И, увидев эту невредимую женщину, и несказанную Расею вокруг неё, и крестьянские поля без колоса, и поруганных девиц, и товарищей, которые много ездют на фронт, но мало возвращаются, я захотел спрыгнуть с вагона и себе кончить или её кончить. Но казаки имели ко мне сожаление и сказали:
— Ударь её из винта.
Исаак Бабель «Соль»
МИХАИЛ
Михаил. Такое ему досталось имя. Некто, весьма прозорливый, написал, что оно отдаёт трагичностью судьбы — Лермонтов, Булгаков и кто там ещё, но попытка соответствовать высоким стандартам самопожертвования удалась ему лишь отчасти: то есть трагичности судьбы оказалось навалом, но вот с остальным как-то сразу и основательно не задалось. Вполне успешный, вполне довольный жизнью, вполне одинокий, он будто специально был создан провидением, чтобы всем существованием демонстрировать умение довольствоваться если не совсем уж малым, то, по крайней мере, удовлетворительным набором всяческих благ. С детства беспросветный середняк, «хорошист» — ни то ни сё, без выдающихся способностей, уныло тянувший лямку и не отпечатавшийся в памяти, наверное, ни одного из учителей, он брал цитадель знаний не штурмом юного пытливого ума, но тихой усидчивостью старого геморройного служаки, закостеневшим от рутины мозгом осваивающим ЭВМ — да и то лишь по необходимости.
Даже должность его тянула, как он сам с лёгким сожалением признавал, на руководителя чуть ниже среднего звена, когда именно в «чуть» и скрывался главный подвох: упорным трудом, хотя и не без помощи удачно сложившихся обстоятельств добившись повышения, Михаил занял позицию, могущую называться руководящей лишь на бумаге, по сути являясь промежуточным звеном между недосягаемым боссом и рядовыми сотрудниками, чаще сотрудницами, финансового отдела, хотя бы и именуясь при этом супервайзером. Чья-то больная фантазия поставила мужчину на типично женскую даже в западной компании должность, что закономерно и довершало образ какой-то противоречивой неполноценности как в карьере, так и в жизни.
Начальник, однако, из него вышел неплохой — в силу привитой с детства полезной привычки руководствоваться во всём одной лишь объективной необходимостью, которая выражалась в его случае единственно в указаниях вышестоящего шефа. Любые просьбы, советы, а хоть бы и приказы последнего он никогда не подвергал сомнению, и только когда конфликт со здравым смыслом оказывался очевидно налицо, аккуратно спускал на тормозах результат деятельности чьего-нибудь слишком возбуждённого ума. Лишённый возможности получать сильные эмоции естественным путем — любовь не клеилась в силу посредственной внешности, спорт по причине хилой конституции не пошёл ещё со школы, к красотам природы он был равнодушен, Михаил сконцентрировался на двух основных способах достижения выдуманной, очевидно временной, но всё же гармонии: книги и алкоголь. Первое существенно помогало расширять кругозор, тренировать воображение и вообще добавлять в унылое по большей части прозябание красок, второе выполняло роль привычного допинга или анаболика, готового в любой момент, смотря по ситуации, придать дополнительный импульс или заглушить боль тоски и одиночества. Пьющий книжный червь, причём количество опустошённых — в основном наедине — бутылок примерно соответствовало числу прочитанных книг, а поскольку и то, и другое исчислялось сотнями, то со временем он стал-таки весьма эрудированным, с претензией на индивидуальность, чуть раздражительным мужчиной, постель которого иногда согревали вполне симпатичные девушки, хотя чем дальше, тем больше знакомые проститутки.
В очередном алкогольном угаре, когда привычка напиваться без меры в одиночестве стала уже потребностью, захлёбываясь в экстазе самоуничижения, рождённый ползать, вдруг приподняв голову, неожиданно основательно и всерьёз решил оторваться от надоевшей ползучей действительности, взял в руки перо и бумагу, что на современном языке означает открыл компьютерную программу и вознамерился для разнообразия полетать — то есть что-нибудь взять да и написать. Однако всё, что оказалось у него в жизни сколько-нибудь ценного, было резюме; весьма, впрочем, удобная при известных обстоятельствах форма жизнеописания: можно подходяще изложить любую ерунду под настроение или конкретную позицию и быть уверенным, что никто не станет ничего проверять, ведь рекрутер работает за комиссию, а не за правду — на кой ляд ему звонить твоему бывшему работодателю; hr вкалывает с 9 до 18 и получает зарплату исключительно за этот промежуток времени, а уж тебе самому и подавно плевать на то, кто ты есть на самом деле — иначе придётся рано или поздно признать, что ты вообще ничто, а это неприятно. С curriculum vitae, собственно, всё и началось, когда слегка потерянный, несмотря на твёрдую валюту зарплаты, светлое предсказуемое будущее, где в конце уже начинала маячить тихая уютная гавань, в которой так приятно встретить смерть, типичный продукт конвейера глобализации вдруг, с какой-то радости, ощутил в себе задатки личности. Буква накладывалась на букву, тесные границы CV раздвигались, превращаясь в хорошо известный дневник лишнего человека.
Сей труд не блистал ни красотой слога, ни силой воздействия хотя бы непосредственно на автора, но однажды вечером, утомлённый алкогольной интоксикацией, Михаил записал нечто, заинтересовавшее его самого, а не одних лишь восторженных интеллектуалов из светлого будущего:
«Читая новости, мне пришло в голову, что наша нынешняя система власти в стране очень напоминает конец девятнадцатого — начало двадцатого века в царской России: и там, и здесь власть с большим напрягом не так давно избавилась от наиболее звериного своего проявления; в первом случае — отменив крепостное право, во втором — отправив на свалку истории коммунистическую идею. Власть в обоих временных промежутках была в руках не самых, может быть, сведущих, но всё-таки более-менее вменяемых людей, в результате чего, несмотря на жуткую бюрократию, население было в целом обуто-одето-накормлено и могло с некоторой уверенностью смотреть в будущее и даже строить на это самое будущее планы.
Наконец, с разницей в сто лет одинаково ощущается некоторое брожение в обществе, которое хотя и понимает, что в этой стране всё может быть намного хуже, однако не забывает, что ведь может же быть и лучше — благо пример сытой довольной Европы будоражит умы российских реформаторов всех времён. Как мы помним из курса истории, в начале двадцатого века карты смешала Первая мировая война, в которой мы доблестно исполнили свою обычную роль пушечного мяса, отвлекшего на себя силы Кайзера ценой, правда, собственной государственности — ну так ведь чего не сделает русский человек, если хорошо попросят. Однако дискредитирована и поругана власть была задолго до этого — над ней загодя надругалась собственная интеллигенция, которая в попытках избавиться от русского сплина породила толпы народовольцев, террористических групп и прочих истинных патриотов отечества своего, которые и показали покорному до тех пор народу, что власти можно плевать в лицо, её можно унижать, а хоть бы и убивать, и, главное, можно заставить её себя бояться (вспомним Александра третьего, проводившего жизнь фактически в заточении из страха разделить судьбу своего предшественника). Усвоил эти уроки, правда, не народ, а, скажем образно, его низы — наиболее амбициозная и способная часть, лишённая от рождения большинства благ этого мира, но воочию увидевшая способ пересмотреть эту досадную несправедливость.
Объективности ради, отметим, что, когда они получили эту самую пошатнувшуюся власть, то закрутили гайки государственной машины так, что никаким боевым группам такое не могло присниться даже в самых жутких кошмарах. В такой стране нет власти закона, так как покупается всё и от этого, понятно, страдает рядовой обыватель. И хотя государственная, разъедаемая коррупцией машина плевать хотела на обывателя, которому и так по меркам нашей родины дано не мало — сиди, как говорится, на жопе ровно и не высовывайся, есть и другая сторона медали, которую упустили из виду потерявшие бдительность власть имущие. Если МВД занимается сбором податей и пошлин с населения, у него нет времени на такие неприбыльные мелочи как борьба с преступностью. Если ФСБ повсеместно крышует бизнес, ему некогда заниматься национальной безопасностью и прочей непрофильной фигней. Если власть общается со своими приближёнными только методом пряника, они теряют всякий страх перед наказанием. А теперь представьте, что на фоне всего этого бардака с претензией на державность появляется сплочённая единой идеей, кровью спаянная, железной дисциплиной законспирированная Группа, изрядно финансируемая заинтересованными структурами за пределами страны. Не нужно ведь даже ничего придумывать — достаточно просто перенять систему организации хотя бы народовольцев и выбрать конкретную цель — свержение нынешней власти, а ещё лучше и практичнее — роль политической силы, которая если и не указывает власти, что делать, то уж точно способна показать конкретным её представителям, чего делать не следует.
Удобство этой схемы в том, что в обществе всегда есть много недовольных тем или иным, а в целом эти полярные массы недовольны всем абсолютно, что весьма упрощает работу с заказчиками. Например, не нравится кому-то процесс над Ходорковским — пожалуйста, убиваем прилюдно гособвинителя и берём на себя ответственность за эту акцию. А остальных предупреждаем — всех ждёт такая же участь, причем без срока давности. То есть, если нового прокурора обложит со всех сторон федеральная служба охраны, то ведь не на всю же жизнь и не всех членов его семьи — и он, сам часть гнилого механизма, будет прекрасно понимать, что родное государство о нём позаботится ещё немного после вынесения обвинительного приговора, а потом как-то само собой, понемногу всё сойдёт на нет, и вот тут его и достанут. Какую же меньшую из двух зол выберет слуга закона — ответ, по-моему, очевиден. Государство может после первой акции перевести процесс в закрытый режим и не публиковать списки прокуроров, но там, где всё покупается, хозяин тот, кто больше платит — особенно, если к конверту добавить обещание грохнуть в случае неоказания содействия. И вот мы уже знаем имя нового счастливчика. Как уже было сказано, удобство схемы в её универсальности — с таким же успехом можно заниматься наоборот адвокатами, и всегда то или иное действие найдёт поддержку какой-то части общества — таким образом, нельзя обвинить Группу в предвзятости, а уж тем более — в работе по заказу. Можно блокировать принятие законов выборочно, нанося удар по голосовавшим «за» депутатам (никто ведь всерьёз не верит в тайну голосования в нашей стране). Сам факт того, что тебя могут, хоть и с вероятностью один к ста, отправить к праотцам, явно поубавит энтузиазм народных избранников.
Энтузиастов для этого дела найти хоть и не просто, но вполне реально. В стране полно талантливых и способных людей, которые не очень-то довольны избирательностью закона, а конкретнее, например, тем, что будь ты хоть трижды богат и талантлив, об тебя всегда вытрет ноги избалованный сынок какого-нибудь генерала, и хорошо, если не пристрелит при этом. Раны от таких унижений затягиваются редко, а если прибавить сюда почти уже гласное деление людей на белую кость и остальное быдло второго сорта, многим волей-неволей захочется некоторой социальной справедливости. Добавьте туда же причастность к великой идее — хотя бы и какой-нибудь расплывчатой и податливой под заказы извне, принадлежность к закрытой могущественной Группе, стремление человека совершить в жизни что-то стоящее да к тому же возможность разделить в будущем лавры с победителями — и желающие найдутся. Закрыв умным и талантливым людям дорогу во власть, потому что последняя лежит через многолетнее планомерное унижение, государство составило из них армию потенциальных радикалов, движимых чувством зависти, обиды и мести — смесь, из которой можно приготовить очень взрывоопасное блюдо».
Не бог весть какая новаторская мысль, тем более, что протестные настроения сделались к тому времени снова модными, но вместо того, чтобы, заведя собственный блог, собрать команду из пяти-шести почитателей и, удовлетворившись очевидным наличием в недрах себя гения, благополучно вернуться к привычному образу жизни, Михаил отчего-то поддался соблазну докопаться-таки до истины, продолжив начатое исследование без свидетелей. Странная, доселе незнакомая мотивация двигала им в этот момент, и, не изменив в привычном расписании ровным счётом ничего, он тем не менее стал как-то в шутку, по дороге на работу и домой, про себя обдумывать неожиданную головоломку, а после и вовсе скрашивать одинокие попойки размышлениями на заданную тему. Ко всему прочему явилось и другое: ему вдруг понравилось писать. Он стал получать от этого удовольствие. Не от результата, интересной мысли оформленной в повествование, а именно от процесса. Тихое постукивание клавиш сделалось самой приятной музыкой. И никаких ошибок, даже когда он с трудом мог налить себе ещё.
Сугубо практическим результатом порывов, как оказалось, всё ещё юной романтической души сделался, однако, похожий на отвратительный похмельный привкус во рту непрекращающийся зуд, требовавший от него продолжать начатое. Поначалу он ожидаемо не придал значения новому увлечению, поскольку по опыту хорошо знал, как вопиюще неприспособлен был его организм в качестве места жительства для сколько-нибудь серьёзной страсти, а потому, махнув рукой на временное недомогание, устроил себе подряд несколько алкогольных вечеров в обществе симпатичных проституток, которые с повышением более чем когда-либо сделались доступны его кошельку. Терапия, однако, должного эффекта не имела, разве что принесла лишь «поощрительный» урогенитальный приз — к счастью, не фатальный.
К исходу недели диагноз был налицо: ещё не понимая, что на самом деле произошло, Михаил почувствовал, что в жизни, а точнее — в сознании его, поселилось и с поразительной быстротой утвердилось нечто новое, требующее от него скорейшего претворения в жизнь исполненной цезарского самолюбования записанной полушутливой мысли. Речь, однако, к тому моменту уже шла о зародившейся, хотя ещё и не до конца сформировавшейся идее, которая начинала властно заявлять о своих правах. Свободное время в меру успешного руководителя было чётко расписано между сменявшими друг друга удовольствиями, по большей части телесного свойства, хотя полюбивший читать сделался не чужд и духовному, но так или иначе это пространство было занято, а значит, допустить одно можно было лишь ценой другого. Опытным менеджером был, однако, найден устраивающий все стороны компромисс, заключавшийся в некотором пренебрежении сугубо производственными обязанностями. По сути ему и так особенно нечего было делать на работе, но, привыкнув однажды коротать время за неспешным болтанием по сети в ожидании желанных восемнадцати ноль-ноль, оказалось не так уж просто, и даже несколько болезненно променять невинное бездействие на самую что ни на есть активную деятельность. «Что же, раз эта зараза поселилась, — говорил в Михаиле прежде всего опытный руководитель, не лишённый практической смекалки, — нужно довести всё до логического конца, то есть оформить мысль в чёткую процедуру или инструкцию: знакомый материал, с которым очевидно проще будет иметь дело, а значит и справиться».
И тогда на корпоративном флипчарте он начал рисовать модель будущего тайного общества. Ему показалось уместным разделить организацию на ячейки из пяти человек каждая, где четверо являются рядовыми членами, а пятый — безоговорочно старший во всех внутренних вопросах пятёрки, который единственный является связующим звеном с руководством, например эмиссаром, имеющим исключительное право поменять старшего. Эмиссар в свою очередь может являться рядовым членом другой пятёрки более высокого порядка, но не может быть её старшим. Поскольку рядовые члены пятёрки не имеют контакта с эмиссаром, а эмиссар имеет контакт только со старшим нижестоящей пятёрки, но не со своим вышестоящим эмиссаром, достигаются сразу несколько целей:
— схема универсальна для любого количества членов — от пяти и до бесконечности;
— в случае раскрытия пятёрки в любой части цепи безопасность всей группы обеспечивается ликвидацией эмиссара вышестоящей пятёрки и старшего нижестоящей (при наличии). Контакты со всеми членами пятёрки прекращаются, а сама пятёрка при необходимости и возможности также ликвидируется;
— никто из членов пятёрки (включая старших в чуть меньшей степени) не имеет представления о реальном размере, силе и потенциале всей группы;
— соответственно, вербовать членов первой пятёрки можно, ссылаясь на уже существующую многочисленную группу.
Организация, безусловно, требовала устава, политической программы и прочей внешней мишуры, которые на данном этапе Михаил справедливо признал второстепенными, полагая первоочередной задачей вербовку первого члена якобы могущественной группы, а на деле пока лишь адепта его не на шутку разыгравшегося воображения. Чем сложнее представлялась эта задача, тем очевиднее становилось, что её выполнение докажет практическую возможность реализации идеи целиком. «Любое целенаправленное и последовательное действие уже потому верное, что оно последовательно и целенаправленно, иными словами, чем чёрт ни шутит», — так процитировав самого себя, он продолжил. Привычка к систематизации процесса и опыт подбора персонала на более «житейские» должности в компании-работодателе подсказала для начала составить список минимальных требований:
— Возраст до 35 лет.
— Холост/не замужем. Без детей.
Эти два сочетания гарантировали в принципе возможность уделять незаметно для близких необходимое время Группе, именно поэтому сюда же можно было отнести наличие супругов и/или детей при условии несовместного проживания или, наоборот, жизнь под одной крышей, но будучи связанными не более, чем социальными обязательствами. Что до предельного возраста, то Михаил не сомневался, что идее, как и любви, покорны все без исключения года, но чем старше человек, тем менее подвижен его мозг, и потому тем труднее он сам расстаётся с привычным образом жизни, если только этот милый сердцу обывателя образ уже заботливо не разрушен вездесущей государственной машиной, то есть:
— Желателен болезненный конфликт с существующим в стране порядком вещей.
Этот пункт стоял на третьем месте, но уж точно не по значению. Здесь нужна была глубокая душевная рана, жажда мести и желание порвать ненавистную, не столь принципиально чью глотку, лишь бы дали до неё дотянуться. Человек должен быть доведён до состояния загнанного в угол зверя, чтобы его животная ненависть распространялась на всех окружающих, сколько-нибудь наделённых властью, и, что не менее важно, всех их приближённых. Михаил справедливо полагал, что эффективно бороться с пусть и проржавевшей, но всё же многочисленной и сектантски сплочённой государственной машиной невозможно на её поле. Нужно было расширить набор инструментов воздействия до максимума, что было совсем не трудно, так как даже трижды бесчеловечная, но официальная власть в современном мире скована необходимостью соблюдать хотя бы внешние приличия.
На этом в принципе основан весь современный терроризм, когда смертельный удар наносится по невиновным людям, а государственная машина в ответ может в лучшем случае лишить жизни террористов, но уж никак не отплатить им той же монетой. В основу своей идеи Михаил положил принцип «расширенной ответственности», когда за совершённые преступления могли и должны были отвечать абсолютно все приближённые к чиновнику лица, включая супругов, детей, родителей и вообще всех близких родственников. Он понимал, что эти люди и являются наиболее болезненным и при том уязвимым местом, поэтому-то в первую очередь и должны сделаться объектами возмездия, особенно на первом этапе, когда возможности будут весьма ограничены. Существовал некоторый риск, что это лишит организацию поддержки определённых слоёв населения, но, во-первых, группа изначально не планировалась как рупор общественных, пусть и благих, идей, а во-вторых, степень толерантности нынешнего российского общества находится на достаточно низком уровне, чтобы переварить идею вроде «возмездия оборзевшим, зажравшимся мажорным детишкам, благодаря родительской должности поставившим себя выше остального быдла второго сорта». Или что-нибудь в этом роде. Об этом ещё стоило подумать, но то, что идея найдёт последователей, как минимум среди молодёжи, Михаил не сомневался.
Для некоторого морально-этического обоснования (хотя оно и вторично в ключе непосредственно деятельности, но, если можно им не пренебрегать, то почему бы и нет) вполне можно было придумать что-нибудь удобоваримое вроде адаптированной к современности веры монголов-чингизидов в то, что любые человеческие качества — как положительные, так и отрицательные, включая предательство, трусость и так далее, передаются по наследству, а посему вместе с носителем вируса уничтожаться должны и потенциальные переносчики. Благо, что любимая родина не далее, как во времена Иосифа Джугашвили, на практике применяла этот принцип, хотя бы и прикрываясь номинальным «сын за отца не ответчик». Так что генетическая память в сочетании с подчас ошеломляющей наглостью и беззаконием, творимыми власть имущими, поможет примириться с этим весьма условным нововведением на ниве политической борьбы.
Безусловно, официальная власть захочет ответить хоть и не официальным, но от того не менее зверским ответным истреблением всех и вся, но для того в группе и будут состоять одинокие или равнодушные к близким люди, чтобы исключить любое потенциальное воздействие с этой стороны. Таким образом, имелось первое существенное преимущество в борьбе против государства. Этот термин, кстати, тоже следовало заменить на более подходящее слово — система, так как организация не ставит своей целью уничтожение государства как такового, а хочет лишь избавить его от раковой опухоли — так, по крайней мере, стоит декламировать официально свою задачу.
— Готовность, а точнее — желание вершить судьбы (не путать с правосудием) и приводить в исполнение приговор.
