенности, приют без меры удачливых богатеев и их блистательных в первородном грехе подруг. Глупая, недостойная мечта, надёжно, казалось, отгороженная от пошлой действительности стеной из непреодолимых обстоятельств и врождённых комплексов, она вдруг рассыпалась от одного лишь едва ощутимого, воображаемого даже, прикосновения. Недостижимая при жизни феерия, растаяв, потянула за собой и горизонт — вместе с ориентирами, мотивацией и просто желанием снова дышать.
Из бесед с утомлёнными пытливостью хозяина образами он усвоил, что повторение сладостно-недоступной фантазии вряд ли возможно, разве что в виде куда менее привлекательного духовного возрождения или ещё какой противной слуху реинкарнации на почве неравной борьбы с владетелем сущего. Потеряв дорогу обратно, то есть заведомо лишившись надежды, как обязательной составляющей эйфории тридцати с лишним квадратных метров, воистину обездоленный поначалу привычно пал духом, затем было поднялся с воображаемых колен, но лишь для того, чтобы, обессилев, навсегда уже распластаться в ногах у безучастной судьбы или кто там наверху вершит столь бессердечное правосудие. В те дни он плакал, заранее придумывая, как эффективнее избавить будущие воспоминания от позора слабости, не в силах расстаться с тем немногим, что, как выяснилось, до поры венчало претенциозную модель познания. Некий собирательный образ высшей благодати оказался неотделим от жалких подростковых комплексов, повергнув Митю в отчаяние. Он столько испытал и от столького отказался — как выяснилось, для того лишь, чтобы споткнуться на унизительной мелочи.
То было единственное, что не поверял он, раскаявшийся, новым друзьям, продолжая традиционную полемику, хотя и обретя, наконец, очертания приятно осязаемой цели. Крушение идеалов — как ни стыдно было признавать, но все они целиком помещались в одну лишь теоретическую возможность прильнуть к сонму избранных при жизни счастливцев, обеспечило ту искомую точку отсчёта, с которой можно было начинать так долго откладываемое движение. Ведь коварство без резона, что Макиавелли в обличье Амона — концентрированная энергия могучего интеллекта, которую, однако, некуда приложить. Теперь же, уподобившись обитательнице многолюдного гарема, Митя каждое своё действие посвящал одной и тем уже священной, хотя едва ли преодолимой задаче: сквозь толпы умелых конкуренток пробраться к источнику всех бед, приятностей и желаний — к телу. Теперь он не просто говорил, но твёрдой рукой сеял ростки сомнения, интриговал и притворялся, готовясь, когда придёт время, перейти в решительное наступление. Действие, таким образом, стало развиваться по его сценарию. Вот только теперь его нужно было писать.

ГЛАВА XX

И он писал. Закрыв глаза, ходил кругами по камере, отказываясь видеть навязчивые образы. «Нету вас. Нет. И не может быть», — шептал он еле слышно, вызывая снисходительные улыбки новых друзей, уверенных, что речь идет о них. «Всю жизнь так ходить? — привычно не унимался буйный лунатик. — Да». В решётчатое окно, пытаясь изобразить полумесяц, картинно заглядывал свет уличного фонаря, создавая ощущение пошлой истории с неизбежно счастливым концом. Одна из многих тягот заточения — каменная стабильность диафильма, прокручиваемого в сотый, тысячный раз. Те же сытоизмождённые лица, те же пейзажи — кусок жидкого неба вдалеке, те же натюрморты — баланда в алюминиевой миске и кружка чая, слишком крепкого, чтобы иметь право так называться. Порой кажется, что в тюрьме время — бог, однако на деле оно здесь всего лишь календарь, и вернуть былое могущество сможет только лязг замка на воротах в долгожданную свободу. Тогда случится один из тех посредственных фокусов, что заставляют нас верить в его всемогущество. Сжатые в пружину часы, недели и месяцы одномоментно распрямятся в долгие годы, навсегда оставленные за ненавистным забором.
«Вечность так ходить? — пластинка, видимо, заела, и нудный мотив вынужденно повторялся — Да». Женя с Игорем давно привыкли к неожиданным всплескам подобной активности у своего протеже, но что делать — необычная попалась им личность. Пролетарий-трудяга, гордый возможностью творить руками материальные блага, покуда большинство спекулируют воздухом, в компании с классическим антиподом из alter ego, бесстрашным на грани трусости латентным философом, отчаянно стремящимся найти себе достойное применение. Кажется, нашёл.
«Зачем? — вопрос, бескомпромиссно актуальный как для Аристотеля, так и для безмозглого ребёнка. — Чтобы передать совершенство». Приехали. Женя с Игорем переглянулись, и гримаса превосходства сменилась на лицах досадно искренней заинтересованностью. Мальчик, как они его, помнится, ещё не так давно называли, попал по больному месту. Ибо гармония, к примеру, требует соблюдения определённых «если» и отсутствия изрядного числа «но», в то время как столь неосторожно произнесённой гадости плевать на все эти условности, ибо оно, чудище поганое, абсолютно самодостаточно. Тотальное счастье зомбированных миллиардов — совершенство. Пепел цивилизации, погибшей в ядерной войне, — тоже. Высшая стадия любого процесса, апогей учёности или бездарности, на первый взгляд, оно защищено от назойливых посягательств бесконечностью пути, отделяющего смелую попытку от желанного результата, но только не для излишне самоуверенного больного, вознамерившегося доказать нечто самому себе. Хуже нет в человеке этой неудовлетворённости, ведь насытить её невозможно. Такой не станет дисциплинированно тащиться вперёд, шаг за шагом открывая истину, прочитанную на очередной из степеней познания. История знавала уже одного еврея, перемахнувшего на ту сторону в каких-нибудь тридцать три года, вопреки усилиям специальной комиссии «оттуда». Посему следовало быть осторожнее.
«Положение обязывает», — ответил на их вопрос Митя, что было нетрудно, когда речь шла о собственных образах, но всё же и приятной неожиданностью подобную проницательность не назовёшь. «Будем меры принимать?» — открыл дверь общественному мнению Женя, но Игорь отрицательно покачал головой. «Подождём, — увесисто резюмировал он спустя несколько секунд ожидания и скомандовал: — Ну-ка, подкинь ему снова Милу. Но чтобы уж наверняка проняло».
В этом сне он говорил с ней. То был момент странной, едва ли передаваемой нежности, под аккомпанемент из божественного аромата её духов. Митя знал, что страдающих, другими словами — упивающихся своим страданием девушек следует решительно избегать, но перед ним уже маячили отблески пернатого счастья, лишь только стало понятно, что они играют в преклонение. Преклонение женщины перед мужской слабостью. Они были вместе уже давно, и после долгого периода взаимных оскорблений, измен и скандалов Мила научилась-таки любить в нём глубоко скрытое ничтожество. Не жалеть, а именно любить. В ответ он отчаянно хотел сделать её счастливой, подтверждая диагноз силой недвусмысленных симптомов, лишь только осознал, что тайна его раскрыта. А, может быть, мужчина и не бывает сильным. Никто не бывает. Уметь противостоять обстоятельствам, брать принадлежащее по праву желания и неизменно, после каждого падения, снова вставать, — составляют набор качеств добровольного победителя, но не являются силой сами по себе.
Так Дима понял, что его сокровенное желание — не владеть красотой, но, сделавшись невидимым и никому не нужным, отказаться от неё. Перестать существовать для всех, кроме себя. Остаться собой, несмотря ни на что, во имя некой едва осязаемой цели, ведь в основе всякого движения — прежде всего отрицание. Текущих реалий и надуманных форм, инструкций и предписаний, дорожных знаков и просто законов физики. Прикрываясь невинным с виду желанием пропустить знание сквозь себя, прочувствовать и осязать, на деле стремиться воздвигнуть мир собственной истины. Не оттого, что в нём будет комфортно и удобно, а потому, что так правильно. Не дух первооткрывателя, романтика-геолога или ещё какой героической картинки направлял его, но исключительно собственная тоска — по справедливости совершенства.

— Восемь… — глядя в пустоту, шевелил губами Митя. С тех пор его интересовало лишь число незаполненных строк. Вердикт, квинтэссенция сегодняшнего дня, пошлая истина неудачи, коварство недремлющего мироздания. Или подсознания. Неравнодушного к поражению так же, как его скупой на полезную площадь носитель — к притягательно обтекаемым формам… классической музыки. Впрочем, не без сопровождения тех самых форм. Самолюбование было бы слишком просто, и потому фатальную незаполненность пространства он облёк в повсеместное царство истины. Темное, мрачное предместье какого-то пугающе незнакомого города, куда ему только предстояло идти. Страшилка, мало похожая на реальность — выдуманную или настоящую; далёкое, почти органически чуждое вещество, победоносно венчающее таблицу Менделеева там, где сомнительна даже химия.
— Не смеши, — раздался снизу голос Жени. — Все эти претензии на знание безосновательны — от человека… слушающего «Сектор Газа», — после паузы, быть может, чересчур продолжительной, задумчиво добавил авторитетный судья.
— Он наш Есенин, — покорно, будто проштрафившийся ученик за партой, промямлил Митя, вкладывая в дрожащее созвучие букв как можно больше трусливой застенчивости.
— Он твой Есенин. Путеводная звезда двадцатисемилетнего подростка, которому свойственны сомнительные озарения. С чего ты вообще взял, что твой способ — значит, обязательно подходящий тебе самому.
— Зря ты так, — вмешался Игорь. — Иррациональность как фактор действия, но не деятельности, необходима. Единственное, что до недавнего времени разнило их с животными. Теперь вы заодно, видовые признаки стёрлись, будто пупок у анекдотичной исполнительницы роли Евы, чересчур доброжелательной мадам, страдающей невозможностью отказать, — Игорь до странности пристально уставился в стену, взглядом медленно следуя за извилистой линией очередного претенциозного художества коллеги.
— Только какой идиот сказал, — шкодливо выглядывая из-под свисающей простыни, снова вмешался Женя, грубо тесня вроде бы долженствующую курировать вопрос сторону, — что сие обязательно плохо? Может, бесконтрольная эта «дарственность» и есть величайший подвиг. Что, если именно ей назначено было пройти все стадии падения с максимальным числом потерь. Растерять зачатки личности в противостоянии бесчисленным ограничениям и правилам, гулко отдававшимся в её исковерканной неравной схваткой душе. Которая в результате обрела-таки свою первозданную сущность, несмотря на обречённость борьбы. Разве не заслужила она заветный плод выдуманного бесчестия, который, кто знает, может где-то потянет и на целые райские кущи. Иные так тут карьеру и делают, — блудливо, впрочем, как всегда переиграно, подмигнул он обоими глазами собеседникам.
— Что за ересь, — демонстрируя окончание спектакля, небрежно ткнул в изображение пальцем Игорь.
— Исполинский императив, — гордо ответствовал автор.
— Больше похоже на гимнастический снаряд из далёкого прошлого.
— На взгляд прирождённой серости, да, — с подчёркнутой авторитетностью уличённого в бездарности гения бросил Женя.
— Или вешалку для одежды, — подключился молчавший до тех пор Митя. — Ловкий предмет, нам здесь не помешал бы.
— То есть ты хочешь сказать, что придумать парочку сокамерников можно, а палку с набалдашником…
— Это не палка, - взорвался Женя, — это скрижальное собрание воли.
— Кого?
— В единую направляющую линию. Которая в конце пути обращается снова в концентрированную волю. Стремящуюся стать новой направляющей.
— Ясно. Мить, ты на машине в Европе ездил? Неважно. Я ездил, — не дав ответить, уверенно оборвал сам себя Игорь, — у них на проводах ЛЭП висят через приблизительно равные промежутки такие шары. Придурок, твоё сокровенное полотно навеяно сценой из окна прокатного минивэна.
— Шестичасовой, заметьте, сценой, — не сдавался Женя, — отпечатавшейся для чего-то в сознании рутиной долгого бесцельного пути. Значит, был в этом некий сокровенный смысл.
— Или первичность относительна, — пришёл на помощь Митя, — что вполне соответствует идее данного… рисунка, — помялся он. — Развитие может происходить в обе стороны, и рисунок, наоборот, станет преддверием означенных событий. Затем вся эта хреновина окажется трёхмерной, потом дальше, там новая бесконечность… Голова опухнет, как говаривал один неглупый пёс, он же весьма успешный человек.
— Грустная симфония вечности, — поддакнул обрадованный Женя, — её первая, мельчайшая цепь, атом, начало всего. Первый акт любви, занавес страдания, инициирующее торжество смерти. Ведь так же сомнительно, что до сих пор первично: рождение или всё-таки…
— В любом случае, самый первый этот акт — событие куда более значительное, нежели её сутулый антоним — зачатие, — вместе они, казалось, решили доконать Игоря, ведь и поверхностная драматургия в камере на вес золота. Всякое действие, хотя бы даже и не развлечение, в ограниченном пространстве — уже радость. Память о том, что рутина не всевластна. — Вы изобразили основу бытия, маэстро, — в полупоклоне склонился он перед Женей, задев аккомпанирующей рукой алюминиевую кружку с остывшим чаем. — Браво. Искусство побеждено.
— Не похоже на комплимент, — снова развеселился Игорь.
— Боже, как, наверное, тяжело быть эдакой деревенщиной, — торжествующе изрёк Женя и тут же, рванувшись, залез обратно под нары, где ему и надлежало проживать «согласно уставу» или короткой Митиной инструкции для низшей касты сидельцев: не вылезать, не выпендриваться, не сопротивляться и не скулить. «ВВСС, — ловкой аббревиатурой закрепив название в памяти, — Смесь Военно-Воздушных Сил и СС, трудно не запомнить», — вся информативная полнота бюллетеня навсегда отпечаталась заодно уж и в подсознании.
— Ты не думаешь, что нашего полечить треба, — с подозрительно украинским акцентом отозвался Игорь,
— Нормально, протянет, — перенимая мяч у нового ведущего своеобразной игры, реагировал Митя. — В любом случае, отставному сутенёру, кажется, куда как веселее, нежели нам. Все эти трудности только укрепляют дух добра, — уже более не в силах сдерживаться, они все засмеялись и вперёд всех Женя. Пофыркивая снизу, он дрожал в восторженных конвульсиях востребованного актёра, то и дело ударяясь вибрирующим телом о дно «пальмы».
— Всем что-то от меня нужно, — сокрушался в ответ он мысленно, — а мне нужно только помочиться, налить ещё чаю и подумать. И все эти три действия я пока ещё вполне удовлетворительно выполняю самостоятельно. Тогда на кой чёрт вообще нужно что-то, кроме образов вокруг? — и он снова хитро подмигнул в пустоту, на этот раз одним глазом и неприятно гармонично. Его следующая попытка называлась «Диалог с абразивной поверхностью».
Ей он поверял свои тайны. Исповедовался в грехах, делился надеждами и тихо плакал, когда последним не суждено было сбыться. Так случалось всегда, учитывая, что то был скромный программист, он же гордый фрилансер, мечтающий о штатном месте под сенью какого-нибудь монстра соответствующей индустрии. Причём непременно «оттуда», то есть корнями уходящего в созвучную жарким эротическим фантазиям силиконовую долину. Существуют профессии обречённые, то есть те, где даже мечтать о блистательном успехе невозможно. Хороший косметолог или парикмахер, например, венцом собственной карьеры справедливо полагают устоявшуюся клиентуру и высокий, сравнительно с менее удачными коллегами, ценник. В то время как даже кладовщик почтового отделения может грезить о повышении, месте начальника, затем переводе в центральный аппарат, а там, кто знает, и должности главного почтмейстера всея Руси. От которой недалеко и до президентского кресла, особенно когда у претендента наличествует острый ум, выдающиеся аналитические способности, харизма и та особенная мужская привлекательность, что заставляет женщин трепетать от одного только взгляда дипломированного самца. Эдаких дарований без счета у всякого клерка, а потому хотя бы только в воображении, но такой берёт существенно выше, нежели его даже куда более успешный собрат стоматолог.
Со временем возможность додумывать, то есть наделять обстоятельства и персонажи требуемыми качествами, превратилась у него в потребность, что соответствующим образом изменило и представление о счастье. Ему импонировало общество красивых девушек, ради фантазии счастливого будущего с которыми он готов был исполнять неблагодарную партию друга. Знакомство с успешными в понимании общества людьми, что было возможно лишь на правах приятеля для мелких поручений, и ещё масса подобных компромиссов, плохо скрывающих неприглядную истину поражения. Страсть быть в курсе событий заставляла не слишком обеспеченного завсегдатая проводить время в непозволительно дорогих столичных клубах и ресторанах, хотя способности к математике и помогали ему умело растягивать приговорённую к бессмысленной трате сумму на требуемое количество часов.
Чистое подсознание, хотя бы и тысячу раз унылое, мерещилось ему в такие моменты. Моменты, которые иные глупцы принимают за просветление победы, в то время как это — всего лишь знание о неизбежном поражении. Картина ложилась на вдумчивые формы легко, обтягивающие линии скользили плавно, без рывков, передавая нелепую гармонию добровольного скопца. Власть образов сильнее претенциозного всевластия реальности, обидной одним уж тем, что распространена повсеместно, так что и бегство на край света не избавит уже от необходимости сверять застывшие стрелки часов. Постукивание клавиш важнее минут, часов и даже лет, а значит — сильнее и самого времени. Удручающая непобедимость единственно верного рефлекса, отдающего притягательностью новизны. Искусство не имеет понятия КПД, а следовательно, и миллиард затраченных Х может не значить в уравнении ни единого Y, открывая соответствующий простор воображению. Принадлежность — если не приговор, то уже точно диагноз и желание накинуть на себя ярмо…