Эта черта — сугубо национальная, но она отчасти лежит в основе всех успешных революционных действий в стране. Задавленный на протяжении десятков поколений, ещё не так давно раб, почти добровольно преклоняющийся перед хозяином, русский человек не может в какой-то момент не желать стать хозяином сам, и этому желанию рано или поздно понадобится выход. На этом, в том числе, построен весь принцип современной российской бюрократии и вообще организации жизни, где среднестатистический чиновник, к примеру, полностью зависит от своего начальника, не важно, какую должность он сам при этом занимает. Будь ты хоть министр, отношение к тебе непосредственного руководителя идентично восприятию помещиком своего крепостного, который является его полной собственностью. В качестве компенсации ты получаешь возможность относиться так же ко всем нижестоящим по иерархической лестнице. Говоря проще, я готов, чтобы об меня вытерли ноги, но дайте мне вытереть свои о десяток других. В конце этой цепочки стоят совсем уж низшие слои общества, которым по должности не положено вытирать что-либо об кого-либо, но для этого — со времён судебника Ивана III — предусмотрен выход в виде такой же иерархии семейных отношений, где муж владеет и, если желает, как хочет издевается над женой, а жена либо терпит свою незавидную долю, в таком случае муж и является самым лучшим, кровно заинтересованным надзирателем, который не даст этому последнему звену восстать против существующего порядка вещей, или при желании распространяет императив поведения на детей, а те уж точно не потянут на революционный элемент.
Такова существующая у нас вертикаль власти, которая идеально укладывается в русскую ментальность. Игнорировать эту извечную мотивацию русского человека невозможно, да и не нужно, когда гораздо практичнее её использовать. Фактически необходимо поставить в основу взаимоотношений внутри группы право рядовых членов решать судьбы остальных людей, убивать или миловать, а платой за это установить железную дисциплину с единственно возможным наказанием в виде ликвидации же. Ничего, опять же, принципиально нового.
— Отсутствие интереса к алкоголю и/или наркотикам.
Видимо, в силу содержания эстрогена, подавляющего мужской тестостерон, алкоголь прививался русскому человеку на протяжении всей истории нашего государства и успешно используется до сих пор, хотя бы и в виде внешне принятой на вооружение антиалкогольной компании. Именно он как-то примиряет низшие слои с действительностью, да и всем остальным помогает пережить различные «перегибы» власти. Глубоко в душе Михаил почти признался себе, что добавил этот пункт, по большей части испугавшись собственного примера — при всей сосредоточенности, с которой занимался подготовкой, он тем не менее ясно понимал, что хотя и оперирует набором очевидно вменяемых средств, конечная цель от этого не становится более очевидной.
Начало было положено, и, удовлетворённо разорвав на кусочки исписанный лист, развеселившийся отчего-то Михаил отправился шататься с показательно озабоченным видом по офису, дожидаясь конца оказавшегося прямо-таки рабочим дня. Поводов для радости было достаточно: на его стороне был здоровый прагматизм, который, как он всё ещё надеялся, рано или поздно, но остановит его перед лицом если не невозможности, то бессмысленности предприятия, а если нет… и если к тому же первая вербовка удастся, то, кто знает, может и стоило повнимательнее присмотреться к неожиданной фантазии. Он явно ощущал набирающее скорость движение, природу которого отчаянно силился понять.
ВСТРЕЧА
В отличие от большинства своих коллег Михаил не очень жаловал всяческие корпоративные халявные мероприятия, поскольку они отрывали его от любимого «занятия алкоголем», как он иногда называл свою милую привычку напиваться в одиночестве. Тем не менее, новая позиция обязывала, и как ответственный сотрудник и руководитель он покорно тянул лямку.
Обычно всё ограничивалось посиделками в соседнем с офисом средней руки ресторане с наклонностью пивняка, хотя и могущем похвастаться неплохой по московским меркам кухней. Человек двадцать-тридцать коллег занимали какое-то более-менее единое пространство, которое по старой ещё советской привычке подсознательно стремилось принять форму длинного свадебного стола, во главе которого вместо счастливых молодожёнов водружали руководителя, чаще экспата, и попутно с возлияниями воздавали ему различные почести в благодарность за свою счастливую судьбу, бесплатное пиво с луковыми кольцами и надежду, что эта эйфория продлится всю сознательную жизнь.
Порядочных, сиречь западноевропейских и североамериканских, иностранных менеджеров порой слегка пугала эта твёрдая уверенность подведомственного персонала в том, что именно любимый руководитель был тем рогом изобилия, из которого сыпалась карьера, зарплата и упомянутый уже бесплатный разливной лагер. Не помогала ни ротация кадров, ни уверения самого уважаемого начальника, ни даже вся корпоративная культура, заточенная на восприятие корпорации как отдельного мощного государства — приземлённый ум российского служащего хотел видеть объект своего обожания, трогать его и, временами и в известном подпитии, отдаваться ему бескорыстно и просто, стремясь незатейливыми пьяными фрикциями разнообразить скучное пребывание среди холодных отечественных снегов. Этому даже придумано было подходящее название — one night stand, и в этом красивом словосочетании на английском языке наше русское ****ство представлялось уже чем-то утончённым и очень западным, эдакой новомодной формой взаимоотношения полов в рамках строгой на этот счёт в рабочее время деловой этики.
Надо признать, что мы, дети страны советов, прямо-таки расцветали от потока свалившихся на нас, большей частью незаслуженно, благ и опять же как дети искренне радовались каждому событию в жизни приютившей нас компании. Довольно, впрочем, скоро эти радости приелись, и уже лениво, как обязанность, потягивают морковный фрэш познавшие жизнь соотечественники, смотрят снисходительно на восторги молодых сотрудников, стерев из памяти свою ещё недавнюю вторую молодость, полную искренних обожаний и слезных восторгов под холодный, разливной, трижды упомянутый, но, чёрт же побери, такой тогда, казалось, вкусный бадвайзер.
Впрочем, как раз сегодня Михаилу предстояло мероприятие несколько иного свойства. Многочисленные действующие и потенциальные подрядчики под любым, более или менее подходящим предлогом устраивали различные полуофициальные конференции с непременным шведским столом, изобилующим в том числе и алкоголем, дабы — официально декларировалось — иметь возможность обсудить текущие вопросы или возможность будущего сотрудничества в неофициальной расслабляющей обстановке вместо того, чтобы мучить клиента презентациями в душном офисе. Идея стоящая, благо всё больше раскручивающийся маховик отечественной коррупции давал обильные всходы повсюду, не забывая и вотчины империалистов, бюджеты которых, к слову сказать, частенько могли переплюнуть государственные структуры. И недавно ещё восторженно счастливые одной зарплатой рабочие пчёлы превращались в холодных расчётливых циников со всеми задатками будущих трутней: ровно десятилетие русская ментальность боролась с новыми веяниями из-за океана и в конце концов снова победила, водрузив над флагманами уже западной индустрии знамя лени, интриганства и тотального воровства.
В описываемый однако период русская душа ещё не раскрылась полностью, и потому страждущие получить контракт аккуратно прощупывали decision makerов на предмет восприимчивости к новым веяниям, и частенько ещё можно было получить отказ и вообще потерять клиента, если вот так, невпопад, ляпнуть ему про откат. Более тонкие игроки имели для этой цели в отделе продаж парочку не очень, может быть, талантливых сэйлзов, но зато приятно выделявшихся на общем сером фоне девушек более чем притягательной наружности. С такой приятно было и поболтать, потягивая вискарь, и такой легче прощались различного рода оплошности, которые так почти охотно мужчина прощает красивой женщине, как будто красота вправе компенсировать недостаток такта и ума.
Почему-то в данном случае время было выбрано как будто специально самое неудачное — пятница вечер, и division manager Михаила предсказуемо отказался от участия, но по каким-то своим соображениям, а может быть и просто в припадке альтруизма сообщил страждущим занять место новых поставщиков, что отправит на мероприятие свою чуть только не правую руку, которого и наделяет всеми необходимыми полномочиями. Правая рука, прямо скажем, не испытывала восторга от перспективы отложить свидание с алкоголем минимум на четыре часа ради сомнительного удовольствия выслушивать грубую лесть, не имея возможности как следует напиться, дабы не потерять лицо, а точнее — не получить по шее за вымазанный в грязи престиж родной компании. Михаил понял, что откосить не получится, когда босс, многозначительно улыбаясь, сообщил ему по секрету, что у них впечатляющий отдел продаж, с некоторыми представителями которого очень приятно и полезно пообщаться за бокалом кьянти. Утешало в этой ситуации одно: поскольку любимый руководитель готовился отбыть с повышением назад на родину в течение ближайших месяцев, ему было глубоко наплевать на будущий тендер и выбор поставщика, поэтому, при наличии удачи, Михаил мог бы, воспользовавшись временным безвластием, несколько улучшить свои финансовые показатели, которые, хотя и были в порядке — на вискарь и шлюх ему с избытком хватало зарплаты — явно не пострадали бы от небольшого дополнительного вливания. Подбодрив себя таким образом и всё-таки хлопнув в кабинете пару раз по сто по случаю пятницы, в подобающем выпитому душевном настроении гордый представитель отечественного среднего класса отправился на рабочей машине с водителем познавать новые прелести своей должности.
Место, куда его привезли, было то ли гостиницей, то ли конференц-залом в приличном районе недалеко от Волхонки, так что можно было при случае услышать перезвон ХХС, если последний вообще когда-нибудь звонит. Меньше всего по его внешнему виду можно было предположить, что он и есть один из главных гостей вечера, вокруг и ради которых планируется основное сегодняшнее действо, но по счастью фамилия была в списке гостей, и тут же от группы встречающих девушек отделилась одна, ростом повыше остальных, которые и так-то были под метр восемьдесят, и, ласково сверху заглянув в глаза, объявила себя его сегодняшней спутницей, помощницей и чуть только не доброй волшебницей, призванной, как догадался Михаил, скрасить его сегодняшний вечер ненавязчивой беседой о будущем тендере.
Они прошли к лифту и, поднимаясь на четвёртый этаж в чудесном зеркальном ящике, имели возможность таким образом каждый рассмотреть друг друга со всех сторон. Впечатление было несколько различное: один видел шикарную девушку в дорогом, почти неприлично коротком платье, другая имела счастье лицезреть мятые брюки, дешёвую обувь и не первой свежести рубашку, о цвете воротничка которой не хотелось даже и думать. Образ её сегодняшнего спутника завершался слегка просвечивающими контурами майки, в которой русская всё-таки девушка безошибочно узнала так называемую «алкашку», сильным запахом неожиданно хорошего виски изо рта и полным очевидным неприятием действительности, невниманием к своему внешнему виду и, что было совсем грустно, отсутствием привычного, чуть стеклянного грубого мужского блеска в глазах при взгляде на неё.
— Как-то мы с Вами не смотримся, — в довершение всего искренне пошутил он и даже от души рассмеялся. — Из своего опыта могу посоветовать Вам побольше пить, это, знаете ли, сглаживает впечатление, — по-идиотски серьёзно завершил её спутник.
Женский арсенал богат инструментами, способными охмурить всякого мужчину, но что прикажете делать с придурком в измятых штанах, который к тому же прекрасно осведомлён о собственной неполноценности, и последняя его ничуть не смущает.
— Пожалуй, я воспользуюсь советом, — неожиданно даже для себя зло ответила она и, вдруг испугавшись этого прорвавшегося слова, способного испортить всё дело, испуганно посмотрела на собеседника. Михаил понимающе, без тени обиды кивнул, чем заставил почувствовать свою спутницу непривычную неловкость. Ей вдруг показалось, что она снова на школьном выпускном и идёт под руку с первейшим ботаником класса, которого она, сначала смеха ради, нанюхавшись какой-то дешёвой дряни, избрала своим кавалером на вечер. Позже, изрядно до кучи напившись, юной красотке пришла в голову возбуждающая отвратительным контрастом мысль: ей, воплощённой сексуальности, быть грубо в свой выпускной оттраханной этим забитым, мастурбирующим занудой, и она затащила его в какую-то вонючую каюту прогулочного катера, на котором, видимо, чтобы не разбежались, собрали их любимые учителя, расстегнула ремень на брюках, стянула белые детские трусы и начала с того, что подарила ему, не видевшему, что называется, ничего слаще редьки в своей унылой жизни, тот минет, от которого млели все её знакомые парни и мужики, дарили ей подарки и предлагали озолотить, лишь бы она решилась делать это ему одному. Она опасалась, чтобы несчастный слишком быстро не кончил, обломав ей кайф, а он вместо этого грубо оттолкнул её и, сказав «у меня нет презерватива», застегнул штаны и быстро вышел вон.
Открывшиеся двери лифта прервали её невесёлые воспоминания и, оправив платье, она томным голосом проговорила:
— Кстати, я забыла представиться, меня зовут Инна.
— Ничего, у Вас на табличке написано, — ответил Михаил и, жестом предлагая ей выйти из лифта первой, с неожиданной самоуверенностью в голосе заявил: — А теперь, Инна, давайте узнаем, где здесь бар.
Потому что, пока его не слишком обходительная дама предавалась воспоминаниям юности, Михаил успел сделать несколько важных для себя наблюдений:
— на стойке с бейджиками, придя одним из первых, он не заметил больше ни одного с названием родной компании, равно как и не увидел имён, с которыми работа могла свести его в дальнейшем. Это был разношёрстный клиентский состав, набранный, что называется, «до кучи», тогда как главными блюдами праздника были несколько приглашённых, и он в их числе. Михаил попытался всколыхнуть в себе нотки тщеславия, чтобы порадоваться этому, но здравый и пока ещё трезвый рассудок не позволил ему упиться чувством эфемерной власти, напоминая, что его занесло сюда по чистой случайности;
— его Инна была слишком явно начинающим и весьма условным сэйлзом, раз забыла даже представиться и позволила себе в самом начале разговора непростительную с любым другим собеседником резкость, но опытным взглядом он определил, что она тёртый калач, видавшая виды баба, которая при случае не побрезгует помочь ему проблеваться в какой-нибудь античного вида фаянсовый толчок и посадит в такси до дома — лишь бы сдуру не своего;
— ему, как горячо желанному будущему клиенту, очевидно, важно было сохранить лишь внешнюю минимальную сторону приличий, то есть не упасть лицом в шведский стол, не орать и не задирать окружающих, к чему он, тихий домашний алкоголик, и без того никогда не был предрасположен.
Всё вышеизложенное привело его к приятному финальному умозаключению, что он может не откладывать своей алко-пати, а начать её здесь, наполовину для разнообразия поднакидавшись в новой атмосфере, чтобы потом с тем большим удовольствием отпустить тормоза дома. Оставалось одно, слегка потерявшееся от его напора неудобство, и звали её Инна, и надо было что-то с ней сделать, поэтому с яростью спортсмена, преодолевающего последнее препятствие на пути к желанному финишу, Михаил взял за руку свою музу по принуждению, отвёл в сторону и в ответ на её полувопросительный, но всё же подбадривающий взгляд быстро начал говорить:
— Дорогая Инна, я понимаю, что цель Ваша на сегодня есть добиться моей встречи с Вашим руководителем путём нехитрых женских обольстительных приёмов, которыми Вы, не сомневаюсь, владеете в совершенстве. Но я избавлю Вас от не слишком приятной обязанности почти что соблазнения столь неприглядного типа как я: вот Вам визитка, и пусть в понедельник — нет, во вторник, он позвонит мне, чтобы договориться о встрече, на которой мы обсудим все — так и скажите, абсолютно все интересующие его детали. Засим можете отрапортовать Вашему начальству, что mission complete и быть свободны, тем более, что у симпатичной девушки вроде Вас явно найдётся занятие поинтереснее на вечер пятницы. Чтобы Вы были спокойны, я даже обещаю непременно доложить Вашему боссу, что только благодаря Вашему профессионализму сэйлза и женскому обаянию и состоялась наша с ним встреча. Вроде всё, — резюмировал Михаил и обвёл взглядом собравшихся, как будто на их лицах мог увидеть напоминание о чём-то упущенном и важном. — Рад был познакомиться, — поставил он точку и почти как на пружинах стремительной походкой двинулся к бару.
Совершенно случайно и уж точно не желая того, Михаил вновь вызвал из небытия неприятное воспоминание семилетней давности, которое так некстати всплыло в сознании Инны по дороге в лифте. Снова, как и тогда, ей сказали «у меня нет презерватива» и поспешно ретировались, и если тогда она в шутку ещё немного побегала за медицински подкованным ботаником, то сейчас ей страстно захотелось поставить на место этого зачуханного неудачника, в результате какого-то глупого стечения обстоятельств занесённого наверх по начальственной лестнице.
В это время ничего не подозревавший неудачник уже потягивал в сторонке от основного действа самый что ни на есть скотч и потому излучал почти что блаженство. Одного недоставало для полного расслабления — это был чёртов фуршет, на котором, соответственно, не было стульев, и он, всё ещё трезвый, а потому колеблющийся, несмело пошёл обратно к только что грубо брошенной спутнице. Увидев его приближение, Инна, к своему удивлению, испытала двойственное чувство, в котором, с одной стороны, была очевидная радость решительной победы своей красоты над этим чванливым кретином, но что-то внутри, неожиданно для неё самой, загрустило, видя, каким недолгим оказался триумф этого хотя и помятого, но как ещё минуту назад казалось неординарного мужчины.
Пока Михаил не спеша пробирался к ней через толпу гостей, она даже успела потосковать немного от том единственном, которому хватило сил остаться собой даже под влиянием её почти всесокрушающего обаяния. Надо было видеть, как он опускал глаза, боясь встретиться с ней взглядом, и тем не менее явно шёл обратно к ней. Вот он уже обошёл последнее препятствие, её непосредственного руководителя, кстати, своего тёзку, который что-то по этому поводу не очень удачно пошутил. Ещё раз-два-три, и он уже стоит перед ней, неуверенно глядя в глаза. Итак, с чего же мы начнём?
— Милая Инна, я прошу прощения, что был чересчур самоуверен и решил обойтись сегодня без Вашей помощи.
— Ещё бы ты попытался обойтись, — торжествуя, но, естественно, про себя довольно констатировала Инна.
— Я понимаю, насколько это неуместно, учитывая формат мероприятия, но хочу попросить Вас об одной необычной услуге… — Михаил сделал паузу перед решительным выпадом.
«Да неужели же он так и предложит, — начала уже по себя возмущаться Инна, — это, конечно, важный клиент, но нужно и меру знать, здесь же не бордель».
«А пошло оно, в конце концов, я нужен им как клиент и класть хотел на весь их этикет, пусть уж постараются», — решительно додумывал Михаил, благо скотч оказался что надо и, растворяясь, уже давал ожидаемые плоды.
— В общем, мне нужен стул, — вдруг почти с вызовом сказал он.
В первое мгновение Инна услышала в высказанном медицинском термине жуткое даже не сексуальное уже извращение и, на секунду опешив, вперилась в говорившего взглядом, не в силах осознать даже реальность происходящего, но на помощь, как ни странно, пришёл сам змей-искуситель.
— Ну не могу я всё время стоять. Хочется и посидеть немного, не восемнадцать же мне, в самом деле, лет, — увидев, какой жуткий эффект произвела его просьба, извиняющимся тоном промямлил Михаил. — Впрочем, как хотите; но тогда мне придётся оставить Ваше милое собрание, — в нём говорил уже недовольный ребёнок, у которого отобрали ненужную игрушку, которая именно вследствие этого и стала вдруг самой желанной.
«Да пошло оно всё, — уже как мантру повторял он, в душе коря себя за чрезмерную преждевременную сговорчивость. — Что это за грёбаный интеллигентный джентльмен во мне освободил от законных обязанностей эту шлюху. Оставил бы у себя на побегушках на весь вечер, нет, блин, надо же мне быть бла-ародным рыцарем без страха и упрёка, — обидно было, что ему почему-то начало здесь нравиться, видимо, сказывалось седативное действие алкоголя — сиди и потягивай качественное пойло, да поглядывай на красивых девушек: тот же стриптиз, только намного приятнее, поскольку с любой можно поболтать, и она со всем возможным рвением будет делать вид, что разговор ей приятен, а ты себе нуди про неудавшуюся жизнь и подступающий кризис среднего возраста; слушай, как она тебя отговаривает, убеждает, что ты ещё очень привлекательный молодой мужчина, к тому же такой успешный, с блестящим будущим, мечта любой девушки, только вот она лично, к безмерному сожалению, уже занята…
На волне таких невесёлых мыслей Михаил дошёл уже до лифта и несколько раз в раздражении нажал кнопку.
— Надо было сначала дождаться такси или хотя бы стакан полный с собой захватить, а теперь чеши пёхом до метро, да ещё и на сухую. Твою же мать, — только и оставалось ему сказать в завершение настолько многообещающей, насколько и позорно провалившейся первой части пятницы.