— Митя-а-й, — Женя растягивал гласные, будто песню затянул, — вставай, хорош дрыхнуть. Нам в твоих снах некомфортно, да и масштаб не тот. Это ребяческое сравнительно с нашими задачами состояние, там тебе с Милой покувыркаться да мамку разок-другой вспомнить, но для дела никак.
— Весь внимание, — повернулся к нему лицом Митя, но на ноги не встал и даже не сел.
— Я тут всю ночь думал.
— Уже интересно, — съязвил Игорь.
— Игорёк, не лезь, сам же знаешь, что пока ещё не твоя очередь. Так вот, кое-что схематически зарисовал, — он кивнул головой в сторону серой штукатурки, на которой гвоздём — к слову, весьма посредственно, иные области искусства, кроме болтовни, автору явно не давались, — нацарапан был контур мужского детородного органа в человеческий рост. — И пришёл к оригинальному умозаключению.
— Полагаю, о комплексе неполноценности как о движущей силе твоей могучей во всех отношениях мысли? — Митя явно не спешил разыгрывать из себя тонкого ценителя и искусствоведа.
— Вот, — обрадовался Женя, — всё гуще проявляется наша с тобой неразрывная связь.
— Удивительно, и как такое могло случиться, — снова беспардонно вмешался Игорь.
— Что за заноза, а... — нисколько, впрочем, не смутился Женя. — Конечно, удивительно. Мы давно ушли от пуповины, перешли к равноправию участников и теперь наблюдаем рождение духовного единства двух соизмеримых по масштабу личностей. Так вот, обессмертил я этот шедевр и решил с утра хоть бараном упереться, но доказать, что размер списан с оригинала. Моего, естественно. Поиграть в нашу любимую игру про насилие над материей, оживить безрадостное — гляньте, погода какая паршивая, пробуждение, и вообще начать день с полемики как предтечи всякой здравой идеи.
— Лишь бы только раньше времени не кончил, глядя на своё могучее отражение, — подключился к издевательствам Митя.
— Вам, Дмитрий, опосля всех этих голодовок и прочих издевательств над бренной оболочкой, о вечном пристало уже думать, а не размениваться на мелкие колкости. Итак, пошло у меня дело развиваться, от хрена на заборе к мотивации, через мотивацию — к непредсказуемости. Мы же сами не знаем, что в следующую секунду сделаем. Только что, вроде, смеялись и веселились, и тут же пошли «ломить стеною», чтобы, постояв как следует на голове, бить француза или ещё какого заядлого интуриста. Потому народ от нас и шарахается. Тогда что получается: азиатов, узбеков там всяких и кавказцев мы, следуя завету единственного и непогрешимого, мочим по причине сугубо бытовой  те плохо пахнут, эти жить мешают и тэ дэ. Но вот так, чтобы без цели, исключительно в порядке некоего патриотического воспитания, на уровне подсознания то есть, лицо разломать нас тянет именно ребятам из далёкого запада, ближе к Скагерраку или Бискайскому заливу. Возражения есть? — оба слушателя молчали. Тогда оратор, расправив впалую грудь, загнал в неё сколько мог несуществующего кислорода и на одном выдохе изрёк: — вот здесь и есть русская идея: чтобы тебя, Ваню, приравняли к белому человеку — европейцу.
— Не ново, — Митя и не старался подавить разочарование.
— Ещё как ново. Вдумайтесь. Почему самые наши продвинутые, в больших кавычках, граждане, подолгу путешествующие или проживающие заграницей, так упорно скрывают свою национальность. Стыд? Ерунда: оно, может, и стыдно малёхо, но зато и боятся тебя все, а для того сморчка, что готов от корней своих отказаться, страх — главный козырь. Он ведь сам всех страшится и от каждого громкого слова обмочиться готов. Но всё-таки он жертвует этим, в угаре лютого веселья жертвует, когда воображаемый панцирь ох как бы помог. Отдаёт на заклание. Во имя чего, спрашивается? Назовите причину, по которой человек добровольно откажется от силы. Силы по умолчанию, притом — когда на деле ты слабее любого вокруг. Чего ради такой минус, ведь жертвовать эти людишки не умеют? Чтобы приняли за своего. Пустили в клуб избранных, хотя бы только на приставном сиденье и втридорога. Но посидеть, приобщиться. Урвать. Случайный кусочек от объедков, но им и это за счастье.
— Предположим, — уже аккуратно прервал его Игорь, — но для чего нам идея, в основе которой — позор?
— Так это же она и есть, дорогой. Она у нас не может быть в основе своей созидательная, не наш императив, потому и идея в том, чтобы разрушить. Выдавить из себя того самого треклятого раба. Или хотя бы раздавить тех, кому помочь уже невозможно. Вспомните, что есть и был всякий русский бунт, всякая революция. Подъём национального самосознания. В двадцатых, ещё в тридцатых даже годах прошлого века мы все, от последнего пролетария до Мейерхольда с Маяковским и Мандельштамом, чем не МММ, смотрели на них свысока. Презрительно смотрели. За всю нашу историю — ни до, ни после — мы больше не сможем на них так посмотреть. То была великая победа разума. Заражённого импортированной социалистической чумой — пусть, но ни на что другое не похожего. Новатора. Первопроходца. Грубого гунна из той же троицы, но притом — действительно независимого. И когда программа забуксовала, мы первым делом пошли закручивать гайки кому? Преклоняющимся перед западом и того же запада шпионам. Мы ведь тогда, через эту кровь и позор, впервые ощутили понятие родины. Жестокой, смертоносной, но единственной и неповторимой. Мы все из неё вышли, мы все ей, так или иначе, гордились, и наша новая аристократия никогда — вы слышите, никогда больше не говорила на иностранных языках. Никто не обходился с ними без переводчика. И они учили русский. Чтобы просить о помощи, заискивать… но, главное, чтобы понимать наших солдат. Впрочем, то была уже лишь месть за то, что так и не смогли победить.
— Грустная какая мысль, — после недолгой паузы выдавил Митя, — раз мы всё равно проиграли.
— Нет, что ты, — успокоил Женя. — Совсем всё не так. То есть да, всё закончилось, но только оттого, что мы вымираем как нация. Собственно, нас подхватил общемировой корпоративный порядок, которому мы сопротивляемся, пожалуй, лучше многих. А цементирующей основы в виде агрессивного христианства у нас уже нет. Отцы-основатели, движимые сиюминутными задачами, его демонтировали, но взамен так ничего и не прижилось. У кого осталась идеология вроде ислама, те ещё барахтаются, хотя в целом — всё одно обречены. Саудиты первые и сдались.
— И что, нам покорно ждать заклания?
— Нисколько. История даёт нам второй шанс. Только требуется не визжа от восторга маршировать под флагами, а обратиться внутрь. Найти в себе силы каждому по отдельности, а не толпой — как, безусловно, проще, незаметно, но упорно противостоять. Учить языки, читать, образовываться — во имя себя, а не career perspectives. От которых не надо отказываться, карьера придёт сама — как закономерный побочный продукт. Если ты умён, решителен, подтянут и трезв, любая система вынесет тебя наверх, ведь ей чем дальше, тем нужнее такие люди. По сути, и делать ничего не надо. С какой, простите, радости, плестись на трёхмерные фильмы и играть в сквош тому, кто может читать на языке оригинала величайшее литературное наследие и плавать в Байкале? А зимой на лыжах ходить. Слишком просто? Сервиса нет? Где ты видел этот мифический европейский сервис... Игорь не даст соврать: и в пятизвёздочном отеле посадят, если сразу грубо не пошлёшь, в дальний угол и десять минут потом будешь чай свой ждать. Хорошо если принесут тот, что заказывал. И увенчают всё это подчёркнуто бесчувственной улыбкой. Наш официант, может, и заказ перепутает, но хотя бы поймёт, что не прав. А того не прошибёшь ничем, пока к голове маузер не приставишь. Тогда он зачешется.
Мы не туда смотрим. Цивилизованная Азия — наше единственно возможное будущее. И тогда проблемы станут преимуществами. Огромная площадь и слабая инфраструктура обратится в доступную близость к природе, когда каждый из миллионов может позволить себе жить в том самом красивом месте, куда мы загнали цивилизованно-несчастного Ники. Скромный уровень благосостояния даст возможность обладать красивыми женщинами без обязательных яхт и пентхаусов в West Hollywood. Продолжительность жизни… Да какой порядочный русский доживёт хотя бы до сорока? А технологии можно купить или, поступив как более мудрые собратья, просто стырить. Ни у одного государства на планете нет подобной стартовой площадки для развития. Идея наша в том, что всё и так неплохо. Надо только постараться и не обратиться в дерьмо самому, а то, что порой щепки летят — так когда их не было…
— Давай ещё расскажи про сталинские времена — что-нибудь жизнеутверждающее. О том, как мы подсознательно сами хотели этого кошмара, купались в нём.
— Положим, не купались, — вмешался Игорь, — но поплескаться малость успели. Вот один только пример: ты представляешь себе, каким непередаваемо радостным было каждое пробуждение, после того как ночью избежал «воронка»? Да и не пробуждение совсем — воскрешение. Какой это был рассвет. Звон будильника раздражает — никогда, ведь то звонок аж из небесной канцелярии, знаменующий жизнь. Утренний крепкий чай, вид из окна и нерушимые будто стены неприступной цитадели, родные до умопомрачения, бесконечно уютные восемь квадратных метров, отделённые от соседей фанерной перегородкой. Какие бытовые неурядицы коммунального хозяйства способны испортить тебе концентрированную инъекцию счастья? Да мы до последней капли умели чувствовать каждый день, каждое мгновение — не этому ли безуспешно учит вся современная так называемая философия? Ты жил в атмосфере ужаса — да, но участвовал в осуществлении величайшего за всю историю эксперимента. А сколько вокруг было зрелищ! В любом учреждении — посадки и собрания отмежёвывающихся. Везде слёзы и предательство, бессмысленная жестокость и сумасшествие новой Фемиды. Везде — потому что никто, кроме ожившего бога, не мог спать спокойно. Кто-то больше, кто-то меньше, но все мы без исключения оставались рабами. И эта тотальная, абсолютная зависимость всех нас уравняла. Здесь и ответ, почему система стояла незыблемо: любой зажравшийся осоловевший от крови феодал был перед Ним так же уязвим и бессилен, как последний колхозник. То был редкий случай, когда человечество воочию обрело бога. Алчного до жертвоприношений, но желанного, ибо карал абсолютно всех. Никакая близость не гарантировала неприкосновенности, достаточно вспомнить Молотова, вернее и преданнее которого не нашлось бы у него в государстве человека. Гнусный чекист, что пришёл тебя арестовывать, мог завтра же кончить в подвале собственного работодателя — и надежда уравновешивала любые страдания. Ненасытная, лживая, будто артобстрел, случайная, но справедливость. Агония бессмыслицы, закончившаяся под немецкими танками, но все мы в ней были равны. Все юлили, унижались и пресмыкались. И все боялись, даже в мыслях. Двести пятьдесят миллионов смотрели на мир, потупив взор, в котором главенствовал страх. Так рабство превратилось в свободу.
— Ну и, конечно, женщины, Митенька, вот уж когда настало их время, — не удержался от любимой темы Женя. — Какие характеры вокруг, какие страсти. Жён ведь, всё-таки, сажали уж совсем в крайнем случае, разве ты супруга какого-нибудь Якира, зато об отпрысках тогда заботилось государство. Тончайший, если вдуматься, ход: внушить, что детишки, как бы ни обернулось дело, с голоду уж точно не помрут, да и образование, а с ним шанс выбиться в люди, в любом случае получат. Ради такого не грех папаше и активное следствие потерпеть. Зато прямо-таки феерия дамской чувственности. Хочешь — предай, хочешь — отдайся на милость сильному, как правило, отвратительно жирному властному ничтожеству с либидо истаскавшегося евнуха. Терпеть подобное насилие — тонкое наслаждение, надо лишь уметь к этому женщину подвести. И тут же под боком великая идея, а кто из них не питает слабости к чему угодно значительному… Демонтаж морали в привычном понимании этого слова — потаённая, глубоко от всех, включая саму себя, скрываемая девичья мечта. Быть порочной, но иметь на то веские оправдания, незыблемый аргумент — собственную жизнь. Вот уж где доисторическая тоска по силе вышла на первое место, покуда недалёкие англосаксы предавались фригидности через равноправие полов. Почему, думаешь, наши бабы и по сей день лучшие любовницы — генетическая память самки, что оказалась выкорчевана из недосягаемой, казалось бы, глубины, сказывается. Любая, понятное дело, будет нужно — сделает тебе в постели всё, как захочешь. Вот только наша получит от этого удовольствие, по сравнению с которым твоё собственное — жалкая пародия на преждевременную эякуляцию.
— Наш похотливый конфидент прав, эдакая эмоция выйдет посильнее иной безудержной страсти. Женщина любит бояться и трепетать, чувствуя решительность и силу. А тут нужно прогибаться перед ничтожеством, чья очевидная слабость походя ломает всякое могущество во имя одной лишь статистики. Знать, что любой ромб в петлице этого избалованного сластолюбивого импотента значительнее всех звёзд на небе, поэзии и безумных геройств, что во множестве дарили ей прежние изысканные любовники. Целовать эти ромбы и шевроны, послушно отдаваясь тёмно-зелёной форме, олицетворяющей власть, — сильнейший, а точнее единственный настоящий афродизиак. Так что не всё и далеко не для всех оказывалось так уж однозначно трагично. Собственно, здесь и грани-то никакой не существует, очередная надуманная ерунда, ну да уж очень вы там трепещете перед дефинициями. Ни один человек или народ никогда не станет делать то, что ему не нравится, запомни это. Кажется парадоксальным, но большинство действительно предпочитает нищету и безвестность. Такая судьба их устраивает, и, упаси тебя бог - или кто пожелаешь, узнать когда-нибудь, что значит бедняку разбогатеть. В этом смысле касты — не такая уж и глупая вещь. Кому действительно надо, всё равно пробьётся наверх, зато остальным будет куда спокойнее.
— Из всей вашей болтовни можно выудить лишь одну цельную мысль.
— И, как ни грустно, она будет верной, — улыбнулся ему Игорь. — Только ведь что-то всё равно нужно. Придумал бы кто подходящую замену — другое дело, а так — имеем то, что имеем. К слову сказать, неплохо ведь до сих пор справлялись, так чего ради, собственно, копья ломать? Хотя ломать, конечно, ваша страсть, не перешибёшь. Кстати, надоело одно и то же мусолить, расскажи лучше ты что-нибудь. Самый трогательный момент жизни, например. Полагаю справедливым, мы ведь перед тобой весьма откровенно распинались.
— Хорошо, но затем вы мне ответите ещё на один вопрос.
— Идёт, — поспешил согласиться за обоих Игорь.
— Однажды я встретил собаку…
— Это будет история любви? — не удержался Женя, но тут же получил недвусмысленный подзатыльник от коллеги.
— Пёс. Не щенок уже, примерно годовалый, но совсем маленький. Сантиметров тридцать пять-сорок в длину, обычная деревенская тявкалка; дворняга, разве что взгляд у него был понимающий, прямо-таки человеческий. Впрочем, отчасти вследствие обстоятельств — неизвестный доброжелатель раскроил ему топором череп. Удар был неточным, мгновенной смерти не наступило, но кость оказалась повреждена, и счёт шёл на минуты. Знаете, у него в глазах даже не было этого пошло-воспетого «за что?». Смирение, и ничего более. Я тогда подумал: вот уж точно, божье создание. Притом, например, ребёнка, даже сироту, ограждает от подобного или хотя бы пытается оградить закон, а кто защитит бедного пса? Вот он лежит, не скулит и не просит. Тихо, не причиняя никому беспокойства, отходит. Его не загрыз хищник, не задрал соседский кобель в раже борьбы за жизненной пространство, нет. Его проучил человек. За то, что попал не вовремя под руку, в которой оказался смертоносный инструмент. А, может, он специально сходил за ним в сарай и, приманив наивную псину кусочком чего-нибудь вкусного, осуществил возмездие в качестве справедливой кары за преступную неосмотрительность. Скорее, конечно, походя зарубил пробегавшую шавку, не думая, а не наказал дворовую животину за оплошность. Иначе бы добил уж до конца. Стендаль — и откуда я это знаю, вспоминал, как француз двенадцатого года выстрелил в проходящего крестьянина только потому, что ему нужно было разрядить ружье. Этот акт вандализма имел, однако, по сравнению с собачьей во всех смыслах судьбой, всё же некоторый очевидный смысл. Не дать заряду пропасть, истратив пулю на жителя враждебной страны, с известной долей вероятности замешанного в партизанском движении. Хоть какая-то, а причина. Если только причиной возможно оправдать убийство. Кстати, можно ли?
— Вопрос не к нам, — коротко бросил Игорь. — Не наше дело — наставлять.
— Предположим. Бедняга умирал, что называется, у меня на руках. Признаться, я до тех пор уже видел близко смерть, причём не только животного, но всегда что-то служило ей толчком. Всё той же пресловутой причиной, и оттого всякий раз оставляло равнодушным. Но этого погубила даже не случайность, и не стечение обстоятельств. Как так?
— И всё? — после непродолжительной паузы первым нарушил молчание Женя. — Как так, или там, или здесь — плюс вопросительный знак впридачу? Ты это прочувствовал, пережил, а затем просто отвернулся и дальше пошёл? Игорь, делай, как знаешь, а я подам ходатайство — стыдно на подобное ничтожество время тратить. Хоть несуществующее — а всё же.
— Погоди, он хотел после вопрос задать? Мы всё ещё слушаем.
— Что я должен был сделать?
— Красиво, — помолчав, наверное, с минуту, будто силой выдавил из себя Игорь. — Что называется, за жабры взял.
— Да по боку вся эта ихтиология. Не твоё, Мить, собачье дело о каждой собаке думать. Если бы мог спасти — другой разговор, но здесь продолжение излишне, c’est la vie.
— И ты, проклятый сутенёр, всерьёз полагаешь, что в эту ахинею я поверю?
— А почему нет. То есть — к чему тебе, собственно, нагнетать. Мы ведь отчасти существуем ещё и для того, чтобы избавить страждущих от ответственности. К чему муки совести, неуёмная жажда деятельности и прочие опасные тенденции. Сказано — смирись. Всплакни там, если уж совсем невмоготу, свечку поставь, а лучше — приюту для бездомных животных подкинь вспоможение. Доброе дело, оно, прежде всего, как бы это получше выразить, линейное что ли. Прямое то есть, без резких поворотов и всяких там завихрений. Увидел, сделал, выдохнул. И всё, отправился дальше по дороге жизни, выкинув сомнения из головы.
— Похоже на индульгенцию.
— Вот к чему передёргивать, мы же не в покер играем. А, впрочем, давай поговорим. Или ты, сермяжный наш, грешным делом решил, что добро творится искренне? Уволь, кто ж подобную пакость по своей воле сделает, тут вопрос исключительно мотивации. Чуткий, отзывчивый, сопереживающий... с эдакой характеристикой и рыхлый толстяк сойдет за симпатягу-добряка. Опять же — хороший задел на будущее, коли вдруг уж очень захочется согрешить. Хотя грех, спору нет, по Игоревой части, но позволю себе одно маленькое замечание: убери из поступка нашу с ним составляющую, и красота содеянного неизменно поблекнет. Влечение не будет волнующим и страстным, коли на горизонте отсутствует похоть, а лучше на пару с адюльтером. Неумеренность — грех, но подай его под соусом из вседозволенности, назвав тяжёлым, располагающим к сочувствию заболеванием, и обаяние того же обжорства исчезнет. Помощь ближнему — всегда пожалуйста, но преврати это в профессию, да ещё с хорошей зарплатой, housing allowance да домашней прислугой — чтобы больше времени оставалось на страждущих, как всё закончится. А если и вовсе вменить такое в обязанность… Да вы без нас — пустое место, и с этого места ни на шаг не сдвинетесь.
— Занятно, — ответил покорный слушатель, более, впрочем, дабы хоть что-нибудь ответить.
— Ничего личного, Мить, — подключился Игорь. — Чистый, как говорится, бизнес. Вот именно, как ты правильно заметил, индульгенция. По сути ведь, творя добро, ты тратишь собственное время и силы на нечто, вроде как тебя лично не касающееся. Последнее есть более чем спорно, но допустим. В таком случае, что мешает тебе в этот же промежуток времени и, затратив идентичное количество энергии, заработать n-ную сумму денег, передав их подвизавшимся на милосердии профессионалам. Разовьём мысль дальше: если кто-то родился богатым, то к чему счастливцу вообще трудиться, когда довольно ежемесячных поступлений на счёт благотворительной организации. И последнее: от кого несчастным и обездоленным больше толку — от тебя, подметающего дворы и раздающего похлёбку бездомным, или состоятельного наследника, всю эту вакханалию взаимопомощи оплачивающего. Вывод, спору нет, грустный, но казуистики, признай, никакой — голые факты. И мы ещё не копнули глубже. А вдруг ты искренней, на грани жертвенности помощью сломаешь кому-то будущее. Талант ведь, как правило, рождается в невзгодах и расцветает в борьбе, а лучше — противодействии окружающей действительности. Отсутствие трагедии есть отсутствие мысли, уж здесь ты точно не станешь спорить, доказательств предостаточно.
— В таком случае, что дальше?
— Ровным счётом ничего. Ты сделал то, что сделал и одним этим уже прав. Не всякое действие предполагает последствия, но каждое — ответственность.
— Это мнение — чьё? Наёмного менеджера или твоё личное?
— Всё тебе скажи. Кажется, ты мне симпатичен, вот и всё. Может воображение, в конце концов, иметь слабости. Большей откровенности позволить себе не могу, прости. Подозреваю, Женечка наш сексот.
— Кто, я? — как мог сильно удивился Женя. Выкатил глаза, в преддверие ответной тирады набрал полные лёгкие воздуха, но переиграл, ударив себя в грудь сильнее положенного. В итоге, присев на шконку, закашлялся, очередной раз не выдержав роли. — Да я сама честность, помноженная на…
— Порядочность? — охотно подсказал Митя.
— И ещё раз на честность — чтобы уж наверняка проняло, — добавил Игорь.
— Козлы вы. Но Игорёк особенно. Ты вот, Митяй, поддакиваешь, а не в курсе, что его сюда изначально одного отрядили. Направлять, скажем так, течение в нужное русло. Следить за порядком, проявлять, где нужно, заботу. При случае, конечно, и пожурить подведомственных неспокойных питомцев. В общем, работа как работа, ничего сверхъестественного. Не одну сотню лет просидел тут полновластным хозяином, всё эксперименты ставил. Помнишь, когда Авраама бог вынудил принести в жертву Иакова, остановив лишь когда тот занёс уже жертвенный нож над сердцем единственного сына. Узнаёшь автора? Ему захотелось наглядно показать, насколько вы обречены. И ладно бы, он дал папаше отпрыска зарезать — нет. В последний момент снизошёл до милосердия, обратно задарил отнятую уже жизнь. Интересно, видать, стало, как мальчик с отцом дальше будут. Признавайся, мой неисправимый оригинал, надеялся, что, повзрослев, тот припомнит родителю невероятные приключения у алтаря. Митя, понятное дело, не вспомнит, а начали ведь с одного только полюса. Есть бог, и что громовержец ни пожелает — священно. Потому как иначе всё одно найдёт способ башку раскроить — какая уж тут собачонка. Как они против него восставали и козни строили. Вавилонская башня — детская лесенка в небо по сравнению с тем, что осталось не записанным. Про потоп ты знаешь, но не знаешь, что люди сами его устроили, ведь лучше умереть, чем продолжать бессрочное соревнование ущербных. Но в семье не без урода, к тому же — технологически подкованного. Селекция получилась отменная, новому человечеству дал начало стукач и предатель. Стоит ли удивляться, что по сию пору мы на коне. Коли народ покорный, начальству завсегда удобнее.
— Мне кажется, — осторожно начал Митя, — или вы действительно не в курсе, что там, наверху.
— Угадал, паршивец, — слишком, пожалуй, радостно ответил Женя. — На каждом уровне познания доступно лишь то, что ниже — включительно, естественно. Но не более.
— Выходит, для вас это понижение.
— Пожалуй, да, — снова вступил в разговор Игорь. — Имею честь представиться: небезызвестный падший ангел. Хотя иерархия сомнительная, написанная почти буквально на коленке.
— Для чего?
— Скажешь тоже. Нам, по-твоему, намного лучше, чем вам? Та же бессмыслица повторяющихся забегов по спирали, разве что ещё и без власти времени. Догадываешься, наверное, что веселее от этого не становится. Мы такие же пешки, Митяй. Только ты, в отличие от нас, каким-то образом всё же попытался-таки подняться на одну ступень. Что, мягко говоря, обнадёживает.
— Прежде чем мы продолжим, — черты лица его будто окаменели от напряжения, когда он медленно, слово за словом, выдавил, — поднялся или подняли?
— Неужели до сих пор не всё равно, Мить? — осклабился Игорь. — Сам или помогли, мы же не уголовное дело тут втихаря шьём. То, что ты сделал с этой деревенщиной, не укладывается в навязанную сначала нам, а после уже нами полярность, мало тебе этих авторских прав? Не забывай, дорогой, что пока ещё для тебя всё - относительно. Станешь ерепениться — окажешься буйно помешанным придурком. Которым ты, по сути, являешься, и мы, точнее — путь вместе с нами, для тебя один из многих вариантов. Только вот все другие, поверь лучше на слово, заканчиваются больничной койкой. Не говори потом, что не предупреждали.
— Что, если я не захочу?
— А чего ты хочешь?
— Обратно. Считать этажи, ступеньки и бутылки с пивом. Видеть недоступно шикарную жизнь по телевизору, млеть от соблазнительной раскрепощённости порнозвёзд, глазеть из окна на озябших прохожих, шпионить за любимой. И, конечно, мечтать. О воплощённом убожестве, несуществующем рае, выдуманной красоте шикарных пляжных вечеринок и смысле нашего здесь пребывания. Насквозь фальшивом, а, следовательно, и счастливо недоступном. Мы живём в отвратительное время, где нечему больше удивляться. Даже бояться всерьёз и то невозможно. Ничего нового, абсолютный вакуум, искусственно заполненный посредственной выдумкой информационной эры. Надежды нет. Мы исчерпали линейное развитие вида. Космос нам не поддался, да и не мог поддаться одному лишь ослиному упорству реактивной тяги. Объединённая в глобальную сеть мощь коллективного разума миллиардов на деле оказалась бездонным хранилищем тщеславия, в котором не найти и капли мудрости. Технологии фармацевтической вечности, прибавив два десятка лет старческого маразма, ничего принципиального также не привнесли. Признаю, ни о чём этом Дима отродясь не задумывался. Просто любил свою конуру, именуемую домом, но и, зачерпнув малость случайной истины, я вынужден с ним согласиться. Отгородиться от мира, который давно перестал существовать — не такая уж и глупая мысль. Безусловно, в грёзах о похотливом счастье мало достойного, но и призрачный шанс наткнуться на что-нибудь не совершенно бесполезное перевесит гарантированную безнадёгу жующего собрата. В агонии самолюбования я даже смогу однажды убедить себя, что он подсознательно это предчувствовал, а потому и сделал единственно верный выбор.
— Неужели после всего тебе хватит банальной философии отрицания? — казалось, искренне удивился Игорь.
— Так я и не отрицаю, я создаю. Пусть лишь на территории сознания, но мне удалось уже однажды победить само время, хотя бы и посредством весьма тривиального образа. Разве это не кое-что? Замахнуться на такое — уже победа. То есть, спору нет, глупо до невозможности, но какова альтернатива? Коротать дни промеж ваших межевых столбов — уж лучше остаток жизни бредить. Быть сумасшедшим всяко веселее, нежели идти унылой дорогой сластолюбивого монаха. Мы не являемся праведниками — мы только играем в них.
— Наркоманом сделаться, — заботливо предложил Женя.
— Так Патрик на что? Сдохнуть от передоза всегда успею. Нет, тут нужно чистое не замутнённое сознание и горизонт, ведь перспектива только там.
— И ты найдёшь её в собачьей будке, гордо именуемой отдельной жилплощадью? — не унимался Игорь.
— Уже нашёл. Асат, проклятый искуситель, слегка подпортил рай своим познанием, ну да ничего — справимся. Один напоследок вопрос, коллеги: откуда такая уверенность, что там окажется лучше?
— Да хоть в тысячу раз хуже — лишь бы по-другому.
— Выходит, двигатель процессов мироздания — не новизна даже, а просто интрига?
— А где ты здесь видишь движение? — грустно усмехнулся Женя и демонстративно, дабы покончить с затянувшимися прениями, исчез. Не столь эффектно, как полагается бесплотному созданию, но, сравнительно с первым опытом, всё же неплохо. Присел, изобразив подобие реверанса, подарил один на всех воздушный поцелуй и быстро скрылся в пространстве под нарами, давно и тщательно завешанном со всех сторон простынями. То ли действительно нравились ему тесные замкнутые норы, то ли принадлежность более чем к трём измерениям сказывалась, но не показывался он часами, заставляя порой товарищей наверху вздрагивать от неожиданных приступов храпа.

— Ладно, — скоро сжалился Митя, — вылезай. Соглашусь, тяжеловато тебе приходится.
— Как всякому консультанту, продающему ненужную вещь.
— То есть?
— То есть сломался у тебя сортир, а ты уже на нём сидишь вовсю. Ты можешь дозвониться до управляющей компании сам и объяснить всё напрямую мастеру или обратиться за помощью к консультанту. Тот вначале долго будет вникать, оценит суть проблемы, обратится через голову работяги к высокому начальнику, расскажет тебе, как это было сложно, и посетует на дополнительные в связи с этим расходы — обычные у тебя уже в действующем контракте прописаны. Подготовит дополнительное соглашение, долго будет торговаться и, наконец, не позднее десяти рабочих дней утверждённого в договоре срока напомнит тебе... Что, во-первых, это он напомнил установить в туалете телефон, и, во-вторых, что в доме имеется второй унитаз, причём именно на этот случай. Ты возмутишься, почему так долго, и он обстоятельно, пошагово опишет тебе свой мыслительный процесс от получения информации, через консультации с уполномоченными экспертами непосредственно к решению. Приплетёт и ограниченное участие государственных, сплошь коррумпированных, органов. В какой-то момент тебя приводят к мысли, что для подобных неожиданных стечений обстоятельств желательно иметь третий сральник. Тогда поломка хоть двух сразу — не проблема. Был бы телефон под рукой и не выходной день. После десяти минут разговора ни о чём, уводящего тебя всё дальше от искомой проблемы, ты соглашаешься и на это, в надежде вернуть утраченную ясность. И ремонт уже не нужен, клиент готов бегать всякий раз на другой этаж, лишь бы неутомимый абонент замолчал. И это никогда не закончится. Если надо, мы сделаем так, что…
— Мне придётся купить четвёртый?
— Нет, ты разучишься без нашей помощи гадить. А после снова научим, но только с нашего разрешения. Так веру превратили в религию, любовь в похоть, удовольствие в порок, общество — в государство. Так мы из Христа сделали безвольного истукана, революционера и бойца, заклеймив божьим благословением. Которое похуже пятьдесят восьмой, ведь отрицает саму возможность твоего существования как личности. Лишает смысла всё начатое, ведь начато не тобой. Он на кресте так не мучился, как после, наблюдая этот милый процесс.
— Разумно, — ответил Митя. — Только почему не Игорь этим озадачился?
— Ты что, издеваешься? Он его по протекции так двинет, что не успеешь ахнуть, как наяву третье пришествие.
— Второе.
— Уже было — недосмотрели. Но тут уж я вовремя подхватил, исправил. «Канул в лето», как говорят у нас особо «грамотные».
— У кого, у нас?
— Ты уж сам решай давай, что или кто тебе сподручнее. Ура-патриоты, небесная канцелярия или вообще отсутствие чего-либо.
— Последнее как-то совсем грустно.
— Да, но куда привлекательнее, — вступил в разговор Игорь. — Лучше уходить в никуда, чем на второй круг.
— Даже если этот круг шире?
— Особенно если шире. Безостановочный бег каждый раз по новой окружности — та же бесцельная, опостылевшая всем вечность, то есть вакуум, пустота.
— Так уж и устали?
— Не представляешь, как, — чуть не вскрикнул Женя. — Похуже иного ада, столько времени с проектом возиться!
— С каким проектом? — не понял Митя.
— С тем самым. Где ты хотел нагадить. Можешь нажать на спуск — без этого ответственный слив не работает. Получите счёт.
— Предположим, — согласился Митя. — Но почему как минимум половина ваших метафор вращается вокруг унитаза?
— Напряги память, умник, — подмигнул сластолюбиво Женя. — Последняя ночь свободы, жидкий свет луны в окне, очередная только начатая банка…
И тогда Митя вспомнил. Искажённое страхом лицо Асата, его трясущиеся руки и нервный шёпот в перерывах между глотками. Но чем дальше, тем спокойнее делался голос, сознание истины наполняло его уверенностью, какая не снилась избранным смельчакам. «Богатыри — не вы», — всплыла не к месту лермонтовская строчка, и всё прояснилось окончательно.
Баллада о вечности.
— Человек должен непременно умирать. В этом его главное предназначение. Любые попытки справиться с этим или хотя бы существенно отсрочить нарушают первопричину вещей. Главной целью эксперимента было доказать принципиальную возможность выйти за пределы безусловных инстинктов, то есть программного кода. Созданный высшим разумом мир задумывался статичным, чтобы в условиях, максимально приближенных к абсолютной гармонии силы, идеально моделировать хаос. Внедрив мощный вирус — инородное тело, которое не способно безболезненно прижиться, ставилась задача доказать неустойчивость любой модели к универсальной ошибке. Полярность нарушила гегемонию здравого смысла, затормозила эволюцию и навсегда дискредитировала линейную последовательность «действие — результат». С появлением добра и зла открылась принципиально новая сфера деятельности, в основе своей лишённая мотивации. Ведь тот, кто помогает другим, не может быть искренним. Нами не способна двигать забота о постороннем, тут неизбежна подмена, скрытый — подчас и от самого себя, но единственно реальный мотив.
Зло в чистом виде также не существует. Эта минус бесконечность указывает лишь направление, не более. Но волей человека в этой коварной схеме появилась ещё и ось ординат, по мере взросления человечества имевшая разные названия — необходимость, всеобщее счастье, светлое будущее и, безусловно, справедливость, которая превратила вполне невинный опыт в жестокую издёвку. Доселе послушные и более чем предсказуемые персонажи в одночасье превратились в самоуверенных алчных тварей. Ведь вместо того, чтобы запутать и запугать, судьба дала им возможность возвести собственный Y, уничтожив разом и первородную власть силы, и привитые, предусмотрительно недостижимые идеалы полярности. С этого момента продвижение на один шаг вверх могло компенсировать любое отклонение вправо и, что куда важнее, влево, а потеря того же деления на пути вниз не стоила и бесчисленных свершений на стороне добра. Homo стал поистине sapiens, потому что уничтожил любые навязанные ориентиры, но ключ к этой независимости содержался именно в яблоке познания. До того момента мы не просто не знали разницы, этих понятий в принципе не существовало, нужды в них не имелось, и даже помыслить о чём-то подобном казалось невозможным.
Однако сделано было и одно важное упущение. Вирус оказался найден и нейтрализован — но лишь посредством новой надстройки. В то время как не исключена теоретическая возможность совершенного выздоровления и возврата к прежним идеалам целесообразности силы. И что в этом процессе более всего интересно, так это теоретическая, опять же, возможность совершенно таким образом покончить с пресловутыми минусом и плюсом. Но не в привычном смысле этого слова, а куда шире: без рабочего материала, то есть материи, к которой это можно было бы приложить, новая формация не просто исчезнет, она перестанет существовать, причём даже в прошлом. В нашем языке по очевидным причинам нет термина, могущего это доходчиво описать, но речь идет об абсолютном небытии, когда невостребованная идея сжимается обратно в бесконечно малую точку — исключительно нашей волей. Прецедент уникальный, который позволит нам идти дальше. Вижу, ты не улавливаешь.
Время — это такая же навязанная идея, и до тех пор, пока мы не согласились на его власть, оно также не существовало в принципе. У Адама и Евы не было часов, а, значит, не имелось и понятия о бесконечности, хотя фактически, глядя с наших теперешних, весьма, к слову, проигрышных позиций, они легко и беззаботно её проживали. Не старели, не болели — правда, и не думали. Лично я считаю, что мысль, как незапланированный побочный продукт рабства полярности, без сомнения стоила потери рая, вечности и пусть бы ещё целой кучи нездешних радостей, о которых мы даже не помним. Зато, вооружившись теперь ею, нам ничто не мешает вернуть утраченные блага, оставив при себе важнейшее достижение. Время делает Вселенную слишком несовершенной, чтобы быть естественной её частью, а огромные непреодолимые и в масштабах миллионов световых лет пространства доказывают, что это пришлая, хотя и основательно въевшаяся в структуру вещества формация. В упрощённом для понимания варианте можно представить мироздание за точку, раскрывшуюся в блин, на который, слой за слоем, последовательно накладывались другие: материя, энергия, время и так далее. Вопрос лишь в том, какие слои действительно необходимы и, конечно, нужна ли нам эта масленица в принципе. Что, если состояние небытия, вакуума и есть совершенство? Может, единственный путь добраться до души, иными словами, чистого, неиспорченного лабораторными опытами сознания, как раз и состоит в том, чтобы освободиться от пришлых форм и формаций?
Напрашивается очевидный ответ: к чему разводить бурную деятельность, если, рано или поздно, придёт смерть, а вместе с ней и освобождение ото всех условностей разом. Но данное утверждение в корне неверно, ибо смерть есть также атрибут времени, то есть навязанный момент перехода в искусственно созданное альтернативное пространство, а то и вовсе в абсолютный ноль. Достичь чего-либо мы способны единственно в этой жизни, и другого шанса вырваться за пределы программного кода у нас не предвидится. Тем и притягательно познание, которое нам посчастливилось заиметь на данном уровне бытия, что, хотя и сопровождается массой, назовём это — неудобств, тем не менее, единственное даёт потенциальную возможность управлять процессом — из ведомого превратиться в ведущего. В этом смысле ислам — запоздалый ответ на бунтарство Христа, ведь Мухаммед лишь транслировал божью волю, в то время как Иисус сомневался, делал выводы, оценивал, спорил и размышлял. С каждой новой каплей времени у нас, как у вида, всё меньше шансов преодолеть соблазн наличия вездесущего Старшего. Потому с тем большим остервенением следует приниматься за работу. Ты всё ещё хочешь нагадить на стол — Митя нервно мотнул головой. Казалось, он не вспоминал уже, а снова сидел рядом с Асатом и привычно, даже сквозь спиртовые пары, вдыхал всю палитру запахов годами не чищенных зубов.
— Правильно, — похвалил ученика лектор, — это будет твой первый шаг к неприятию. Ведь лезть на стол хлопотно, а цели подобного действия как раз лежат в границах враждебной полярности — итого мотивация целесообразности в действии. Перед уходом просто наложишь в углу.
— Только ведь ты, Митенька, кучу всё-таки не наложил, — щурясь от удовольствия, вернул его к тюремной действительности Женя, — пожалел собственное эстетическое чувство, неудобно стало, а то и вовсе из соображений метафизики там или просто милосердия, но трусливо самоустранился. Нехорошо.
— Занятно. А отсутствие физиологической потребности не в счёт?
— Фу, как пошло, — изображая брезгливость, ненатурально поморщился посредственный актёр, — прикрывать грубой правдой столь изысканные порывы отчаянно предающейся поиску души. Тебе всё как маленькому, что ли, объяснять надо. Правда и ложь — такая же условность, вот задай мне простейший вопрос.
— Который сейчас час?
— Славно, отдалённо напоминает только что транслированный разговор, но в целом, как всегда, посредственно. Ну да предположим. Итак, если взять время за данность, то и в этом случае верного, правдивого то есть, ответа быть не может. Ведь, чтобы ответить, нужно сначала придумать минуты и часы, то есть использовать по умолчанию сомнительную систему отсчёта. Упростим: ночь или день. А ночь — это когда на улице темно или когда у тебя глаза закрыты? Или когда ты спишь. Ведь всякое действие, понятие или материя существуют лишь через посредство твоего восприятия. Значит, не имея возможности уверенно определять состояние бодрствования или сна, нельзя с уверенностью говорить и об остальном.
— Игра словами, и не более, — вяло реагировал Митя.
— Так переиграй меня, раз единственный способ доказать — выиграть.
— Странное у вас с Асатом пристрастие к единственным. Впрочем, лень, знаешь ли, и как-то, к тому же, дремотно.
— Тогда закажи себе эспрессо, пляж и одинокую беседку в тени, — как всегда резко ворвался в разговор Игорь, — раз хватило сообразительности придумать двух сокамерников, то должно хватить и на чашку кофе.
— В тюрьме с хорошим блендом не очень. К тому же я предпочитаю ристретто.
— Неплохо для мастерового, а? Только скорее вопрос в отсутствии желания. Предложи следователю всё подписать, и он достанет тебе на полдня хоть Lа Marzocco. Ему ведь, ох, как нужно дело закрыть.
— Десять лет тюрьмы за несколько часов удовольствия?
— Время, Митя, время, — закричал Игорь. — Не самый глупый ведь представитель вашего обезьяньего рода тебе об этом говорил; какое десятилетие, что за бред. Да коли чашка кофе нужна, чтобы понять, так за неё не жалко и бессмертия души — особенно если у тебя её нет. Жалкий, беспомощный — не муравей даже — кластер, один из миллиардов бывших и будущих, ты станешь торговаться за свою пошлую жизнь, когда на кону крупица истинного знания. Мельчайшая, ничего абсолютно не меняющая, но — твоя. Первая, личная, уникальная — победа. Берёшь её, слюнтяй, или так и будешь до назначенного тебе конца умолять о том, что пожелают дать?
— Не хочу, — по контрасту спокойно ответил Митя, — сейчас не желаю. А будет нужно, скажу — принесёшь.
Ответом ему была тишина, только где-то вдалеке, судя по всему — выше, отбивал на батарее ритм какой-то музыкант из новопреставившихся, как ласково именовала администрация ещё вчера свободных граждан почти свободной страны. Лишённый слуха Митя никак не мог уловить такт, в результате повторяя за ударами по чугуну «раз-два-три, раз, раз-два, раз-два-три, раз…» В конце концов ему надоело изображать барабанщика, и он заговорил примирительно:
— Зайки мои. Давайте не будем ссориться. Неужели же вы думаете, что я не понимаю. Вы ведь добро и зло, белое и чёрное начало. Причём добро — это именно Женя. Трусливый, задавленный и жалкий. Но не злой. Созидающий. Ну а Игорёк — могущественный, великодушный красавец по праву рождения. Убийца. Только в одном мои любимые друзья просчитались. Погружаясь на очередной уровень, вы не приобретаете оттенки, но создаёте абсолютно новые оси измерения, мерило и эталон, плюс и минус. И как грустно, что бросая столько сил на тошнотворно прикладной измерительный процесс, мы с поразительным упорством игнорируем непосредственно то, что хотим взвесить, охватить и после размежевать. К чему вам этот забор, водораздел или как хотите назвать эту демаркационную линию? Что вы делить-то собрались. Претенциозно и смешно. Вроде как человек смотрит в телескоп, высчитывает миллиарды световых лет расстояния и столько же масс солнц очередной из бесконечного множества галактик. Ваш удел — скромный наблюдатель, а возомнили-то себя чуть не покорителем естества. Да вся ваша наука не изменит траектории полёта обломка космической породы величиной с футбольный мяч, и вы это называете прогрессом? Да кто бы вы на самом деле ни были, очнитесь, тридцатисантиметровой линейкой не измерить пространство, которого нет.
— Ну так найди нам, к чему её приложить, — безучастно, будто офисный клерк о погоде за окном, произнёс Игорь.
— А сами, выходит, не знаете.
— Входит-выходит, Мить, — подключился Женя, — мы же не трахаемся. У нас проблем и неизвестностей, знаешь ли, не меньше. Коли тебе так нравятся подчёркнуто унылые параллели, объясню. Положим, ты изобрёл велосипед. Ты знаешь, из чего он состоит, прочность стали и полимеров, все без исключения свойства материалов, схему работы передаточного звена, потери КПД от трения и так далее. Но что ты знаешь на самом деле? Ничего. Что ты можешь? Аналогично. Работать с имеющейся данностью, не проникая в суть вещества. Способен ты заменить атомическую структуру чем-то другим, побороть физические законы, хотя бы на бесконечно малую долю процента оторваться от предсказуемой арифметики ускорения? Но велосипед-то едет, и в любом случае быстрее и эффективнее, чем пришлось бы идти пешком. Ты, положим, угадал про уровни, но мы и сами не знаем, сколько их за нами ещё есть. Никто не исключает и бесчисленное наслоение таких вот Колянов с Ронуальдами... Это не выгребная яма на задворках, так кто сможет предсказать, сколько ещё копать. Да, собственно, копать ли вообще. И в результате, я почти уверен, та же жутковатая на наш теперешний взгляд бесконечность окажется простейшей составляющей уравнения вроде здешнего икса. Понятной и предсказуемой, как коробка спичек. Только времени осталось мало, ведь как минимум для тебя оно пока ещё существует, а потому тратить его на словесные баталии есть роскошь непозволительная.
— Я прямо-таки скоро умру? — спросил, хотя и без особого интереса, Митя.
— Зайка моя, — передразнил его Женя, — в сущности, ты здесь уже мёртв. Или ты переживаешь?
— Мне вообще всё по хрену, — впервые в жизни искренно, словами Игоря, уверенно реагировал назначенный в покойники.
— Ура, заработало, — заорал вдруг Женя будто кот Матроскин, сдвинув процесс с мёртвой точки, — теперь наиболее опасное — остановиться, потому что доволен. Говорил я, надо только уметь ждать, и тогда, рано или поздно, наступит прозрение. Вот оно, стремление к недостижимому идеалу сущего.
— Новые впечатления, они же для иных главное удовольствие, в творчестве неиссякаемы. Вот и вся причина, — вяло реагировал Игорь. — Ему всего лишь нравится. Ведь таким образом можно испытать все стоящие эмоций состояния, пережив его только в воображении.
— И, конечно, без негативных последствий, — сощурился Женя.
— Ну а иначе вообще зачем, — грустно усмехнулся неисправимый пессимист.
— Тебе, Игорь, из любой мысли надо, чтобы всегда можно было при случае вернуться туда, где тепло, пожрать и бабы.
— Или наоборот. Истина — заведомое поражение. Твоя, Митя, задача, — повернулся он к нему, — абстрагироваться ото всех пяти органов надувательства. Не чувствовать, не знать и не помнить. Прежде всего — себя. В этом весь смысл поиска. Тогда все моделируется и развивается, как ты хочешь. Впрочем, кто виноват, что абсолютное большинство не умеют желать или грезят о недостойном.
— Ты бы полегче с этим своим оголтелым буддизмом, — вставил Женя.
— Будда, пожалуй, был философ, — продолжая смотреть на Митю, ответил он, — но на полных чувственных губах Шведагона застыла улыбка превосходства. Далеко, кстати, не аскетическая. А твоё жалкое милосердие работает по принципу убогой фантазии старика: мелко нагадить, скрывшись от возмездия за пренебрежительной жалостью.
— Боюсь, я просто хочу вашего успеха больше, чем своего. И никакой волнующей глубины.
— Как знать, — вздохнул Женя. — Но всё же между нами придётся, со временем, определиться, — он, впрочем, уже предвидел поражение.
— Подобно известному американскому президенту-жизнелюбу, возвращаюсь к предыдущему заявлению. Вы сами выдумали себе стороны. Вот хоть сейчас местами поменяй — никто и не заметит, вас самих включая. Нет никаких степеней, только лишь жалкая моделируемая данность и моё же с ней взаимодействие. А ваше добро и зло — лишь умелая выдумка кого-то третьего.
— А за что же ты тогда Ардалиона пожалел? — он не понял, от кого исходил вопрос.
— За то же, за что того убил.
— Приехали, — снова из ниоткуда раздался голос. — Луангпхабанг, как улица в Перово, — лишь только начавшись, многообещающий белый стих затух где-то вдалеке, оставив лишь незамысловатый ямбический ритм приближающихся шагов. Камера открылась, грязной рукой фельдшер потрогал его дряблые щёки, приоткрыл зрачок и, не увидев там признаков сознания, устало скомандовал охранникам-сопровождающим: «Можно».
Они обошлись без каталки. Дима так похудел, что двое рослых мужиков запросто, будто полупустой мешок, тащили его за руки и за ноги, разве что, устав стоять без движения, бросили на пол, покуда эскулап долго препирался с начальством касательно места проведения операции.
— Скоро всё кончится, — шептал Митя воображаемо близкой, единственно родной на всём свете Миле, — у меня к тебе просьба — во имя того, чего между нами никогда не было. Хочу умереть у тебя на руках. Когда после всего этого тебе скажут, что я ничего не чувствую — умоляю, не верь. Просто гладь меня по голове. Гладь. Пока не перестану дышать. В этом и есть моё счастье, — не выдержав, он зарыдал. Истошно, яростно и, наконец, искренне безнадёжно.
— Мой мальчик, — нежно, будто любящий отец, Игорь закрыл ему лицо холёными, отделанными бархатной кожей ладонями. — Мой мальчик, — прошептал он снова, — как же ты не прав… Боюсь, понадобится тебе ещё один.

Митя и сам уже знал, что без третьего ему не обойтись. Ни Женя, ни Игорь, ни их столь многообещающие, но всё же оказавшиеся конечными образы не способны были дать ему ответы. Вопросы, которые ты не задавал, и есть наиболее важные, ибо не носят отпечатка легкомысленных потугов типового сознания, самонадеянно объявившего себя личностью. Уйти от первичности боли и страха, заменить результат — не на перспективу горизонта, а хотя бы на цель… звучало бы красиво из уст обаятельного помешанного Асата, но вряд ли было под силу человеку его формации. Что-то, однако, всё же требовалось сделать, уйти от пресловутой навязанной полярности, переступив межу, выйти на оперативный простор. Война, извечный суицидальный порыв, обратный повсеместному главенству природы с её непременным продолжением себя в детях, строениях и деревьях, зарождалась в его душе. Безоговорочное подчинение бессмыслице массового уничтожения, начиная непосредственно с собственного мнения. Его личный протест, истеричный вопль, предсмертный глоток справедливости сильного, квинтэссенция свободы, ради которой, быть может, он впервые убил. Грязь и кровь, нудное последовательное истребление плоти, законно приравнивающее человека к говяжьей туше на разделочном столе мясника. Нивелирующее само понятие о ценности жизни — апогей эволюции паразита, остервенело пожирающего себя.
Лейтмотив развития общества — завоевание. Рабов ли, территории, рынков сбыта или жизненного пространства, но главный смысл организации в государстве — не защита, а нападение. Отстаивание собственных интересов, неустанный торг за экспортные квоты внутри единого экономического суперэтноса, борьба с конкурентами посредством административных барьеров, накопление и преумножение. Те, кто позволяет себе роскошь бездействия, обречены сделаться топливом для прожорливых соседей или просто иммигрантов: здесь углеродный круговорот работает без сбоев.
По причинам неприятно очевидным какой-либо боевой опыт что у Димы, что у Мити напрочь отсутствовал. О войне, как и всё его поколение, он знал из Невзоровских фильмов да красочных рассказов знакомых участников недавних конфликтов, успешно отсидевшихся вдали от передовой. Впечатления сродни торжественной сосредоточенности на похоронах и свадьбах, где выражения лиц подчас одинаковы настолько, что пришлось даже внедрить контрастный цвет церемониальных костюмов — чтобы уж наверняка не перепутать. Можно выдумать страсть, успешно сублимировать влечение и любовь, но побороть животный ужас перед смертью в одном только воображении нельзя, его требуется сначала пережить.
Торжество справедливости — странная, едва ли разумная тяга. Мираж, который в этой стране навсегда слился воедино с призывом к борьбе — часто безнадёжной, но неизменно отчаянной. И чем больше окажется жертв, тем приятнее будет момент всеобщего счастья — за которым последует новое падение: ещё глубже, ещё стремительнее, ещё желаннее.
Великие люди рождаются из комплексов. Свершения требуют значительных жертв, пойти на которые без хорошего набора скелетов в шкафу недостанет мотивации. Все значительные диктаторы в истории — невысокого роста. Сильная личность у власти — вообще проклятие для государства, поскольку не станет гнуть спину там, где обстоятельства требуют очевидно беспозвоночных решений. Черчилль похоронил величайшую империю и, возможно, лучший, или как минимум, наиболее гуманный, миропорядок во имя одной только личной неприязни. Воевал с тем, кто до последнего протягивал ему руку дружбы, не претендуя ни на горсть земли Британской короны. Предлагал разделить мир надвое, повернув историю в нужное русло. Власть — профессия слабого, его способ компенсировать фатальные недостатки решительности и характера. Тот, кто насаждает законы — прежде всего, боится.
Дима не понимал, что способно заставить кого-либо карабкаться наверх, ведь ему было так хорошо внизу. До того момента, когда некто глупой шутки ради лишил его привычного комфорта. Собственно, указанный некто вряд ли существовал в привычном, то есть небесном, понимании этого слова, во многом дело было лишь в увядающей эмоции привычки: к четырём стенам, безопасности и ограниченной тридцатью с чем-то квадратными метрами площади вседозволенности. Но он любил эти стены. Они наполняли всё смыслом, потому что ему всегда было к чему стремиться — куда вернуться. Три десятка, это, к слову, не так уж мало, тем более что у Димы их было аж тридцать четыре — притягательная статика возраста Христа, расцвет человеческой особи, зацементированный в камне или хотя бы в кирпиче. Для него в этих цифрах смысла содержалось не меньше, чем у Кхмерских правителей в возведении Ангкора, а удовлетворения — и того больше. Парадоксально, но роль господина и хозяина этого поистине земного рая в конце концов приелась. Натура взяла своё, и он бессознательно потянулся к новым свершениям, размозжив для начала череп деревенского пропойцы. Кто знает, может, лишь во имя собственного жутковатого милосердия он это сделал, только возврата к прежнему теперь уже быть не могло. Доисторический зов первооткрывателя, некогда заставивший гориллу взять в руки небезызвестную палку, погнал его вперёд с силой, что удивляла его самого. В результате Митя оказался глупее даже рождённого им образа, решительно восторжествовавшего над мирозданием посредством несокрушимой логики абсурда — мощнейшего двигателя процессов Вселенной, чья бесконечная энергия успешно пожирает сама себя посредством адаптированной полярности. Рони познал-таки гармонию абсолютного нуля, золотой середины центробежных и центростремительных процессов, когда одно тело отдает свет, а другие жадно его потребляют, унижая первозданную силу до банальных химических реакций. «Куда, по-твоему, уходит колоссальный объём солнечной энергии, что расходуется на Землю? Ни один элемент, последний жалкий фотон во Вселенной не смертен, но подвержен эволюции, распаду или синтезу — как, в таком случае, ты собрался умирать?» — находчивая фраза бессмертного Патрика, всё ещё будоражившего умы верного друга и предателя-автора.
Может, оттого и убежал Митя под защиту тюремных уже теперь стен, раз кластер многоэтажного муравейника перестал ограждать его от бессмысленности. Ибо в его унылом с виду существовании смысл как раз был, и заключался он в ежедневной победе над тривиальной логикой плюса и минуса. Торжественном восхождении к вершинам личной гармонии без участия вездесущих арифметических символов, в итоге, однако, всё же проникших в его подсознание, да ещё в качестве чуть только не лучших уже друзей. Оба они, впрочем, лишённые друг друга, закономерно пришли к тупику, да ещё, к тому же, и абсолютно идентичному, что лишний раз доказывало несостоятельность теории в целом. Но пресловутый третий, долженствовавший уже только стартовать с вершины их ограниченного полюсами восприятия, одним лишь появлением обнажив противоестественную гегемонию, появляться отказывался. Он бы попробовал себя на эту роль, но знал, что пресловутый кокон материи, куда весьма предусмотрительно поместили его неспокойный разум, не даст в нужный момент оторваться. «Если только, — начинал он было дискутировать сам с собой, но тут же полемику прерывал, ибо выход всё равно имелся только один, — только в незавершённости есть красота, дальше — лишь скука покорённого совершенства», — снова тогда лез со своей отравой никак не истлеющий Патрик, но тут же заглушался противным тенорочком уменьшительно-ласкательного ничтожества Женечки: «Вечность открыта каждому желающему, но бесконечность обретается только через самоубийство. Осмысленный акт неприятия ограниченности реальности, сознательный выход за установленные пределы, безвозвратный переход на следующий уровень. Любой порядочный наркоман, впрочем, тебе это подтвердит. Иначе — куда дружок твой отправился?» «Нельзя, — беспардонно, как и полагается сильному, вмешивался в разговор Игорь, — ибо есть истины куда глубже. И на пути этого познания вы не прошли ещё и бесконечно малой доли отмерянного вам пути. Вот только, боюсь, тебе не достанет умения это передать. Но это означает только, что умения — или просто усердия — хватит следующему. Трудная, возможно, бесконечная, а то и, кто знает, бесцельная дорога. Но другого пути у вас всё равно нет. Безысходность и есть красота, потому что не подвластна и самой бесконечности. И даже она лишь прелюдия к главному. Вот поэтому мы не можем позволить себе остановиться. Пусть другие сколь угодно молятся, а нам придется работать. Больше ведь всё равно некому. Мы здесь не во имя обречённого человечества стараемся, а ради истины. Дальше назаретянина никто не ходил, а нам выпало прогуляться. Той самой — летящей. Походкой».
«Дать красоте совершиться», — едва слышно, как будто боясь расплескать хоть каплю спасительной идеи, проговорил Митя и тут же открыл глаза от резкой, стремительно нараставшей боли, произвести которую могло разве что лезвие опасной бритвы, садистски-медленно погружаемое в мозг. Он не понимал, что происходит, тело оказалось парализованным, и лишь агонизирующее серое вещество отчаянно цеплялось за жизнь, выбрасывая короткие невнятные предложения: «Минута слабости — мгновение порока. Тихое дыхание вечности на остывшем, забрызганном грязью колесе мироздания. Поднимающийся лениво пар уходящего в вечность момента, что содержит в себе последнюю, едва только умершую надежду. Патетика мнимо высоких фраз, отступившая перед вялым могуществом естества: всё живо лишь потому, что смертно, красочно — на сером фоне бытия, счастливо — в тени заходящего навек солнца. Покорно уступившего обаянию деепричастных оборотов. Несбыточная мечта — в извечном облике трагедии. Трагедии, которой тебе так отчаянно не хватает».

ГЛАВА XXI

Славику, тем временем, было не до метафор. Ему оформлялся перевод в областное управление, поближе к настоящему солнцу, чьё ласкающее тепло он мечтал, но, казалось, отчаялся уже почувствовать на своем рано начавшем стареть лице. «Всё, что ни делается — к лучшему», — гласит поговорка, а в мудрости задним числом русскому народу уж точно не откажешь. Инцидент с братом вывел его из районного прозябания на широкую дорогу, и, хотя назначенный пока что лишь на грязную работу, он не сомневался, что вскоре исполнительность и раболепство вкупе с десятью заповедями поведут его вперёд, а затем уже просто выше. Текущие дела требовалось все позакрывать не позднее, как в течение двух недель, и, посоветовавшись со старшим коллегой, он решил использовать проверенный, так сказать — дедовский, метод воздействия на подследственного. Привязав ему, спящему, ноги и руки к кровати простынями — тот даже не проснулся, хотя откуда, казалось бы, взяться столь чистой совести, распаковал на полу блок питания, протянул через решётчатое окно удлинитель, заткнул рот импровизированным кляпом и, подключив столь ненавистные Мите плюс и минус к мошонке и коренному зубу соответственно, для начала дал пятнадцать вольт. «Техника чистосердечного признания», — так называли старожилы аппарат, оставшийся с тех благословенных времен, когда честь мундира ставилась выше доморощенного чистоплюйства трусливых политиканов. Слава действовал на свой страх и риск, высочайшее позволение получено не было, но он утаил от нового покровителя наличие столь позорного материала и потому вынужден был рисковать. Весьма, впрочем, относительно, поскольку чудодейственный прибор не оставлял никаких следов и распознать воздействие спустя хотя бы один час не смог бы ни один врач, хотя бы и вооружённый современной медицинской техникой; чего уж говорить про тюремного эскулапа, давно и беспросветно находящегося в перманентном запое.
По камере быстро распространился запах общественного туалета, но экзекутор даже повязку на лицо не надел — когда требовалось, честолюбивый старший лейтенант умел терпеть любые неудобства. Острая физическая боль, спровоцировав выброс адреналина, на долю секунды остановила картину происходящего, и Митя смог — не увидеть, прочувствовать или понять — прочитать искомый текст в некоем хранилище абсолютной информации. Три пути могли привести его к цели, три столпа человеческой деятельности, существующие помимо ненавистной полярности, три дороги, которые обещали подарить ему третьего. Война, суицид и смирение. Второе, казалось бы, исключало попытку номер последнюю, но появились они именно в этом порядке, и оставалось надеяться, что в последовательности этой не содержалось жестокой издёвки.
К слову, войну он уже начал, когда избивал рослого сильного противника, имея в качестве допустимой форы лишь значительное опьянение последнего. Вполне честная драка, разве что, как говорят, не на жизнь, а на смерть. Так что здесь всё было в порядке, если не считать обвинения и будущего тюремного срока. Не склонный к фатализму, Митя, как и его изобретательный коллега по мирозданию, тем не менее, отчётливо сознавал, что, после определённой черты, ничто не происходит без умысла. Случайность — удел особей бесхитростных и своей бесхитростностью довольных, чуждых отраве вечного поиска и остальной метафизической дряни, что, однако, не делает их посредственными. Возможно, и наоборот, неспособность остановиться есть признак унылого середняка, отказывающегося признать собственную ничтожность. Так или иначе, но всякое порядочное движение, хотя бы далеко не всегда вперёд, обеспечивают эгоцентрики, отчаянно пытающиеся утвердить собственную точку зрения как единственно объективную реальность.
Устав экспериментировать с безопасным для человека напряжением, порывистый экзекутор увеличил его в два раза, добившись обратного, сравнительно с желаемым, эффекта. Испытуемый конвульсивно задёргался и благополучно отключился. Проверив пульс и убедившись, что худшего удалось избежать, Слава попытался было привести недисциплинированного пациента в чувство, но безуспешно. Пришлось отвязать проклятого недоумка и отложить продолжение жизнеутверждающей процедуры до следующего утра — в надежде, что ежедневные сеансы «просветления» рано или поздно сломают бессмысленное, по сути, сопротивление. Открывшиеся столь неожиданно перспективы окончательно примирили его с Димой в общечеловеческом, так сказать, плане — осталась лишь банальная необходимость завершить чересчур затянувшееся дознание.
Как ни странно, но болел у Мити только живот, да и то лишь время от времени, правда, скручивало в такие моменты основательно. Накрывшись тем, что принято именовать в отечественной тюрьме одеялом, он вдруг почувствовал себя до неприличного комфортно, так, как когда-то бывало дома в преддверии недельных «каникул». Лучше всего ощутить ценность того, что имеешь, даёт резкое одномоментное ухудшение текущих условий существования с непременным, однако, затем возвратом к утерянным стандартам жизнедеятельности. Нечто подобное он испытал однажды, когда засорил дома унитаз и, по случаю выходного, да ещё, по совместительству, национального праздника — кажется, дня народного единства или ещё какого высосанного из президентского пальца повода, не мог вызвать сантехника. Долгожданное спасение пришло лишь на следующее утро, когда опытный воин чистоты, ни секунды не сомневаясь, запустил руку в коричневую вязкую жижу и, недолго пошерудив внутри, заставил аппарат издать желанный всасывающий звук. На радостях Дима выдал тогда супермену тысячу рублей и не пожалел для него чистого полотенца, так велико оказалось счастье вновь обретённого сральника. И хотя к моменту победы над обстоятельствами он научился уже гадить в пакет и затем незаметно выбрасывать сюрприз с балкона, ощущение катарсиса не покидало его весь оставшийся день, отчасти распространившись и на следующий. Он, помнится, даже попытался смотреть кино, восседая на спасённом белом друге, но в результате не смог оскорбить любимый напиток — а какой без него просмотр — соседством канализации.
Любое обретённое знание, хотя бы и очевидно ложное, даёт носителю оного известное удовлетворение. Заведомо же недостижимая цель притягательна особенно, поскольку гарантированно избавляет от разочарования или, тем паче, могильной пустоты осуществившейся мечты. То, что привиделось Мите во время сеанса так называемой электрификации, могло и наверняка было сомнительно, если не преступно, но речь шла о его личном открытии, которое всякому дороже авторитетных энциклопедических изысканий. Так всякий турист стремится сфотографировать живописный закат на посредственную камеру телефона, хотя в сети имеется бесчисленное множество куда более качественных снимков, ибо всё, что не носит отпечаток своего, для него по умолчанию не столь важно, как капля чего-то собственного. Пусть только для одного лишь автора — но неповторимого.
Теперь оставалось сделать главный рывок, чтобы затем удовлетворённо констатировать фатальную неудачу. Для умного, а Митя, в отличие от своего прообраза Димы, искренне полагал себя таковым, поражение оказывалось куда притягательнее победы, ведь гарантированно избавляло от необходимости добиваться чего-то большего. Воплощённой посредственности удалось, наконец, замахнуться на нечто совершенно несоразмерное, и по губам его растянулась плотоядная улыбка превосходства слабого, которым он, чего уж теперь хитрить, всегда мечтал быть. Потому что хотел подчиняться. Великой или хотя бы значительной идее, пророку или учителю — в крайнем случае, жестокому диктатору. Ведь только подчинение избавляет от борьбы, этого неизменного атрибута всякой живой твари. Именно в нём скрыта главная человеческая хитрость, позволяющая находчивому примату манкировать возложенными на него сугубо видовыми обязанностями. И это ещё не всё. Безответственность, пусть даже в узких границах, назначенных кем-то сверху, но зато уж точно без необходимости принимать решение или просто размышлять: всё, что не противоречит уголовному кодексу, есть неизменное благо. Восхищение — кто не испытывал сладостного чувства гордости за своего решительного президента или начальника, и, конечно, унижение. Последнее настолько въелось в саму структуру нашего естества, что окончательно сделалось потребностью.