В этот момент между ним и лифтом возникла чья-то улыбающаяся идиотская рожа, произнесла: «Добрый вечер, меня зовут Сергей», протянула ему руку, которую он инстинктивно пожал, забыв, правда, представиться в ответ, так что новоявленному знакомому ничего не оставалось, как взглянуть картинно на бейджик, хотя он и без того хорошо знал, с кем говорит.
— Я владелец компании, извините, что не нашёл время подойти познакомиться раньше. Мы раньше общались со Стивом, но он, насколько мне сказали, несколько неожиданно передал эту часть работы Вам.
— Да, его скоро переводят, так что он отправил на это сборище меня, — счёл нужным огрызнуться Михаил.
— Разве Вам у нас не понравилось? Всё ведь только началось, будет ещё, не побоюсь сказать, виртуозная игра на фортепьяно да и масса других сюрпризов; останьтесь ещё ненадолго, Вы не пожалеете.
— Всё в порядке, мы договорились с Инной о встрече с руководителем отдела продаж на следующей неделе, а теперь мне правда пора идти, — на этом стоило и закончить, но почему-то захотелось пожаловаться на несправедливость. — Точнее, я устал и хотел посидеть, а у вас негде; я попросил Инну, девушку, которая ко мне приставлена, организовать мне стул, но она как-то потерялась совсем, так что я решил не настаивать, тем более, что все деловые вопросы мы решили.
«Вот так-то, знай, какие дебилы в твоей конторе работают, — как бы говорил даже слегка приосанившийся Михаил. — А впрочем, кто ещё дебил: развели меня и выкинули», — снова грустно подумал он и сделал попытку обойти Сергея, чтобы пройти в открывшиеся двери лифта, но тот словно случайно преградил ему дорогу и, дотронувшись до его руки чуть пониже локтя, настолько легко, что нельзя было даже назвать этот фамильярный жест неделикатным, неожиданно уверенно произнёс:
— Вы позволите мне исправить это недоразумение?
В предложении и интонации вроде как был знак вопроса, но в то же время столько спокойной властности было в этом голосе, что Михаил, перестав сопротивляться, остановился и, чуть подумав, хотя и неуверенно, но кивнул.
— Пройдёмте со мной, сейчас Вам будет и стул, и кресло с диваном, если только Вам так удобнее. Скажу Вам не ради пустой лести, я тоже весьма трепетно отношусь к своим привычкам и не изменяю им в угоду обстановке и тем более чужому мнению, поэтому помимо того, что я с готовностью исполню каприз желанного клиента, мне доставит это ещё и удовольствие. Инна, бегом принеси гостю стул, — только и бросил он, и Михаил, сам ценитель дисциплины и субординации на деле, а не на словах, увидел, как мгновенно засеменила куда-то его недавняя спутница. Она бы охотно и побежала, изображая тем большее рвение, да высокие каблуки и обтягивающее платье мешали ей это сделать. Михаилу, помимо того, что волей-неволей стала приятна такая суета вокруг его персоны, было радостно сознавать, что таким образом творится самая что ни на есть справедливость. Пока он провожал Инну всё более примиряющимся взглядом, Сергей успел при помощи кого-то ещё выяснить, какой сорт виски пил до этого его будущий клиент и, когда последний повернулся к нему снова, уже держал бокал в руке с видом довольного своей проворностью официанта.
Приходилось признать, что перед ним был достойный представитель отечественного бизнеса, способный, не ложась грубо под клиента, дать ему, что называется, «почувствовать нашу любовь». Внешне этот примерно ровесник Михаила напоминал рекламу успешных людей в американских фильмах: ростом чуть выше среднего, стройный, если не сказать поджарый — как хорошая борзая, он носил явно сшитый на заказ костюм — предмет вечной зависти средней руки офисных клерков, которым подобно герою гоголевской шинели приходится долго откладывать, чтобы позволить себе такой же. Взгляд его весёлых глаз излучал беззаботность, и своим, как ни крути, пролетарским чутьём Михаил угадал в нём счастливца, удачно избегнувшего жесткого посвящения в отечественные предприниматели в виде первоначального накопления капитала с его неизменными атрибутами безнадёжности, страха и околокриминальных первых шагов на ниве собственного дела. Он был как будто невинное дитя, не познавшее и никогда не познающее порока дешёвых съёмных квартир, не слишком симпатичных женщин и всей прочей унизительной дряни, которая гордо называется «умение довольствоваться малым». Без комплексов и преждевременных седых волос, без личных своих тараканов в голове он сочетал в себе мужскую самоуверенную силу с обаянием и лёгкостью молодой красивой девушки, уверенной, что она права уже лишь потому, что ей так этого хочется. Что-то влекущее было в этом молодом владельце даже может быть и не своего бизнеса, и рядом с ним как будто пороком казались сила воли, характер и несгибаемость под гнётом любых неприятностей — те качества, которыми заслуженно одарила Михаила не бог весть какая ласковая жизнь и которые обычно были предметом его тайной гордости, но, поставленные на одну чашу весов со смеющимися глазами и жизнерадостной улыбкой Сергея, они, хотя и перевешивали очевидно, но как-то убого и до обидного смешно было силой десятилетнего опыта борьбы, побед и часто горьких поражений с трудом пересилить чью-то неистребимую жизнерадостность. В этот момент Михаил согласен был, что противоположности притягиваются, потому что его неосознанно тянуло к этому баловню судьбы, с которым, по сути, ему и поболтать было не о чем: не плакаться же на свои болячки и уж тем более не говорить о чём-то по-настоящему серьёзном — он наверняка, хотя и получил самое блестящее образование, не прочитал в своей жизни более двух десятков так сказать «необязательных» книг.
Что до Сергея, так его только что в восторг не привёл этот Михаил, инопланетянином смотревшийся среди других гостей, абсолютно, но не показухи или принципа ради, видимо равнодушный к тому, как он выглядит и что о нём подумают. В этом отрицании общепринятого была какая-то даже особая мужественность, и пресыщенному владельцу одной из папиных фирм было приятно сознавать, что сегодня вечером он, может быть, пообщается с интересным человеком да ещё и по совместительству потенциальным крупным клиентом. Ему казалось, что его собеседник не очень-то расположен к разговору, но он хорошо знал силу своего обаяния и почти не сомневался, что легко развеет этот налёт среднерусской тоски, а потому с места в карьер начал:
— Мне уже успели доложить, что Вы любезно согласились встретиться с нашей главной продажной тварью, как я его называю, и тем лишили смысла всю дальнейшую суету вокруг собственной персоны, отправив в отставку даже Инну, что и вовсе удивительно, и, позволю себе предположить, несколько преждевременно. Впрочем, это хорошо с одной определённо стороны — своё дело как клиент Вы уже сделали, так что мы можем спокойно необременительно поболтать как два познакомившихся на скучнейшем сборище человека и не чувствовать при этом давление возложенных на нас, так сказать, обязанностей или даже ролей. Как Вам такое предложение? — закруглил Сергей, снова обольстительно показав два ряда качественных зубных имплантантов.
Весь этот напор и речь напоминали нежное обольщение понравившейся девушки, которую вдруг и непременно сегодня захотелось поселить ненадолго к себе в постель, и Михаилу пришло на ум, что его собеседник, наверное, гораздо чаще шептал на ушко юным прелестницам пошлые нежности, чем разговаривал о деле с клиентами или хотя бы просто с мужчинами. Даже сейчас он по привычке как бы демонстрировал себя Михаилу со всех сторон, давая возможность насладиться его притягательной внешностью и занимательной, как ему, похоже, искренне казалось, беседой. Одно неприятное подозрение тут же поразило Михаила, и он совершенно невпопад, с грубой какой-то солдатской прямотой спросил в ответ:
— Раз уж мы решили сразу и с ходу расставить все точки над i, можно поинтересоваться, Вы, часом, не гей?
— Нет, к сожалению, совершенный натурал, — ответил Сергей и рассмеялся. Его прервали, подавая второй бокал с виски, и он счёл нужным добавить, — поскольку мы столь быстро перешли на такие личности, предлагаю продолжить и, во-первых, перейти на ты, а то ведь, ей-богу, неудобно выкать, когда спрашиваешь пятиминутного знакомца, не педик ли он, и, во-вторых, закрепить этот переход брудершафтом, только, прошу извинить, без поцелуя по означенным выше причинам.
— Гуд, тогда давай за знакомство, — подытожил Михаил, и они громко, привлекая даже излишнее внимание, чокнулись, но по какому-то обоюдному чутью обошлись без обязательного в таком случае скрещивания рук.
Когда они затем слегка по-разному отпили свой виски: Сергей сделал один глоток, а Михаил на радостях осушил половину бокала, хозяин вечера счёл своей почётной обязанностью продолжить беседу:
— Меня, честно признаюсь, самого достают эти сборища. Тебе ещё, поверь, хорошо: все вокруг на цыпочках, красивая девушка только что в зад не целует — знай себе развлекайся в меру условностей корпоративной культуры, а мне так просто беда. Контора отцовская, который всё хочет пристроить меня к какому-нибудь делу, да и чтобы я заодно не тянул из него деньги, вот и приходится мне крутиться, чтобы не разочаровать любимого папА и вообще не лишиться средств к существованию — он у меня мужик жёсткий, как сейчас модно говорить, старой закалки.
Подёрнутым приятной алкогольной дымкой взглядом Михаил подозрительно посмотрел сначала на свой полупустой бокал, затем на полный своего собеседника и, безуспешно попытавшись сопоставить происходящее, ответил, прервав говорящего на полуслове:
— Я прошу прощения, но, учитывая степень опьянения и как-никак субординацию клиент-подрядчик, это я должен был сейчас с места в карьер исповедоваться первому встречному и жаловаться на жизнь — причём мне-то как раз есть, на что жаловаться в отличие от отпрыска голубых кровей, лениво, из-под палки управляющего папашиным капиталом. То есть это я так, больше к слову, продолжай, но справедливости ради нашёл нужным упомянуть.
— Благодарю искренне. У меня устойчивое ощущение, что мы двое только и понимаем здесь друг друга, находимся, что называется, на одной волне. Как тебе идея не задерживаться здесь слишком и потом гульнуть где-нибудь дальше, естественно, за счёт моей конторы — должен же я надлежащим образом обхаживать новых потенциальных клиентов. Сразу оговорюсь, можешь потом послать нас к чёртовой матери, чтобы ты не чувствовал себя как-то обязанным, потому что, ей-богу, просто хочу провести время с близким по духу человеком.
— Стесняюсь спросить, с чего ты так уверен в нашей, так сказать, близости после десяти минут знакомства?
Сергей ждал этого вопроса, ответ на который, по его мнению, должен был разом убедить его нового товарища, и потому победоносно даже не проговорил — продекламировал почти по слогам:
— Из-за стула.
Михаил уже понял, что покорён этим отвратительным на самом деле баловнем судьбы, но тем не менее захотел-таки выслушать немного приятной лести в свой адрес, тем более, что того, видимо, распирало от желания её высказать и, запоздало ломаясь как девушка по дороге домой к новому знакомому, он игриво — а подвыпившим голосом вышло и вовсе с оттенком лёгкого педерастического флирта — произнёс:
— С этого места поподробнее.
Его новый конфидент, радуясь, как удачно уловил настроение, охотно продолжил:
— Знаешь, как только ты потребовал стул, я сразу понял, что ты во многом такой же, как я. Конечно, у нас разное воспитание и материальное положение — не столько в плане количества денег, поверь, у меня их ненамного больше твоего, сколько в части трудности их получения и ещё много мы чем отличаемся, но в главном мы похожи: каждый в меру своей власти и положения имеет собственный небольшой мирок, кокон, из которого он не выходит, но уж в нём-то всё и всегда делается так, как мы захотим, и плевать на всякие условности там и приличия. Вот захотелось тебе стул — и положить ты хотел на то, что это фуршет — раз, что ты будешь выглядеть полным идиотом, сидя один среди стоящей публики — два, и даже больше скажу — ты будешь настолько в себе уверен, что постепенно остальные примут, так сказать, твою точку зрения и мало того что перестанут коситься, так ещё, может, и себе стулья потребуют — три. Ну как, угадал?
Папин любимец улыбался с обольстительностью заправского жиголо и, не уточни десять минут назад Михаил насчёт его сексуальной ориентации, он был бы твёрдо уверен, что является сейчас объектом соблазнения, что на самом деле было сущей правдой, с той лишь разницей, что стоявшему напротив честнейшему натуралу давно уже прискучило общество приятных, но в целом пустых женщин: его мужское эго вкупе с физиологией были удовлетворены абсолютно, и он просто искал приятной компании, собеседника, с которым действительно было бы интересно поговорить и его послушать. Безусловно, он предпочёл бы вести этот интересный разговор с интеллектуально развитой, обольстительной и по возможности молодой девушкой, чтобы потом логично завершить его не менее интересной игрой в постели, но это было уже из области научной фантастики, тем более, что, будучи не только реалистом, но и прагматиком, хорошо понимал, что мог легко провести вечер за разговором с мужчиной, попутно подцепив и женщину для завершающей стадии.
Сергей. Сука. Повелитель морей. Весьма убогая рифма. Историю на самом деле делают те, кто её записывает, и отпечаток псевдопролетарской ненависти сопровождал Михаила всегда, когда он общался с этим человеком. Конечно, это была не ненависть, а просто зависть. Конечно, он не признался бы в этом, даже произнеся вслух сто раз подряд. Есть люди, которых сама судьба, кажется, произвела на свет, чтобы отравить жизнь другим, а именно большинству, вышеозначенной судьбой не избалованных. Было бы ничего, если бы в сочетании с отцовским богатством Сергей был красивым, избалованным деньгами мальчиком, который всегда жил на всём готовом и посему считал себя белой костью, или напротив, имея довольно-таки посредственную внешность, мог бы всё равно рассчитывать на симпатию женщин уже в силу папиного состояния, но он рано занялся плаванием, выбран был не самый плебейский спорт, вытянулся, приобрёл спортивную, отдающую привлекательной аристократической худобой фигуру, отрастил длинные волосы вопреки увещеваниям тренера (впрочем, не очень-то настойчивым, ибо резкий взлёт питомца не входил в расчётливые планы опытного наставника) и довершил свой внешний вид смесью лёгкой пресыщенности и непритязательной наблюдательности, отразившейся в некогда простом, как из-под штампа, лице. Можно было бы сказать, что он получил блестящее образование в Англии, но уместнее сказать — хорошее, поскольку в Англии уже давно никто не получает образование, но заводит связи среди будущих сильных мира сего; уже поэтому свободно говорил на английском, неплохо на французском (какой же порядочный бритт не ездит на лето во Францию), прочитал несколько десятков неплохих книг, выучил с дюжину цитат из Шекспира и Цезаря, естественно, на языке оригинала, и на этом закончил, разумно рассудив, что более ему для карьеры в компании собственного отца вряд ли что-либо ещё пригодится.
Михаилу, особенно в начальный период их знакомства, отчаянно хотелось выслушать историю падения избалованного барчука, пресыщенного женщинами и остальными удовольствиями (именно в такой последовательности) и обратившегося при помощи менее состоятельных льстивых друзей к наркотикам — столь привычному бичу современного поколения золотой молодёжи. Он даже позволил бы ему опуститься на самое дно, быть оставленным отцом, друзьями и, пусть так, выйти с честью из испытания, сломать себя, свои привычки и сущность наркомана — лишь бы знать, чувствовать, предполагать, что он был на этом дне. Но, как рождённый ползать не предназначен летать, так и небожителю нечего делать на земле грешной посредственности. Сергей был достаточно рассудителен, чтобы избегать ненужных соблазнов, благо жизнь и так дарила их ему во множестве. Спокойное, если не сказать холодное отношение к наркотикам, алкоголю и излишествам вообще довершило его байронический образ, и весь окружающий пусть и не мир, а только мирок, но зато-таки свалился как подкошенный к его развитым плаванием бедрам. Этот мир, большей частью представленный женским полом, смотрел на него подобострастно, по-собачьи и готов был плясать на одной ноге, лишь только хозяин недовольно поведёт бровью. Тем не менее, он так и не познал любовь, ибо любовь есть страдание; любить значит отдавать и не думать о том, получишь ли что-нибудь взамен; это тоска, одиночество и боль — в целом странное наслаждение, доступное лишь посвящённым, но Сергей, очевидно, не был из их числа. Слишком быстро всё валилось как подкошенное от одного его скучающего взгляда, чересчур поспешно расставались немногие избранные со столь опекаемой до этого невинностью, очень докучала эта их не знающая разумных границ привязанность, слепая, как дряхлая старуха, смерть, которой даже очки с диоптрией не помогут уже прозреть и разобрать, на кого она занесла свою подточенную ржавчиной косу.
К чести Сергея стоит отметить, что, в отличие от своего литературного дежавю Печорина, он умел наслаждаться данным ему провидением, радовался жизни, не сходил с ума от праздности, плавал, путешествовал и наверняка со временем нарожал бы каких-нибудь таких же улыбающихся, оторванных от мира придурочных детей, дожил бы на прогрессивной диете до ста лет и, перевалив вековой рубеж, спокойно и с достоинством покинул бы этот мир, окружённый толпой детей-внуков-правнуков, готовых разнести его позитивное ДНК по всей территории нашей планеты, и чего там — по всей вселенной, дай только добраться, а уж мы за себя постоим… Но, хотя мы и живём в век изобилия, в целом свободного от войн и прочих неприятностей общечеловеческого масштаба, судьба до сих пор не лишилась ещё чувства юмора, а потому любит иногда потешить себя всяческими необычными метаморфозами, одна из которых — в виде некоторого не очень колючего, но всё же тернового венца — досталась Сергею.
Ему было двадцать восемь лет, и его отец сделал приличное состояние в девяностых, которые почему-то модно сейчас называть лихими — какой же тогда эпитет заслуживают лихие конники Буденного времен Гражданской? Сумма была достаточной, чтобы не засветиться в первой сотне русского Forbes и не привлечь внимание совсем уж власть имущих, но всё же принадлежать к кругу избранных родиной счастливцев, которым благодаря уму и решительности удалось урвать свой скромный кусочек пирога отечественной промышленности, который на рубеже двухтысячных весил, по рассказам отпрыска, что-то около полумиллиарда уж точно не рублей. Отец Сергея, Павел, к этому рубежу, будучи человеком рассудительным и не жадным, — черты, унаследованные и сыном, —уже покинул прямое управление бизнесом и наслаждался плодами своих трудов, за которые его как минимум трижды пытались убить и один раз почти успешно. Он был похож на русского купца начала двадцатого века: прижимистый, но не жадный, жестокий, но лишь в той мере, в какой этого требовала от него «профессия», чадолюбивый, хотя, вырасти единственный наследник бесхарактерным идиотом, папА переступил бы через молодого Палыча не поморщившись. В жизни этого мини-Третьякова наших дней достаточно уже было эмоций, а потому он удалился на заслуженный покой, развлекая себя подстриганием газона перед домом размером с приличное шато и уделяя изрядное количество времени самой что ни на есть прикладной благотворительности: помогал детским домам, больницам, сам проверял, ездил, радел о деле. И пусть бы даже двигала им при этом мысль о вечном и о том, что неплохо бы подстраховаться на ниве благих дел, но покинутым детям и больным было глубочайшим образом начхать на мотивы дающего — важно было то, что он давал.
В декабре 2003-го он, однако, попал под волну лёгкого передела собственности, затеянного командой нового столпа демократии в России, провозгласившего лозунг «пора делиться». Строптивых, вроде Ходора, лишали имущества и свободы, тех, что были на виду и в первой тридцатке, малость только пощипали, взяв обязательство не лезть в политику, обещая в этом случае поддержку, зато середняк, который был в тени и никак не тянул на показатель инвестиционной привлекательности страны, прижали посерьёзней уже верные псы государевы — не всеми же президенту заниматься лично. И вот именно в последнем факте и затаился подвох, ибо сам властитель всё-таки, люби его или нет, но, надо признаться, был личностью до некоторой степени масштабной, и, в целом, пока ещё не испорченный, разумный цезарь не сходил с ума в агониях собственного всевластия, тогда как его окружение, набранное по предсказуемому, но не всегда оправданному принципу «знал-доверяю-свой», требовало к себе прямо-таки раболепного отношения. Любой предприниматель в любой стране всегда готов к смене правил игры и, если понадобится, отдаст часть, как говорил г-н Бендер, чтобы сохранить целое, но не всякий человек, сделавший себя сам и рисковавший при этом жизнью, сможет поднять лапки и лечь под бездарного выдвиженца, которому к тому же придется регулярно вылизывать зад.