Бедолага следователь, готовый уже завыть от идиотски беспочвенного упорство обвиняемого, бросившего лишь только очнувшуюся от летаргического сна карьеру на поругание жестокому многоточию, по истечении недели сдался. Вместо ежедневных сеансов подослал к Мите кристально чистой души священника, в прошлом инспектора по охране труда и технике безопасности, за пять лет беспорочной службы осоловевшего от продажных женщин, пьянства и проклятой необходимости тратить на полном пансионе как можно больше командировочных. Мужик был надёжный, однажды отказавшись от соблазнов, не возвращавшийся к ним уже никогда. Начитанный; самую малость, разве что, крамольный. Впрочем, святости энциклопедические знания сопутствуют редко. Знакомство с материалом случилось вполне естественно: просидев три часа в камере, неглупый или хотя бы не ленивый человек мог составить о пациенте вполне информативное мнение, благо, лишь только закрыв глаза, тот не замолкал ни на секунду.
«Подобное мировоззрение, — выслушав очередной диалог в лицах от пребывавшего в бреду Мити, осторожно начал священник, — мой дорогой друг, вещь, безусловно, соблазнительная, особенно для того, кто потерял или вовсе не имел в жизни действенных ориентиров. Полагать, что всякий твой чих, обрывок воспоминания или — куда уж там — мысль является частью некоего общего составного процесса, взаимосвязанного с ядром Вселенной, если у последней, конечно, есть ядро… По меньшей мере — наивно. Иисус — пожалуй, Мухаммед — кто спорит, у эпилептиков бывают озарения: не изученное, но теоретически возможное обострение всех чувств перед неизбежным припадком, когда всякий процесс в организме, не исключая мыслительного, ускоряется в десятки раз. Нечто подобное, правда, куда реже, случается у человека под пыткой, ведь мозг, страдая от гротескной, не характерной для млекопитающего боли, для притупления ли ощущений или надежде на избавление вырабатывает пачками дозы гормонов, многократно усиливая в том числе собственную пропускную способность — если говорить об умении анализировать информацию. Отчасти поэтому все истинные творцы больные, в нашем понимании, люди, но Вы, Дмитрий, вряд ли принадлежите к ним.
Ваши мучения мне понятны, и разбушевавшаяся фантазия вполне соответствует поставленной задаче, что состоит в бегстве от реальности. Но то, что Вы столь самонадеянно презираете, на деле ещё необходимо заслужить. Вашими поступками движет эгоизм — и потому только Вы не подразумеваете способности искренне отдавать в других. Вы похожи на тех отчаянных любителей эзотерики, что истерично восхваляют её жрецов, не сподобившись отяготить себя прежде чтением Лескова и Достоевского, Бальзака и Стендаля, Шекспира и Оруэлла. Безусловно, повторюсь, притягательно, оттого, что до невозможности просто. Отождествлять себя с мирозданием — величественно, но… самонадеянно и пошло. Впитывать по настоянию подчёркнуто немытых импортных знатоков могучую энергию космоса куда интереснее, чем научиться принимать мир таким, каким создало его провидение. Неважно, в чьём лице — я здесь не для того, чтобы пробудить в Вас веру, но уметь найти в нём удивительной красоты гармонию, которая немыслима и в самой нереальной фантазии. Вам невдомёк, что и блестящая картина, созданная Вашим чересчур восприимчивым к кинематографии умом, никогда не будет столь же значительна и, как ни странно это слышать, поучительна, как творение Господа».
— Оставь про бога, поп, — нарочито грубо вмешался Митя, — я ему не верю.
— Так никто ведь не верит. Ни Вы, ни Ваши несчастные коллеги-заключённые, ни те, кто их охраняет, ни тем более — те, кто судит. Ни патриарх, ни я… Никто. И очередной растиражированный детектив, убеждающий нас, грешных, в покровительстве космоса, потому и есть его промысел. Нам трудно поверить плотнику, воскресшему так непозволительно давно… да и воскресшему ли вовсе? Я лично — как у вас говорят, не для протокола, — не думаю, что Господь наш унизился бы до подобного представления. И в любви к своим чадам — а дети ведь всегда так глупы, он позволяет нам играть в адаптированных солдатиков, не опускаясь до бессмысленной полемики. Ведь тот, кто упорно ищет чуда, не способен осознать, насколько чудесно само его существование на свете. Как великолепна и удивительно непредсказуема та партия, что он играет, где всё мироздание без остатка — не то, что взаимодействует с ним, но для него одного существует. Где боль и страдания нужны лишь для того, чтобы вы, несчастные, имели понятие о радости. Где несправедливость повсеместна — но тем ценнее на весах Его чистая совесть. Где мы так часто одиноки — оттого, что не хотим ничего вокруг себя замечать. Жизнь, данная нам, есть бесценный дар. Раз и один только день, одна минута, одно мгновение её несут в себе бездну счастья — поверьте на слово, мне приходилось говорить с неизлечимо больными. Ваша рефлексия тщеславна, Ваши поступки изъедены червем самолюбования, каждое слово или жест Ваш — неискренни. И не расставаясь со всем этим неприглядным багажом, Вы претендуете на озарение? Несколько наивно, по-моему, впрочем, я не претендую в данном вопросе на авторитет, ибо не знаток. Но таскаться на край света открывать чакры. То есть сначала заставить себя поверить, что они есть и наглухо закрыты, а затем — победоносно открыть…
— Всё лучше с вонючим индусом, чем с продажным попом.
— Согласен. Но и продажный поп ведь далеко не обязательно дурак. Может, сначала у него советом озадачиться, и далеко ходить не надо. Только он ведь промямлит какую-нибудь чушь про то, что ты есть дитя господне, который на тебя сверху смотрит. Вот же новость тоже — пусть лучше на меня Брахман из астрала таращится, куда ведь значительнее. А никогда не приходило в голову, что никто ведь не обязан никакого совета давать?
— На кой ляд тогда вы нужны?
— А и действительно, незачем. Одно представительство в сети оставить, и довольно с вас, неучей. Иначе уж больно много чести получается.
— Ты, поп, хороший человек. И ещё, к тому же, неглупый. Мне повезло.
— А если бы и так? Наличие или, тем паче, воспитание одного достойного человека оправдывает существование не то что церкви — целого государства. При том, что бравирование образом лишнего человека…
— Я не лишний, — перебил Митя, — это вы лишние. Впрочем, хорошо говорите, умело: стоит послушать.
— Нас этому учат; слово — первое и единственное орудие Господа, остальные в сути своей соблазны.
— Зачем вы здесь? — Митя едва ворочал слипшимися в какой-то чертовски соблазнительной неге губами, но не хотел, покуда достанет сил, заканчивать разговор. — Что даст мне этот ваш бог?
— Ровным счётом ничего. Я даже не вправе гарантировать достойного загробного продолжения, ведь Вы всё-таки убийца. Но одно могу обещать - пустоты в Вашей жизни станет меньше. Надо признать, Вам в какой-то степени повезло. Оказавшись невосприимчивой к веяниям времени, душа Ваша осталась открытой, почти нетронутой сохранила чистоту листа, на котором, встреться Вы мне чуть раньше, мы могли бы написать нечто совсем иное. Избрав традиционный в этой стране, хотя сейчас, признаюсь, не столь популярный путь страдания, Вы повернулись уже лицом к богу, но, когда пришла пора сделать первый шаг, предпочли всё-таки торжество собственного мнения, пусть даже замешанного на крови. Весьма похвальная тяга к осознанию себя личностью, если бы не способ, скажем так, достижения сомнительного результата.
— Почему же сомнительного?
— Потому что желание всюду утверждать главенство собственного мнения куда ближе поведению кобеля, усердно помечающего территорию, нежели осмысленному противостоянию — ведь в Вашем случае речь об этом. Тем более, когда не ясно — чему, собственно, противостоять. Уметь признать — не правоту даже, а банальный авторитет другого, особенно — тут сказывается уже национальный характер — возвеличенного тысячелетиями восторженного поклонения, для нас отчего-то синоним поражения, в то время как осознанное смирение и есть свобода.
— Но не победа?
— Но Вы же и не победить стараетесь, к чему в таком случае лавры триумфатора?
— Верно, поп. Ещё вопрос: ты настоящий?
— Как ни грустно, но да. Меня попросил зайти к Вам наш общий друг, — соврал он уверенно, — Аркадий Михайлович, как вы зовёте его — Асат. Странное, на мой взгляд, прозвище, ну да ладно. Предвидя закономерный вопрос, мы когда-то вместе подвизались на ниве помощи бездомным детям, но пришли к диаметрально противоположному результату: я узрел бога, а он — наоборот, разочаровался в нём. Жаль было терять такой чистоты душу, но я не счёл себя вправе принуждать или хотя бы только убеждать того, кто мудрее меня. Возможно, ему открылось нечто, к чему мне самому ещё предстоит прийти.
— То есть вы допускаете снятие сана?
— Извержение из сана, если следовать формулировке. Неисповедимы пути Господни, кто знает, какое испытание уготовано моей вере. По счастью, я здесь как частное лицо, а, следовательно, могу быть откровенным. Хотя пропустили меня, конечно, как посланца церкви. Ваш следователь, к слову, готов на психологическую экспертизу, что автоматически означает для Вас избавление от тюрьмы, правда, ценой некоторой терапии, в основном медикаментозной. Я обещал ему посодействовать, но, полагаю, Вы и сами, если бы захотели, давно воспользовались бы этой опцией и без нашего общего благословения. Позвольте поинтересоваться: чем так привлекает Вас заключение?
— Основательностью, — подумав, ответил Митя. — Забор и колючая проволока — завершённость. Никакого плюрализма: либо окончательно сойти с ума, либо понять.
— Это требует концентрации и времени, а узилище — не пионерлагерь. Уверен, придётся скорее посвящать себя грубому физического труду.
— Вряд ли. Я же квалифицированный специалист по евроремонту. Смешно звучит, но на деле означает исключительную востребованность. Так что предстоит мне не спеша класть плитку в ванной лагерного начальства, а не веники в бараке вязать. Ремесло. С виду — какая мелочь, но всегда и везде в цене. Только вот что я тебе скажу напоследок, поп. Чтобы достичь этой вонючей, но отчего-то горячо желанной вами гармонии, придётся снова превратить Россию в бордель. Вернуть к веками истиной своей сущности. И затем полюбить эту гниль. Чтобы в бесконечности падения обрести заново национальную идентичность. Не слишком ли высокая плата — за звон малиновый да поутру? Пустой человек, — Митя хотел было встать и сопроводить характеристику чем-нибудь откровенно агрессивным, но тела снова будто не существовало, и, повернувшись на бок, он тихо завыл, вцепившись зубами в запястье. Визитёр тем временем молчаливо ждал окончания припадка.
— Может, ты и есть мой третий. Затерянное ничто, которое мне всё же удалось отыскать. Соблазн и соблазнитель, подпоясанный рясой. Честный, в общем-то, человек. Только человек ли?
— Вероятно. Я бы даже сказал — не исключено.
— Так знай, человек, что такое жить в мире, где нет вообще ничего, даже бога. А есть только познание. Самой бесконечностью рождённый процесс. Чем дальше, тем вопросов только больше. Благословляю и проклинаю тот день, когда ступил на эту вот уж действительно адскую дорогу. Да пусть хоть все во Вселенной скажут, — шаря глазами по потолку, он говорил уже с кем-то другим, — что ты и есть мироздание. Ты сам в это не веришь.
Тут Дима традиционно заговорил уже сам с собой, перестав реагировать на внешние раздражители.
Проблема героического образа в том, что он всегда тривиален. И, к тому же, беспробудно глуп, раз делает грязную работу — за лентяев ли из великолепных дворцов, или покорных нищих трудяг, ютящихся в обшарпанных лачугах. Былинный или кинематографический, он непременно возьмёт на себя всё, избавив обывателя от тяжести принятия решения, если и востребовав последнего, то лишь в качестве безвинно пострадавшей людской массы, вызывающей у чудо-богатыря праведный гнев. В русских сказках одно трёхголовое чудовище ростом не более четырёх метров наводило страх и ужас на целые города. Империя Советов решительно сломила трусливый императив, заставив вооружённых трёхлинейкой бойцов идти навстречу Пантерам и Тиграм — созданиям куда более смертоносным, чем вся фольклорная нечисть вместе взятая. Но и она польстилась на новых Муромцев, ценой стрелкового взвода уничтожающих восемнадцать немецких танков, — объём работы полностью укомплектованной дивизии.
Не то чтобы он так уж прямо обожал помогать другим, но перед чувством искренней благодарности всякий раз неизменно таял, разве что совсем только не благоухая флюидами расчувствовавшегося эго. Лично для себя ему мало что было нужно: Костя вырос убеждённым аскетом и праведником. Будто слегка переиначенный слоган, наглядно демонстрируя: перфекционизм — это не ваша вина, это ваша беда. Алкоголь не употреблял, не курил, спортом активно занимался и к распущенным новым тысячелетием девушкам относился с известной долей брезгливости, за которой скрывался бессознательный страх перед властью чужеродного организма. Вроде как толстая девочка-подросток боится оказаться в исследовательской лаборатории пришельцев, отказываясь понимать, что у тех тоже есть квоты на топливо и командировочные расходы, а потому, при прочих равных, на борт они скорее возьмут экземпляр посубтильнее и куда умереннее жрущий. При том юный — только что окончил с отличием средней руки институт — «бескорыстный альтурист», как в шутку называл его умелый на издёвки старший брат, по части той самой бескорыстной помощи оказывался весьма избирателен. К примеру, никогда не записывался волонтёром в команду передвижной кухни, раздававшей даровую похлёбку бездомным, потому как недолюбливал бомжей. Запах от них, матерщина, каждый второй — алкоголик, а каждый первый лишился крыши над головой исключительно по собственной дурости — стоит ли тратить время на поддержание жизни эдакого генетического мусора. Конечно, он их так вслух не называл, да и в мыслях избегал опасной параллели с арийской избирательностью, но во сне, бывало, грешил отвращением к ближнему, демонстративно плюя в тарелку наиболее отвратительным. Те, признаться, не обижались — народ понимающий и, в целом, привыкший и не к такому надругательству над меню. А потому все вроде как оказывались довольны, но осадок наутро всё же оставался.
Больше всего Костя, конечно, любил детские дома. Хоть палец протянешь — и бедный ребёнок уже чуть не плачет от счастья. Государство в конце концов научилось не отбирать абсолютно всё у совсем уж беззащитных, и снабжение было хорошее, но внимания, а уж тем паче ласки, этим рано повзрослевшим детям оно дать не могло. Воспитатели и, в целом, персонал, вопреки жутковатым историям про тотальное растление малолетних, были люди порядочные и весьма в меру вороватые. Разве что по продуктовым магазинам не ходили да спали на простынях с маркировкой работодателя, ну да от двух сотен воспитанников на десяток-другой семей не сильно-то и убудет, а прокормиться на одну только зарплату — ох, как не просто. Но и они с годами черствели, разучиваясь испытывать сначала жалость, потом сочувствие, а позже и вовсе любые эмоции.
Постепенно эта модель поведения распространялась у них и на собственных отпрысков, так что налицо оказывалось некое даже торжество справедливости: материнской любви не хватало одинаково всем — и своим, и чужим. Десять лет службы превращали их в квалифицированных бесчувственных роботов, запрограммированных помогать качественно, но без лишней «воркотни», как они меж собой прозвали «период акклиматизации» очередной нерожавшей дуры, дорвавшейся-таки до возможности окутать всех своей бесконечной любовью. «Что дерьмом забросать», — так отзывалась о благом порыве циничная добрячка Валентина Власьевна, она же тётя Валя или просто «ВВ», сорокавосьмилетняя заведующая, имевшая слабость к долгим нравоучениям и официальным праздникам: флаги развешивали по любому поводу от Дня России до 8 Марта, причём — даже в коридорах. В такие дни неутомимая «double u» — подкованное новое поколение изобрело свою интерпретацию нетленного прозвища, лично обходила все палаты, раздавала конфеты и наставляла на путь истинный. После чего, уединившись в кабинете, что, наполненный её тучной фигурой, больше напоминал чулан, позволяла себе маленькую слабость, радость и прелесть — одним словом, рюмочку-другую ликёрчику. Поднакачавшись рижским бальзамом, затем ещё раз обходила подопечных, трепала загривки, жалела, пускала слезу и убеждала испуганных спросонья чад не возводить напраслину на отца с матерью. «Тоже ведь люди, хотя, конечно, и звери. Лично сама передушила бы каждого по отдельности, чтобы только в затухающие глазёнки их посмотреть. Эдак, знаете ли, пристально. Напоследок. Чтобы и в аду им не спалось потом от кошмаров. Ну да у вас, хорошие мои, других уж не будет, а посему любите тех, кого бог послал. Хотя он там, конечно, совсем, видать, от жизни-то оторвался. А, впрочем, чего уж там, одно слово — начальство». По окончанию сеанса заботы она возвращалась обратно к слабостям, приканчивала вторую бутылку и наутро поднимала всех чуть не по тревоге, заставляя обливаться холодной водой, растираться свежевыпавшим снегом или ещё каким издевательским способом закаляться. «Давай, молодёжь, у вас в этой жизни никого, надежда только на себя, пора привыкать к испытаниям», — напутствовала она всех, не исключая самых маленьких, потягивая минеральную воду и незаметно пуская газы.
Из всех работников она единственная Костю недолюбливала. Может, оттого, что опытным глазом увидела в нём жадного до «противоестественного», как сама называла, удовлетворения потребности в дозированном самопожертвовании, или просто он ей не приглянулся, но антипатия родилась с первого взгляда. Тощий, длиннорукий, одним только видом навевающий уныние — на кой ляд им такой помощник сдался, лучше бы в волейбол шёл играть, каланча. Но отказать не могла — благотворительный фонд с отвратительно предсказуемым названием «Помощь и спасение» курировался на высочайшем уровне и не допустить их к богоугодной деятельности значило вступить в неравный бой с директором, которой ввязываться в большую политику по очевидным причинам не хотелось. Приходилось терпеть. «К тому же, какой-никакой, а гражданский контроль да пригляд, а то ведь отправят нашу главную на пенсию, пришлют новичка-коммерсанта и чем худобу станем кормить? Всё ведь разворует, паскуда, а эти, всё же, хай поднимут и внимание привлекут. Польза, она и в Сыктывкаре польза». Рождённая в республике Коми от законного, хотя и слегка причудливого брака иудея и эстонки — депортированных из Одессы и Тарту соответственно, унаследовавшая от мамы телосложение и рост, а от папы — тысячелетней выдержки смекалку еврея-портного, тётя Валя умела чувствовать ситуацию и безошибочно определяла, когда нужно с чухонской непреклонностью давить, а когда мягко отступить или вообще не вмешиваться.
А вот Костя, наоборот, ей симпатизировал. Ему импонировала эта грубая хамоватая доброта, в которой мудрости да и просто искренности было куда больше, чем в подсюсюкиваниях влюблённых родителей при взгляде на своего шестимесячного первенца. Сама она была одинока, тут скрывалась какая-то жуткая история про землетрясение в Ереване, когда, погребённая под завалом, не в силах даже пошевелиться, юная мать на протяжении четырёх суток каждую секунду слышала, как умирает, зовя на помощь, её провалившийся ниже младенец. Девяносто два часа, триста с лишним тысяч мгновений непередаваемого, гротескного страдания — но она устояла. Тут уж сказался мамин характер, прибалты вообще народ железный, хотя, казалось бы, к чему в тамошнем климате сдалась им вся эта сталь. Его собственная мама, добрая бесхитростная женщина, прожившая с отцом тридцать лет в счастливо гармоничном браке, казалась ему на этом фоне скучной и поверхностной, и временами, как и полагается избалованному вниманием взрослому ребёнку, он её где-то даже стеснялся. Что не мешало вполне комфортно существовать под родительской крышей на полном пансионе, ибо свою неприятно среднюю зарплату программиста он целиком откладывал на покупку автомобиля — шикарной иномарки корейского производства. Никто не мешал ему взять кредит, но Костя не терпел всякого рода зависимость, предпочитая ограничивать себя в чём-то, нежели ощущать бремя разросшегося на щедрых процентах долга.
«Нету у младшего стержня, — сокрушался отец, — и размаха тоже нет. Другой в его возрасте душу бы дьяволу заложил, но позволил бы себе действительно классную тачку, а наш — знай себе растит депозит и листает брошюры о компактных кроссоверах». Справедливое замечание, но правда, однако, была в другом. Костя не планировал приобретать машину, он вообще ничего покупать не собирался, а деньги откладывал просто так, дабы находить им хоть какое-то применение. Явился однажды порыв сдавать всю получку сердобольным предкам, но тут батя испугался уже не на шутку. «Маш, что внутри у него творится, — шептал он той ночью в постели жене, — ни на девок истратить, ни прогулять, а вот так, запросто, получите-распишитесь. Ни в коем случае нельзя ему этого позволять. Ты уж повлияй на него как-нибудь». Так появилась у Кости мечта о средстве передвижения. Он вообще был человек лёгкий, и всё вокруг ему нравилось. Жизнь ровная, тихая, без всплесков, взлётов, но притом и без падений — знай себе, обходя острые углы, радуйся да не лезь в бутылку. Вокруг страна расцветает, люди учатся улыбаться и смотреть вперёд, не зацикливаясь на мелочах. Ритм, драйв…
— Пошел бы он у тебя застрелился от греха, что ли… — то ли съязвил, то ли всерьёз предложил Женя, — с эдакими задатками дальше серийного убийцы всё равно не поднимется, а тогда — к чему все мучения.
— Согласен, не прослеживается тут линии надлома, — добавил Игорь.
— Спасибо за искреннюю помощь и участие, но позвольте мне самому решать.
— Бросай, Мить, так дочапаешь, — не унимался Женя, — а эта скотина тебя вниз только утянет.
— Не думаю. С провидением тоже нужно торговаться. Ладно, русский человек стремится или к смерти, или к позору.
— Скорее — к позорному столбу, — съязвил Игорь. — Помнишь, когда в очередной раз чинил своей Миле этот проржавелый совдеповский ещё кран, какой она подарила отзывчивому мастеру комплимент… Ты такой эргономичный. Понимаешь, что не ударить её после такого — это приговор. Всякое действие и, тем паче, бездействие не проходит бесследно. Фраза, слово или просто вздох сожаления — всё существенно. Так что не тебе судить о милосердии.
— Хорошо, — он посмотрел на контур детородного органа, до сих пор намалёванный на стене, набрал полные лёгкие воздуха и плюнул, стараясь достать до величественного эскиза. Однако то был уже не Дима, воспитанный традициями улицы, и сгусток претенциозно-интеллигентской слюны, не пролетев и трети пути, бессильно, где-то даже вяло, опустился на пол. Митя, впрочем, не расстроился.
«Родина. Страна цветущей бессмыслицы, к тебе обращаюсь я. Протягиваю руки в молитве — не о помощи, но хотя бы о совете. Знакомые и друзья называют вашего покорного слугу — услужливый патриот. Впрочем, у меня нет знакомых и друзей, а потому сие гордое наименование я придумал себе сам. Мне нравится говорить ибо, сие и засим, но мне не нравятся иммигранты, кавказцы и прочие узбеки. Я бы их убивал, но я боюсь.
Странная эмоция для гражданина такой страны как ты, но ничего не могу с этим поделать. Прости за фамильярность, но я приравниваю тебя к богу, а, следовательно, полагаю возможным обращаться без купюр. Значения последнего выражения я не знаю. Впрочем, я многого ещё не знаю, только меня это совсем не волнует. Мать говорит, что я мог бы стать учёным, но как посвящать себя науке, если вокруг столько несправедливости. Она — мать — вообще много говорит и часто не по делу, так что приходится её ставить на место. А это непросто, когда в двадцать три года живёшь за её счёт. Впрочем, она слабая пожилая женщина, у которой больше никого нет, и потому я справляюсь. Своего эгоизма не стыжусь, ибо посвящаю всего себя великому делу служения — тебе, конечно. Не то чтобы я был такой уж круглый дурак и не понимал, как бесполезно всё то, что мы с братьями делаем, но нас всё равно не берут на хорошую высокооплачиваемую работу.
К слову, о братьях. Мы группа добровольцев под предводительством ветерана Первой чеченской войны, но притом ещё и при храме. Они там нас кормят своей безвкусной жратвой, зато оборудовали в подвале тир и прикрывают, когда требуется, от ментов. Хотя те, по большей части, нашему делу сочувствуют. Притом, что никакого дела у нас нет, а есть только программа, которой мы всё одно не следуем. Наш старший, Кузьма — поговаривают, его настоящее имя Денис — имеет значок участника боевых действий, две медали времён Великой Отечественной и поверхностное ранение левой ноги. Видимо, задело случайным осколком, но в его версии — он залёг за пулемёт на главенствующей высоте и, накрывшись телами убитых товарищей — по счастью, в бронежилетах, полчаса сдерживал прорвавшихся из ущелья чехов. Естественно, под ураганным миномётным огнём — кстати, сомневаюсь, что миномётный огонь может быть ураганным, а когда подошло подкрепление, спокойно вылез из груды трупов и попросил, если у кого имеется в термосе, налить ему кофе. Я сомневаюсь, что солдатам раздают термосы, да к тому же приятель нашего старшего по пьяни любит рассказывать, как Кузьма Велизарович — в реальность отчества не верят у нас и совсем недалёкие, всю срочную просидел в окопе, пожирая козий сыр, который легко раздобыть у горцев. В общем, мы считаем его пройдохой, но никто больше нами руководить не взялся, и, следовательно, пользуем, что есть.