Подставляя свои уши потокам нежно ласкающей лести, Михаил медленно, растягивая удовольствие, потягивал виски из бокала, и не успел он даже посетовать на его пустоту, как неожиданно расторопная Инна с грациозностью кошки забрала его, легко и будто случайно коснувшись его ладони, чтобы затем вложить ему в руку новый, завершив операцию нежной, почти не фальшивой улыбкой.
Столь горячо обхаживаемый клиент на мгновение почувствовал любимое ощущение расплывающихся контуров реальности, которое до этого момента появлялось у него лишь благодаря многократно превышающей сегодняшнюю дозе алкоголя, но так приятно и, главное, уместно было это сочетание искреннего мужского интереса и женской, хотя и наигранной, но всё же симпатии, что он ненадолго позволил себе «поплыть» — то есть поддаться немного и затем последовать за слегка раздвигающимся границами действительности и, ухватившись за последний обрывок разговора, почти ласково и, всё ещё находясь в приятном полугипнозе, с лёгким официозом ответил:
— Мысль покинуть преждевременно сиё замечательное собрание мне очень даже импонирует. Не пугайтесь, милая Инна, это не от слова импотенция, хотя, не исключаю, что этот факт нисколько бы Вас не расстроил. Я не очень люблю пафосные московские заведения, но в компании успешного богатого бизнесмена мне, полагаю, будет вполне комфортно.
— И в компании красивой спутницы тоже. Вы не против, Сергей Павлович?
Сергея Павловича передёрнуло от игривого тона его сотрудницы, и больше всего он хотел сейчас послать её за новым стулом или ещё куда подальше, но если второй вопрос и был адресован ему, то первый, основной, предназначался всё-таки Михаилу и так или иначе, но приходилось несколько поддаться ситуации. Он терпеть не мог, когда что-то шло не по его, и даже часто бывало, что мгновенно охладевал к тому, чем ещё секунду назад страстно болел, лишь только одна мелочь вставала поперёк, но сейчас почему-то покорился происходящему и даже готов был смириться с компанией этой дуры, лишь бы только его новый знакомый не «соскочил», испортив ему весёлый вечер. К тому же, утешал он себя, ничто так не помогает раскрыться полностью натуре мужчины, как хорошая женщина в сочетании с хорошим пойлом, так что вечер обещал быть занимательным, и он примирительно ответил, передавая эстафету решения своему в некотором роде партнёру:
— Это решать не мне, а уважаемому Михаилу — ты как, позволишь Инне скрасить тебе вечер?
— Не пойму, на кой ляд ей это и откуда такая настойчивость, но трудно отказать обаятельной девушке, — вздохнул тот покорно.
— Тогда идите спускайтесь на лифте и подождите меня в лобби буквально пять минут: я распрощаюсь здесь со всеми и спущусь к вам, а пока как раз подгонят ко входу машину, — сообщил Сергей и, непринужденно развернувшись на сильных ногах, дематериализовался в группе гостей.
Михаил был не то чтобы мастак общаться с девушками, да и его извечный запущенный внешний вид не способствовал ему в этом. Он был из тех мужчин, которые привлекают женщину лишь после длительного знакомства, когда становятся заметны его не такие уж многочисленные, но зато существенные достоинства: порядочная эрудиция, чувство юмора — средненькое, но зато вкупе с умением искренне посмеяться и над самим собой, спокойный уравновешенный характер — все эти качества делали его желанным лекарством после бурных страстных переживаний, безудержного секса, измен с предательствами, лёгким мордобоем и всем тем, что именуется у женщин настоящей любовью, нахлебавшись которой, они, как побитые собаки, скуля устраиваются в ногах доброго друга, которому иногда даже искренне отдаются, но в целом в глубине души считают его ничтожеством, тайно вздыхая по ушедшим страстям. Роль, безусловно, унизительная, но лишь для того, кто не способен отбросить своё мужское эго во имя удобства таких отношений, что Михаил с успехом и проделывал, находя даже некоторую эротическую остроту в этих натянутых любовных признаниях раз за разом уходящих обратно в омут страсти подруг, их подчас лёгком отвращении к нему во время секса и непременном апломбе при воспоминании о прошлом. Иногда в изрядном подпитии они даже признавались ему искренне в своих чувствах, открывали, так сказать, несчастному глаза, рассказывали, какой он хороший и положительный, и как им стыдно, несмотря на все попытки не любить такого и прочее в том же духе, всегда одинаковое не только по содержанию и форме, но даже последовательностью открытий напоминающее сотню раз игранную настольную игру. И если раньше минутами он раздражался на них и даже позволял сам себе жаловаться на убогую роль, то последнее время, обдумывая свою идею, смотрел на остальное исключительно с утилитарной точки зрения, возможно, познав истину настоящего мужского достоинства — отдаваясь чему-то действительно стоящему, рассматривать женщин исключительно как средство физиологического удовлетворения и, соответственно, выстраивать любые связи и уж тем паче отношения исключительно с точки зрения удобства. Благодаря же повышению и принципиально новой зарплате, он и вовсе теперь мог позволить себе не забивать голову, иногда разбавляя одинокие алкогольные вечера компанией проституток, снимая с себя, таким образом, бремя физиологии.
В случае же с Инной всё было и того проще, потому что он трезво оценивал свои шансы и должен был с чувством некоторого даже удовлетворения признать, что это птица не его полёта, поскольку это давало возможность расслабиться и не задумываться о производимом впечатлении, манерах и прочей мишуре, постоянно отвлекающей мужчину от чего-нибудь интересного.
Они снова ехали в лифте, на этот раз вниз, но только новоявленный джентльмен уже не шутил, находясь в приятном, что называется, подпитии и концентрируясь исключительно на своём медленном опьянении, умышленно приняв слегка извиняющийся вид, как бы говорившей его обольстительной спутнице: «Всё понимаю, работа у Вас не сахар, но что же я могу с собой поделать. Ничего», — соглашался он сам с собой, пытаясь на этой ноте примирения дотянуть до лобби, потому что лифт, подвластный его изменяющимся контурам пространства и особенно времени, полз вниз удивительно медленно, так что казалось, будто какая-то неведомая, но зато уж очень решительная сила тянет его вверх. Михаил даже посмотрел инстинктивно на потолок в попытке прояснить для своего мутнеющего сознания эту загадку, но, хотя и не обнаружил там ничего сколько-нибудь приоткрывающего для него завесу тайны, зато, видимо, сумел изрядно напугать их капсулу времени, потому что двери тут же открылись, но, как бы в виде насмешки, лишь на третьем этаже. Страждущий новый пассажир спросил: «Вы вниз?» и, видимо, Инна кивнула ему или ещё как-то прояснила направление их движения, потому что мужчина тут же присоединился с твёрдым намерением составить им компанию до конечной станции следования. Зеркало на потолке, в которое Михаил продолжал, не отрывая взгляда, смотреть, издевательски представило его вниманию полную противоположность собственной персоны: элегантно одетый, молодой, уверенный в себе индивид во все свои отполированные, как хороший дубовый стол, тридцать два здоровых зуба улыбался их теперь уже казалось общей подруге, попутно недоумевая, как её угораздило даже оказаться в лифте с таким ничтожеством. Инна неожиданно для обоих мужчин сначала ответила первому многообещающей лучезарной улыбкой, а затем покорно и нежно взяла под руку второго, наблюдавшего эту сцену через зеркало в потолке.
Этот момент станет во многом переломным для их мимолетного знакомого, который, несмотря на все попытки и логику многолетнего опыта, так и не сможет себе объяснить, почему эта красавица так несомненно предпочла ему уставившегося в потолок пьяного кретина: то, с какой трепетной любовью взяла она его под руку, даже не пытаясь отвлечь от по меньшей мере странного занятия, перевернёт с ног на голову его представление о мире, в котором, как он до этого предполагал, задают тон и почти царствуют красивые успешные мужчины, оставляя на обочине жизни своих менее привлекательных собратьев.
«Типичная ошибка очередного баловня судьбы, — продолжал размышлять Михаил, высказывая, к счастью, про себя, потолочному зеркалу соображения на этот случайно подвернувшийся счёт, — выбрать мерилом успеха женщину. Если ты готов всерьёз положить жизнь, зарабатывая деньги и ухаживая за собой, лишь для того, чтобы быть любимым или хотя бы желанным женщинами, если стремишься сделать её целью своего существования, то стоит ли удивляться, что она будет презирать такое ничтожество; и пусть отдельные представители этой инопланетной расы будут отдаваться во имя денег и тщеславия, всё равно ему не разорвать порочного круга убогого существования ради самого яркого воплощения грубой бездушной материи — женщины».
Открывшиеся, по счастью на этот раз на первом этаже, двери лифта вернули Михаила в состояние относительной реальности, потому что Инна потянула его податливое тело на выход, зеркало сменилось грубо, с претензией на стиль, отделанным потолком лобби, стало неинтересно, и он, закрыв даже рот, опустился на грешную землю, чтобы как назло упереться в только что трижды проклятую материю женской обтянутой изрядно декольтированным платьем груди.
На этот раз он стоял так близко, что его дыхание, казалось, колыхало две прекрасные на вид доброго второго размера… он судорожно пытался выбрать подходящее произведённому на него впечатлению слово… перси?
— Вот подумайте, Инна, насколько убог наш язык: я вот вперился в Вашу грудь и поймал себя на мысли, что существует от силы два-три синонима этого слова, и все неприличные. А если я хочу назвать их как-то нежно, с оттенком эротизма, но всё же не грубо, не подразумевая их лишь сексуальным объектом и вторичными половыми признаками, но жажду передать то волнение, которое чувствую, когда они поднимаются с каждым Вашим вдохом. «Грудь» не подходит, это символ материнства, ей кормят новорожденных детей; «сиськи» или «батоны» мало того, что пошло, но ещё и отдаёт пролетарским вонючим сленгом, «перси» — безнадежно устарело, так как?
Он поднял голову выше до её лица и вопросительно посмотрел в недоумевающие глаза.
— Это ещё ладно грудь, а если мне посчастливилось бы восхититься чем-нибудь пониже, то и вовсе осталось бы только матом ругаться, не декларировать же медицинский справочник. Нет, Вы не подумайте, что я всерьёз рассчитываю на подобное окончание вечера, — поспешил зачем-то успокоить Михаил, — но как всё-таки бедно наше воображение, если не смогло придумать красочных эпитетов того, вокруг чего, в общем-то, вращается жизнь абсолютного большинства мужчин. Что это: ханжество или такой непонятный сорт морали, который заставляет нас быть немыми, когда как раз и стоило бы говорить, не всё же, ей-богу, только делать, это же не физкультура, как-никак…
Если в начале их знакомства во взгляде Инны лишь мельком проскальзывало недоумение, то теперь оно уверенно и, судя по всему, надолго прямо-таки отпечаталось на её лице, придав ему, и без того не слишком щедро наделённому отблесками мысли, вовсе слегка глуповатое выражение, что однако сделало её ещё более обольстительной, так что пьяно пошатывающегося рядом философа спас от стрелы похотливого амура лишь эстрoген, успевший благодаря обильному возлиянию захватить власть в его организме. Он понял, как это на самом деле прекрасно — наслаждаться совершенной красотой женщины без примесей похотливого волнения. Сейчас на неё смотрел художник, улавливающий все оттенки её привлекательности, гибкие линии стана, большие глаза и чувственный, да какой там чувственный, развратный рот. А ноги, ах, ноги были из тех двух пар, которые имел в виду поэт, известный ценитель и знаток предмета исследования.
Со стороны, впрочем, эти возвышенные размышления выглядели как сеанс рентгеноскопии, когда Михаил медленно сверху вниз проводил раздевающим взглядом по фигуре немного потерявшейся девушки. Насладившись впечатлением, он уже повернулся в сторону манящего комфортом кожаного дивана, когда объект его исследования подал голос, разрушив приятную тихую атмосферу музея изобразительных искусств.
— Вы, мягко говоря, неординарный человек.
Способность составить предложение более чем из трёх слов неприятно поразила Михаила. Он уже было настроился весь вечер радовать себя сексуальной непритязательной спутницей, эдакий вариант перманентно сопровождающего везде стриптиза — было бы воображение, а тут вдруг из её божественных, почти неземных флюидов кристаллизовалась грубая своей очевидностью необходимость ещё и поддерживать разговор, и было бы по меньшей мере самонадеянно, если не сказать нелепо, рассчитывать тут на помощь Сергея, который, очевидно, не поддерживал идею спутницы изначально.
«Умею, я, однако, влипнуть», — только и успел он мысленно посетовать, потому как нужно было отвечать испуганной его предшествовавшей тирадой Инне. Михаил собрался, взбодрился, сконцентрировался и произнёс:
— Это да.
Засим последовала глубокомысленная пауза, в течение которой он, натянув на себя, как ему казалось, мину роденовского мыслителя, судорожно придумывал, как и о чём продолжать столь неожиданно вторгшийся в его сознание разговор. «А, впрочем, не пошло бы оно всё», — в который раз за сегодняшний вечер послал он мифическое нечто куда подальше и отпустил тормоза, как будто болтал теперь сам с собой в пустой квартире.
— Вообще я скорее не совсем нормальный, если уж быть откровенным. То есть бояться не надо: кусаться там и лаять не стану, равно как и высказывать, а тем паче выказывать претензии на лавры героя-любовника, но в целом немного да, шибанутый — во многом от потерянности и одиночества, впрочем, больше сознательного, хотя и звучит не очень утешительно.
— Михаил, — произнесла Инна, снова мягкой тёплой ладонью беря его за руку, — Вы не думали, как это обидно для девушки, когда Вы с первых минут знакомства постоянно твердите, что не имеете на неё совершенно никаких видов, — ей стоило изрядного напряжения построить эту фразу, следуя заданной, слегка вычурно литературной стилистике Михаила, и потому, как бы вознаграждая себя за труды, она закончила свою мысль лаконично и просто, но вместе с тем действенно. — И почему бы нам уже не перейти на «ты»?
— Неожиданно, — промямлил он в ответ слегка озадаченно. — Давай перейдём.
— Вот и славно, и постарайся уже расслабиться.
— Да я и так уже чересчур, по-моему, расслаблен; надо бы полчаса-час попить кофе, чтобы раньше времени с дистанции не сойти.
— Я имею в виду относительно меня: всё время чувствую какое-то твоё напряжение, я же не съем тебя, в конце концов, разве что слегка надкушу.
Сколько раз Михаил обещал себе никогда не поддаваться женскому обаянию и тем более коварству, но пока стоит мир, умело пущенный укол красотки бьёт по несчастным мужчинам сильнее удара профессионального боксёра. Это было откровенно фальшиво и неприкрыто грубо, но это было хорошо. Усмехнувшись про себя, как быстро рухнула его неприступная цитадель истиной мужественности от одного взмаха руки этого чертовски обольстительного неприятеля, он уже готов был плюнуть на всё и сдать гарнизон на милость захватчику, который, совершенно очевидно, не станет утруждать себя пленением вражеской армии, но равнодушно пройдёт мимо, толком и не прочувствовав удовольствие от столь молниеносной победы, как вдруг мощный контрудар будто вихрем смел самонадеянных победителей с их позиций, разметал и рассеял по полю сражения, заставляя в панике бежать от одного вида наступающих войск.
Улыбающийся Сергей вышел из спустившегося лифта и приближался к ним пружинящей уверенной походкой, излучая прекрасное настроение и одним только видом утверждая простую парадигму сегодняшнего вечера: «Всё прекрасно, а будет ещё лучше, так что за мной, господа». Оба они как-то инстинктивно сжались при приближении этого слишком явного хозяина жизни, хотя одна из них была заслужившей сегодня лишь всяческой похвалы сотрудницей, а другой и вовсе желанным, но пока ещё сугубо потенциальным клиентом. Тем не менее, они безропотно отдались в его сильные руки, прервав разговор и только что не синхронно, как по команде, повернувшись к нему. Сергей встал между ними на своё как будто бы законное место и, как ни удивительно, но оно действительно стало казаться таковым, лишь только он его занял. Это магия по-настоящему уверенных в себе людей: всё, что ими ни делается, кажется податливым окружающим уместно и хорошо.
Очутившись по центру, он взял обоих спутников под руки и, воскликнув: «Вперёд же, к новым вершинам», потянул их к выходу. Михаилу показалось, что откажи сейчас его ноги, хотя бы и вследствие самой невинной причины в виде изрядного количества выпитого, Сергей с той же непоколебимой уверенностью потащил бы его волоком. Пока они шли к машине, трезвеющий мозг ведомого с поразительной отчётливостью и, надо признать, впервые за всю сознательную жизнь шаг за шагом сознавал, что ему мало того, что не претит играть навязанную ему роль; более того, он впервые в жизни готов был добровольно и со странным удовольствием поддаться чужой воле, превратиться в овоща, который совершенно не владеет ситуацией и тащится вместе со всеми в это неведомое прекрасное далёко, где будет обязательно весело, как в одноименной песне. Именно поэтому этот вечер надолго и в подробностях остался в его воспоминаниях, и, несмотря на очевидную незначительность происходящего, каждое мгновение прямо-таки врезалось в сознание. Он не был избалован общением с сильными людьми: в быту его окружали посредственные бывшие одноклассники и однокурсники, для которых его молниеносная по их меркам карьера была верхом мечтаний, в то же время работа представляла собой оазис медленного ступенчатого карьеризма, больше похожий на прокачивание героя в онлайн-игре, и потому была бедна действительно яркими личностями, убивая самые зачатки непосредственности вне узких рамок корпоративной этики, а уж одинокие алкогольные возлияния и того меньше способствовали расширению круга знакомств. «Наверное, я купился на самую жалкую мишуру внешнего лоска нашей проклятой золотой молодёжи», — думал он, озлобляясь, но так и не смог найти ответ на вопрос, за что он их проклинает, потому что — чем же виноват человек, если ему дано всё по праву рождения, и этот баловень судьбы проводит жизнь, полируя собственную личность, вместо того, чтобы прозябать в офисе.
За этим непродолжительным внутренним выпадом против голубой крови последовала открытая дверь недешёвого авто, и задумавшийся Михаил, изменив своим манерам джентльмена, пролез на заднее сиденье, чтобы через секунду почувствовать по правую руку присутствие своего главного сегодняшнего раздражителя, чьё и без того короткое платье ещё больше задралось от погружения в мягкое податливое кресло, и вид стройных ног, оканчивавшихся едва прикрытой возбуждающей тканью белья, вывел его из задумчивости. Михаил не обратил внимание ни на своё продолжительное, в общем, молчание, ни на многозначительные взгляды, которыми иногда обменивались по его поводу Сергей с Инной, впрочем, не нарушая его мысленный покой. Но одно оцепенение сменилось другим, и теперь он по выработавшейся уже за сегодняшний вечер привычке сосредоточенно и нескромно уставился на, так сказать, нижнюю часть своей дамы, несколько забывая про то, что выше. После нескольких брошенных удивлённо-оскорблённых взглядов она повела плечами, немного поёрзала, громко вздохнула, а когда всё это не произвело ровным счетом никакого эффекта, не считая искреннего смеха Сергея, взяла Михаила нежно рукой за подбородок и направила его взгляд туда, куда и полагается смотреть порядочному мужчине — в глаза, хотя бы даже и все помысли его были о другом. Джентльмен не противился и совершенно таким же образом начал рассматривать очутившееся напротив лицо, благо природа наделила его владелицу правильными до картинности чертами: большие, глубоко сидящие глаза, тонкий выразительный нос, нежные губы и чуть выступающий вперёд подбородок всецело поглотили его внимание, так что уже не оставалось места для какой-либо даже и не очень светской беседы.
Сергей на переднем сиденье потешался от души. Подобно всем самоуверенным людям он лишний раз убедился, что даже самые непредвиденные обстоятельства играют ему на руку, если он чувствует в себе настоящий задор и что-то вроде охотничьего нетерпения в преддверии занимательной травли. Михаил был явно ниспослан ему самим небом, чтобы развеять скуку сегодняшнего вечера, да ещё при случае обрадовать папашу успехами на поприще руководства компанией. Перед ним был действительно особенный тип: и если в начале их знакомства он готов бы отнести его, так сказать, оригинальность на счёт излишне выпитого, то сейчас имел случай приятно убедиться в том, что последнее обстоятельство, а именно — степень выпитого, нисколько не влияет на способность его нового знакомого поражать воображение окружающих. Взглядом опытного ловеласа он видел, как совершенно бессознательно, что, впрочем, было достойно отдельного восхищения, Михаил выбрал единственно верную стратегию общения с блистательной и даже на его избалованный взгляд очень красивой Инной. Совершенно не желая видеть в ней существо, предназначенное служить чем-либо, кроме как бессловесным украшением их мужской компании, он задел её, может быть, самые тонкие струны — юная обольстительная девушка не станет проводить лучшие годы в душном офисе, если не хочет доказать себе, что она есть нечто большее, чем просто симпатичная обложка: в ней живёт личность, страждущая быть независимой и не торговать, хотя бы и под прикрытием дорогих подарков и прочего, своей красотой. Именно на эту личность Михаил сейчас и плевал, не замечая её в упор, но что-то не давало Инне обдать его обычным в таких случаях холодным презрением, которого, наверное, он бы даже не заметил, и отвернуться от этого пускающего слюну неудачника. В нём, может, и не чувствовалось силы, зато как бы подразумевалось некоторое интеллектуальное превосходство над окружающими, и, хотя оно и проявлялось пока лишь только пьяным блеянием, отчего-то не вызывало сомнения. Она в конце концов отвернулась от него и уставилась в окно, частым морганием выдавая своё пошатнувшееся вместе с излишней самоуверенностью душевное равновесие.