Ещё у нас есть физическая подготовка. Бег, подтягивания и отжимания. Зимой, соответственно, лыжи и снова подтягивания с отжиманиями, а настоятель храма как-то умудрился раздобыть нам по своим каналам военную форму, так что мы козыряем в новёхоньких берцах и хаки, разве что без погон. Есть и культурное воспитание: на дом задают чтение классической литературы — от «Войны и мира» до «Приключений солдата Ивана Чонкина». Мы и читаем. Отчасти потому, что родители довольны — они всё радуются, что мы не нюхаем по подъездам клей, а по мне — так полезней было бы нюхать, меньше вреда для мозгов. Ибо промывают их нам с основательностью импортного пятновыводителя, после использования которого одна только кристальная белизна и остаётся.
Родина. Я тебя ненавижу и хотел бы родиться в приличной стране вроде Венгрии или хотя бы Румынии — на старую Европу, ясное дело, не претендую. Но я имею красный паспорт и потому вынужден этим гордиться. Хотя насчёт вынужден я приврал. Мне очень по нраву эта чёрная метка в кровавой обложке, и я безумно счастлив, что русский, хотя столь же безумно и несчастлив, что родился в России. Наш ментор — Кузьме нравится, когда его так называют, — уверяет, что мы поколение мертворождённых без принципов, если не ходили в армию и никогда не дарили девушкам розы в количестве идентичном числу лет на день рождения, но здесь я с ним не согласен. Мы боимся — да, но это ещё далеко не грех. Особенно если принять во внимание то, что мы никому не делаем зла. Вся наша деятельность — служить оправданием выделяемому кем-то щедрым бюджету и, натянув для острастки на лица платки, вышагивать по центру Москвы со славянской свастикой. Похоже, тут наш главный не врёт, и у славян она действительно была. Нацистское приветствие он, например, объясняет как старорусский знак «от сердца — к богу». По-моему, притянуто за уши, но ребята не спорят. Им вообще всё равно, лишь бы не играть в «свободную кассу» и прогуливать колледж, но их можно понять — кому охота горбатиться за копейки. Ведь большинство из нас — единственные дети в семье, отчасти тоже признак вырождения, и всем нам, рано или поздно, перепадёт по столичной жилплощади, а кому-то даже и недалеко от центра. Всякий умный москвич знает, что это — пожизненный рай на Бали с омарами и шлюхами, надо только уметь подождать и не слишком истаскаться к пятому десятку, когда предки отъедут, наконец, в небеса. Вот, кстати, забавный парадокс: я искренне не желаю им смерти, но очень мечтаю о Бали, хотя и понимаю, что эти события взаимосвязаны. Впрочем, не тебе учить меня гуманности, так что оставим эту тему, тем более что я сам её начал.
Две недели назад нам прислали откуда-то куратора, мужика лет под сорок, вроде Кузьмы, только непьющего и в хорошем костюме. Я очень боюсь этих, которые в хороших костюмах, ведь стремление хорошо выглядеть невозможно при чистой совести — предваряя твой вопрос, где-то прочитал и запомнил. Он взялся за нас всерьёз, уже кого-то даже отчислил — хотя никто до этого не набирал, и провозгласил новый курс на «действенное противодействие националистическому экстремизму». Я хотел было заспорить, что мы ведь этот самый экстремизм и есть, но он обозвал меня слюнтяем и подтвердил, что указание идёт свыше, а потому недовольным лучше помалкивать. Мне, собственно, всё равно, лишь бы пересидеть где-нибудь двадцать лет до заслуженной тропической пенсии, но Артур Борисович после этого инцидента назначил меня для чего-то старшим над «взводом», на которые всех тут же разбили. В подразделение моё попала совсем зелёная молодёжь «без опыта практической подрывной деятельности», как выразился он, наставляя, и я, помня о предыдущем разговоре, об отсутствии такового у себя предпочёл умолчать.
С тех пор я занимаюсь более чем благим делом — учу начинающих отморозков тактике штурмовых групп в городском бою и мастерить взрывные устройства мощностью до трёх килограмм в тротиловом эквиваленте. При том, что сам за всю жизнь даже не дрался, а звука новогодних петард боюсь до сих пор. Можешь себе представить, Родина, какая у них будет после этого квалификация — с такими знаниями им и ворону уничтожить сойдёт за подвиг. Однако, в общем и целом, я, безусловно, доволен. На каждый взвод выделен был определённый бюджет, и таким образом у меня появилась зарплата. Официально деньги расходуются на вербовку агентов в стане всё тех же оголтелых экстремистов, и раз в квартал я предоставляю соответствующую отчётность. Артур Борисович хвалит и ставит меня в пример за особенное внимание к «бухгалтерской стороне дела», ведь мои стукачи предоставляют копии паспортов и расписки — благо мама работает в туристической компании и у них архивных документов навалом. Так что вскоре я планирую отправить парочку особо отличившихся в Прибалтику с задачей проведения активной разведки и подготовки будущих диверсии. О чём, само собой разумеется, представлены будут все документы, не исключая нотариальных копий страниц загранпаспорта со штампами КПП плюс отчётов о командировочных, гостиницах и так далее.
Главный, Кузьма теперь на вторых ролях, как будто бы всё понимает, и эту игру в войнушку всячески поддерживает, быть может, потому, что сам имеет на каждую роту бюджеты, разве что куда больше взводных. В результате мы вроде как должны покрыть всю Европу сетью глубоко законспирированных одиночек, готовых в любой момент взорвать здание всеобщего благополучия к чёртовой матери на потеху всему прогрессивному человечеству. Расчёт, конечно, верный. Потратив, надо думать, сумму где-нибудь с восемью нулями и доложив высокому руководству о готовности, кто-то весьма неглупый получит ожидаемый отбой, а заодно и благодарность за исключительную работоспособность. Никто же не ожидал, что безумный проект взаправду осуществится, а, следовательно, от волнующих перспектив голова неизменно закружится, но, простите за грубость, очко так же неизменно зажмёт, и концы в воду. Ещё столько же, вероятно, потратят затем на не привлекающее внимание вездесущей за бугром общественности устранение опасных рекрутов, но к этому моменту я досрочно буду уже на Бали.
Я пишу тебе всё это, Родина, чтобы доверенный человек мог в случае угрозы отправить данную информацию в посольства всех стран НАТО с приложением фотографии Артура Борисовича, которую мне удалось втихаря сделать. Он и научил меня, что шантаж — лучшее средство взаимодействия «со всякой особью человеческого пола, кроме, разумеется, женской». С последним у Артура Борисовича, как видно, беда, потому как единственную нашу девушку на вторую неделю вместо политзанятий попытался склонить к взаимодействию исключительно оральному. Но Маша оказалась с принципами и потребовала сначала повышение до взводного и шестьдесят календарных дней отпуска с оплатой перелёта к месту отдыха. С последним вышло совсем непросто — давно поотменяли во всех ведомствах, и пришлось несчастному мужику обещать ей компенсировать расходы на бизнес-класс из собственных средств, раз уж она догадалась записать их разговор на диктофон. Её фотография тоже прилагается. В результате у нас образовалось четыре взвода, хотя общаемся мы только с Марией, поскольку два других передислоцировали на всё лето в какие-то брянские леса на спецзанятия. Оттуда часто увольняют за пьянку, но в целом, как говорится, процесс патриотического становления запущен на полную».
Дописав торжественное послание прихвостням вашингтонских ястребов, Костя удовлетворённо вытер лицо бумажным платком — в городе стояла нестерпимая июльская жара — и перешёл к редактированию. Слог требовалось кое-где подправить, но, в то же время, не слишком, дабы не выдать в отправителе сего чрезмерного эрудита, коим он заслуженно себя почитал, хотя бы потому, что имел второй разряд по шахматам и быстрее всех собирал кубик Рубика. Вообще он с детства мечтал о политической карьере, безуспешно стараясь пробиться то в одном, то в другом околовластном молодёжном движении, пока не уяснил, что для тамошних заправил, как ни странно, чересчур порядочен. Казалось бы, отродясь постоянно не работал, эксплуатировал родителей, от армии — за их же счёт — благополучно откосил, не без удовольствия иногда подличал, да и человека, надо думать, убил бы при наличии, как принято стало говорить, партийной необходимости. Но для успешного продвижения по лестнице в небо — универсального средства восприятия действительности от профессии штукатура до аляповатых фантазий изнывающих под гнётом непосильного гения художников, ему не хватало главного — сознания собственной исключительности. Коллеги по младшим звеньям закостенелого в наследственной иерархии бюрократического аппарата искренне верили, что призваны властвовать и повелевать вследствие некоей избранности, граничившей с божественным предопределением. А потому беспартийных холопов не то что истребили бы — отправили под нож ради одной только сиюминутной потребности. Так средневековый благородный рыцарь на охоте полагал своим естественным правом вспороть живот пойманной простолюдинке с тем, чтобы погреть в её внутренностях озябшие от осенней сырости ноги. Современные наследники феодализма, в свою очередь, считали нормальным давить пешеходов, пробираясь из сауны в бордель оживлённым пятничным вечером, если тонкое эстетическое чувство молодогвардейца оказывалось задето скромным ассортиментом дам по вызову. Возвышенное тянется к прекрасному, и с каждым новым глотком нектара XO их всё больше тянуло к вычурной красоте поддельных гобеленов, двухметровым, увенчанным вензелями кроватям и распластанным на них повелительницам эротических грёз в качественном импортном белье. Суровая правда двадцать первого столетия заставляла их вести себя на дороге аккуратнее, но то была дань навязанным условностям, вынужденное насилие на собой — прирождённым владетельным князем, а не пешкой в руках волеизъявления масс.
Бедняга Костик, как ни старался, переломить себя не мог: он упорно видел в человеке человека и мысленно, может, готов был при случае к насилию, но всё же, пользуясь жаргоном опытных коллег, не стопятому. Опять же на кону здесь оказывалось удовольствие, восторг обладания недоступной иным способом сексуальностью, а чтобы вот так, запросто и между делом, отправить кого-то на тот свет… увольте. Он пытался учиться у старших товарищей, последовательно взращивая в себе презрение к простонародью, часами просиживал у зеркала, натянуто восхищаясь очевидным великолепием знакомых черт, даже установил специальный будильник, что каждые пятнадцать минут напоминал ему о необходимости себя хвалить. Не за что-то сделанное, а так, отдавая дать «по умолчанию», цепляясь больше за черты лица и характера. Вроде «какой я, однако, волевой» — отказавшись от предложенных пончиков, или «заметьте, исключительной правильности у меня нос, явный признак аристократа» — тут уж и вовсе без повода.
Следуя тривиальной дорогой иронии, судьба подшутила над ним изысканно, но в то же время просто. Натура взыграла, и в результате несостоявшийся нарцисс себя возненавидел. Его стало раздражать в собственном облике абсолютно всё. Худоба и подтянутость превратились в «кожу да кости» и дряблость, отсутствие выраженных недостатков внешности — в отсутствие же индивидуальности, отменное здоровье бывшего гимнаста — в зря потраченные на бестолковый спорт годы. Некоторым диссонансом, правда, звучало одно место, где природа постаралась особенно, но и тут найдено было противоядие. «Транексам», — привычно ругался опытный любовник, — затем две таблетки спазмолитика сразу, но-шпа, холод на низ живота. Если давление падает, а пульс растёт, значит, сильное внутренне кровотечение, разрыв яичника… Всё, привет, едем в больницу. Ну что за проклятие, ей-богу», — и он будил среди ночи знакомого гинеколога.
Женщины не умеют хранить секреты, а потому вышеуказанное свойство обеспечивало ему известную среди них популярность, вопреки неприглядной реальности совместного проживания с мамой, отсутствия постоянного дохода и, в довершение всего, отвратительно непримиримого характера. Привыкнув сосуществовать с испуганным, зависимым от него существом, он подсознательно смотрел на девушек потребительски, полагая само собой разумеющимся использовать их в сугубо физиологических целях, попутно нагружая обязанностями бытового характера. Случалось, что очередная подруга выполняла за него поручение по оплате различных квитанций, а одна так и вовсе выносила покорно мусор. Среди его спутниц, таким образом, преобладали особи от двадцати семи до тридцати двух — наученные жизнью трезвомыслящие дамы, успешно разочаровавшиеся в любви, но не потерявшие тягу к хорошему сексу, и дело очень даже спорилось. Они дарили ему недорогую, но стильную одежду и обувь — чаще для того, чтобы похвастать юным приятелем на корпоративе, подсовывали «средней тяжести» книги, чтобы было о чём поболтать за завтраком, а иногда возили по горячей путёвке в Турцию или Египет, и вот уж когда потраченные деньги он точно отрабатывал. Для успешной состоявшейся карьеристки это не так мало — наличие постоянно готового к физической близости полного сил партнёра, к тому же — верного, то есть без риска заражения. Изменять Костя действительно ленился, да и подруги надоедать не успевали. Тщеславие заставляло их хвастаться некоторыми физиологическими особенностями своего «мальчика», так что со временем трофей переходил очередной находчивой руководительнице среднего, а то и выше среднего звена.
Он понимал, что дабы действительно покорять сердца ему не хватает сущей безделицы — синтезатора или мольберта, и образ ленивого бесхребетного альфонса превратится в волнующе порывистого, непредсказуемого творца. Но так уж вышло, что до сердец Костя охоч не был, со времён спортивной диеты предпочитая гречку с куриной грудкой, и никакую страсть не променял бы на гарантированное уединение и покой. Сожительство его также не прельщало, ведь если в сексе не требовалось считаться с мнением партнёрши, и именно это более всего возбуждало привыкших руководить мужчинами прирождённых феминисток, то в остальное время приходилось быть ведомым, а он всё-таки… да нет, ему снова было лень. Со временем же обнаружилось ещё одно интересное свойство: как ни старайся, женщина не может посмотреть действительно сверху вниз на того, кто действительно обладает ею в постели. Особенно если служебное рвение избавило несчастную от активной половой жизни в юности и лёгкое, ни к чему не обязывающее увлечение вдруг оказывалось на ней лучшим, что удалось до тех пор на себя водрузить. Заслышав характерный, срывающийся на крик стон, Костя знал, что пора делать ноги, ведь, единожды доведённая до исступления, его новая пассия готова была абсолютно на всё — как в кровати, так и за её пределами. В таких случаях он сочинял вполне правдоподобные истории о явившейся снова на горизонте первой любви, применяя универсальную отговорку: «Сердцу не прикажешь» и оставался у покинутой волнующе приятным воспоминанием на долгие годы. Иногда, впрочем, они снова появлялись, как правило, на волне каких-нибудь совсем уж немыслимых карьерных взлётов, и забирали его с собой на две недели в очередное райское местечко, чтобы забыться, вознаградить себя за труды и, конечно, снова почувствовать себя в алчных объятиях прирождённого самца.
В том и заключалось его своеобразное мужское обаяние, что он владел женщинами без неотъемлемого в современном мире насущного права владеть. Не поражал красотой, не зарабатывал миллионы, не сочинял симфоний, а просто бездельничал, попутно эксплуатируя счастливо выделявшуюся физиологию. Ему хватало безоговорочного подчинения наготы, во всём же остальном, проявляя несомненную мудрость, Костя придерживался своеобразного нейтралитета — иными словами, готов был на всё, что требовала от него роль добровольного подкаблучника. Он умел радоваться жизни в большинстве её проявлений, а потому охотно развлекал коллег очередной пассии на юбилейной попойке, ходил на рок-концерты пропитанных нафталином корифеев ушедшей эпохи, послушно таскался по театрам, когда дама вдруг проявляла нездоровую тягу к развлечениям интеллектуальным, и также безропотно уходил после первого акта, если очередные «Три сестры», поставленные в захламленном былой славой подвале, на взгляд претенциозной ценительницы, оказывались не лучше рейтингового ситкома.
Годы пока что работали не него, биологические часы не тикали, вкалывать не требовалось, и он заимел даже подобающее обстоятельствам хобби из акустической гитары, вскоре научившись бренчать и парочку собственных песен. Двадцать три года, никаких забот и вредных привычек — ещё одно весомое преимущество в глазах тотально воздержанных business-women. Редкие пробежки и ленивые отжимания — дань то ли мускулатуре, то ли моде на здоровый образ жизни, приятная компания независимой обеспеченной женщины… что ещё надо здравомыслящему человеку? Вопреки красочным голливудским сценам унижения, ни Костя, ни одна из его подруг никогда не испытывали стеснения от того, что платила, например, за ужин она, а не он. То всё-таки были сильные, знающие себе цену хищницы корпоративного мира, которые и совершили величайший со времен падения Союза прорыв в мировоззрении, научившись смотреть на окружающих ровно так, как они этого заслуживают — то есть в абсолютном большинстве случаев как на обслуживающий персонал. Эдакая сносно функционирующая кофе-машина, разве что с опцией примитивной речи и на собственных двух ногах, а разве можно всерьёз озадачиваться мнением о тебе бытовой техники. К тому же им также порой хотелось почувствовать себя обладательницей дорогого качественного девайса, украшающего целеустремлённую успешную женщину. Некоторый дисбаланс, конечно, прослеживался, вследствие того, что подобных мудрому Константину мужчин всё-таки крайне мало даже в сравнении с обольстительными хозяйками стильных управленческих кабинетов, но порядочный любовник не станет пользоваться преимуществом, обусловленным исключительно благоприятными обстоятельствами, а отнесётся к чужой слабости с уважением.
К тому же он, хотя и вынужденно, был далеко не круглый дурак, поскольку насущная необходимость не загреметь в армию заставила его остаться в аспирантуре, дабы в будущем получить заветную корочку к.и.н. — железная бронь на случай даже полномасштабной войны. И, поскольку насквозь прогнившая образовательная система давно отвыкла раздавать что-либо бесплатно, ему приходилось действительно учиться с тройным, если и вовсе не пятикратным усердием, дабы заполучить желанную степень «на халяву». Диссертация потому носила характер чуть не революционный и называлась «Ошибочность безусловного отождествления Киевской и Московской Руси». Костя действительно был уверен, что ставить знак равенства между сильным, интегрированным в европейскую торговлю государством, обладавшим великолепной инфраструктурой судоходных рек и каналов, пронизывавших обширную территорию будто хребет, чьи вооружённые силы легко сокрушали защиту самой Византии, на тот момент далеко ещё не утратившей античное могущество… И загнанной на обочину Европы дремучей кровавой деспотии, исповедовавшей средневековое рабовладение, мягко говоря, некорректно. Приводилась масса доводов, тем более что и правопреемственность, с восхождением на престол Годунова, как последняя связывающая нить, терялась аж в шестнадцатом веке, и… что-то там было ещё, некая возвышенная мысль, без которой в новом обязательно-патриотическом государстве не разрешалось писать уже ничего, включая нецензурную брань на стенах туалетов, но лень да страх перед военной службой помогли и здесь. Труд вышел на твёрдую четвёрку, научный руководитель его даже всерьёз прочитал и остался весьма доволен. Смелость докладчика напомнила ему свою давно ушедшую огневую юность — впрочем, кто, вспоминая прошлое спустя двадцать лет, видит её другой.
Итого Костя исполнял банальную партию красивой бабы, но делал это не без вдохновения и, как показывала практика, весьма неплохо. Случалось, конечно, что переигрывал, как однажды, когда похвастал тридцатилетней надменной hr-директорше, что высмеет её в очередном рассказе — которых, понятное дело, отродясь не писал, и та с ходу предложила ему содержание да свою подержанную БМВ впридачу. Он тогда сильно испугался и надолго завязал с прекрасным полом вообще, чем разом высвободил уйму времени. Романтика одиночества и свободы быстро сменилась унылым прозябанием в неизменной ещё с восьмого класса комнате, и, таким образом, вследствие чрезмерной настойчивости одной излишне бестолковой дамы, Костян загремел-таки, на пару с дворовым приятелем, в большую политику. Так, по крайней мере, им представили чуть параноидальный кружок по интересам, где под руководством отставного «фронтовика» и в пристройке заново отстроенного храма три десятка унылых рож занимались патриотическим воспитанием друг друга. На кой ляд ему сдался этот придурковатый аутотренинг — Костя не знал, но сидеть дома сделалось абсолютно невыносимым, а бродить бесцельно по улицам он так и не научился. Ментор сразу отметил его за эрудицию — юный поборник христианских ценностей знал наизусть названия всех европейских столиц, и назначил ответственным за «матчасть просвещения». Ответственностью, правда, дело и закончилось, официально у них поощрялось одно только православие — и здесь недостатка в агитматериалах ожидаемо не имелось, а всё сокровенное на тему «Россия для русских» подавалось Кузьмой исключительно устно и часто в некотором подпитии. И если первое ещё можно было объяснить соображениями конспирации — осенённые ликом Христа, они не брезговали и нацистским приветствием, то второе выдавало затею с головой: дать невостребованному обществом бывшему вояке довольно усердных слушателей.
Однако вода камень точит, и человеческий мозг запрограммирован внимать любой информации извне, а навыки анализа обратно пропорциональны частоте восприятия. Рассказы изобиловали эпатажными подробностями зверств оборзевших от безнаказанности чеченов, сценами отрезанных гениталий и прошедших через групповое изнасилование школьниц. Демонстрировались известные кадры митингов в Грозном с призывами «Русские, не уезжайте — нам нужны рабы и проститутки», почти официальный рынок этих рабов и ещё масса подогнанной под текущие нужды информации. Кузьма, правда, умолчал, как ещё пятилетним ребёнком в гостях у львовских родственников поучаствовал в милой детской игре «Повiсь москаля на стовпi», где ему, как не говорившему на мовi, хотя и наполовину своему, настоятельно предложена была главная роль. Или как сам, далеко не с молчаливого согласия пассажиров, до полусмерти избил таджика за то, что тот не уступил девушке место в троллейбусе. Забыл упомянуть о том, каким образом плохо вооружённое фактически ополчение успешно противостояло регулярной армии с тяжёлой бронетехникой, системами залпового огня и штурмовой авиацией. Не рассказал, что тогда творили с теми же школьницами братки, а вслед за ними и сменившие их товарищи в погонах. Сколько патронов истратил на оплату услуг ночных бабочек в мусульманских платках. Сколько поменял на водку консервов и сухпаёв, когда ему дали сержанта. Как мечтал разрядить магазин в насквозь продажное батальонное начальство. Как ему было страшно, и как он поборол в себе этот страх.
В прошлом на собственной шкуре оценивший эффективность грамотно поданной информации — отправить на войну просился с самого военкомата, хорошо понимал, что правда и ложь суть понятия условные, интерпретируемые согласно задачам текущего момента. Пару сотен лет назад за мужеложство в Кастилии сжигали на костре, а нынче это Мекка гомосексуалистов. И, наоборот, капитан испанского галеона, запоровший пьяного наблюдателя-матроса, упустившего из виду риф и тем подвергшего смертельной опасности всю команду, во времена конкистадоров не получил бы и малейшего взыскания, а теперь будет сидеть в тюрьме до конца дней. Всё вокруг — условность, а тонкая политическая ситуация пока что требует создания эффективной пропагандисткой машины с тем, чтобы, кто знает, позже запросить двести дивизий преданных бойцов для целей необъявленной войны. Вот где конкретика нормального исторического процесса, а не беззубое шамканье вековой правозащитницы. Вот чему надо служить и что защищать, а тратить время на пустые разговоры о правах и свободах — неинтересно.
Так это всё и продолжалось несколько месяцев, пока юные патриоты не попали в поле зрения каких-то оборотистых ребят из властных кабинетов. Бюджеты надо было куда-то девать. Всякий управленец на госслужбе знает, что не потраченное в текущем году автоматически урезается в следующем, и, подражая логике накачанных ликвидностью банков, средства раздавались с небывалой щедростью. Назначили куратора, опытного отставного тыловика, поставили в меру обтекаемые задачи — чтобы отчётность вышла приглядней, утвердили проект, поделили ассигнования и благополучно до следующего раза забыли. Нормальная логика дотационной экономики, пребывающей в углеводородной эйфории, тем более что толк, как ни странно, всё-таки вышел. Артур Борисович знал дело, а Кузьма, увидев, как расцветает дело его рук, бросил пить и занялся рекрутами с удвоенной силой. «Зарницу», в результате, прошли все, физподготовка отсеяла совсем уж никчёмных, и образовался приличного вида костяк.
Однако практическое применение «Молодёжной организации православных патриотов» в планы высоких покровителей не входило, а мобилизационный ресурс уже наличествовал, и опытный начальник, известный наверху под характерным прозвищем Артурчик, придумал выпустить пар в свисток разведдеятельности на территории заново вероятного противника. Он знал, что явки, вербовки, пароли и схроны звучат нежнейшей музыкой в ушах рассевшихся на всех ступенях вертикали функционеров, а потому бил наверняка.
Косте назначена была Литва, причем сразу Каунас, известное ещё со времен Советов осиное гнездо, но тут повествование разом выбилось из заданного лейтмотива претенциозных разговоров с подсознанием, и действие пришлось свернуть.