Машина неслась по пустеющим улицам погружающейся в пятничную ночь летней Москвы, водитель, видимо, предуведомленный Сергеем, уверенно двигался к цели, на поворотах слегка заваливая друг на друга сладкую парочку на заднем сиденье, Сергей повернулся вполоборота назад, чтобы не пропустить ни мгновения душераздирающей сцены, а Михаил продолжал наблюдать, пока, вдоволь насмотревшись на затылок, не очнулся окончательно, чтобы тут же спросить: «А куда мы едем?»
Сергей даже немного потерялся от этого вопроса, потому что по тону собеседника никак нельзя было понять, насколько хорошо он помнит предыдущие события и, соответственно, какой степени подробности он желал бы услышать ответ: адрес и название заведения, или к тому же ещё пояснить, кто они с Инной, или же и вовсе начать от печки и выложить историю последних двух часов. Впрочем, жизнь научила его никогда не теряться и в гораздо более затруднительных ситуациях, а потому, чуть подумав, он многозначительно возвестил: «В одно приятное место».
Михаил, похоже, удовлетворился ответом, хотя последний, казалось, был не слишком информативен. Вопреки его предположениям, вместо пафосного ночного клуба они остановились у какого-то дорогого на вид ресторана, но в то же время без присущей большинству московских заведений претенциозности. Внушительного вида швейцар на входе, видимо, исполнял попутно роль face-контроля, потому что, только узнав Сергея, пропустил и его сопровождающих: натянув улыбку радушия, хотя всё-таки без приличествующего моменту энтузиазма. Они вошли внутрь, неотягощённые по случаю летнего вечера верхней одеждой прошли мимо гардероба, отдались на милость хостесс, которая, радостно просияв при виде Сергея, проводила гостей на удобный кожаный диван, способный в другое время вместить человек шесть, но сегодня приютивший лишь троих: лениво утопил в своей плоти измученные дневными заботами тела, подарив им желанное ощущение неги, уюта и почти домашнего комфорта.
Разговор уже давно не клеился, и было непохоже, чтобы это сильно смущало кого-то из троих, разве что Инна немного расстроилась, что её обида и презрение остались совершенно без внимания обоих мужчин. Сегодня был как будто не её день: если можно было ожидать холодности от Сергея, слишком явно избалованного женским вниманием, то уж Михаилу следовало отнестись посерьёзнее к её знакам внимания, тем более, что такое благосклонное настроение очевидно не вечно. Она знала силу своей красоты и частенько, порой, искренне не желая того, шутя сводила таких вот средненьких офисных клерков с ума, и в опьянении захватившей их страсти они мялись и заискивали, сыпали пошлыми комплиментами и иногда даже сочинёнными на ходу виршами, чтобы в финале, преодолевая смущение и страх алкоголем, захотеть бросить к её ногам всё, что удалось накопить многолетним ежедневным трудом, лишь бы она снизошла до них хотя бы единожды, а лучше прямо этой ночью. Такие предложения были, безусловно, оскорбительны, но в то же время приятны её тщеславию, и потому она хотя и отклоняла их с известной долей негодования, но всё-таки удерживалась от того, чтобы совсем растоптать несчастных влюблённых, говорила им что-то, скажем так, общеукрепляющее, непременно оставляя с приятными воспоминаниями и слабой, еле теплящейся надеждой на новую встречу. Она считала это принципом — не спать с неудачниками, хотя как таковой принципиальности здесь не было, её просто не влекло к тому почти уже сословию отечественных работников, гордо именующих себя менеджерами. В целом, для ослепительно красивой молодой девушки Инна была очень даже неплохим человеком: её жизнерадостности хватало на то, чтобы даже в московской действительности оставаться не злой, в меру повёрнутой на себе целеустремленной карьеристкой, и тем обиднее была эта сегодняшняя насмешка судьбы, вылившаяся в двух равнодушных спутников по контрасту с таким приятным летним вечером пятницы.
Лето в Москве — вообще особенная пора. Единственные три-четыре месяца в году, когда вечерами огромный мегаполис становится привлекательным и уютным городом, где прогуливающаяся студенческая молодёжь вечно смеется, источает жизнерадостность и любовь, живёт полноценной жизнью, жадно вдыхая прохладный вечерний углекислый газ, как может радуется и заражает своим настроением даже самых закоренелых пессимистов и разочаровавшихся в жизни скептиков, которыми так полна любимая столица. Пусть ненадолго, но мы начинаем по-настоящему любить наш город, восторгаемся им, разбредаясь по редким уютным кафешкам и кофейням, умиляемся ещё встречающимся изредка сочетаниями вкусного меню и хорошего, почти душевного, обслуживания, которое в промозглый осенний вечер снисходительно окрестили бы ненавязчивым. Ходим парами в кино, гуляем по бульварам и вообще ведём себя так, будто находимся в маленьком уютном курортном городишке, а не в огромной неповоротливой столице русского царства, живущей по безжалостным дарвиновским законам выживания. Образованный русский человек считает почему-то недостойным любить что-либо, связанное с его родиной, но в этом непрекращающемся летнем карнавале мы позволяем себе ненадолго забыть свой стыд и радоваться ярко освещённым ночным улицам, редким уцелевшим архитектурным памятникам и даже каким-нибудь уродливым высоткам, которые теперь то ли в шутку, то ли серьёзно стали называть лужковским ампиром. Встречая скучающим взглядом безошибочно различаемые в толпе лица своих, мы предусмотрительно не замечаем их радостного умиления, потому что в этот мягкий тёплый вечер можно, разрешено и даже негласно поощряется ненадолго позволить себе найти что-то хорошее в этой улице, этом городе, да что уж там — в этой стране. Не примириться с ней, потому что примирение есть отказ от борьбы, а мы ведь так… просто нудим монотонно, читаем западные новости и всё лучше всех знаем — это же не преступление.
Так, может быть, размышлял почти уже протрезвевший Михаил, неожиданно оказавшийся в компании золотого мальчика и самовлюблённой девки, которые ещё недавно казались ему почти занимательными собеседниками. Сказывалась преждевременная трезвость, а вместе с ней и далёкий, но очевидный отголосок наступающего похмелья, который грозил развиться в настоящую тоску, но не ту желанную пьяную депрессию с одинокими бессильными слезами, чоканьем с зеркалом и непременной эйфорией яркого как вспышка неожиданного осознания собственного ничтожества, которое так приятно размазывать, а в обычную бестолковую и совершенно ненужную грусть с погасшим настроением и неясными перспективами. Чтобы спасти ситуацию, требовались действия решительные, без оглядки на условность приличий и нелепость последствий.
— Концерт начнётся минут через двадцать, — прозвучал смертным приговором где-то в стороне Сергея голос официанта, и Михаил, понимая, что не сможет вынести ожидаемых бардов, песенников, джазменов или кого бы то ни было, решил, как он сам выражался, промотать плёнку, а потому резко, как приказ, даже не глядя в сторону официанта, но тем не менее, ощущая его рядом, произнёс:
— Бутылку Jameson, пожалуйста. И лёд, — прибавил он малодушно, пытаясь, как ему казалось, придать оттенок лёгкого благородства тому, что на самом деле собирался проделать. Официант посмотрел на Сергея, но, не увидев в его взгляде порицания или хотя бы комментария, пошёл, как опять же любил про себя выражаться Михаил, «исполнять предначертанное». Вообще вся троица продолжала сидеть в молчании и уже дошла до той стадии, когда неловкость такого поведения преодолена совсем, и незнакомые на самом деле люди вдруг осознали все прелести такого поведения: по сути, никто из них по-настоящему не тянулся друг к другу, и, сумев отбросить ненужные условности, они могли спокойно каждый думать о своём или даже заниматься каким-то делом, как в случае с Инной, которая почти демонстративно достала телефон и углубилась в переписку. Михаил, закинув голову, рассматривал непритязательный потолок, когда официант принёс желанную бутылку, по счастью, двенадцатилетнего виски, три бокала и какую-то непонятную плошку со льдом. Жестом остановив официанта, он сам налил себе с ходу почти треть сосуда, обвёл ради приличия вопросительным взглядом присутствующих и, ожидаемо не встретив желания составить ему компанию — Сергей только сделал отрицательное движение глазами, впрочем в целом благодушное, а Инна даже не подняла взгляд от телефона — залпом влил в себя настроение, мотивацию и даже сумел чудом подцепить почти что радость от присутствия здесь и сейчас.
Реакция на заставила себя долго ждать. Вот уже контуры реальности мягко размылись, время потянулось медленно, скорее даже не спеша, еле слышно отбивая свой ритм окружающими звуками, которые теперь разделились на основные — те, что задают настроение и тон, и второстепенные, мушиным жужжанием отдающиеся на периферии сознания. Появилось ощущение детства — радостного возбуждения почти что от всего вокруг, когда ты вдруг отчётливо понимаешь себя центром этого места и вообще всего мироздания. Становится очевидно, что всё существует лишь для тебя и только в твоём сознании: люди, их лица, движения и эмоции подчинены одной цели — обратить на себя твоё внимание, заинтересовать и развлечь или, наоборот, напугать, лишь только затем, чтобы отчётливее осозналась ценность уже имеющихся доступных удовольствий. Михаила больше не интересовало, что будет завтра или даже через пять минут: перед ним, как в юности, была целая вечность, и он стоял у самого начала её, так стоило ли задумываться о почти нереальном своей дальностью будущем, когда вместо этого можно загребать эту жизнь жадными руками, пропускать через себя всё новые и новые ощущения и знать, что так будет всегда. Этот непрерывный поток наслаждений никогда не иссякнет, и вся жизнь будет нескончаемой чередой приятностей без забот и огорчений. Ты — центр вселенной, и для тебя открыты все дороги и пути, трудности которых не пугают, ведь что может испугать полного жизненных сил юного мужчину, только открывающего для себя мир. Пусть и кратковременный, но зато не слишком дорогой возврат в ощущения лучшей поры жизни, ценой в несколько тысяч за бутылку, да привычное похмелье с утра. В такие моменты он понимал, что думать о будущем есть почти преступление перед самим собой, потому что ты крадёшь у себя настоящее: тот единственный и неповторимый, безвозвратно уходящий миг, в котором находишься сейчас. Истинное наслаждение моментом, секундой, мгновением стоит того, чтобы забыть о мифическом завтра и отдаться этому потоку счастья, не знающего сомнений, границ и даже направлений, но вместо этого дающего тебе по-настоящему почувствовать жизнь, заново узнать и оценить её прелести, подаренные незаслуженно щедрой судьбой.
За минуту до этого Михаил был депрессивным одноклеточным, а сейчас, окинув взглядом окружающую действительность, осознал себя удобно устроившимся на мягком диване, в приличном месте, где наверняка неплохо готовят, а мерному чавканью гостей аккомпанирует живая, скорее всего джазовая, музыка. По левую руку от него сидел улыбающийся жизнерадостный Сергей, настолько простой, насколько же и мудрый, чтобы не замечать многочисленных чудачеств нового знакомого на протяжении всего вечера, а по правую руку располагалась и вовсе богиня привлекательности и сексуальности в одном отдельно взятом и, что особенно приятно, не помятом суровой московской действительностью лице. И какое кому дело, если один из них удачно сочетает окучивание крупного клиента с потехой над шутовскими выходками преждевременного алкоголика, а другая даже в самых страшных кошмарах не смогла бы представить себя в его объятиях. Да разве это важно, когда тебе-то при этом так хорошо. Зачем позволять уязвленному самолюбию отравлять удовольствие в компании, да ещё и за счёт людей, которых, наверное, никогда больше и не увидишь. Казалось бы, очевидная мысль… но почему же нужно дать мозгу известную дозу, чтобы он начал в конце концов соображать, а не просто думать.
— Знаете, Сергей, мне как-то очень хорошо, — вдруг неожиданно сам для себя благодушно выговорил он, и то, что показалось бы ему недавно странным, сейчас стало естественным и даже уместным, потому что оба соседа по гостеприимному дивану вдруг невольно улыбнулись этой ничего, по сути, не значившей фразе, как бывает, взрослые улыбаются, когда ребенок скажет какую-нибудь не слишком подходящую глупость, но его простота и искренность настолько подкупающи, что появляется ощущение, будто он поделился с тобой чем-то сокровенным и важным, приобщил тебя к какой-то ему одному известной тайне, попутно подарив частичку своего душевного тепла.
— Мы, кстати, были на ты. Если помнишь, за душещипательной беседой о моей сексуальной ориентации мы решили обойтись без официальностей. А, впрочем, решать тебе, или Вам, — счёл нужным закончить Сергей, которому почему-то всё больше начинало нравиться происходящее. «Уже одно то, что этот спивающийся карьерист мне нисколько не завидует, делает его приятным собеседником, а если присмотреться, то ему и вовсе, похоже, наплевать на всё и всех, включая, что особенно интересно, и самого себя. Это даже не буддизм, это что-то поинтереснее. Определённо, вечер складывается удачно», — подумал он и, движимый неожиданным порывом, разлил остатки виски Михаилу и себе.
— А мне вы не хотите предложить? — подняла глаза от телефона Инна. Она легко перенесла бы хоть сутки гробового молчания, но, будучи женщиной, не могла оказаться проигнорированной, раз уж вечер стал несколько оживляться. Её вдруг уязвило то, что двое мужчин предаются какой-то интересной беседе и совершенно не пытаются втянуть в разговор её. Это было и не то знакомое ей мужское общение, когда два каких-нибудь гипер-успешных клерка вели заумную беседу друг с другом с единственной целью произвести впечатление на неё: она любила в таком случае с виду отрешённо копаться в телефоне, на самом деле от души потешаясь их слабоватой актёрской игрой. Сначала лишь колкими, но скоро уже агрессивными выпадами в адрес соперника и непременным желанием поразить её как бы случайно выданной информацией о размере зарплаты, квартире в Москве, бывало даже и в центре — щедрый дар почившей в бозе бабушки, дорогой машине — непременно кредитной, но эта деталь также непременно опускалась, и ещё кучей достоинств, ограниченных лишь воображением собеседников. Как-то один даже умудрился в почти светскую беседу впихнуть информацию о толщине своего бицепса и длине члена: она по достоинству оценила его лингвистические способности, но к остальным параметрам осталась в тот вечер равнодушна.
Хорошо быть красивой и умной, а Инна именно полагала себя таковой, девушкой в городе, до отказа забитом деньгами и похотливыми мужчинами, которые в порыве тщеславия не умеют толком и получить причитающееся с женщины, больше озадачиваясь её оргазмом, поскольку наличие такового даст им повод именовать себя хорошими любовниками, но сейчас происходило что-то для неё непонятное. Она по опыту знала, что стоит ей в компании мужчин встать и, извинившись за необходимость срочно уехать к больной подруге или ещё куда подальше, как она непременно прочтёт в глазах всех присутствующих самцов, даже и наделённых уже на вечер самками, неприкрытое разочарование и почти обиду за то, что променяла их на кого-то ещё (понятно, что в байку про подругу верили только уж самые дубоголовые), а тут она отчётливо осознала, что стоит ей произвести данный выпад и в ответ она услышит лишь вздох облегчения, и эта новая реальность ей, мягко говоря, пришлась не по душе. Она впервые со времени чудесных школьных лет и первых разочарований почувствовала себя лишней на этом празднике жизни: скучном и неинтересном, который она бы с удовольствием сейчас же покинула, но перспектива увидеть радостные лица двух мужчин буквально придавила её к дивану. Ахиллесова пята победителей, так сказать, по праву рождения в том, что они совершенно не умеют проигрывать, даже когда победа не нужна совершенно или, более того, вредна. Вид поверженного противника со временем становится для них из привычки потребностью — сначала насущной, потом главной, и вот уже они почти разучиваются наслаждаться плодами побед, как наркоман со временем начинает принимать наркотики не ради удовольствия, а для возврата в привычное и единственно уже возможное состояние кайфа, забывая, что удовольствие, ставшее перманентным, перестаёт быть таковым.
Слишком явно эти двое были заняты самими собой, друг другом, но только не ею, и завязавшаяся будто беседа и попойка — а Инна знала, что Сергей более, чем равнодушен к алкоголю, прозвучала для неё боевым горном, кличем и просто руководством к действию. Здесь во многом сыграла роль неожиданная готовность босса изменить своим принципам ради того, чтобы сблизиться с новым знакомым, что, как это часто бывает у женщин, придало последнему исключительный вес в её глазах. «Чего это он так его обхаживает, надо присмотреться», — игриво подумала она, и в этот момент, сама ещё не осознавая того, решила непременно и любыми средствами уложить Михаила сегодня же в свою постель. Такова логика женщины: она инстинктивно интересуется тем, кто уже занят другой, особенно если более красивой девушкой, роль которой в данном случае взял на себя Сергей, так как наличие блистательной подруги подразумевает в мужчине, на взгляд конкурентки, непременную массу достоинств, которых она не прочь и отведать. С этого момента Михаил оставался бы её сексуальной фантазией в любом виде и качестве, но только покуда им интересовался Сергей. Она охотно подралась бы за него, хотя бы и лежащего под столом в луже собственной блевотины, лишь только бы тот изъявил желание борьбы. Мужчинам свойственно снисходительно улыбаться такой близорукости, но этот принцип работает безотказно в девяти случаях из десяти, и снова опьяневший Михаил был как раз тем единственным из десятки исключением, эдакой прорухой, которой он должен был сегодня ночью в прямом смысле обрушиться на по-старушечьи опытную в любовных делах Инну. К чести счастливца стоит отметить, что, узнай он правду о блистательных перспективах своего вечера, то, хотя и порядком испитая, но всё-таки ещё живая некая джентльменская составляющая его мужской натуры непременно ограничила бы дальнейшие возлияния из уважения к партнерше, но так уж устроена была Инна, что считала унизительным первой показать свою симпатию, пусть даже и решилась уже отдаться на милость неожиданному победителю.
Ничего не подозревавший Михаил, молча плеснув в ответ на просьбу положенную дозу на дно её бокала, продолжал с Сергеем какую-то чересчур содержательную беседу, которая с виду безмерно увлекала обоих. Они прямо-таки лоснились от удовольствия общения и со стороны походили на двух влюблённых педиков, встретившихся после долгой разлуки и спешащих наперебой рассказать друг другу обо всём, что произошло в период отсутствия любимого, через слово вставляя полные нежности эпитеты, дабы показать своему единственному и неповторимому всю силу обуревающих их чувств. К счастью, скоро начался обещанный концерт, какой-то звёздный московский джазбанд вдарил по струнам, клавишам и стаканам, и дело пошло веселее. Голубки вынуждены были примолкнуть и, воспользовавшись моментом, Инна, съевшая в делах обольщения незадачливых мужчин не одну здоровенную собаку, нежно, как бы испугавшись слишком громкой музыки, всем телом прижалась к Михаилу и как-то само собой получилось, что положила голову ему на грудь, благо он полулежал теперь, утопая в мягком диване. Её избранник, недоумевая, посмотрел на этот жест искренней дружбы, с минуту поразмыслил над этим новым обстоятельством и затем жестом пьяного собутыльника, обнимающего друга перед сакраментальным вопросом «ты меня уважаешь», бросил на неё свою правую руку, да так удачно, что ладонь оказалась прямо на её заднице. Инна чуть вздрогнула, когда не неё всей мощью обрушилась эта клешня, и на лице её отчетливо выразилось подавленное желание выругаться, которое не осталось незамеченным для веселившегося Сергея. Она подняла глаза и посмотрела на своего соперника, который, от души веселясь, кажется уже распознал её игру и, подмигнув ей вроде бы примирительно, тем не менее, налил ещё по бокалу и подал один в левую свободную руку Михаилу, сказав ему на ухо какой-то тост. Итак, он принимал вызов и теперь в его глазах светился азарт охотника и где-то даже злость: предстояла схватка за ими же выбранный трофей, бесполезный жестяной переходящий кубок, который на этот вечер стал для них гораздо большим: мерилом собственной успешности в этом не прощающем поражений мире.