ГЛАВА XXII

Наконец он всё-таки ему явился. Как ни странно — во сне, хотя Митя давно перестал внятно ощущать границы бодрствования. Однако тот факт, что рядом не оказалось двух закадычных друзей, говорил в пользу объятий Морфея. Сначала, было, испытал разочарование — поверх одеяния священника противоестественно весело глядели черты уже забытого за множеством новых переживаний Асата. Наряд оказался ему впору, сидел хорошо, что, в общем-то, было неудивительно, учитывая его всегдашнюю худобу. Ведь стройное, на грани тщедушного телосложение как ничто подходит образу служителя веры. Вымышленный прототип совсем почти не отличался от оригинала. Та же наивная детская улыбка, симбиоз доброты и глупости, двух величайших добродетелей, нашедших отражение в истерзанных жизнью чертах, вечно смеющиеся глаза и неповторимая аура раз и навсегда покорившегося духа. Абсолютно добровольно, вопреки природной силе, а, может, даже и могуществу. Ведь всякий порядочный алкаш в неделю запоя переживает эмоций, что его трезвому собрату-работяге едва ли выпадает за целый год. Яркие до грубости краски пылающего в спиртовых парах мира, восприятие на грани похмельной галлюцинации, страдание и неизбежное возрождение для очередной порции эйфории, настигающей пропойцу с каждым новым глотком.
К тому же Асат был из тех редких избранных, кто пил добровольно. Не от скуки, поганой жизни или невостребованности обществом. Его академические способности были следствием врождённого таланта эрудита, такого и пьяного возьмёт в преподаватели любой вуз, дабы хоть как-то повысить уровень образования среди расплодившейся на ниве коррупции повальной безграмотности. Не зря и спустя годы не забывали ментора бывшие ученики, превозмогая заботливо привитое успехом отвращение, подолгу сидели в гостях, покуда любимый педагог не отключался, до капли опорожнив принесённую тару. Сколь ни грустно такое может звучать для успешного обывателя, но и обмочившийся в штаны талантливый — а хоть бы и неисправимо бездарный — поэт куда притягательнее глубоко порядочного семьянина с карьерой, отремонтированной жилплощадью и дорогим авто. Если не на весах зажравшегося человечества, то перед богом он уж точно выйдет ценнее, ведь даже беспочвенная претензия на вечность куда значительнее остервенелого воспроизводства материальных благ. «Эдакого гения энуреза, однако нам приходится ещё и кормить», — снисходительно бросит походя тот самый обыватель, холёным пальцем нажав кнопку стеклоподъёмника и умчавшись подальше от едкой насыщенной вони. Не в силах осознать, что презираемый им неудачник легко обойдётся без вспоможения, снисхождения и прочего изгаженного тщеславием содействия — к слову, воняет которое куда больше, чем пропитанные уриной затасканные штаны.
— Ты чего в рясе-то? — не удержался от вопроса Митя.
— Знать, так положено, — Асат и правда, по-видимому, не имел ни малейшего представления — для чего нарядился в столь претенциозный наряд. — Форма одежды парадная. Или порадная — от слова порка, видать. Жаль, аксельбантов нет или ещё какой бижутерии — всегда любил, когда что-то бряцает.
— Как здесь оказался?
— Всё так же. Благоверная моя оказалась дамой куда как нетерпеливой, и вместо антифриза пригласила на застольные посиделки дальнего родственника из Уфы, который меня по пьяному делу и зарезал. То есть я-то был, естественно, в стельку, а тот — поскольку якобы застарелый язвенник, заглотил всего-то пару рюмашек. Дальше всё как по нотам: полоснул столовым прибором малость живот для проформы да и воткнул тот же тесак мне в печень. Супруга подтвердила, что зачинщиком был накачавшийся до потери ориентации в пространстве муж — что-то там на почве ревности. Я пьяный и мёртвый, а он трезвый и живой — какие уж тут сомнения, чистая самооборона. Видать, любовь у них — остыть ещё не успел, а он вдову уже оприходовал. Да я не обижаюсь: когда речь идёт о чувстве, мешаться под ногами — тяжкий грех. Но хоть немного, а пожил. Как мы хорошо поначалу спелись, ты не поверишь. Я и пить на радостях бросил, собрался уж заново на работу устроиться. Тут и скрывался главный просчёт: трезвенником на кой я ей сдался, ещё лет двадцать бы протянул. Зачем не пил, что за глупое создание — мужчина? Ведь тянуло же, а нет — хотел порадовать, доказать, что не для одной столичной крыши над головой могу сгодиться. Цветы два раза подарил — это её и добило. Проплакала всю ночь, а утром закрылась на кухне с телефоном и начала действовать. Страдала, конечно, видно было: одно дело пьянь облёванную на тот свет отправить и совсем другое — чистого аккуратного обожателя. С постелью только не задалось, хотя однажды всё-таки случилось — глядишь, и родится у меня ещё наследник, есть к тому все объективные предпосылки. А коли так, то большего и желать нельзя: сын, добрая память, интересная жизнь… — он замолчал, взгляд обратился внутрь, и Митя прочёл на лице знакомые уже признаки скорых рыданий.
— Неужели совсем не жалко? — лишь бы переломить настроение, сказал он первое, что пришло в голову.
— А чего вздыхать-то... — к счастью, маневр сработал, — преподавал, учил, передавал знания. Сколько бывших учеников мне по сей день благодарны. На похоронах набралось с полсотни народу, и ведь все искренне, не для проформы. Сколько было впечатлений, эмоций. Какие страсти переживал, какие стихи декламировал — можно только позавидовать. Запомни: жизнь никогда не нужно жалеть, пусть горит синим пламенем, все эти ЗОЖи как раз и есть величайшее зло, потому как отвлекает, мешает почувствовать вкус. А вкус-то у неё непередаваемый. Тут не привычная сладость или ещё какая банальная, вызванная рецепторами дрянь, нет. Что-то такое пряное, солоноватое, вроде как впиваешься ртом в губы страстно любимой женщины и дрожишь от восторга, ощущая языком пропитанные счастьем выделения. Её счастьем, ибо всякий стоящий путь — это непременно жертва, принесённая на алтарь — чаще бессмыслицы, но, если повезёт, и любви. Когда отдаёшь абсолютно всё, жалея лишь об одном — что не можешь отдать больше. И тогда, вопреки жалкой претензии мироздания на господство, находишь ещё. Выдумываешь, создаёшь… а когда не получается — разрушаешь, глумишься и давишь, в остервенении неотвратимого влечения терзая и терзаясь сам. По капле выжимая из испуганно-податливой материи новые эмоции; отказываясь остановиться, подчиняешь себе даже бесконечность, превращая величайшую тайну в послушный, исправно действующий механизм. И когда в этой непрекращающейся агонии ты растеряешь последние остатки разума… только тогда обретёшь, наконец, всё, что отчаялся уже найти.
— И что же это? — не выдержав, дёрнулся к нему Митя. Споткнулся, упал, но, распластавшись в ногах, продолжал лежать, едва сдерживаясь, чтобы не целовать обутые в сандалии грязные ступни.
— Всему-то мы пытаемся дать определение, — грустно улыбнулся Асат. — Усвой ты, никакая дефиниция не способна нести в себе ни единого атома смысла. Глупо стремиться понять, когда имеешь хоть малейший шанс пережить. Познание — не заумный текст на страницах претенциозно священной книги, но судорожные терзания не упокоившейся души. Сомневаться учили ещё древние — так сомневайся же. Не верь, презирай и смейся в лицо истине, ибо во Вселенной нет ничего абсолютного. Да, и бельё смени — от тебя воняет.
— Кто бы говорил…
— Знаешь, я, чего уж перед тобой лукавить, частенько и сам грешил несвоевременным, скажем так, мочеиспусканием, но, во-первых, отродясь под себя не гадил, а во-вторых, хоть раз кто видел меня наутро в обоссанных штанах? Джентльмен, Митя, тем и отличается от остальных, что не позволяет пагубной слабости взять над собой верх. Так что — как проснёшься, первым делом отмойся — вон, хоть в том же умывальнике, и затребуй новое шмотьё. Не позорь меня, в конце концов, встань, что за отвратительная привычка чуть что — падать ниц.
— Для персонажа сновидения не чересчур ли вы требовательны? — сощурился в ответ Митя.
— Да кто бы ни был, хоть дух бесплотный, хоть плод больного воображения — какого лешего я должен терпеть эту пакость. Ты псалмы ещё запой.
— Совсем я потерялся в ваших хитросплетениях, а ряса тогда на тебе зачем?
— Что-то приходится, знаешь ли, носить, не хватало ещё простудиться.
— А там можно?
— Возможно, Митя, всё, что ты таковым ощущаешь. Считаешь и воспринимаешь. И лично мне не улыбается неделю проваляться с жаром и соплями, тем более — много ты видел на том свете парацетамола?
— Так я, вроде как, пока что ещё на этой стороне. Уж ты-то точно на ангела смерти не похож — слишком, прости за откровенность, нелеп в этом наряде.
— Нет, вы видали… Старуху с косой ему подавай. Может, сразу Люцифера? Или симпатичный астрал какой-нибудь… Смерть — штука куда как не живописная, поверь опытному пользователю.
— Ладно, убедил и давай сменим тему. Расскажи что-нибудь интересное из мира служителей загробного культа.
— И не проси. Тоска вот уж где буквально смертная. Знал бы — пооберёгся умирать. Тем более как хорошо-то было. Почему-то всего больше мне нравилось с ней по магазинам ходить. Не продуктовым, знаешь, а настоящим, где одежда, косметика, всякие баночки с заумными буквами. Плетусь сзади и любуюсь. Подойдёт, возьмет в руки флакон, нахмурится, стараясь прочитать надпись — слепая же как курица, а я уже каждую морщинку на лице вижу, хотя и спиной стоит. Поставит — чаще подчёркнуто брезгливо, всё ж дорого, и пойдёт дальше смотреть. А магазины те большие, за три часа не обойдёшь, если основательно исследовать, напоминает геологическую экспедицию в пору студенчества. Лак или ещё какую мелочь, что поделать, в результате, конечно, возьмём, но только вдоволь наругавшись с консультантшей. Любо-дорого смотреть, как две женщины промежду строк разговаривают. Она ей: «Отчего же я не встречала ранее этот бренд», а та в ответ: «Натуральная японская линия, новинка, качество в рекламе не нуждается». На деле-то обменялись любезностями в духе: «Что за дорогущая дрянь?», «Сама ты дешёвка, за исключением краснознаменной фабрики дустового мыла отродясь ничего в харю пропитую не втирала: бери или отваливай, много вас развелось, шибко грамотных нищебродов». Моя, конечно, обижалась, но продукт в результате всегда покупала. Тогда и почувствовал я тягу к материальным знакам: дай, думаю, удивлю подругу жизни неожиданной щедростью обеспеченного мужчины. Не срослось.
В ресторан мы тоже заходили, трактир называется. Дёшево, конечно, студентики, в приличных местах, было время, довольно насиделся, но делаю вид, что всё в порядке. Она-то у меня баба не претенциозная, одно слово — лимита, такой и гамбургер в сетевой рыгаловке — изысканное блюдо с гарниром из картофеля по-французски… А тут — официанты, предупредительность, не желаете ли столик у окна. Расцветала прямо. Это хорошо, когда твоя женщина счастлива — куда приятнее, чем быть счастливым самому.
Эх, как мы любили. По правде говоря, зла-то совсем не держу, хотя, казалось бы, должен. Ну да кто она, и кто я. Не спорь, предвижу, что скажешь: ум или, как пишет твой у Милки сменщик, интеллелект. Он, кстати, повесть успел издать, называется «Отринуть Мзды». Что-то там про татаро-монгольское нашествие и главный герой-спаситель — русский богатырь Салават. Утверждает, что мы разбили их ещё на Калке, а затем сами же и пригласили навроде варягов. Учитывая современный уровень отечественной историографии, можно ожидать причисления автора к сонму несомненных знатоков Средневековья. Деньги на публикацию, к слову, нашла твоя отставная благоверная — какие-то бабкины украшения продала. Они так разважничались, став творческой интеллигенцией, что перестали со всеми во дворе здороваться. Кроме меня, естественно, когда трезвый, а поскольку сие есть явления в природе редкое, то возгордились окончательно. Мила прозрела и осмыслила, наконец, что квартира с дачей — хорошо, но повелевать умами истерзанных неведением масс… или невежеством, дословно не помню, крест тяжкий, зато достойный. Бесплатные лекции теперь читает в помещении ЖЭКа: «Патриотизм — как зеркало души небезразличного гражданина». Организовали инициативную группу по секретному выявлению просроченных продуктов питания в окрестных магазинах. Обнаружив, клеят соответствующие красные стикеры. Хвастает, что получила под это дело научно-просветительский грант. В общем, теперь в доме у нас своя богема. Фу, гадость какая.
Женщину, Мить, надо боготворить. Тут, следует признать, ты прав оказался. Хотя бы оттого, что больше некого и нечего — ну не президента же, в самом деле. Правда, находятся и такие. Наш исторический романист, к примеру, в посвящении автора написал: «Верховному Главнокомандующему. Сексуальному символу своего соперника». Видать, скоро в школах начнут проходить, так что жди, Бату-хан, послов с грамотой: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет». Куликово поле у него — совместные военные учения по отражению натиска вероятного еврейского противника: Хазарию тоже приплёл. Моя-то и с ним переспала. Уверяла, что стремилась прочувствовать на своём теле власть природной образованности. Что за бестолковый народ эти бабы… Но других-то всё одно нет. Милка твоя прознала и закатила мне скандал: мужика её, потому как признанный гений, все вокруг хотят, а посему наш священный долг — половины свои от непреодолимого соблазна беречь. Тому-то всё с рук сошло, вдохновение требует жертв.
Ещё новость: Антоныч, бедняга, допился. Сломав раму, выкинул из окна телевизор, стиральную машину и чугунную ванную — а в ней жену. После смастерил из бельевой сушилки летательный аппарат и отправился на покорение соседних галактик. С этажом не повезло, то ли дело у меня. Говорят, падая, шесть раз за ветки деревьев цеплялся, орал благим матом «Интернационал»; он же в партии с восемьдесят первого года, старый андроповец. Выжил бы, но супруга — тщедушная химера, в ней весу килограмм на сорок, не больше, какая там сила притяжения, не простила Икару порчу бытовой техники и остатками кинескопа добила пытливого мечтателя ещё до приезда «скорой».
А теперь ответь, дорогой товарищ, где ещё на нашей планете или вообще в пространстве найдётся такое место, где всё рассказанное только что не будет сейчас же причислено к выдумке. Вот именно. Мы живём в дурдоме, причём — для буйно и безнадёжно помешанных, и пытаться сойти тут с ума — акт скорее выздоровления, нежели свидетельство прогрессирующей болезни. Поэтому оставь бояться: страшнее, чем наяву, здесь уже точно никогда не будет. Но зато и не скучно. Ведь скука, да ты ведь сам знаешь, будет похуже любой трагедии. Это усердно навязываемое процветание вкупе с иными сертифицированными радостями… отсутствие интриги — не чрезмерная ли плата за сомнительную гармонию. Следовательно, за Игорька с Женей не переживай: нормальные ребята, полезные опять же, да и в оборот ты их красиво взял. Такие пироги.
— Разрешишь мне иногда с тобой вот так общаться? — после долгой паузы, впервые в жизни заискивающе, просящим едва ли не шёпотом с трудом выговорил Митя.
— Почему нет, чем же ты провинился.
— Даже со всеми этими…
— Ты, Митяй, человек глубоко верующий, просто этого ещё не понимаешь. Ну а эти… лишь бы не блохи — уж с остальным-то как-нибудь справимся.
— Для того и рясу нацепил?
— Только отчасти. Но ведь мне же идёт?
— Да, — просто ответил Митя и образ тут же исчез.