Опьяневший мозг Михаила, хотя и смутно, но тем не менее отчётливо начал улавливать этот нездоровый интерес к собственной персоне, но, раз решив отдаться чужой воле, счёл правильным быть последовательным и не сопротивляться обстоятельствам, которые развивались вокруг него с поразительной быстротой. Инна прошептала ему что-то нежное, и, хотя из-за играющей музыки он и не услышал слов, зато уловил, как она случайно коснулась губами кончика его уха, и этот ничего не значащий жест вдруг всколыхнул в нём целую волну эротических впечатлений. Через меру наполненный эстрогеном, он, видимо, уже и эрогенные зоны имел женские, потому что даже заметно вздрогнул от этого мимолетного прикосновения, с такой силой по телу прошёл, казалось, возбуждающий электрический разряд. Сергей заметил успех противника и тут же бросился в контратаку, наполнив из второй уже бутылки бокалы на этот раз всем трём участникам пирушки. Инна лукаво улыбнулась, Сергей не сдержался и даже слегка огрызнулся в её сторону, они выпили и, отдышавшись, все трое приготовились к новой битве.
Тот вечер знал ещё много маневров, наступлений, поражений и побед, но главное действующее лицо уже не сумело оценить находчивость сражавшихся. Он устало водил глазами по сторонам, с виду даже наслаждался музыкой, но мозг был давно в отключке, поэтому, когда Михаил встал в туалет, то не сделал и трёх шагов, как под влиянием коварного земного притяжения очутился лицом на полу, который стал быстро убаюкивать его своей мраморной прохладой, и он всё менее отчётливо различал какую-то вокруг себя суету, голоса и звуки, пока вся мишура этого мира наконец не покинула его, и он удовлетворённо захрапел.
Пробуждение не обещало ему ничего хорошего, но на этот раз, видимо, сжалившись, поместило в просторную двуспальную кровать, заботливо раздетого, хотя почему-то до гола, и, открыв глаза, первой его мыслью было, что всё, должно быть, не так уж плохо, коль скоро он очутился в таком уютном месте, да ещё и заботливо накрытый одеялом. Вспышка справа, какое-то движение заставили его повернуть гудевшую голову и даже зажмуриться, чтобы, снова открыв глаза, убедиться, что он уже не спит. Рядом нежно посапывала его вчерашняя спутница и, очутись на её месте нильский крокодил, он удивился бы меньше. «Однако, я мужик», — подумал Михаил, впервые с похмельного утра примеривший на себя костюм супермена и блестящего любовника, умудрившегося в полнейшей бессознанке уложить в постель такое сокровище. Он посмотрел под одеяло, надеясь у своего детородного органа узнать, как прошла вчерашняя ночь, но последний оказался немногословен, так же как и мало информативен — следов презерватива, помады или хотя бы покраснения как свидетельства тяжёлой работы не наблюдалось, и он решил оставить решение возникшей дилеммы до пробуждения единственной свидетельницы и по совместительству непосредственной участницы событий.
По правде говоря, Михаил сомневался в своей способности что-либо сделать в хорошо знакомом ему состоянии чрезмерного опьянения, но, напиваясь почти всегда в одиночестве, он всё-таки не имел случая проверить на практике функционал своих гендерных признаков, так что вполне мог рассчитывать и на пару фрикций, прежде чем совершенно отрубиться. Anyhow, скоро всё должно было разрешиться, тем более что данная проблема стремительно вытеснялась двумя более насущными: нужно было найти воду, а лучше — какой-нибудь кефироподобный напиток и по возможности ещё и таблетки от головной боли. Плавно, чтобы не разбудить девушку, он сполз с кровати прямо в тапки, что лишь увеличило его замешательство: вокруг, насколько хватало взгляда, отсутствовали следы раздевания пьяного в виде разбросанной одежды, зато явно наличествовал просторный халат, который недвусмысленно говорил о том, что он дошёл сюда сам и после душа — обстоятельства, усилившие его подозрения касательно способности всё-таки произвести накануне несколько любовных па, прежде чем отъехать в царство Морфея.
С доселе незнакомым ему по утрам чувством победы, которое отчасти даже нивелировало похмельные симптомы, он тихонько надел халат, вышел из комнаты и очутился в огромном, по меркам обитателя панельной девятиэтажки, холле, совершенно не имея представления, куда ему идти дальше. Как всегда, обострённая алкогольной интоксикацией интуиция подсказала ему, что даже блистательная Инна вряд ли могла быть обладательницей подобных хором, поскольку заполучить их ценой лишь своей красоты (уж точно не на зарплату сэйлз-менеджера) означало бы для неё навсегда потерять тот свежий, почти юный цвет лица, который в таком случае закономерно отдан был бы в жертву бесчисленным похотливым фантазиям доброго десятка богатых папиков. В арендованную же содержателем квартиру приводить любовника небезопасно — с учётом повсеместно распространённых и недорогих уже технологий тотального видеонаблюдения. Предоставив обстоятельствам разрешить для него и эту дилемму, он пошёл по коридору в сторону, как ему казалось, кухни и на пути встретил открытую дверь в ванную. Решив не упускать открывшуюся возможность и всерьёз опасаясь не найти потом к ней дорогу, шатающийся первооткрыватель заглянул в помещение и увидел там светловолосую копию Инны — те же длинные стройные ноги, подтянутая спортивная фигура и приятное лицо, в одном нижнем белье.
— Доброе утро, — приветливо улыбаясь, сказала она ему, и как ни приятно было бы пофантазировать на тему того, как он героически поимел сразу двух потрясающе красивых девушек, но Михаил оборвал себя, потому что был всё-таки слишком реалистом, чтобы пускаться в такие откровенно лживые мечтания. Он уже было открыл рот для ответного приветствия, но успел лишь обдать новую знакомую мощной волной перегара, когда услышал сзади знакомый голос:
— Как видишь, девушки нам тоже нравятся одинаковые.
Михаил повернулся и с неожиданной радостью увидел Сергея, к слову, как будто и не пившего, потому что это тут же расставило по местам все составляющие его доселе загадочной мозаики: квартира явно была его, блондинка тоже, а он на правах гостя и сопровождаемый Инной занял одну из спален. Следовало признать, что это одно из самых, если не самое блестящее его похмелье, в котором будет явно присутствовать не только обычные душ, кефир и кодеин, но к тому же наверняка вкусный завтрак — а он вдруг почувствовал голод, приятная компания, возможно, даже продолжение вечера накануне и, буде на то воля провидения, ещё и тяжёлый по исполнению, но феерически приятный похмельный секс с красивейшей из девушек.
«Вот это я удачно зашёл», — не без видимого удовольствия подумал он, пожелал всем доброго утра, полюбопытствовав у девушки Сергея насчёт душа: «Вы закончили?», получил утвердительный ответ и напутствуемый предложением непременно присоединиться к завтраку, чуть только не похрюкивая от удовольствия, полез в душ. Принимая на себя потоки освежающей влаги, он вспоминал ещё раз все обстоятельства вчерашнего вечера и не мог не признать их достойными лёгкого непритязательного романа про похождения скучающего, чуть правда больше нормы пьющего Байрона, лениво и частью даже неохотно покоряющего многочисленных красоток. От утренних приятных впечатлений он снова сделался почти что пьян и потому лишь с опозданием услышал, как приотворилась дверь и, сбросив на пол халат, Инна ловко юркнула к нему. В этот день провидение, видимо, решило вывалить на него все свои блага, и он уже начинал с тоской задумываться о том, чем таким особенным ему придётся за это расплачиваться, когда его почти уже любовница, деловито отстранившись от поцелуя, который, принимая во внимание резкий запах изо рта, обещал ей мало приятного, и решив, видимо, из двух зол выбрать всё-таки меньшее, чмокнула его в нос, а затем опустилась на колени, чтобы устами, так сказать, припасть к источавшей этим утром наименьшую вонь части его тела. Часть, и без того взведённая на боевой режим похмельем, не замедлила отреагировать и отдалась в приятные, уютные и, главное, опытные руки и рот русской девушки. Квалификация сказалась быстро, и не прошло и пяти минут, как Михаила затрясло в конвульсиях похмельного оргазма, ноги задрожали, он с силой упёрся затылком в стену, и лишь эта точка опоры спасла его от сползания прямиком на дно ванной.
Пока он, находясь в приятной ватной дымке, впитывал бесчисленные волны серотонина, обрушившиеся на него из туманных областей благодарного мозга, Инна прополоскала рот, нежно, но решительно, как заслужившая это делом, отодвинула его в сторону и, улыбнувшись своей фирменной обаятельно-обольстительной улыбкой, стала принимать душ. На этот раз она видела устремлённый на себя полный искренней благодарности и обожания взгляд, который её обрадовал, но в то же время как-то и успокоил. Трахни он её в рот равнодушно и грубо, это сохранило бы интригу и заставило её, признаться, даже охотно, и дальше изрядно попотеть для доказательства своей женской состоятельности, а теперь ей оставалось лишь с сожалением проводить только лишь появившееся новое чувство покорности чьей-то действительно силе, даже если сила эта пока что выражалась лишь в пьяном сонном равнодушии к её соседству ночью. Такому, каким он был вчера, она отдавалась бы с удовольствием, ей самой непонятным и где-то противным, но от того ещё более сладостным. Впервые, может быть, она увидела что-то, не дрогнувшее перед её красотой, и уже готова была всерьёз увлечься этим новым открытием, когда этот чертов философ вдруг беспомощно сдулся от одного посредственного минета. Всё-таки мужчины, похоже, одинаковы, и тогда уж лучше делить с многочисленными конкурентками пресыщенного Сергея, чем ловить на себе этот жалкий влюбляющийся взгляд. Впрочем, хоть на некоторое время и как-то боком, но он дал ей прочувствовать эту манящую своей холодной безжалостностью власть сильного мужчины, и за эти несколько часов унижений и борьбы она была ему по-настоящему благодарна, а потому решила провести с ним остаток дня и подарить ещё пару приятных воспоминаний, смотря по тому, насколько хватит его измученного пьянством организма.
Что же касается Михаила, то он действительно был почти что счастлив в это утро, но Инна всё-таки поспешила нацепить на него ярлык беспомощного влюблённого. В этот день вопреки ожиданиям он ещё не один раз воспользовался её благосклонностью, так что к вечеру измученная девушка уже разочаровалась в своей чрезмерной доброте и была очень довольна, когда распрощалась с ним поздним вечером у открытой двери такси, подарив напоследок прощальный, чуть менее холодный, чем рассчитывала, поцелуй. Её изрядно озадачило, почему он даже не попытался взять у неё личный телефон: то ли надеялся на помощь Сергея, то ли рассчитывал продолжить знакомство на ниве деловых отношений, но, покидая их сплочённую компанию, она поймала себя на мысли, что какая-то, возможно, главная часть этого спивающегося недотёпы осталась для неё закрытой.
Впрочем, в целом ситуация сложилась как нельзя лучше: их спор с Сергеем завершился боевой ничьей, ведь бездыханное тело Михаила так и не смогло сделать свой выбор, хотя лично для неё последующий день был самым красочным доказательством заслуженной победы. Она, впрочем, не спешила её праздновать, чтобы не раздражать лишний раз шефа, который мог быть несколько уязвлён могуществом её женского обаяния. Юная хозяйка жизни уходила из этой истории почти такой же как пришла: самоуверенной, неглупой, влюблённой в свою красоту, будущей акулой корпоративного бизнеса или ночных московских тусовок — смотря на что достанет её терпения и хватки. В глубине души она верила и ждала прекрасного принца на непременном белом коне, но, в чём вряд ли призналась бы даже самой себе, с такой же непременной нагайкой, выраженной в силе характера, способном раз и навсегда сломать её и подчинить своей воле — и чем больше Инна встречала в жизни обожания и преклонения перед её красотой, тем сильнее она ждала того, кто спокойно выстоит под напором её чар, грубо и властно возьмёт за волосы и покажет её скромное место у своих ног.
Так рассуждал Михаил, глядя вслед удаляющемуся такси, везущему его милую подругу в пучину московской ночи, и в который уже раз проклял свою идею, заслонившую для него весь горизонт. Чего проще было бы увлечься такой красотой, которая сама по себе есть концентрированная сила, разве что не благоприобретённая, но дарованная природой или кем там ещё, ради этого идола бросить пить, вгрызться зубами в карьеру, стричь откаты, идти по головам и каждый вечер встречать дома прекраснейшую из мотиваций, чтобы, засыпая рядом с её великолепным телом, чувствовать удовлетворение и счастье и с тихим спокойствием сознавать, что завтра будет такой же прекрасный день, как сегодня. Неожиданно он дёрнулся, как будто от удара током: его удел теперь быть на гребне замысленной борьбы, а не растрачивать жизнь на плотские утехи и душевный покой. «Так какого же чёрта я здесь делаю!» — выругался Михаил, в первый раз осознав, что, страдая от поработившей его страсти, он тем не менее и в самом страшном кошмаре не может расстаться с ней, потому что нельзя же просто взять и выбросить большую, наиболее ценную часть себя. Это новое открытие ещё предстояло осмыслить, но сейчас ему нужно было поскорее убраться из этого земного рая, поэтому он быстро вернулся на веранду ресторана французской кухни, взглянул тоскливо на только открытую бутылку бордо двухтысячного года и в ответ на самоуверенное замечание Сергея: «Ну, теперь, я полагаю, отношения с нашим отделом продаж будут развиваться у Вас самым продуктивным образом», резко, почти грубо попросил его спутницу посидеть пять минут за баром, коротко озвучил Сергею процент отката, схему передачи наличных, специальный e-mail для связи и непременное главное условие сотрудничества: чтобы, получив весьма существенный бонус за нового крупного клиента, Инна затем была раз и навсегда совершенно устранена от общения как с ним, так и с любым другим представителем его компании. Дав Сергею подумать до понедельника, хотя тот уже поспешил согласиться на предложение, поблагодарив за знакомство и пообещав непременно его продолжить, буде на то желание противной стороны, Михаил оставил своего озадаченного приятеля и его испуганную девушку переваривать это резкое изменение настроения их милого флегматичного пропойцы, взял такси и отправился домой.
Мысли, которым он предавался по дороге домой субботним вечером, трудно было назвать радостными. Его мучила совесть, так же как и всё остальное в его сознании отравленная ядом идеи и потому радикально изменившая его мировоззрение: он с лёгкостью простил бы себе убийство невинного человека, даже не ради, а только лишь не вопреки главному, и в то же время готов был пристрелить себя самого за малодушие, проявленное им сегодня днём. Как мог он увлечься юбкой, пусть даже и красивейшей, обаятельной, но всё-таки юбкой — квинтэссенцией простейшего обезьяньего инстинкта, на которую он — пусть на долю секунды, пусть в момент приятной слабости, но готов был променять то единственное, что делало его человеком, отличало от безликой толпы приматов, вечно жующих особей, без цели, ищущих, куда бы потеплее пристроить или, наоборот, раскрыть свой детородный орган. «Однако, ты – говно», — таков был простой и очевидный приговор его самому себе, с которым он и вошёл в свою простенькую холостяцкую квартиру и уже было собирался и дальше предаваться самобичеванию, но то ли вид относительно родных стен, то ли исчезнувшее, благодаря приятно проведённому дню, похмелье, а скорее — привычка и в поражении искать возможности обратить оное себе во благо, настроили его на более продуктивный лад, и он вернулся к привычным последнее время размышлениям.
Итак, с этим новым поставщиком он был полностью и хорошо обеспечен — так, чтобы никакие материальный трудности не отвлекали его от занятия главным. Эта успокоительная мысль кое-как примирила его с сегодняшней слабостью, и уже более спокойно и трезво он стал прикидывать шансы дальше. Сергей, свалившийся на него как с неба, по виду вполне подходил на роль первого члена их группы: пресыщенный, разочарованный в жизни, но при этом характерно не истаскавшийся русский барин, жаждущий сильных эмоций и готовый на любые авантюры, лишь бы встряхнуть своё день ото дня всё более засыпающее сознание. «Только что-то уж слишком во власти сплина», — засомневалось в нём что-то, но с другой стороны, может, такого-то для начала и надо: пойдёт на что угодно, лишь бы развеять исконную русскую тоску — двигатель всего неординарного в нашей стране на протяжении её тысячелетней истории.
Опять же существенным преимуществом были деньги, которые на первом этапе формирования группы, пусть и в небольших количествах, но всё же понадобятся и, хотя он и мог их выкладывать из собственного кармана, но пара-тройка съёмных конспиративных квартир, машина, поддельные документы и прочее рисковали со временем превратиться в тяжёлое бремя для его кошелька, и тогда материальные трудности всерьёз смогли бы отвлекать от основной деятельности, а в худшем случае и вовсе тормозить её. Да и первичная вербовка новых членов в хорошо финансируемую организацию гораздо проще, чем обработка в духе религиозной секты с непременным входным билетом и регулярными членскими взносами. Не стоило также и забывать, что кому-то, возможно, придётся даже оставить основную деятельность ради дела, и тогда лишняя тысяча долларов в месяц будет очень уместна для поддержания духа и тела бойца. Впрочем, материальная составляющая никогда не должна была стать камнем преткновения в вопросе приёма новых, а уж тем более — первого члена, и Михаил ещё раз взглянул на кандидата, отбросив его потенциальную спонсорскую помощь. Сергей молод, обладает известной силой характера, самоуверен, но не самовлюблён, хорошо образован, красив — на случай, если им придётся иметь дело с женщинами, физически силён, имеет, судя по всему, довольно свободного времени, и в довершении — слишком явно находится в длительном безуспешном поиске своего я или хотя бы стоящего предназначения в жизни.
Сделав поправку на отчасти возможно ошибочное первое впечатление и даже отбросив половину из перечисленных качеств, Михаил должен был признать, что объект подходит хотя бы для разговора. Оставалась лишь одна неприятная деталь: Сергей был достаточно умён, чтобы в случае незаинтересованности понять реальную угрозу расправы над ним, и более чем обеспечен, чтобы при таком повороте дела, предварительно заказав горе-террориста хорошему киллеру, на какое-то время свалить в неизвестном направлении. Риск мог быть отчасти снижен, если на этапе вербовки говорить об уже существующей организации, которая и без живого Михаила — своё лидерство лучше тоже пока опустить — способна достать незадачливого рекрута если не где угодно, то хотя бы на территории нашей страны, но всё-таки риск был, и достаточно велик. Что ж, ничто не мешает узнать сначала Сергея поближе, благо он и сам, вроде, не прочь продолжить знакомство, а там для начала даже в шутку можно поболтать о том глиняном колоссе, которым является нынешняя власть, и как было бы соблазнительно, смеха ради, свалить этот столп суверенной демократии обратно в болото русской действительности, хотя бы затем, чтобы посмотреть, как он будет там беспомощно барахтаться и тонуть. Итак, предстояло для начала заложить основу для регулярных неформальных встреч в виде действующего контракта и требования на первом этапе передачи наличных строго самим Сергеем, чем успешный менеджер, как он сам окрестил себя, почти среднего звена и решил заняться в первую очередь.
Он слишком резво приступил к этому с самого понедельника, загрузив работой юристов и закупки, не выдержав положенную корпоративной откатной этикой паузу для двух-трёх официальных meetings, на которые следовало притащить как можно больше всякого встречного и поперечного, но, главное, безразличного непосредственно к выбору народа, чтобы решение выглядело коллегиальным, запротоколировать всё в виде подробных minutes на несколько страниц с графиками и таблицами, дабы никому и в голову не пришло копаться в этой многотрудной галиматье, и лишь затем, соблюдя весь причитающийся политес, дать уплывающему за океан на повышение боссу подмахнуть вердикт. Михаил нарушил неписаный, но от того не менее строгий кодекс и потому был уже в среду (оперативность реакции подчеркивала серьёзность вопроса) затребован на встречу к жаждавшему заокеанского парохода начальнику, инициатором которой были финансовый аналитик и менеджер по закупкам.
Босс был, видимо, недоволен и проклинал себя за добро, от которого, как известно, ищут лишь зла, потому что в результате его щедрости ретивый подчинённый подбросил ему перед самым отъездом изрядный кусок головной боли, способной омрачить его отбытие восвояси, а то и тянуться за ним хвостом дальнейшего разбирательства на новом месте. Он переслал ему приглашение на встречу и в сообщении посоветовал подготовиться исключительно самому и тщательнее, что на корпоративном языке означает: «Тебя будут иметь, и я не собираюсь прикрывать твою чересчур резвую жопу». Михаил ответил, что, учитывая оперативность назревшей проблемы, он уже всё подготовил заранее и ему только жаль, что любимого и, главное, чрезвычайно занятого начальника отвлекают от насущных дел, что в переводе звучало: «Отобьюсь от этих мудаков сам, Ваше Величество может не бздеть и спать спокойно».