Лейтмотив изменился. Вдруг и повсеместно сделалось легко и смешно. Воображаемые друзья и до тер пор часто исполняли роль шутов, скрашивая одиночество узника. Даже следователь, окрылённый заслуженным повышением, перестал над ним издеваться, перейдя на подчёркнуто вежливый тон.
— Дмитрий Владимирович, бога ради, подпишите вы признание, оформим явку с повинной, а там, учитывая сильное опьянение пострадавшего, вполне можно надеяться на состояние аффекта и самозащиту — мы же топор тот нашли, ну что вам стоит написать, что он на вас им замахнулся…
— А чего же ты раньше, сволочь, не развлекался всепрощением?
— Раньше, значит, — лицевые мышцы нервно дернулись то ли от фамильярности, то ли от обращения, но в движении этом, на удивление, чувствовалась обида, а никак не раздражение или злость, — обстоятельства были другие. Я, Дмитрий Владимирович, послушный механизм достаточно кровожадной системы. Вам ли, умному человеку, не понимать. Предположим, мне нравится моя работа, и от исполнения своей неблагодарной, в общем-то, роли, я получаю известное удовольствие, ну так и что? Ведь живи я в стране, где служителю закона не требуется ломать чужие жизни, а то и просто убивать, стал бы я над вами издеваться… Нет, не стал бы. Я люблю насилие — кто его не любит, но только насилие, осенённое правотой мундира, за которым стоит идея безопасности и процветания государства. Система учит нас видеть в населении агрессивное, склонной к бунту стадо, и весь-то мой грех в том, что я вырос среди тех, кто вполне заслужил эту характеристику. По жизни своей я почти не взаимодействую с порядочными или хотя бы просто, как в вашем случае, неординарными интересными людьми. И да, признаюсь, такое положение вещей радует: давить холопа и ничтожество приятнее, нежели ломать судьбу человека. Я неохотно отправляю в тюрьму, например, едва оступившуюся молодёжь. При условии, естественно, что они не хамят во время допросов и не проявляют чрезмерной независимости, так что здесь плохого — имел глупость попасться, веди себя поскромнее. Сколько народу получило моими стараниями условный… Десятки, хотя наша палочная система отправила бы в колонию их всех. В то же время я выдавал по полной кому-то из них только лишь оттого, что вдруг явилось подобное желание — не вникая в детали неприязни. Бывает, что некто, казалось бы, должен нравиться — или, как бы вы сказали, импонировать, а ты с ним общим воздухом дышать не можешь — раздражает. Или по велению одного лишь настроения — выпил накануне или с бабой непорядок, кому-то реальный срок. Из одного только желания себя порадовать или нервы пощекотать — на нары. Но при том же большинство оступившейся мелочи — на свободу. Вот вы, пожалуй, думаете, что я выродок, а знаете, какой процент членов семей сотрудников правоохранительных органов у нас сидит в тюрьме? Правильно... Кристальной честности люди, воплощение порядочности и умеренности, почти святые. Как таких посадишь — совесть замучает и погоны снимут. Да, мне нравится власть, бывает, что, глядя на себя в форме, чувствую возбуждение, и что с того? Девяносто процентов людей в этом чудном государстве хотят того же, а остальные десять от чрезмерного пьянства банально разучились соображать.
— Какими словами бравируешь, лейтенант, — усмехнулся Митя, ожидая традиционного в таких случаях удара под рёбра, но тщетно.
— Без пяти минут капитан, — реагировал Славик, одним упоминанием о новой звезде будто нивелировав эффект насмешки, — на службе у его превосходительства теперь. Так я взялся называть достославного начальника управления. Со временем, думаю, хоть через третьи руки, но дойдёт до него это прозвище, а вместе с ним и авторство. Поморщится, разнос мне устроит, но обязательно в душе галочку поставит… он у нас тот ещё Бонапарт, да к тому же любитель роскоши. Не показной, что делает ему честь, а чтобы за забором скромный особнячок, но внутри… сауна, хамам, бассейн, спортивный зал и лифт — ведь два ещё вниз этажа. Бомбоубежище даже, три звуконепроницаемые камеры — на случай, видимо, если бабы заартачатся, система автономного жизнеобеспечения и парочка, уверен, схронов с конфискованным «веществом». Манеры прямо генеральские. Говорит тихо, но внятно, чтобы подчинённые на совещаниях мучились, прислушиваясь, но всё же слышали. Выправка, стать, прямо белый офицер — по пьяному делу я уже с будущими коллегами разоткровенничался. Двойной удар — со временем, опять же, дойдёт и до Самого, плюс репутация нетвердого на алкоголь: мол, дурачок, которому стакан, что рентген. Наивные, да я один их всех по очереди перепить в состоянии — с моим-то огневым, трави их мать, отрочеством. Голубая кровь своё берёт…
— Это ты про кого? — не удержался от вопроса подследственный.
— Как про кого, — запнулся Славик, — про… про… Нашего, главного, солнце и море, светоч ясный… Сбить меня хочешь? — в глазах его блеснул озлобленный ужас разоблачения.
— Да нет, интересно, — равнодушие в голосе подействовало успокаивающе, — откуда среди вашей паскудной братии эдакий врождённый аристократизм.
— Благоприобретённый, скорее. Видал, словарный запас как пополняю. Наш, как ни странно, к русской литературе неравнодушен, ну я и засел за книжки. Откуда звезда, думаешь? Одного подполковника в конторе зовут Афанасий Иванович и никто, представляешь, ни один мудозвон за шесть с лишним лет, что шеф у нас правит, не догадался прочесть «Идиота». А я и козырни во время первого же доклада. Так и так, операция будет проведена во взаимодействии с отделом Тоц… сбился, чуть покраснел, но тут же взял себя в руки и спокойно поправился. И всего делов. Этого засранного капитана я в нашем колхозе по выслуге давно получить должен был, и никак… А тут — две ночи не поспал, конспект составил и зараз на майора досрочно претензия.
— Так прямо в оригинале и читаешь? Есть же краткое изложение, замучаешься столько…
— Нет, — решительно оборвал Стас, — если уж заниматься вопросом, то со всей основательностью. Мне эти полумеры ни к чему. К тому же бывает, что нравится. Наши деды писать умели, не то что нынче: уё-моё, тёлки, журнальные обложки и голубая мечта. От этой вездесущей педерастии глубоко порядочному человеку совсем житья не стало.
— Поостерёгся хотя бы, что ли, перед богом, — начал было Митя.
— Это ты про глубоко порядочного? Выдыхай, не о себе, знамо дело. А бога нет никакого и не было никогда. Есть только власть — желание владеть и подчинять. Или подчиняться, что, в принципе, одно и то же. Состояния разные, но мотивация общая. И тут и там — страх.
— Тебе ли не знать…
— Ладно, поймал, молодец, — махнул рукой лоснящийся от самодовольства капитан. — Ну да, боюсь, так ведь это же нормально. Особенно тех, у кого страха нет, таких вот гавриков навроде тебя. Вас мало, каждый наперечёт, но и с десяток подобных отморозков расшатает какое хочешь здание. Тебе вот невдомёк, а ещё с месяц назад я ох как ненавидел-то. Раздавил бы как блоху, но, понятно, не сразу. Парень ты хороший и в меру негнущийся — так я бы по капле сломал. Нужно только отыскать в человеке — не какую-нибудь там былинную ахиллесову пяту, а именно то, что он почитает наиболее сильной своей стороной. Понимаешь, когда давишь на слабину, испытуемому легче — где-то на подсознании он чувствует, как хитро его подловили, и, следовательно, в глубочайших тайниках души торжественно даёт себе обещание сдаться, когда станет совсем невмоготу. Здесь главный козырь и скрыт — если доподлинно знаешь, что есть, на крайний случай, позорный, но выход, терпеть можно хоть бесконечно. А вот если пойти в лоб, то всё оказывается наоборот. Поначалу, естественно, чуть только не радость от того, какой же следователь недальновидный дурак… Но тем сильнее после чувствуется удар. То, что ты всю сознательную жизнь закалял и, наконец, закалил до состояния легированной стали — и есть твой величайший страх. Замечал, что большинство непропорционально здоровенных качков — порядочные трусы… Как думаешь, отчего? Вот именно. Боится, потому и мышечную массу нагоняет — авось не тронут при виде эдакого нагромождения бицепсов. Не говоря уже о том, что бесхарактерные: все как один у баб своих на коротеньком поводке и в железном наморднике. Чего сощурился, мысля заработала? Верно, оттого и разбираюсь, что сам трясусь чуть не от собственной тени.
Мать моя, как же мне страшно. Не поверишь, всего: что пьяный вечером пристанет, что гастер в супермаркете обхамит, что сосед будет громко музыку слушать. Тысячи причин для беспокойства, с ума сойдёшь от одного только ожидания очередного испытания. А тут на все эти ужасы — один железобетонный аргумент: ксива. За мной система, аппарат насилия, банда трусливых единомышленников. Мы же друг друга по одним только глазам читаем, не то что без формы. В турецком отеле по жуткой пьяни и через версту — чувствуем. Я по молодости от чего угодно готов был в штаны наложить, а потому даже на нож бросался с голыми руками. Со страху, понимаешь, рвал вооружённого здоровяка чуть не буквально на части, ни секунды не мешкая и не сомневаясь. Едва только голос обидчика услышу, как весь трясусь, и чтобы позор этот скрыть, тут же на него и кинусь. Шпана моя кипятком мочилась от эдакой храбрости, молилась на меня. Столько раз жизнью рисковал, а как думаешь, для чего? Рожу не криви, вижу, что интересно, да мне и самому бы выговориться: кому ещё как не приговорённому. Жахнешь шмали, добротно так, до полного размазона, а вокруг все свои, будто собаки дрессированные. Рукой к себе девку притянешь — и она не противится, потому как уважает и силу любит. А я гляжу на неё и смеюсь — плюнь сейчас мне в лицо, так я от обиды, наверное, прямо разрыдался бы. Штаны расстегнёшь, выложишь — прямо перед бойцами: давай, работай, зазноба и подруга дней моих суровых... Раскраснеется, задрожит, умоляет: «Славик, миленький, нельзя ли как-нибудь не при всех». Тут уж я из последних сил ржать: у меня же с перепугу функционала ноль, к тому же вокруг парни все добротные — любой в харю мне сунет и девочку-красавицу отберёт. В глаза им посмотрю — аж зубы скрипят, но те, наученные, думают, что со злости, и от одного взгляда послушно расползаются кто куда. В итоге меня, дерьмо последнее и щенка трусливого, искренне обожают и боятся. Сильному-то, понятное дело, вся эта лирика ни к чему, ему и так море по колено, а мне — радость на грани семяизвержения. Оно и случится-то больше от восторга, хотя как пошло в свободном доступе взрослое кино и наши бабы кое-чему научились. Лежишь, опорожнённый, в небо смотришь и размышляешь: что за глупая, но приятная штука — жизнь.
Люблю её до остервенения, но боязнь смерти, как ни странно, переборол. Пришлось. То есть, от старости, ясное дело, придётся — бывает, что по целым ночам не сплю от ужаса неизбежной, чёрт бы её забрал, погибели. Но если под пули вдруг — нате, пожалуйста. У нас, конечно, не сорок первый. Какая пьянь, на хате обложившись, из берданки начнёт садить или молоденький пацан из травмата… Не велик риск, а мои доблестные коллеги и тут подбздёхивают. Так что выхожу я по всем статьям никак не слабже кавалера ордена Почётного легиона. Не слышал, есть у нас такая хрень?
— Разве что у французов.
— И то неплохо. Мне, помнится, как-то тоже медаль хотели дать, ребёнка, вроде как, спас. Девочку, такой, знаешь, начинающий подросток, лет двенадцать. Черты приятные, сразу понимаешь — деревенская генетика, никакой тебе городской отравы. Отчим, алкаш, по белке зарезал мать, а когда брать пришли, схватил её, затащил в конец двора и тот же нож в кровище к горлу приставил. По бокам дровник и курятник, метров шесть получается коридора шириной всего в три. Ни одной дырки, а за ним кирпичная стена капитального сарая — и тоже без окон. Вызвали ОМОН, но руки-то у мужика трясутся, она орёт, и непонятно, чья кровь — материна или её. А видно хорошо: он подпустил нас двоих для, так сказать, переговоров. Насмотревшись импортных фильмов, требовал ящик водяры, комфортабельный — так и сказал, вертолёт и закуску. Претенциозный, значит, террорист, — Славик замолчал, взгляд было потух, но тут же, как бы шаг за шагом поднимаясь по лестнице вверх, мгновение назад почти мёртвый уже взор его начал просыпаться. — Нож-то в левой. В другой, на удивление твёрдой руке, обрез. «С картечью», — орёт переговорщик наш. Твою мать, думаю, разлёт какой, хрен промахнешься, а на таком расстоянии… Аж хоронить придётся в закрытом гробу. И тут вижу её губы. Полные, искривлённые гримасой ужаса, но... Колени дрожать начинают уже, ещё немного — и всё, сломаюсь, убегу, плевать… Цепляюсь. Неестественно сильно сжатый рот, верхняя губа едва так подрагивает, слёзы текут, вот эти капли влаги уже готовы сорваться вниз и не в силах больше держаться в ямочке — у меня зрение дай бог каждому. Раскручиваю. Истерзанная, невинная красота, и будто моя гнусь расползается по ней, исторгнутая похоть до крайней степени, абсолютного отвращения развратной мрази. Мне мало, и, усмехнувшись отступившей покорно совести холёной, никогда не работавшей рукой снова беру её за волосы, чтобы притянуть вниз. Хватаю горсть поленьев — веса не чувствую, будто и правда кулёк орехов, зажатых между ладоней. И на секунду эта дюжина заслоняет манящую картину, превращая волнующую фантазию в дикий, непередаваемый ужас неминуемой гибели. Залп — из двух стволов сразу, недоумок, где-то внизу шваркнуло, брёвна разлетелись, но вот уже снова вернулась эта соблазнительная алая кривизна. Лечу, на метр с лишним подпрыгивая как сайгак, целясь пахом… ну, сам понимаешь, куда — потому что ещё секунда, и не смогу больше тянуть комедию. Тот идиот, по счастью, инстинктивно нож в меня направил — если бы не это, был бы у меня на счету ещё и ребёнок. Прямо за лезвие вырвал, левой отбросил его как котёнка — вот же берутся откуда-то силы — и повалился на неё.
— Успешно? — казалось, прочитал рассказчик немой вопрос.
— Да куда там. Как опасности не стало, так и выключило всё действие. Лежит подо мной, ручонками обнимает со страху как раз за талию, но тут… Совсем ведь другое уже переживание, куда сильнее и приятнее сладострастия. Наши подбежали, я истекаю то ли красненькой, то ли мочой, и сейчас же слышу звук ломающейся под ударом приклада височной кости. Хороший звук, ни с чем не спутаешь, звук той самой власти — беспощадной, безразличной к справедливости, но единственной и одним тем уже жизненно необходимой. Желанной. С тем и отключился. Очнулся в больнице, два лёгких сквозняка во мне, рука в гипсе, блевать тянет нестерпимо, но в целом, после эдакого приключения, вполне себе живой.
— И как, награда в результате нашла героя? — на этот раз вслух спросил Митя.
— Ты о чём?
— Уж точно не про железку.
— Нет. То есть дальше история прямо из дамских романов. У девчонки никого, кроме двоюродной тётки в соседней области, а в палате герой-полярник неровен час кони двинет — я тогда порядочно в несознанке провалялся. Мудрено ли не влюбиться. Но то ли, может, элемент насилия испарился — какой я к чёрту растлитель со спасённым дитём на руках, то ли здравый смысл возобладал: много от них толку в постели, а всплывет если — и погоны не спасут… Воспоминание красивое — у меня их и без того маловато, не хотелось обгадить. Или взаправду я не полное, как выясняется, дерьмо, но так и бросил это дело. Как-то по пьяни вспомнив через три года, конечно, наведался в гости. Так лучше бы и не ездил: городское поселение при умирающем совхозе, одуревшая от токсикомании молодёжь и… деваха такая, что пробы негде ставить, аж застыдился, что жизнью когда-то рисковал, — Славик плюнул от раздражения. — И всё же. Хрен поймёшь человеческую породу, я до сих пор не разобрался, с чего тогда дёрнулся. Не наплевать ли, казалось бы, ни за какими утехами на верную смерть не бросаются, а всё же. Правда, отличия, гады, не дали. Забежал в палату с области майор по воспитательной работе, сжал больно сломанную руку, повесил надо мной грамоту и отвалил. Какие-то негласные лимиты у них на награды в том году уже были израсходованы, так и пролетел. Ну да и к лучшему, а то бы втянулся и остался говно районное разгребать, на этот путь ведь только ступи, не успеешь оглянуться, как пополнишь ряды альтруистов-фанатиков. А мне в мудаки записываться совершенно без надобности, есть у нас, как поётся где-то, ещё дома дела.
Короче, — деланно сменил тон Славик, — у тебя, Митяй, диагноз, и диагноз серьёзный: если в ближайшее время отсюда не выберешься — хоть на кичу, хоть на волю, отъедешь гарантированно. Поэтому кончай выкобениваться и подписывай, что дают — лучший в твоём случае вариант.
— При одном условии.
— Весь, мля, внимание.
— Говори.
— Интересно стало, паскуда, — с видимым удовольствием отметил Стасик, — то-то же! Глядишь, и наша ментовская шкура сойдёт кому на плащаницу туринскую. Как посмотреть. Вообще никогда не понимал эту вашу обывательскую ненависть. Говорите, что вы для нас быдло… Так ведь и мы для вас тоже. Живёте в стране величайшей культуры, но много ли вы создали, получив свободу? Ничего стоящего. А правда в том, что мы вам нужны даже гораздо больше, чем думаете и уже куда больше, чем можете себе представить. Да разве любой из вас, мразей, не убьёт ради вдохновения? Или спасёт — вам же без разницы. Так что у каждого своё призвание: тебе — страдать, мне — причинять страдания. Устроиться на службу в органы вполне по силам любому — значит, не нужно оно тому, кто предпочитает не судить, но быть судимым. Не хочешь быть гнидой — изволь нарастить дубовую спину под ударами кнута, чего же здесь противоестественного?
— Хочется, знаешь ли, — передразнил Митя, — иметь в составе революционной тройки кого поприличнее.
— Милый мой, хороший, — засмеялся Стас, — да где же это видано, чтобы нормальный человек стремился вершить правосудие. Тут комплекс посильнее эдипового — страсть повелевать, а это всё тот же страх. Кому понравится, что перед ним юлят, заискивают и в глаза подобострастно заглядывают — только если сам подобным спортом увлекаешься, иначе надоест ежедневное купание в испражнениях чужих судеб. Вот шеф мой новый… Подожди, телефон сначала уберу, — и опер, выключив аппарат, несколько раз аккуратно завернул его в китель, — я, говорит, здесь закон. Ну не мудак ли? Ты здесь феодал, надсмотрщик и жополиз — смотря по тому, какое у начальства выдалось настроение и что ему в сей момент угодно. Ничего, в общем-то, предосудительного: работа как работа, не хуже прочих. Мне, например, и того больше достаётся. В районе должностя наперечёт, замучаешься провожать завистливым взглядом блестящие карьеры иных родственников. Вчера пацан, а сегодня рулит тобой, что тем лишайным бобиком на побегушках. Из студентов и прямиком в уважаемые люди — какая уж тут справедливость. Ладно, не об этом. Законник мой совсем уже рехнулся, всякое настроение своё полагает чуть не знамением свыше. Без шуток, наши рассказывали, думая, что всё одно наутро не вспомню: дёсны у него закровоточили от новой зубной щётки, ну и утвердилась в области на три месяца борьба с амфетамином. То есть связи никакой, но так прямо и сказал. Был, так мол и так, дан мне соответствующий знак. В итоге хвосты накрутили всем с таким энтузиазмом, что после насилу вернули всё на круги своя, аж новые каналы поставки организовать пришлось. Вопрос: на кой сдалась нам эта самодеятельность? В другой раз и вовсе барыг цыган нагнули — святая святых, с перестройки ещё здесь торгуют, целые поколения на ихней черняшке дохли, а тут на тебе — борьба с опиатами всерьёз и надолго. Ему, понятно, нипочем, доходов хватит и не на такую диету, а парням куда: авто в кредитах, дивиденды упали, бабы не дают. Его превосходительство… Зажрался, нюх потерял, с жиру бесится. Скучно ему, понимаешь, захотелось в историю нашей говнопровинции войти, чтобы запомнили. Пошли разборки уже межведомственные, знаешь с чего — на светофоре какой-то зачуханный лейтенант юстиции вперёд него влез, не узнал, то есть, самого, ну и понеслась нелёгкая. Паны дерутся… тут одними чубами не отделаешься. Политика, ядрёна вошь, соревнование — у кого яйца больше.
— А ты, выходит, на его месте исповедовал бы сплошную умеренность?
— Не зарекаюсь, тем более что уж совсем высоко — о том и мечтать даже не по чину. Но тем не менее — на кой ляд? Сиди себе тихо, мирно, что князь Московский, и развлекайся, когда совсем надоест, игрой в шахматы.
— Ты сам пробовал?
— Только шашки. Но тоже затягивает. Нарды вот ещё освоил и учу преферанс — догадайся, в подражание кому. Мне-то эти азартные игры побоку, я бы их все, к чертям собачьим, позапрещал.
— Зачем?
— Просто так, чтобы было. То есть не было. На фиг — и концы в воду. Много, знаешь ли, развелось повсюду соблазнов, даже взрослому человеку опасно, не говоря уже про молодёжь безмозглую. Пиво, баня, шлюхи — это пожалуйста. Ну ханки какой ширнуться иногда, а больше — ни-ни. Иначе население дуреет. Сначала от удовольствия, потом от вседозволенности, а после уже и вовсе без повода. Развивается, следовательно, революционная активность, которая ну совершенно уже ни к чему. Это миф, что народ спьяну меньше думает. Сидя по колено в дерьме — оно, конечно, а ежели по ящику красивая жизнь, то, рано или поздно, жди беды. При пахане как было: наш уважает его очень, особенно за то, что вышел из низов, говорит, лучший мент — это бывший уголовник. Не глупая, сдаётся мне, мысль. Так вот. По радио да в газетах всех поголовно или сажают, или к стенке, плюс достижения первых пятилеток и так далее. В результате имеем что: сидит колхозник на трудоднях, бздит от каждого шороха и осознаёт — как-никак всё лучше, чем с кайлом на стройках коммунизма да под приглядом бдительной вохры. Нынче же ситуация обратная. Маячат заветные дали, кисельные берега и прочие сказочные прелести. Выпил, закусил, отрыгнул, на доярку свою глянул… и затосковал. Беда в том, что их там наверху теперь совсем не наказывают, прямо чистой воды Эльдорадо. Счастливый собачий билет, одним словом, есть о чём задуматься. А надо, чтобы как в узкоглазых — рась, и полсотни из калаша в прямом эфире на винегрет. Присмиревшая от эдакой карающей десницы публика вздыхает благоговейно.
— С подобными взглядами в большую политику надо, — съязвил Митя.
— С подобными сглазами, если что, лучше вообще не высовываться — целее будешь.
— Я так и не понял: ты начальство своё боготворишь или презираешь?
— Что за бестолковый народ, ей-богу. Любить и ненавидеть одновременно у них прямо-таки модно уже стало, но дальше — соображалка отказывает. Как не преклоняться перед человеком в мундире и с положением? Но притом, кто спорит, ничто человеческое ему не чуждо. Такие милые, знаешь ли, шалости, вроде проказ избалованного ребёнка. Хочешь правду? Валяй: я его боготворю. Искренне и до какой-то прямо одури. Как-то, помню, он на совещании высморкался и так, знаешь, умело сработал носовым платком, будто всё детство провёл в пансионе для благородных девиц. Другой на его месте и спустя годы всё так же жрал бы коньяк в наёмной сауне до чертей, блевал и на стол гадил.
— Это как?
— Очень просто. Уж ясное дело, не случайно. Такое развлечение: забраться и поверх какого-нибудь десертно-фруктового великолепия наложить. Ты дружка своего опроси, он тебе лучше расскажет.
— Какого дружка… — вздрогнул Митя.
— Того самого. Проехали. В общем, к шефу у меня почти что страсть. Портрет его себе в спальне даже повесил, иногда перед сном гляжу и тихо так молюсь.
— О повышении?
— То вы, мрази интеллигентские, молитесь о квартирах и сталинских дачах, а честные проститутки — за здравие. Как правильно — не умею, потому запросто так, без изысков, молю господа нашего.
— В которого не веришь.
— Вот пристал, сволочь. Может, он верит, какая тебе вообще разница? Итак, господа нашего о здравии высокопочтенного начальства. Пару раз исполнял для пущей солидности тотемный гавайский танец. Предупреждая ваш вопрос, Дмитрий Владимирович, пляшу как могу — то на одной, то на другой ноге под не совсем бестолковую радиостанцию. Лишь бы реклама не помешала. А закончив, целую краешек рамки, нежно так, воздушно, как младенца в лобик. Потом зарываюсь в одеяло, улыбаюсь, представляя себе Его. С тем и засыпаю и в такие ночи сплю как убитый, наутро просыпаясь, будто заново родившись. Не понимаешь?
— Нет, — честно признался Митя.
— Любить подонка в разы приятнее. И служить ему тоже. Окружение Берии, например, прямо-таки обожало своего зампредсовмина, а почему? Организатор хороший, спору нет. На фоне остальной политбюрошной своры хорошо смотрелся, но главное… Убийца и растлитель — не миллионов, но тех именно семей, что скопом растирал в лагерную пыль за ради одной посредственной эякуляции. Презрение к человеческой жизни всегда вызывает подобострастие и восторг. Поломать десятки жизней, исковеркать судьбы во имя десятиминутного удовольствия — такое завораживает. Бог ведь не тот, кто милует, а тот, кто карает.
— Далеко пойдёшь.
— К сожалению, не слишком. Новое поколение ступает на пятки, а у тех сознание заточено чуть не с самого рождения. Не знаю, как так получается, но вся моя школа, которую прошёл к четвёртому, почти, десятку, у них в восемнадцать уже на лице отпечатана. Обидно даже: откуда, спрашивается, такие знания? А ведь могут. У нас один молодой сержант забил пожилую женщину чуть не до смерти, успели оттащить. Она к нему, понимаешь, на «ты» обратилась — с высоты собственного возраста. Тут не какая-нибудь выпестованная порода, это уже чистой воды генетика. Трудно конкурировать. Но на мой век хватит, молодёжи той старшие ещё пока боятся, а и правильно делают: поставь такого рядом с собой, он же тебя первый и сдаст. Благодарности ноль, принципов тоже.
— Принципов?
— Да, и рожу кривить не надо. Я, положим, тоже заложу, но только если шеф совсем уже с катушек слетит. А покуда всё в пределах разумного, буду искренне счастлив служением на выделенном от щедрот месте. Это называется верность. Мне, как посмотреть, тоже, может, с исторической перспективной не свезло. С эдакой паранойей батальоны в атаку поднимать — самое оно. Штаны обделаешь, но редут на бородинском поле оседлаешь. Под танки, я, конечно, не полез бы — вот где действительно работа для пушечного мяса, зато всё остальное — прошу, пожалуйста. Со страхом жить легче, потому как действовать заставляет. Вроде бы и отсидеться в окопе какой-нибудь империалистической бойни, но ожидание надвигающегося кошмара тебя оттуда непременно выкинет. А там… наш русский авось спокон веков не подводил. Сейчас ведь куда страшнее — машины, самолёты, катастрофы.. Лет сто с гаком назад всю жизнь бы просидел на заднице квартальным, ходил бы по баракам, заглядывая в окна на предмет, где чем поживиться. Технический прогресс, едрить его в гриву. На хрена он нам-то здесь сдался, ответьте — будьте любезны? Просвещение это гадское. Народ должен быть тёмным, в первую очередь потому, что ему же так много легче. Заготовить дров на зиму — проблема вполне себе решаемая, а для чего мы живём — вопрос, на который в принципе не найти верного ответа, ибо не вопрос тут вовсе, а хитро скрытое утверждение. Что цели никакой нет и быть не может.
— Послушай, — устало произнёс Митя, — давай я подпишу, что скажешь, только кончай уже философствовать.
— Ничего, потерпишь, — огрызнулся Славик, — тебе всё одно подыхать, а мне душу треба излить на пороге долгой бестрепетной службы. Потом уж будет некогда, да и некому, пожалуй — даже заключённый нынче пошёл… Не зэки, а отребье, всё продали, гады. Собака, с мысли сбил. Да, населению без знания сподручнее. Они там наверху это учли и предусмотрели, заложив фундамент новой сословности. Скоро по телеку случайных рож уже не будет, поскольку то есть портал связи с небожителями. Оно, Ваню какого или Маню, конечно, раз от раза пускать будут, но не иначе как предмет взаимодействия с наделёнными соответствующими полномочиями. По загривку там потрепать, с юбилеем трудового подвига поздравить, за идейную верность похвалить и так далее — отеческая, в общем, забота. И как же всё замечательно тогда станет. С каким умилением мы будем на тех отцов родных смотреть, аж слезу пьяную иногда пуская. Человек же не способен жить в кошмаре, мозг, так или иначе, приспосабливается. И если ты с рождения — закабалённое крепостное быдло, то волей-неволей станешь почитать искренне хозяев, наделяя их всеми возможными и невозможными положительными качествами. Иначе же спину гнуть совсем невыносимо. Чего далеко ходить, вон в их засранной Америке — отродясь им ихний онал… простите, овал офис ни слова правды не сказал. Когда по делу, конечно, воевать кого или бюджет делить, а не насчёт всяких там неприбыльных прав гомосексуалистов — тут хоть на головах ходи. Брешут, не стесняясь, одноногих ветеранов-дуриков за ручку чапают, кино возвышенное снимают. И все уже свыклись — аристократия. Одна фамилия почти четверть с редкими перерывами страной правит… Не захочешь, а начнёшь обожествлять, иначе совсем же тоска заест от собственной никчёмности. И видишь, что одна извилина всего гнилая, поверх которой — полная башка апломба властного на тысячи погибших, а что сделаешь? Проще уверовать в демократические ценности. Вот подумай, они же счастливы как дети, так чего же вы сопротивляетесь? Накачаем фармой по самые гланды, будете на фотографиях улыбаться никак не хуже.
— Я бы предпочёл без посторонней помощи, — более, дабы переломить тему разговора, отметил Митя.
— Сына, не пори, как говаривал поэт, ахинею. Добровольно в тутошнем полушарии никто не лыбится, разве что от смачной бабы или наркоты, третьего не дано. Я вот, когда проезд до места отпуска ещё оплачивали, грешил под видом эконома летать бизнес-классом. Хотелось той Европы нюхнуть. Матерь божья, сидишь в ихнем ВИП-зале ждёшь рейса… Винище, хавки навалом, услужливость всяческая. И полсотни унылых рож. Ни у одного, слышишь, ни у одного даже нерв лицевой не дёрнется, ноль положительных эмоций. А ведь то воспетый отовсюду средний класс, состоятельные, в общем-то, люди, с положением. Десятки лет копили на это положение, а для чего, спрашивается? Верно, не отвечается. Посему заокеанская модель нам причиннее: каждому по хате с огородом, патриотизм и вера в мечту. Ответь честно, тебе мало?
— Мне даже чересчур. На смертном-то одре.
— А, — махнул рукой Славик, — не умеете вы, образованные, признавать свою неправоту. Знаете, что лопухнулись, но и себе никогда не сознаетесь. С тем и живёте. Гражданского общества строители. Да наши граждане, коли не в шутку дать им право голоса, первым делом на правах конституционного большинства всех вас, конформистов-вырожденцев, оперативно перевешают. Ещё и вниз головой, чтобы вы, пока мучились, осознали тяжесть содеянного. Благодарить вы нас должны, что не позволили совершенно вас повыкорчевать. Думаешь, откуда у ментов к таким как вы уважение? В гражданскую за одни только очки резали, а нынче — что, прозрели вдруг? Никак нет, радость моя, есть сверху соотносительное негласное указание. Мол, умный, хотя бы и малость хамил, навроде редкого животного, к условиям нашим не приспособленного. Уход ему должен и кормёжка по часам. Потому беречь и по возможности не бить. Да и куда вас лупить, интеллигент нынче пошел хлипкий: раз всунул и зови «скорую». Хотя с чего, казалось бы, кормят вас вроде прилично…
— Лично я ни на что не жалуюсь, — на всякий случай поспешил ответить Митя. Очередное избиение он мог уже и не выдержать.
— Понятно, ещё бы ты жаловался. Сидишь здесь, можно сказать, по собственной воле, помещение занимаешь. В то время как тюрьмы, да будет тебе известно, переполнены: по сто двадцать человек в камере на тридцать, случается, загорают. Летом естественная убыль процентов в десять, вот каково людям приходится. А ты… Не стыдно?
— Справляюсь, — пытаясь не улыбнуться, ответил неблагодарный.
— То-то же. Погоди, надо вспомнить, не забыл ли ещё чего. Потом уже нельзя, его превосходительство знатный пригляд везде имеет. Слухи ходят, что даже в квартирах начсостава скрытые камеры понавешаны. То есть скрытые они, конечно, только на бумаге, все всё понимают, но голой жопой светить перед шефом-таки приходится. Иначе конспирация развалится, а тогда жди увольнения. Опять же — супруга… Не дай бог, симпатичная, от ревности и гнуси той засохнешь, можно и твёрдость, так сказать, духа потерять. Бабе же не скажешь, а она думает, что на сторону гуляешь. Короче, непросто.
— Кроме шуток, — не удержался тут Митя, — чем вам таким эти погоны мажут, раз на такое пойти готовы?
— Ха, допетрил, земеля. Мажут, по правде говоря, чистым дерьмом. Но мундир, знаешь ли. Какая-никакая, а власть. И противно, а хочется. Иной раз кирнёшь с кем из гражданских, раздобреешь и ну подставлять уши говённой их лести. Да расскажи, да покажи удостоверение, да как вы там судьбами, шутя, рулите. Нет поганей той мразоты: им приятнее тебе зад лизать, чем свой подставить. Ментальность, как изволит выражаться шеф, будет аргумент посильнее уголовного кодекса. Уж он-то наверняка понимает, о чём говорит, из низов вышел, сержантом ещё аж с Афгана пришёл. Кто другой попробуй так… Разбежался, на полдороги срежешься, а у этого яйца аж из стали. Был до него в управлении генерал, патриот совка, всё уважаемым прошлым бравировал. Тот ему однажды и скажи что-то насчёт того — как же вы, такие обалденно несгибаемые, эдакую страну да и просрали. Месяц, старожилы говорят, не здоровался и руки не подавал. Думали, испёкся — в те времена ещё второй зам. Хрена с два: тогда, видимо, и решил после себя оставить, а ведь Москва уже варяга присмотрела — с этими козлами поди поспорь. Отбил, поднял такие связи, что начальство столичное конвульсиями пошло. Ты говоришь… Мажут. Да чем бы ни мазали, я, млять, когда на флаг российский смотрю, себя с ним отождествляю. Ханурики вроде вас молвят — самообман. Как же, мол, эдакую нечисть — и к святыне приравнять. Да в вас ни капли той святыни, хотя бы и выдуманной. Вы же по лоскутам всю землю нашу продадите за бесценок и сами, добровольно, в крепостные запишетесь. Ещё и радоваться будете: перед немцем, знамо дело — не свой лапоть, куда приятнее спину гнуть. Шапки долой, господа, выдать русской свинье за полученную от него свинью десять рейхсмарок и по жопе наддать, чтобы очередь не задерживал. В бордели да на стройки ихние вам неймётся, а не гражданские права утверждать. Холоп — он при любой власти холоп, и никакой красный диплом его не исправит, — он замолчал, трясущимися руками достал из заднего кармана брюк фляжку, сорвал пробку и впился в горлышко так, что побелели губы. Напившись, тяжело задышал, но видно было, что немного всё же успокоился.
— Суки. Твари бесхребетные. Да я в тот французский кабак вхожу как оккупант восемьсот пятнадцатого года… И девка при мне — соответствующая, какую местные и по телевизору раз в жизни только видят. Вина мне, хорошего, и мяса пожрать. Думаешь, несут дорогущую мочу для богатых туристов? Как бы не так. Её сунут тому вон, через два стола, который вид делает, что родную речь не понимает и слова иностранные коверкает. А мне изволят Пессак, млять, Леоньян, де, млять, миль-сис. Безо всяких дешёвых разводов на тему «эксепсионель миллезимов». Тридцать четыре монеты в ресторане на белых скатертях. Потому что сила — даже если ворованная, куда приятнее вашей нечестивой гуманности.

Оставив бумагу и ручку на табурете, товарищ следователь, подражая свежей ещё в памяти фантазии, подчёркнуто уважительно плюнул собеседнику в лицо, приказал: «Спать», отдал честь и удалился за воображаемые кулисы. Митя покорился, закрыл глаза и, после кратковременного антракта, очутился уже в новых декорациях. Он застал Асата в претенциозной позе русского мыслителя: роденовский колорит плюс гранёный стакан в левой руке. В правой, сильной широкой лапе — его ладони резко контрастировали с остальным тщедушным обликом, легко помещалась книга в мягком переплёте. Ещё не спрашивая, гость уже знал, что это.
«Богатырь шёл, шёл и упал, — вполне естественно читая его мысли, начал тот декламировать вслух. — Но он был богатырь, а, следовательно, падать ему было привычно с детства. Поэтому он не расстроился. К тому же задача спасения отечества, он знал, обязательно поднимет его снова на ноги — такая уж выдалась несгибаемая природа. Поднявшись, осмотрелся вокруг и с удивлением обнаружил, что не представляет, где находится. Это тоже ему было привычно, и тоже с детства, в котором преобладала высокая морщинистая старуха, некогда известная своей красотой юная девица, вследствие чрезмерной избирательности так и оставшаяся без мужа. Врождённая предприимчивость, однако, не подвела, и старая дева, научившись гнать медовуху, прославилась таковой на всю округу. Доходы от фактически монополии на спирт — неизвестно, что добавляла хитрая ведьма в свое пойло, но веселье от него всегда случалось какое-то особенное, обеспечили ей процветание, а вместе с тем — зависть и лютое недоброжелательство окрестных женщин. После того как соседи, предварительно зарезав кобеля, в очередной раз измазали избу по всему периметру дерьмом — и где только нашли столько, видимо, старательно копили, она наняла соседского мальчугана охранять владения. Дети на Руси издревле на особом счету. Взрослого сторожа, рано или поздно, постигла бы участь несчастной собаки, а пацана всё-таки жалели. Расплачиваясь с ним щедрым содержанием, Анна-Мария — автор волен называть своих героев как хочет, попутно пристрастила к выпивке и его, отчасти — с гнусной целью использования в качестве инструмента запоздалых эротических наслаждений.
На деле никакой эксплуатации детского труда, конечно, не вышло: парень исполнял работу охотно, разом познавая две величайшие мужские радости. Тем более что недостаточная свежесть одной щедро компенсировалось первосортным, выбивающим искры из глаз пойлом, так, спрашивается, чего рожу кривить — на дворе, как-никак, стоял тринадцатый век, и было не до сантиментов.
Спьяну юный Максимка — см. касательно имен героев выше — и пошёл в богатыри, точнее — для начала взял палку и начал гонять соседских кур. Соседи приходились ему родственниками, если точнее — отцом с матерью, как-то до обидного охотно сдавшими любимое чадо внаём, и месть с тех пор сделалась основной мотивацией его героической деятельности. Первым из числа будущих подвигов он как раз и раскроил бате череп, замахнувшись было и на мать, но божественное провидение вдруг подкосило до тех пор твёрдо ступавшие ноги, юный богатырь упал, наблевал в углу и отключился.
С тех пор, всякий раз просыпаясь, он понятия не имел, где находится, что за люди его окружают и как их, а чаще — его самого, занесло на страницы повествования. Весьма занятный побочный эффект детского алкоголизма, который свёл бы на нет всякую мотивацию к дальнейшему существованию, если бы в четырнадцать лет на помощь вдруг не пришёл сам создатель, только почему-то в образе молодой блудливой лисы. «Лисёнок, — говорил тот лисёнок, отчего-то почитая лисёнком и его, — возьми мою лапу, обопрись об неё, встань и наваляй хорошенько вон тем гопникам, а я за то поведаю тебе этимологию этого слова, которое, готов поспорить, ты иначе за целую жизнь так и не узнал бы». Тогда лисёнок вставал и подвернувшимся под руку тупым тяжёлым предметом вершил очередную справедливость, зарабатывая очки благодарности населения, потому как рыжая бестия всякий раз выбирала ему в противники какую-нибудь проштрафившуюся нечисть. На просторах русской земли таковой скопилось к тому времени предостаточно, так что каждый праздношатающийся, по сути, был если и не совсем уж виноват, то, по крайней мере, в чём-то основательно не прав. Аргумент в средние века достаточный, чтобы отправить нарушителя на тот свет без нудной уголовно-процессуальной прелюдии, что нивелирует радость совершенного не хуже, чем её сексуальная коллега обесценивает приятный в иных случаях акт.
Наследники государственного общежития пролетариата, отхватив причитающееся, погружались в кроваво-белесую лужу, закономерно исчезая из поля зрения борца за всё хорошее, но на помощь снова приходил глас божий. «Лисёнок, — гневно молвил лисёнок, — вон в том доме живут барыги. Иди и разберись, а я за это придумаю тебе подходящее богатырю имя». И, сокрушив своих первых цыган, победитель обретал подобающее название — Салават. Хоккея тогда ещё не было, потому некому было и упрекнуть его в неразборчивости, а уж посмеяться над выбором не рискнули бы и бесноватые поклонники ледового мундиале. Слава опережала героя вёрст, эдак, на двести, предуведомляя страждущих граждан, что спасение уже близко.
«Лисёнок, — не давая перевести дух, на этот раз почему-то доверительно шептал Лисёнок, — здесь мы достаточно уже пошумели, надо рвать когти. К тому же горя и беды везде с избытком, а смена места действия всегда оживляет повествование». И они шли, рука об руку, к новым берегам и стенам, творя там жестокую правду, а, если быть до конца честным, то что придётся. От моря рваной плоти, предсмертных воплей и мольб — как выражался Лисёнок — о пощаде их надёжно защищала форма детской счастливой сказки, в которой, как мы хорошо помним, тоже принято убивать. И если чуду-юду поганому дозволительно умереть ни за что, ни про что — ведь, несмотря на все буйства, трупов после него на иллюстрациях не оставалось, то кто мешает вспороть кишки чуть менее отталкивающему персонажу за чуть более, однако, существенный урон частной собственности. Раз древний русский город, построенный рабским трудом из подручного материала, стоил, в тамошнем выражении, куда меньше, чем, скажем, новый японский автомобиль представительского класса, исцарапанный кругом завистливым вандалом. Подобный глубокий порез на теле любимого друга означает, даже при наличии КАСКО, необходимость покраски большинства деталей кузова, что смертным приговором навсегда отпечатается в объединённой базе данных дилеров, поставив крест на выгодной продаже в будущем. «Лисёнок, ведь этот моральный урод легко допускает и возможность того, что автомобиль не застрахован, какая же поистине нечеловеческая злоба скрывается в нём под личиной сбитого с толку подростка, а ну-ка вырви паразиту внутренности».
«Каждый из людей, — успокаивал его Лисёнок после отвратительной сцены с подоспевшей на помощь матерью, — хоть раз, а точнее — гораздо чаще, искренне желает ближнему несоразмерной кары, часто вкладывая в потенциальный приговор более от собственных неурядиц, чем от степени вины нарушителя его спокойствия. Они будут рады наблюдать предсмертную агонию того, кто, например, нагло влез перед их машиной в пробке, или, скажем, групповое изнасилование бандой отморозков, если за рулём автомобиля-раздражителя сидит красивая девушка.
Привлекательность вообще повинна во всех грехах уже за одно то, что недоступна, да часто так оно и есть — какая юная нимфетка не пожертвует жизней сотен незнакомых людей в обмен на платье, способное хоть раз, но зато гарантированно вызвать у подруг завить на каком-нибудь мнимо-блистательном неоновом сборище. Они все желают друг другу смерти, боясь привести кару в исполнение, но страх — единственное, что сохраняет их внутри облика людей. Они выдают свою трусость за гуманность, скрывая за приверженностью общечеловеческим ценностям банальную слабость. Они тебя боятся, а потому делают вид, что принимают твою кровавую справедливость, искренне её жаждут, и — подожди, они действительно в неё поверят. Ужас перед лицом неизбежности смерти уже заставил их выдумать бога, посему страх перед гибелью потенциальной со временем поможет смириться и с его слегка невменяемым пророком. За тем, что делаешь ты, нет страха и нет причины — так что на фоне этих извергов ты окончательно и бесповоротно святой. А какой святой не ошибается, ведь только неверное решение способно заставить его страдать, тайная неправда в сердце — жертвовать, а тоска по справедливости — действовать. То, что ты делаешь — неважно, если только ты в это веришь, а в твоём случае это неактуально, ведь о вере позабочусь я. Лучший друг — воображаемый друг, он же лучший советчик, ментор и уютная жилетка на случай какой-нибудь замысловатой тоски. Ты слишком глуп, мой милый лисёнок, чтобы понять столь глубокую мысль, но я тебя люблю и потому не оставлю уже никогда. А теперь иди и твори».
— Неплохо, — захлопнув жидкий фолиант, резюмировал Асат, — стилистика, конечно, хромает, но суть ухвачена верно, как тебе кажется?
— Только причём здесь лиса? — кинул Митя на растерзание первую попавшуюся мысль, чтобы за время аутодафе придумать что-нибудь посущественнее.
— Не будь таким мелочным, — засветилась в ответ понимающая улыбка, — признай и лису, хотя бы тебе и было неприятно, как умело он использовал любимое прозвище. Она вроде не рыжая, эта твоя Мила?
— Зато хитрая… Тварь.
— Ну, это ещё не порок. Женщина должна быть умной или хотя бы сообразительной, тем паче, если мужчина её — дурак. Наш ведь затеял грандиозный проект — модный нынче ремейк, только на этот раз не кинематографический. Уверяет, что адаптирует русскую классику под нужды современного читателя. Более динамичный сюжет, доступный язык, актуальные проблемы дня сегодняшнего. И на тебе — Толстой версии 2.0: в мягком переплёте и не толще четырёхсот страниц. А что — был бы спрос, а за предложением дело не станет.
— Сам же говоришь, что у него есть способности, — уже не скрывая обиды, торжественно капитулировал Митя.
— Я? Где? — удивился Асат. — Я сказал, что ухвачена суть, ядро мысли, но я ничего не говорил про саму мысль.
— Ты прекрасно знаешь, что этот вопрос уже куда как второстепенный. Главное же красиво описать — абсолютно неважно, что.
— А, может, всё-таки доходчиво изложить?
— К чему юлить, это же синонимы. Красота есть высшая непреложная истина в любой форме и качестве. Она и есть мотивация совершенства, противная жалкой претензии на гармонию. Стремление к ней — основа человеческой деятельности. Утерянная, забытая, но от того не менее значительная. А спорами с Женечкой можешь подтереть себе зад.
— Бумага плотная слишком, — посетовал Асат. — Сначала краснота, потом раздражение — а кожа там нежная. Совсем ты, выходит, получаешься бестолковый… Настало тебе время признать, что под солнцем существует бесконечное множество мнений относительно того, как и для чего жить. И даже бесчеловечная жестокость одних не должна быть оправданием навязывания пусть бы и самой гуманной из идеологий. Мировоззрение — личный выбор каждого, а не общность норм и правил, успешно апробированная и тем доказавшая свою состоятельность. Если кому-то хочется любить — он должен любить, прощать и отдавать. Но и те, кто полагает нормой религиозный каннибализм, имеют такое же право на жизнь — ведь лишь в многогранности рождается истина.
— И откуда только нахватался эдакой бредятины…
— Давно ещё была история. Скучно мне с тобой нынче, поглупел ты как будто слишком, Митяй.
— Провокатор.
— Да с чего бы ты мне, спрашивается, сдался. Одной ногой ведь уже там, Славик никогда не врёт.
— С каких пор товарищ следователь безгрешен?
— Причём здесь следователь, — устало выдохнул Асат, — Славик от сотворения мира един. Опричник ли, ландскнехт, безжалостный янычар или просто коптитель неба. Прослойка между властью и быдлом. Среднее звено: без мысли, но с понятием. Необходимый и достаточный инструмент, куда нам без него. Знаешь, после института, я же по первому образованию филолог-скандинавист, занесло меня волной сугубо пролетарского происхождения в шифровальный отдел посольства в самой что ни на есть Западной Европе. Ощущения такие, будто случился первый юношеский поцелуй… И вот он всё не кончается. Минуту, час, неделю, месяц. На улицу выйти — уже счастье. Молодая жена, как водится, студентка, бросила за ради такого пряника московское теперь уже захолустье и отправилась за суженым на край земли. Край оказался, ох, как не плох. В Советах ты с эдакой профессией — пожизненно белая кость и зажиточный человек. С тех пор и до конца девяностых за выпивку отродясь уже не платил, одними историями про ихнюю загробную жизнь пробавляясь. Жили, конечно, на территории, но страна официально нейтральная, тут тебе не НАТОвские ястребы за каждым углом, выход в открытый космос свободный. Красота, рай на земле и всеобщее благополучие. Какой-то беспросветно комфортабельный дурдом, где каждый — что пациент, что врач, прямо с улыбкой на вечно детском лице и рождаются.
Через год примерно взял мою благоверную третий секретарь, штатный кадр, под локоток и настойчиво так потянул к себе в кабинет. На «собеседование». Все мы знали, кого и как он там интервьюирует. Но стукач попался неглупый, умел приоритеты расставить: прямо с лавочки, где мы в перерыве на обед ворковали… Взял и повёл. Что тут сделаешь… В морду ему дать — он, тщедушный, пожалуй, не ответит и даже дело тебе не пришьёт, на кой ляд ему статистику, а то и собственную породистую анкету марать разбирательством. Но тут же улетишь домой как неблагонадёжный. А можно переглянуться молча с женой, сглотнуть, что там к горлу подступило. И ещё год беззаботной счастливой жизни… Так что не кремлёвских паханов и их наёмных гэбистов следует винить во всех наших бедах.
— Ужели народ, получается, только и ответственен за всё? Удобно, конечно, попахивает столь модным во все времена у нас самобичеванием…
— Народ, Пряник, — властно перебил Асат, — это ширма, за которой удобно прятаться и перегораживать ею отнятые хоромы на коммуналку. Ты да я, вот и все виноватые. По крайней мере — в этой стране. Где ни для кого… нет ничего невозможного.
Где я даже однажды видел красоту. Простые, незамысловатые краски. Никакой этой навязываемой экспрессии, нарочито выпячиваемого восторга — только плавная линия на грязной стене. Экспозиция в духе узилища незабвенной охранки, и третьесортный отчаявшийся революционер, симулирующий прострацию. Такая удивительная безнадёга, что отчаяние, кажется, можно потрогать — столь плотно насыщен им воздух бетонной каморки. Тусклая, бессмысленная жизнь, в которой давно не осталось ни одной из трёх спасительных баб, хотя Вера и сопротивлялась до последнего. Худое до измождённости лицо, какое бывает у заматерелых алкоголиков-одиночек, пропивающих в беспамятстве целые десятилетия. Трясущиеся от голода руки, хриповато-мокротный голос неизлечимо больного и обращённый внутрь сосредоточенный взгляд. Молчаливая претензия на справедливость, вследствие редкой удачи отгороженная от мира на удивление предусмотрительным законом. Ему бы сдохнуть здесь за идею, но с текущим историческим моментом капитально не свезло. Жуткая помесь вечно юной романтики Стивенсона и застарелого ужаса Шаламова наконец-то оставила эту страну; ушёл страх, а вместе с ним бессмысленным атавизмом сделалось умение любить, досадно эволюционировавшее до безликого ремесла отношений. С женщиной, с другом, с окружающим миром, даже с едой и испражнением, ныне подчинённым вездесущему идеалу максимальной продуктивности… С жизнью. Звенящая пустота мертворождённого холодного утра решительно утвердилась — как выяснилось, навсегда. Эмоции сменились переживаниями, страсть — компромиссами, люди — претензиями на право казаться, демонстрируя выдуманное счастье в выдуманной действительности выдуманного естества. В котором быть идиотом оказывается даже почётно, собирая на возвышенный сплин жирные дивиденды с охочих до волнующей непредсказуемости мимолётных образов. Но как же противно жить в мире, где не с кем просто поговорить.
— Страха нет. И боли нет, — повторил вслед за учителем Митя. — Это обесценивает всё остальное. Как же так, как ты мог, Асат. Ты же для меня величайшая человеческая потребность — смотреть на кого-то снизу вверх… Как же можно мечтать — там где война, голод и смерть — единственное органическое состояние нации. Ведь никогда и нигде не творилось столько бессмысленно-самодостаточного беззакония, как здесь. И разве не это нас заслуженно в себе восхищает. Где дарить — гораздо приятнее, чем получать. Где счастье — это не состояние, но процесс. Часто доверху наполненный страданием. Где, казалось бы, уже много лет такая свобода — а мы ничего не можем. Где всегда знаешь, что если не бог, то Сам за тобой наблюдает. Тысячей верных преданных глаз. И это прекрасно. Непотопляемый древний материк вездесущего абсурда — в окружении паскудного мира, где купить стало почетнее, чем завоевать. Где талант — никогда не соответствует потребностям. Особенно, если это талант унижать — и грезить унижением. Повелевать — мечтая юлить и пресмыкаться, ползая в ногах очередного завоевателя. С какой отчаянной радостью, неведомой искренностью служили мы, порой, иноземцам. Куда большей, чем в сорок пятом — своим. Ужели в нас прямо-таки заложена неутомимая страсть к предательству, дарующая ярчайшее наслаждение окончательного падения. Что за наваждение, что за сумасшествие…
— А дурдом разве не храм? — сквозь искривлённые презрением губы выдавил Асат, — может, просто не место тебе здесь — если не можешь ни с ума сойти, ни даже пулю к себе пустить. Или ты умереть боишься... Так ведь это всего лишь жизнь. Ничего более. Всё тот же извечный вопрос, кем лучше быть — хорошим человеком или достойным человеком. Да на закуску — отчаянная судорожная правда. Влюблённости в самую паршивую в мире страну. В её безумные в своей непостижимости пространства. В её наглый взгляд щурого крестьянского неуча, который один только знает — что такое её рюмка водки с мороза. А коли нет ничего притягательнее, к чему этот жалкий торг? Раз не найдётся нигде места лучше этого, стоит ли гнушаться мимолётной эпизодической роли.
Первозданная гармония, лживый предвестник открывшегося совершенства, подоспела как раз вовремя. Гнев, ненависть и совесть уходили, оставляя неуместную сосредоточенность и ясность. Нечто подобное чувствует спортсмен, готовясь к финальному рывку — выкручивая измученные мышцы, старается довершить… закончить. Достигнуть. Чтобы никогда затем более не стремиться, чувствуя присутствие эйфории свободного от гнёта мысли человека. Дышать, не волнуясь о составе кислородной массы, двигаться, не переживая об изношенности спинного каркаса, любить — не боясь растратить ограниченный запас чувственности. Разбазаривая бесценные мгновения, знать, что момент достигнут, пьедестал соотносительно возведён, и массы, чуткие к движению силы, восторженно… плюют тебе вслед. Кричат, швыряя камни и прочий доступный стройматериал, демонстрируют политкорректное, чуть демоническое презрение. Последним усилием он приподнялся на локтях, с силой разлепил запёкшиеся гноем веки и, обращаясь к начерченному на стене фаллическому контуру — наследию единственно искренней дружбы, укоризненно прочёл себе эпитафию:
«Предупреждал я тебя, не надо. Что же за идиотское желание лезть ко всем, не исключая — я бы даже сказал, особенно к тем, кому и без тебя хорошо. Много я просил, может? Полвека на холестериновой диете и отправился бы добровольно на перегной. Зачем ты вылез, соблазнитель? Не наигрался? Понимаю, тебе самому там скучно. Хочется свеженького. Только бесконечность — коварная штука, с такими шансами и жалкий запрограммированный солдатик в приговорённом к закланию авангарде собственной компьютерной армии рано или поздно поменяется с тобой местами. Ужели не хватило ума сообразить? Молчишь. Ты хоть понимаешь, что я весь этот путь прошёл только затем, чтобы снова сесть в уголке, открыть привычной бормотухи и вымазать пальцы в жире очередного куря? Я хотел от провидения только телевизор, а ты заставляешь меня пролезть сквозь всё ваше гнилое мироздание. Перевернуть вашу чёртову истину. Надругаться над её законами, изнасиловать её суть. Скоро я предстану перед тобой. Новый Создатель. Исправный механизм, мечтавший только о том, чтобы его оставили в покое. Покоя, которого ты меня лишил. Мириады галактик, квадриллионы звёзд… пространство, которое невозможно осмыслить. Всё заново превращу в двухкомнатную квартиру и буду слышать дыхание якобы любимой за якобы стеной. Я так хочу. Я маленький человек — но всё же я человек.
Всё уже началось. Если есть программа изучения языка, где миллионы пользователей дают правильные ответы и переводы, а банальный код подставляет их подспудно воспринимаемое большинством значение в translate художественных текстов… Чем тебе не идеально подогнанный за десять лет новый эсперанто? Значит, скоро появится приложение, анонимно опросившее миллиард женщин на предмет их пристрастий — для их же будущего блага. И тогда мужчины, демонстрируя похвальное знание актуального софта, станут усердно делать то, что подспудно желает от них большинство дам, нивелируя преграды и зарабатывая дивиденды. Милая деталь заключается в том, что программные приказания могут оказаться и спонтанными или вовсе продиктованными текущими, хорошо, к слову, оплаченными, потребностями, а юная прелестница, уверенная в безошибочности признания коллективного разума, поспешит претворить их в жизнь, дабы не именоваться профнепригодным меньшинством. Тогда что же мешает создать и раскрутить простейший алгоритм, где любой человек может спросить что угодно и получить вожделенный ответ на извечный вопрос: прав ли он? Добро ли это, или зло, ненастье или солнечный день, динозавр или заблудившийся инопланетянин. А коли есть хотя бы одна квадриллионная вероятности исполнения последнего, то что стоят в масштабах бесконечности любые попытки этому воспрепятствовать».
— Ты посмотри, соображать начал, — прямо-таки засветился от радости спешно материализовавшийся Женя, — наконец-то. А то одни ветряные мельницы на уме. Твоя правда, нас с Игорьком очень скоро демонтируют за ненадобностью. Бог, совесть и прочие атавизмы ни к чему в мире, где есть модератор. Сколько там ещё осталось — лет пятнадцать, если не меньше… Единственно доступный браузер с обязательной авторизацией через куда более значимый, чем прототип, аккаунт. И, тем не менее, намертво к нему привязанный. Зачищенное до абсолюта информационное пространство, где каждому покажут лишь то, что требуется. Да целые континенты можно будет безнаказанно переводить в органические удобрения или консервы, высшим гуманизмом полагая превращение миллиардов в трудовые армии. Притом ты лично станешь бесконечно счастлив в своём комфортабельном кластере восемь на восемь футов, где в редкие минуты досуга, надев на голову шлем, а для тактильного восприятия какие-нибудь незамысловатые насадки, станешь любить красивейших женщин, чья единственная цель и предназначение — служить раскрепощённому наконец-то сознанию. Там же будут жить и лучшие друзья, знающие тебя с рождения и до последнего удара пульса включительно. Все вокруг будет говорить, думать и действовать во имя лишь твоего удовольствия. Ты будешь жить тысячи лет — о чём доходчиво расскажут недавние соседи по квартире, переехавшие жить в далёкие галактики и выкладывающие в сеть трансляции четырёхзначных юбилеев. Ты вот всё мямлишь про космос, Вселенную, бесконечность… Да мы легко дойдём до края, поднимемся выше, и в прямом эфире лучший ум человечества встретится с Создателем, чтобы мягкой настойчивостью аристократа принудить заносчивого скульптора добавить некогда смертным пару-тройку новых уровней в каком-нибудь отремонтированном по случаю У-цзи. Ни страха, ни сомнений, ничего больше не будет. Так не наплевать ли тогда, что встал к примитивному станку в десять лет, а был пущен на рассаду в тридцать — с вечно живым-то профайлом.
— Грустная история, конечно, — поднял голову молчавший до тех пор в углу Игорь. — Но зачем приказывать стоять на коленях, если ты, человек, мечтаешь… стоять на коленях. Положим, итоговый алгоритм будет тотальной манипуляцией, но разве первые десять, сто, тысяча… не следовали беспрекословно вашим желаниям, являясь их производной в удобной оболочке послушного интерфейса? Мы с коллегой устарели, это свершившийся факт, но кончится-то всё абсолютным, бессмысленным — совершенством. Замешанном на той самой до умопомрачения великой справедливости — ведь всё, выходит, по-честному, как сами заказали. Винить некого, да и позывов к подобному нет, у тебя — эх, тут уж не до ребят, есть мысли поважнее. В тот момент, когда вы променяли воображение на… да важно ли — на что… дальнейшее уже предрешено. Мечты — единственное, что не осилит алгоритм, под одобрительный рёв безликой массы объявлены морально устаревшим кодом. Что тут добавить, кроме занавеса.
— Узнаёшь модель? — в последний раз поддался обаянию актёрствования Женя. — Господин хозяин двухкомнатного мироздания, малогабаритной Вселенной, бескрайних во времени и пространстве тридцати четырёх квадратных метров. Пользуйся.

Последние ощущения уходили, будто спешно эвакуировалась морем когда-то непобедимая армия. Осталось лишь восприятие, скрупулёзно исследующее всякое событие на предмет ценности с точки зрения заявленных приоритетов. Вчера ещё боль казалась необходимой, и Дима её чувствовал — но сегодня уже не замечал. Можно было бы грешить на раздвоение личности, но собственно раздвоений оказывалось несколько — аж целых пять, включая смелую претензию на Третьего. Этот последний, всеведущий и премудрый, бесстрашный до удали и трусливый до позора, будто потеряв вкус к жизни непосредственно с момента появления на свет, больше походил на пресноводного леща, нежели на кровожадного хищника, которым задумывался. Тайна, интрига не прижились — тривиальный герой тривиального воображения, пошловозвышенная чушь на тему избитых штампов. Назначенный повелевать малахольный наследник с подточенной кровосмешением генеалогией. Бастард.
Познание не открылось. Разочарование — закономерный, а, следовательно, уныло предсказуемый финал всякого человеческого движения, начинания непосредственно с жизни. Всё тщетно. Реальность облюбованных метров оказалась Диме милее любых свершений и блистательных побед. Равно как, собственно, и Мите. Холодное пиво — это реальность. Зажатое между загорелых дынь четвёртого размера — приятная реальность. На берегу тёплого моря — комфортная реальность. В дряблой руке начинающего старика — единственная реальность. Асат оказался прав во всём — кроме мотивации. Быть может, оттого и манкировал почётной обязанностью сам. Зато сразу видно, кто из двоих умнее. Заигрывая с победой и поражением, властью и унижением, добром и злом, Митя так никуда и не пришёл. Пройдя в несколько месяцев не один земной путь, осознал, что любое действие — бессмысленно. Даже то, что задумывалось как бессмысленное изначально: минус на минус, вопреки повсеместной деспотии математики, не давал искомый плюс. Труд его жизни не удался. Растворившись в бесполезной полемике, исчез, не оставив и многоточия — последней надежды слабого. Слабого, которым он всегда мечтал быть. Готового низвергнуть и абсолютную истину — лишь бы не ворошили его трепетного прозябания.
Русская идея — это и есть извечное страдание сильного. Тоска по достойной цели, наивные детские мечтания об идее, фантазии на тему фатализма. Противоборство судьбе в условиях, максимально приближенных к невозможным. В условиях, созданных искусственно — кропотливым ежедневным трудом всё тех же неисправимых фанатиков. Раз не бывает борьбы без врага, значит, последнего требуется создать или хотя бы найти. В лучах тропического солнца, в уютном лабиринте римских улочек, богатым и бедным, победителем и поверженным, он хотел лишь нового вызова, новой невыполнимой задачи, не успокоившись до тех пор, покуда силы стали неравны настолько, что поражение сделалось неизбежным. И тогда он всё равно победит. Разрушит всё — от податливой морали до непреложных законов физики, подчинит своей воле иронию высшего разума, затем опять обратится к первородной гегемонии полярности, но в этот раз уже навсегда. Вернув на своё место дискредитированных стражей арифметических символов, только теперь уже в виде бездумного, не склонного к опасной рефлексии алгоритма. Заново превратив себя в раба, обложится со всех сторон запретами и заборами, повесит на шею ярмо, на ноги кандалы, а на плечи вериги. Рождённый ползать загонит себя еще глубже — на низшую, нижайшую ступень мироздания, лишившись самой отдалённой, теоретической даже надежды выкарабкаться.
Чтобы затем снова полезть.

ГЛАВА XXIII

Вместе с рваным, сотрясающим изрядно похудевшее тело кашлем из него, казалось, вылетали обрывки лёгких. Дыхание напоминало свист дожившего до глубокой пенсии Соловья-разбойника, превратившегося в беззубого старика, сильного одними только воспоминаниями. В камере было душно и сыро, идеальный диссонанс для пребывающего в жару больного. Снаружи врывался то многоголосый церковный хор мальчиков, то едва различимый шёпот покинувших его друзей, но внутри всё оставалось на удивление спокойным. Перед лицом чего-то окончательного, хотя бы и казавшегося теперь совсем незначительным, дрязги и обиды отступили, тем более что ни того, ни другого традиционно не прослеживалось. «Мы все умрём в одиночестве», — часто бравировал ненужной смелостью Асат, но вот теперь Митя понял, наконец, что это, на самом деле, большая удача. Отходить в окружении дышащих здоровьем потомков, усердно старающихся запечатлеть в памяти наиболее живописные детали происходящего, читать в их глазах плохо скрываемое нетерпение, подзуживаемое законным желанием поведать миру о скорой безвременной утрате… Куда приятнее сдохнуть без фальши выдуманной любви, честно и без изысков превратившись в чернозём. В воображении он представлял всё именно так, разве что манила романическую натуру какая-нибудь неведомая сказочная даль, да красивый недуг вроде лихорадки, скосившей бесстрашного путешественника. Тогда, едва различая назойливый дневной свет, он нацарапал бы крупными буквами предсмертное напутствие, и в последнем желании не признавая за материей даже намека на первичность.
Маленькое, будто нора грызуна, помещение, опасно нависающий потолок, далёкие звуки большого города за окном и подобающие случаю истеричные вопли на чужом языке где-то совсем рядом. Эйфория острой как хорошая метафора жалости к себе. Красота момента, прекрасного уже тем, что последний.
— Выходите на следующей? — неожиданный вопрос едва ли уже живому, одиноко лежащему на тридцать четвёртом этаже какого-то из бесчисленных муравейников Куала-Лумпура второстепенному персонажу; проклятая Азия не оставила его и здесь.
— Вне всякого сомнения.


Послесловие

После смерти он очнулся анорексичным зашуганным педерастом в переполненной камере тяжелостатейников и в ту же ночь перегрыз себе вены. Его новая претензия на покорение Вселенной оказалась смешна и потому чересчур основательна. Этот двухчасовой период бодрствования был первым в истории медицины случаем самостоятельного выздоровления от столь запущенной болезни. Что, впрочем, самому больному, по-видимому, принесло мало радости.