Он шёл слишком напролом, но знал, что закупками руководит, то есть имеет право вето, португалец, а значит, главная проблема не представлялась такой уж нерешаемой: дети Иберии, как он знал из практики, до фантастичного ленивы, и их местный зам по тылу не был исключением — сидел на своём месте, несмотря на принятые регулярные ротации, вот уже четыре года, дважды отказывался от повышения и в целом преуспевал на выбранном поприще. Лично до него касавшееся не отдавал никогда и тут готов был биться насмерть, хотя бы и с начальством, да так, что реконкиста показалась бы жалкой инсценировкой военных действий, здесь же скорее хотел прикрыть себе пятую точку, чтобы не оказаться крайним, если такая поспешность в смене поставщика привлечёт внимание высших сфер. С финансовым аналитиком было посложнее: то был румын, поди сообрази, что это за нация, хотя он видел его пару раз на корпоративах, так сказать, патриотично пьяного, но исключительно с равными и нижестоящими, перед начальствующими же по большей части французами чуть только не жалел, что его родине не посчастливилось за всю историю ни разу побыть французской колонией или хотя бы протекторатом и таким образом впитать на штыках иностранного легиона величайшую из мировых культур. Короче, слишком труслив, чтобы заявить прямо о подозрениях и втянуть своё начальство в разбирательство, и достаточно неглуп, чтобы рисковать карьерой ради небольшого куска к тому же маленького пирога.
Не первый день замужем — Михаил подготовил всем участникам собрания по увесистой папке, где отдельной главой были распечатаны все многочисленные письменные (а он приучил свой персонал к переписке по любому поводу) жалобы на текущего поставщика; вообще в его почте были даже специальные папки с компроматом, или, наоборот, поощрением каждого сколько-нибудь стоящего сотрудника или подрядчика, и он умело пускал их в дело, когда требовалось. Услуги Сергея выходили немного дороже, но Михаил добавил в проект договора кучу штрафных санкций (в материальном плане незначительных, но их было очень много и потому смотрелись они солидно) за любые ошибки и в два раза большую кредитную линию, плюс напихал кучу сравнительных таблиц, запросил у альтернативных поставщиков предложения, которые все оказались выше, так как остальные участники тендера были полунамёками предупреждены, что он рассчитывает на порядочную мзду, и таким образом профайл был составлен очень неплохой.
С самого начала встречи последовала мощная артиллерийская подготовка, когда Михаил выложил перед участниками толстенные папки, которые никто, из ленивых по большей части экспатов, не предполагал увидеть так скоро. Подавив огневые точки противника, Михаил, не давая последнему отдышаться, ринулся в мощную атаку и двадцать минут без перерыва бегал вокруг флипчарта, рисовал и просил участников переворачивать страницы — он не пил аж с пятницы и был на вершине своего физического и интеллектуального могущества. По всему выходило, что это спонтанное, как показалось некоторым, решение, было давно и тщательно продумано, и причиной тому была несостоятельность нынешнего подрядчика. В конце своей речи он подошёл к телефону и с видом конферансье торжественно проговорил, что сейчас попросит подчинённого внести проектор и покажет глубокоуважаемым присутствующим специально подготовленную задолго до этого новым поставщиком презентацию, на самом деле никогда не существовавшую и тогда португалец первый замахал руками, немного даже извиняясь, сказал, что они собрались в общем-то на рутинный meeting, и лично его ждёт новая встреча, поэтому он не рассчитывает потратить на это более получаса в целом, а лишь просит подготовить и отослать всем участникам подробнейший, с приложением всех имеющихся сейчас на руках документов, письменный протокол собрания, с которым он позже обязательно и очень подробно ознакомится и, если сочтёт нужным, попросит добавить его соображения в виде дополнительного соглашения к договору. И неискушенному в корпоративных делах человеку было понятно, что за этим скрывалось: «Ладно, понял, обложился хорошо, но не зарывайся и на чужую поляну со своими толстыми папками не лезь, а то наведу в твоём царстве такой дополнительный порядок, что замучаешься расхлёбывать». Румын попросил отметить в протоколе, что он просит впредь вести работу по выбору нового поставщика с большим вовлечением органов финансового контроля — читай, кого угодно, но не его лично, и вообще в целом не ратует за поспешность, но, принимая во внимание плачевную ситуацию с нынешним поставщиком, идёт навстречу пожеланиям трудящихся.
Больше всех развлекался непосредственно шеф, который доподлинно знал, что до пятницы вечера Михаил не знал даже названия нового поставщика, оценил красивый, хотя, на его взгляд, и рискованный блеф с презентацией и вообще теперь уже жалел, что не может после себя передать бразды правления этому хваткому, подающему, несмотря на национальную ущербность, надежды молодому человеку, который и так слишком быстро по меркам компании получил свою нынешнюю должность. Его проклюнувшийся талант он немедленно отнёс на счёт собственного блестящего руководства и вообще воспитания, так что на лице его ожидаемо читалось: «Смотрите, сынки, какого орла вырастил, и учитесь, пока я жив». В результате все утерлись, и хотя Михаил безусловно и к тому же необоснованно рисковал, но таково уж было свойство его натуры, что в целом выдержанный и терпеливый везде, где нужно, он любил в чём-то главном пройти слегка по краю пропасти, чтобы испытать холодную дрожь и в конце пути тем сильнее почувствовать прелесть достижения цели. Всегда особенно приятно вернуться в тёплый гостеприимный дом, когда на улице промозгло и сыро, а то и вовсе бушует вьюга, чем видеть из окна приветливо сияющее солнце и понимать, что зря тратишь время в четырёх стенах.
Подписание договора завершилось в течение недели, что очень обрадовало, но одновременно и удивило Сергея: знакомый не понаслышке с корпоративной неповоротливостью, он только диву давался предприимчивости своего нового приятеля и начинал подозревать, что тот был назначен на свою позицию не только лишь волей счастливого случая и, когда не пил до беспамятства, очень неплохо, по-видимому, справлялся с возложенными обязанностями, не забывая блюсти при этом и свой личный, шкурный, так сказать, интерес. Редкое сочетание качеств в иностранной компании, где люди делятся на всей душой впитавших и потому помешанных на западных ценностях, только что не альтруистически настроенных карьеристов и псевдопатриотичных, бездарных стяжателей. Первые посвящают жизнь служению единственно правильному богу, катаются по миру и проводят время в многочисленных, модных в их кругу увеселениях, вроде яхтинга, гольфа, скалолазания, сквоша и прочей атрибутики среднего класса, хотя бы ничего из этого и не доставляло им удовольствия и даже было не по карману. Вторые, как бы в пику корпоративной этике, встречаются за пивом в исключительно русских компаниях, по возможности без коллег, живут правильной русской, в их понимании, жизнью, простаивают в пробках на дачу, упорно ездят на all-inclusive в Турцию с Египтом, напиваются по пятницам, ходят в баню с непременными шлюхами, поколачивают жён и вообще делают вид, что всё ещё живут в СССР, лишь по необходимости надевая с девяти до шести маску прилежного сотрудника commited to company policy во всём, что касается нагадить и настучать, но неизменно прохладными к alma mater, когда нужно самым банальным образом поработать. Кто из них меньше нравился Сергею, он и сам не мог бы точно сказать, а скорее по привычке презирал оба типа, так как в принципе был приучен жизнью смотреть на окружающих людей — своего в том числе круга — не иначе, как сверху вниз. Не то, чтобы это доставляло ему удовольствие, но так сложилось само собой и даже отчасти вопреки его воле, которая всегда подсознательно искала предмет, на котором могла бы опробовать свою смертельную, как у бультерьера, хватку.
Здесь же он видел тип совершенно новый, с виду сочетавший несочетаемое: пассивного алкоголика и решительного умелого руководителя, неопрятного клерка и интересного, явно неординарного человека; вообще это был какой-то набор сплошных противоречий, не укладывавшихся в привычную логику, а потому вызывавший его неподдельный живой интерес. Сам он заслуженно не считал себя успешным руководителем бизнеса, так как получил его готовым и преуспевающим, а с подчинёнными отношения строил не по курсу гарвардского менеджмента, а так как привык подчинять своей воле и повелевать окружающими людьми в обычной жизни — это было в меру эффективно, а главное удобно, поскольку избавляло его от необходимости постоянных перестроений с рабочего на, как он любил говорить, приватный лад и делало руководство компанией отца таким же привычным и несложным делом, каким была вся его остальная жизнь. Ему, впрочем, хватало проницательности понять, что, потерпи он здесь фиаско, горячо любимый родитель вряд ли даст ему ещё один корабль порулить и скорее выдаст хорошее, но зато уж до конца жизни фиксированное содержание и, верный своей практической жилке, махнув на первый блин комом рукой, заведёт пару детишек от новой молодой жены, чтобы хотя бы на смертном одре надеяться, что дело его жизни не будет пущено по ветру. Отец слегка презирал его за то, что он не добился всего сам, а получил на тарелочке, но в то же время отдавал должное сыну, который, во-первых, не виноват в том, что появился на свет обеспеченный всем от рождения, а во-вторых, сумел с гораздо большей, чем сверстники его круга, выгодой воспользоваться данным провидением. Для того чтобы окончательно утвердиться в своей — отнюдь не симпатии, которая в глазах отца не имела цены, но уважении или неуважении к сыну, недоставало того финального аккорда в виде примера успешного развития переданной ему с рук на руки компании, как залога его ума, состоятельности и в целом способности обратить в вещественный капитал того, что было в таком изобилии предоставлено ему в виде воспитания, образования, хорошего здоровья и чувства отеческой, если не ласки, то хотя бы поддержки, которую он чувствовал всю свою жизнь.
Именно поэтому привыкший легко смотреть на вещи Сергей втайне от всех горячо радел за будущее возложенного на его неопытные, к слову, плечи дела, и это было, пожалуй, единственное, что могло заставить его всерьёз переживать, потому что не перспектива потери отцовского состояния, но сознание собственной бесполезности страшили его более всего. Он не боялся прочесть в глазах отца разочарование, но понимал, что не сможет перенести его от собственного отражения в зеркале. В нём было сильно непонятно откуда взявшееся после трёх поколений истребления какое-то допотопное и даже ему самому смешное чувство чести, которое не позволило бы ему прожигать жизнь и папашины деньги, не чувствуя укоров совести. Не жажда деятельности, но острое желание самореализации заставляли его избегать приятного растительного времяпрепровождения, столь свойственного золотой молодёжи в любом уголке земного шара, и он последовательно искал то самое, где можно будет применить свою силу, и судорожная дрожь начинала колотить его, если виделось на горизонте что-то достойное, но неизменно сменялась гадким похмельем безысходности, когда величественное здание при ближайшем рассмотрении оказывалось жалким безвкусным нагромождением бетонных блоков, пригодных лишь для того, чтобы переночевать.
Так было с его в некотором смысле увлечением религией, тем более сильным, что вопреки воле отца, потому что речь шла не о модном православии, но субкультуре, похожей на ушедших в небытие хиппи, которые ставили своей целью не менять мир к лучшему, а постараться в агонии современного разврата найти место незатейливому, но продуктивному существованию на благо хотя бы общины. Они не уходили и не отгораживались от мира, оставаясь чиновниками, клерками и служащими, но старались отдавать всё своё время не уходу за собственным телом, а шлифованию своей души: ходили в театры, помогали неблагополучным семьям, собирались в недорогих приятных заведениях, чтобы просто поболтать о чём-то незначительном. Сергей сразу ощутил тут задатки чего-то совершенно нового, большего и вообще достойного всяческого участия. На всём этом, что особенно радовало, не было налёта юродивости или монашества: это всё были по большей части сравнительно молодые люди, не старше сорока, и девушки не отказывали себе в удовольствии хорошо выглядеть, привлекать и внимание и увлекаться самим, но всё это без присущего обычным московским барышням привкуса дешёвого бабства, а как-то естественно и даже мило.
Последний раз он посещал их собрание порядочно давно, но хорошо помнил всё до мельчайших подробностей того вечера, который — он знал уже тогда — должен был стать для него последним, и в том числе, видимо, поэтому так отчётливо отпечатался в его памяти. В среду, так называемую маленькую пятницу, они начали собираться после восьми вечера в уютной небольшой кофейне на Маросейке, которую постепенно, десять с лишним человек, заполнили почти всю, шумно болтая и почти что галдя, как стая беззаботных студентов, а не группа состоявшихся, почти взрослых людей. Может быть, этот недолгий возврат в ощущение капустника и был истиной причиной их собраний, и они лишь прикрывались поисками гармонии души и предлагавшихся духовных даров, — ему не было до этого никакого дела, так спокойно и непривычно приятно казалось находиться в обществе всего-то, казалось бы, неглупых и воспитанных людей. У них не принято было, а лучше сказать, совершенно не поощрялась какая-либо демонстрация своего материального статуса, и поэтому в период с мая по сентябрь, а другое время Сергей так и не смог застать, все приезжали к месту сбора и передвигались далее исключительно на метро или такси в складчину, мало говорили о работе или денежных проблемах, но больше вспоминали и обсуждали подробности совместных похождений.
Информационный бум не обошёл и эту миниатюрную секту, у которой была своя закрытая группа в социальных сетях, где регулярно выставлялись фотографии последних событий и анонсировалось дальнейшее расписание. Каждый из них по отдельности всё-таки представлял более-менее стандартный тип современного обывателя со всеми его слабостями и беснующимся тщеславием, но, может быть, отчасти поэтому так приятно было хотя бы на время становиться как бы полу-выдуманным, почти литературным героем: галантным кавалером или тонко чувствующей юмор дамой. Face-контроль, по-видимому, тоже присутствовал, потому что все как на подбор были если не симпатичными, то уж точно не отталкивающими, и к тому же пропорциональное соотношение полов также соблюдалось. Непосредственно в вопросы религии они, похоже, особенно не лезли да и не хотели в принципе на эту тему размышлять, справедливо полагая, что нанять автобус, чтобы вывезти обитателей детского дома погулять в погожий день в Парк Горького и покататься на аттракционах — дело гораздо более богоугодное, чем отстоять скопом службу и понаставить свечей напротив изображений незнакомых святых. Они и делали-то, по сути, очень немного, большую часть времени посвящая общению внутри своего круга, но как-то всё же гармонично, да и заявленная цель сообщества была всё-таки сделать мир лучше в пределах отдельно взятого социума и, как ни эгоистично это могло звучать, даже о сиротах они заботились скорее чтобы сделать лучше и добрее самих себя, грубеющих от каждодневной столичной действительности, ища в улыбках детей не благодарность, но обоюдную радость.
Мало притягательная, быть может, постановка вопроса, но, на взгляд Сергея, это было всё же честнее, чем развлекать детишек, купаясь в тщеславии от собственной доброты и втайне лелея надежду, что когда-нибудь обязательно «воздастся». Безыскусственность — вот был императив поведения участников, который они так никогда и не сформулировали в виде официального девиза, но все, как один, тем не менее, чувствовали. Делать добро прежде всего ради себя — то была действительно оригинальная, не встречавшаяся прежде Сергею мысль, вызывавшая сначала простой интерес, но чем дальше, тем больше симпатию, и он позволял себе иногда отвлечься от привычной жизни, чтобы поиграть в плохо знакомого настоящего себя, а может быть, когда-нибудь и вовсе исполнить эту роль на одном дыхании, не играя вовсе — или хотя бы почти не играя.
Как всё стоящее в жизни, это новое увлечение пришло случайно, когда на концерте в Доме Музыки незнакомая милая в целом девушка без предисловия или даже приветствия сказала ему буквально следующее: «В Вас, знаете, может, есть ещё что-то человеческое, приходите к нам на огонёк как-нибудь, вот адрес странички нашей группы: скажете, что Вас пригласила Каганова Аня», — произнесла незнакомка и протянула ему смартфон, на экране которого была открыта заглавная страница. Сергей, хоть и привык к женскому вниманию и неловким попыткам некоторых девушек, знакомясь, соригинальничать, но от такого предложения чуть даже потерялся и с задержкой на пару секунд только и произнёс: «Да, непременно», после чего послушно переписал ссылку, туда же вбил имя новой знакомой и раскланялся, проговорив дежурное: «Тогда до встречи».
Будь Аня хоть немного настойчивей, он, наверное, принял бы её за докучливую сектантку какой-нибудь новой спасительной чуши и, не стесняясь интеллигентной публики вокруг, послал бы её в самое подходящее место, но то, как нелестно она отозвалась о нём, успешно сыграло свою роль приманки, хотя бы и не стремилось ею стать. Мужчины не меньше представительниц прекрасного пола любят, когда их удивляют и отвешивают витиеватые комплименты, и Сергей не был исключением, разве что чуть более других избалованным разнообразием, а потому охотно поддался соблазну пролить немного света на это таинственное сборище и, посетив означенную страницу в сети, отправился на ближайший анонсированный вечер.
Местом собрания назначено было недорогое кафе с претензией на несколько больший, в отличие от обычной гастрономической точки, набор приятных развлечений в виде книг, не носящих пошлого отпечатка бестселлера, авторских снимков молодых фотографов, в чьём объективе уже начинал поблёскивать талант, и живой музыки всех мастей — от электронной до джазовой. Претенциозность немного резала глаз, но зато отпугивала любителей банально пожрать и, наоборот, притягивала скудные ростки столичной интеллигенции, хотя по большей части всё равно лишь тех, кому хотелось казаться таковыми. Впрочем, в современной Москве интеллект настолько не в почёте, что даже желание круглого дурака сойти за умного придаёт последнему налёт оригинальности, так что в целом заведение с уверенностью можно было назвать нетипичным и артхаусным, если бы киношный термин уместно было применять для описания интерьера и задающей тон атмосферы.
Только лишь войдя в двери и окинув взглядом собравшуюся публику, он сразу вспомнил один характерный эпизод, раз и навсегда приучивший его чураться компании подобных личностей. Попав однажды случайно на, так сказать, pre-birthday home-party друга своего знакомого фотографа, он, доехавший по случаю пятничных пробок на метро, а потому чуть промокший под моросящим дождём и к тому же обладатель явно поддельного брейтлинга, был принят излишне самонадеянным хозяином за обычного пролетария умственного труда, уверенно пробивающего себе дорогу через тернии офисного планктона. Именинник был коренным москвичом и имел от многочисленных, почивших в бозе бабулек, две квартиры, обе далеко не в спальных районах, одну из которых успешно сдавал и благодаря получаемым дивидендам гордо считал себя представителем избранной касты, которая никогда не опустится до рутинного нетворческого труда. Что же он такое делал, впрочем, так и осталось загадкой, хотя взятый с ходу в оборот Сергей, как единственный из присутствовавших досадно незнакомый с историей жизни аристократического московита, успел-таки за вечер выслушать летопись почти всей его жизни. Ему очень нужен был знакомый фотограф, который обещал под благовидным предлогом покинуть ради него основную программу, заключавшуюся в походе в какой-то кабак, где на заботливо фиксированную сумму был даже приготовлен бедненький фуршет, и потому он дал себе слово выстоять вечер под мощным натиском обаяния юбиляра, стараясь по возможности найти удовольствие в наблюдении этого довольно-таки характерного типа людей. В какой-то момент он застал себя за разглядыванием малопонятной антикварной хреновины, которую ярый путешественник притащил откуда-то из Северной Африки, смастерив из оной, по его мнению, стильный до неприличия журнальный столик размером эдак метр на два. Сергей, чтобы доставить удовольствие хозяину, вслух оценил безусловное изящество автора и прибавил, что сам тоже в своё время был большим любителем ездить по миру, а потому хорошо понимает и даже разделяет обуявшую его нового приятеля страсть: фатальная неосторожность в незнакомом обществе.
— Не, Серёг, всё-таки путешествовать надо, — чуть приобнял его Мишаня, так его звали, высказывая эту непреложную истину. Сергей попытался было пояснить, что, мол, да, и я ведь того же мнения, но его почти грубо оборвали продолжившимся монологом. — Да, согласен, тут довольно-таки существенные материальные затраты, это же тебе не в Турцию по путёвке съездить, но, пойми, это даёт тебе уникальную возможность увидеть мир своими глазами, а не в каком-то там телевизионном ящике, — сделал он многозначительную паузу, вперившись для пущей картинности в окно.
Сергей, понятно, в жизни сам бы не допёр, что, болтаясь по свету, можно заодно на него и посмотреть, а потому с чувством благодарного прозрения устремил вслед за мудрым товарищем свой взгляд на улицу. Мишаня блаженствовал, поучая жизни неразумного отрока, и, ясное дело, совершенно не вникал в то, что тот ему говорил в ответ. Выйдя из театральной задумчивости, он ещё долго что-то вещал Сергею, который, покорно внимая, всё время ждал, что вот ещё немного — и его собеседник вдруг начнет покатываться от хохота, так легко разыграв партию самовлюблённого придурка перед незадачливым гостем, но, то ли увлекшись актёрствованием, то ли желая как можно дольше сохранить интригу, тот продолжал рассказывать о своих похождениях, с каждым разом всё более наставнически указывая неочевидную неправоту усердно соглашавшегося со всем абсолютно слушателя.
«Да ну на фиг, не может быть человек такой тупой», — гонял по кругу одну и ту же мысль Сергей, даже приоткрыв рот от удивления, так что со стороны казалось, будто он жадно ловит каждое слово ментора, который, увидев в его глазах столь неприкрытое обожание, как-то сразу к нему охладел, не чувствуя больше потребности распинаться перед и без того поражённым масштабом его личности глупеньким клерком. Впрочем, Мишаня оказался настолько снисходительно-благороден, что не бросил его наедине с открывшейся вдруг величайшей истиной, а уверенно подвёл к запруженному гостями столу, сообщив им коротко: «Вот, рассказывал товарищу о пользе путешествий» и даже усадил новоблагословенного адепта по левую руку от себя. Гости в ответ на произнесённые слова тут же привычно просияли, и Сергею опять показалось, что всё это какой-то замысловатый фарс. Он с надеждой во взгляде посмотрел на сидевшего на другом конце друга-фотографа, но вместо ожидаемого еле сдерживаемого смешка тот лишь показал глазами на дверь, а потом на часы, словно говоря: «Потерпи ещё немного, скоро уже идём».
Сергея посетила соблазнительная мысль невзначай открыть этому сборищу глаза на собственную персону и от души потешиться произведённым эффектом, но он скоро отогнал её прочь как бестолковую — потому что они ведь скорее всего и не поняли бы комизма ситуации, а к тому же вредную, поскольку разумнее хранить таких имбецилов группами, чтобы легче было распознать издалека и не обжечься ещё раз, да и, в конце концов, пусть себе живут безмятежно в своей милой резервации, ведь не делают же никому зла. Пока он обдумывал всё это, его друг успел наговорить каких-то пошлых комплиментов хозяину и откосить от дальнейшего веселья, так что они тут же удалились, провожаемые самыми искренними сожалениями присутствующих и полным спокойного достоинства напутствием именинника: «Думаю, нам стоит ещё пообщаться». Сергей охотно закивал и, не зашнуровав толком ботинки, вывалился в подъезд, увлекая за собой замешкавшегося фотохудожника, которому только и сказал в лифте: «Ну и знакомые у тебя», тут же выбросив подальше из головы все обстоятельства столь милого вечера.
Итак, Сергей вступил на территорию запланированного весёлого знакомства уже несколько критически настроенным, но так или иначе решил довести начатое до конца, тем более что образ Ани почему-то всплыл в его памяти в новой соблазнительной форме. Как, в сущности, немного нужно мужчине, чтобы заинтересоваться женщиной, думал он: в меру привлекательная внешность вкупе с малейшей индивидуальностью делают самый банальный объект женского пола маняще притягательным. Если бы мужчины непременно влюблялись в щедро насиликоненные объекты своих сексуальных фантазий, жизнь представителей сильного пола была бы намного проще, поскольку непропорционально крупные губы, пластика груди и липосакция редко сочетаются с развитым интеллектом или хотя бы широким кругозором. Но почему даже состоятельный, жадный до плотских удовольствий самец всё равно ищет себе нечто другое, наделённое не просто зачаточным сознанием, но в полной мере рассудком, чтобы вместо послушно выполняющей любые команды эротичной куклы получить достойное независимой личности сопротивление его нападкам и в результате идти на компромиссы, сдерживать себя и где-то даже изменять вместо того, чтобы просто забирать заслуженное вознаграждение. Быть может, в этом и проявляется у мужчины частичное верховенство духовного над плотским и просто животным, в то время как женщина, подобно доисторической самке гориллы, всё так же жаждет отдаться первенствующему самцу, лишь видоизменяя соразмерно времени представление о самой силе, но оставляя неизменным лежащий в основе животный инстинкт. «Так кто же прав: держащаяся основ и понятных ориентиров ян или находящийся в вечном поиске инь? Или хотя бы так: кому же из двух по-настоящему жить хорошо?» — перефразировав известный вопрос русской интеллигенции, задумался Сергей, попутно силясь вспомнить, правильно ли он воспроизвёл в памяти принадлежность китайских знаков соответствующему полу. Логика подсказывала ему, что вдумчивые философы цинь уж должны были догадаться поставить во главу угла мужское гендерное начало, и тогда его размышления не носили бы отпечаток исторической погрешности; он попробовал было обратиться к помощи Интернета, но отечественный 3G в который раз дал маху и, удивляясь собственной настойчивости в копеечном вопросе, Сергей решил озадачиться выяснением реквизитов местной беспроводной сети. Намётанным взглядом он уловил у бара спину девушки, одетую в официантские «белый верх, чёрный низ», и, подойдя к ней сзади, спросил:
— Вы не подскажете пароль здешнего wi-fi?»
— То есть Вы намекаете, что я одета как официантка? Весьма тонкая месть за мою может не очень лестную, на первый взгляд, характеристику, — ответила, повернувшись, Аня, и Сергей мысленно плюнул от досады, когда эта ещё до сих пор даже незнакомая девушка заставила его снова почувствовать себя откровенно глупо.
— Я не намекаю, но действительно подумал, что Вы здесь работаете. Прошу прощения, если это могло Вас обидеть, — нашёлся-таки его в другое время подвешенный язык, хотя вычурно литературная тональность беседы в духе первого бала Наташи Ростовой уже начинала его забавлять.
— Ну, раз уж Вы, — она сделала на этом ударение, — так подумали, давайте я Вам помогу, — и она забрала его новомодный смартфон, быстро в нём поковырялась и с торжествующим взглядом вернула, — рабочую почту хотите проверить?
— Нет, почему, просто захотел уточнить, правильно ли помню значение инь и ян. Кто там мэ, а кто есть жо; слегка подзабыл, — признался Сергей, довольный случаю изменить направление беседы.
— Интересуетесь китайской философией? — ожидаемо спросила она.
— Интересовался, знаю ли базовые вещи, — логично ответил всё более ощущавший себя в привычной атмосфере клубного знакомства Сергей, — так, вспомнился один случай и навел на мысль.
— Какую?
— Меня, кстати, зовут Сергей, — попытался он шуткой чуть остудить пыл новой знакомой.
— Очень приятно, так расскажите — мне действительно интересно.
— Это мы сейчас быстро поправим — я думал о том, что все эти интеллигентные хари, что здесь собрались, охотно променяли бы свой апломб на возможность чаще совать член между силиконовых губ крашеной блондинки, чем нос в афиши московских театров. Вот в связи с этим мне и вспомнилась природа мужского и женского начала.
— Ну, это, положим, о здешних джентльменах, — ответила несмутившаяся Аня, — а что по поводу дам?
— О Вас то бишь, — уточнил Сергей, понимая, что эта барышня не из пугливых, — по-моему, Вы просто скучающая девочка, которой приятнее быть популярной и желанной, благодаря в том числе некоторой эрудиции, здесь, чем одной из многих, к тому же далеко не столь же симпатичных, обитательниц ночного клуба или пафосного ресторана. Вы думаете, что отличаетесь от серого большинства, но Вы, скорее всего, жестоко ошибаетесь.
— Оговорочка по Фрейду — это я про «скорее всего». То есть всё-таки не исключаете и во мне зачатки мысли?
— Не следует ничего исключать совершенно, так я думаю, — подзуживал Сергей.
— Что ж, будем надеяться, что мне повезло, — улыбаясь, ответила девушка, показательно отказываясь обижаться на нелестную тираду и слишком явно при этом не позёрствуя, а действуя так по настроению.
Сергей раньше встречал такой тип женщин и усвоил одно простое правило, как с ними обращаться: если мадам встала не с той ноги, то изменить это невозможно и лучше сразу под любым предлогом ретироваться, но если someone's in the mood, то ждите приятный вечер, интересный разговор и неплохой секс, причем ни то, ни другое, ни третье уже не смогут изменить в худшую сторону никакие самые непредвиденные обстоятельства: будет нужно, она сходит в Макдоналдс и заплатит за ухажёра, погуляет с ним под проливным дождём и привезёт на метро к себе же домой, где обсушит, помоет, обласкает и убаюкает. Его Анюта была, судя по всему, сегодня очень в духе, и, даже и не претендуя на лавры героя-любовника, Сергей был доволен уже тем, что не придётся стоять под непрекращающимся потоком дерьма, который в противном случае непременно обрушился бы на его голову.
— И где же Ваша достославная коммуна? — не выходя за рамки тональности разговора, продолжил Сергей.
— Вон в том углу, пойдёмте Вас провожу.
— Можно даже сказать «тебя», если никто не против.
— Ты всегда обращаешься к воображаемому большинству? По мнению некоторых психологов, это говорит о неуверенности в себе и вследствие этого — неосознанной попытке апеллировать к мнению толпы, — оценивающе взглянув не него, серьёзно отметила Аня.
— Как-то не обращал на это внимание, но уж коли в тебе проснулся профессиональный интерес, то непременно буду теперь следить за этим, — чуть иронично, чтобы всё-таки не обидеть слишком явным презрением к способностям юного психолога, ответил допрашиваемый.
— А ты, однако, прозорливый. Честно говоря, не ожидала.
— Интересный комплимент: чего здесь больше — похвалы или оскорбления? Это тоже профессиональный приём?
— Нет, это от души. Вот, друзья, знакомьтесь, с виду интересная неглупая личность по имени Сергей. Подцепила не где-нибудь, а на концерте классической музыки, куда он, похоже, не шутя, пришел её послушать. Странновато для типа, носящего часы, на которые можно купить свой личный симфонический оркестр, вот я, признаться, и соблазнилась. Но вы ведь меня простите — как всегда, а? — с этими словами она нацепила на лицо улыбку искренне кающегося ребёнка, которую все без исключения женщины почему-то считают непобедимым орудием в борьбе против мужского гнева.
Мужчин, впрочем, было всего трое, остальные, человек пять-шесть, были девушки неопределённого в границах от двадцати до тридцати возраста, но по какой-то причине пошленькая гримаса Анюты сошла на ура, ему протянули руки, представляясь, и девушки тоже как по команде последовательно назвали себя. Сергей знал свою слабость плохо запоминать имена и поэтому затвердил в памяти лишь наименование соседа слева, а справа неожиданно громко для её худой конституции шлёпнулась, по-видимому, сегодняшняя хозяйка вечера.
Совершенно непонятно было, о чём говорить дальше, и вообще главенствует ли здесь какая-нибудь общая беседа или все болтают себе парочками, но приучивший, а со временем и привыкший чувствовать себя уверенно и комфортно почти в любой ситуации, Сергей предоставил новым знакомым прелесть испытать полагающееся случаю смущение, а сам демонстративно обратил взор на интерьер заведения, который, правда, уже успел до этого поверхностно изучить. Здесь были фотографии, книги на полках, пара репродукций с акварелей на какую-то морскую тематику в духе первых детских несмелых опытов Айвазовского, и всё было вроде очень даже стильно, но, как это часто бывает в претендующих на интеллектуальный досуг московских заведениях, не носило отпечатка единой атмосферы, установленной каким-то общим императивом. Это было похоже на качественную антикварную лавку, где мебель, гобелены и всяческая утварь расставлены со вкусом, но всё же слишком очевидно напиханы в небольшое по площади помещение с целью прежде всего демонстрации и продажи, а не ради создания уюта или какого-нибудь замысловатого фэн-шуй. Владелец кафе, по-видимому, вдохновлялся в маленьких питерских несетевых кофейнях и ресторанчиках, задавшись целью воссоздать в сытой, вечно спешащей столице особый невский антураж, забывая, что место делают прежде всего люди, его посещающие, а в этом отношении хотя и малость двинутая на собственной «культурности» молодёжь северной столицы могла дать хорошую фору собратьям-москвитянам.
Москва чурается утончённости, предпочитая быть предельно утилитарной, потому что служит, прежде всего, местом приземлённого зарабатывания денег или, в крайнем случае, воплощения юношеских мечтаний об известности и славе, и в этом непрекращающемся вихре событий полагает справедливо неуместным тратить драгоценное время на пустое бесцельное созерцание, находя его, по меньшей мере, недостойным претендующего на звание хозяина жизни. Классический москвич, то есть приехавший из непроизносимого далека молодой зубастый карьерист, никуда не ходит просто так: если в ресторан, то с целью выпить и пожрать, вывести на свидание девушку или, наоборот, склеить новую пассию, которая в свою очередь приходит туда за тем же, и чем дальше он или она поднимаются по социальной лестнице, тем более в погоне за временем упрощается модель общения и поведения, приближаясь к простой формуле «товар-купец».
Безусловно, и в столице не перевелись ещё интеллектуалы-студенты, гуляющие по интересным выставкам и вообще проводящие время не только в погоне за успехом, но все они легко помещаются в один-единственный кинотеатр на Покровке и, выйдя из него, тут же бесследно растворяются в десятимиллионной толпе. Сергей откровенно не понимал, для чего Москва пытается натянуть на себя маску провинциально тихой венской булочной, когда этот порт пяти несуществующих морей несёт в себе мощнейшую энергетику большого города: злого, циничного и безжалостного, десятилетиями кующего из мягкотелых романтиков железных волей покорителей всего, что только ни попадается им на пути.
— Опять ты о чём-то задумался, — вывела его Аня из некоторого оцепенения, — раз ты так блестяще догадался о моём поприще, расскажи, чем сам занимаешься?
— Руковожу одной из папиных контор: утверждаю, так сказать, преемственность поколений, — коротко ответил он.
— И как, нравится? — подруга, видимо, решила не отставать от него сегодня весь вечер, тем более что остальные оживленно болтали о чём-то между собой, как будто и забыв о них.
— Жаловаться не приходится: почти что гибкий график, деньги, уважение, почёт, что там ещё…
— Похвально, но я спросила — нравится ли. Или ты способен мерить только деньгами?
— Верно подмечено, — оживился Сергей, — я ведь и правда смотрю на всё с точки зрения объективных факторов: работа даёт мне деньги — хорошо, машина с водителем комфорт — тоже неплохо, красивая девушка — сексуальное удовлетворение. Но вот нужно ли мне всё это — я как будто и перестал размышлять. Ты, похоже, неплохой психолог, схватываешь на лету. На что ещё можешь открыть глаза? — почти всерьёз, хотя и улыбаясь, поинтересовался Сергей.
— Хватит с тебя на сегодня и этого. Мне тоже, бывает, хочется абстрагироваться от работы. А то, что я так лихо догадалась, так это не обманывайся: болезнь поколения, мы разучились желать чего-то сами, существуя в мире навязанных образов.
— Тебе, прости за нескромность, сколько лет, девочка — для эдакой-то жизненной мудрости?
— Хамите, парниша.
— Да уж больно интересно.
— То есть в твоём понимании это оправдание?
— А в твоём разве нет?
— Да, смотрю, тебе палец в рот не клади, — засмеялась Аня, — следовало бы поиздеваться над тобой и лукаво спросить, сколько дашь. Хотя, такой как ты, пожалуй, и вправду ляпнет, что думает: тогда придётся обижаться, потом мириться, а если ты, зараза, не подыграешь, то и вообще тебя отставить. Как-то хлопотно, ты не думаешь?
— Всецело поддерживаю данную точку зрения, — нарочито вычурно ответил ей Сергей.
— Двадцать четыре. Хочешь, познакомлю тебя подробнее с остальными?
— Нет, мне и так неплохо. Успеется: я так понимаю, ваша секта собирается регулярно. Мне двадцать восемь, — предварил он вопрос.
— А смотришься так прямо мальчиком. Здоровый образ жизни?
— Я бы сказал — нездоровая тяга к жизни.
— Неплохо скаламбурил, мне кажется.
— Согласен. Хотя девушка, способная произнести это слово вслух, по нынешним временам ещё больший каламбур.
— А язык у тебя подвешен. Читаешь?
— Всё больше в туалете.
— По нынешним временам даже это попахивает высокодуховностью.
— Пусть будет среднедуховностью. Я не больно-таки и тщеславен.
Тут они почти одновременно не выдержали роли и рассмеялись, привлекая задорным смехом внимание остальных. Как-то чересчур быстро появилась эта обоюдная взаимная симпатия, к тому же без видимого участия гендерной составляющей, что, как ни странно, показалось Сергею особенно приятным. Милое сообщество поборников духовности, однако, не удержавшись, вскоре скатилось к самой что ни на есть практической деятельности, зарегистрировав официально своё общественное движение и принявшись активно претворять в жизнь воспетые многократно истины. Пришлось, к сожалению, покинуть гостеприимное собрание отчасти потому, что отец, мягко говоря, не приветствовал его сколько-нибудь активного участия в политической жизни, но более — вследствие быстрой эволюции группы самодостаточных людей до обуреваемых тщеславием завистливых индивидов, спешивших раздавать интервью второсортным интернет-изданиям, выбрасывать ударные дозы новой мудрости через блоги и сети, поучать, лениво презирать и активно пиариться, стараясь набрать как можно больше очков в погоне за тем, что ещё недавно признавали лишь прахом на подошвах своих итальянских полуботинок. Удивительнее всего оказалось то, как единодушно и быстро шагнули они из одной крайности в другую, так что мнительному наблюдателю могло показаться, что всё делалось по изначально согласованному плану.
Милейшая Анюта, обрастая день ото дня новыми поклонниками, оценившими симбиоз интеллекта и красоты, хотя и не переставая смотреть на них всё также брезгливо-покровительственно, лично себя вдруг стала ценить неожиданно высоко, так что и с Сергеем, на свою беду когда-то весьма оперативно заполучившим её в постель, сделалась подчёркнуто холодна и даже позволила несколько колких выпадов в его адрес, на что последний лишь пожал плечами и удалился из её жизни навсегда. К тому моменту он не жалел уже совершенно ни о чём, а, быть может, даже и радовался искренне, что судьба уберегла его от оказавшегося на поверку фальшивым увлечения, в очередной раз продемонстрировав, насколько безупречно организм большого самовлюблённого города переваривает в однородную серую массу любые проявления свободной мысли.
Михаил смутно помнил подробности последних двух-трёх часов, которые были наполнены сначала озлоблением, потом непонятной жаждой любой совершенно деятельности, затем почти агрессией, которая, по счастью, быстро сошла на нет, поскольку он и трезвый-то был так себе боец, а пошатнувшаяся координация пьяного и вовсе почти гарантировано обещала ему приземление разбитым лицом в асфальт в случае конфликтной ситуации; итого все симптомы палёного вискаря были налицо. Как он умудрился не почувствовать это сразу, оставалось загадкой, к тому же характеризующей его как весьма безответственного потребителя: чтобы дотянуть в трезвости до конца рабочего дня, Михаил заставил себя влить благородный напиток в стакан с колой, дабы от получившейся низкоградусной смеси не окосеть раньше времени, но судьба справедливо наказала его за малодушие, в результате чего он за два часа до отбоя вдруг, практически одномоментно сделался не то чтобы пьяным, но каким-то дурным и к тому же вялым, так что руки и ноги хотя и слушались, но как-то неохотно, всё время пытаясь выкинуть какой-нибудь фокус — то промахнувшись мимо кружки и столкнув её на пол, то предательски швыряя вбок его согбенное по случаю уборки осколков тело, и тогда лишь хрупкая гипсокартонная стена спасала его от перспективы распластаться на полу.
Ситуация получалась настолько же дурацкая, насколько и смешная: многоопытный алкаш не учуял дешёвой бормотухи, по слухам, изготовляемой с применением димедрола, который и обеспечивал такой скорый и сильный эффект. В позвонивший телефон он начал говорить уверенно и чётко, но по ходу стал очевидно коверкать слова, так что из «следует» получилось «слеедут», а «отправить» эволюционировало до «отрватрить». К счастью, звонила подчинённая, а потому он быстро закруглился со словами: «Птом. Счасть змынят» и повесил трубку, оставив девушку в лёгком недоумении касательно полученного ЦУ.
Нацепив на себя маску, как ему казалось, непроницаемости, Михаил проследовал за спасительным кофе, моля бога не встретить по дороге никого из экспатского начальства. Мольбам суждено было сбыться лишь отчасти, и, удачно преодолев весь путь и размешав в кипятке тройную дозу растворимой дряни, он на обратной дороге издалека заметил идущего навстречу, по-видимому, тоже страждущего кофе финансового аналитика из недавно прибывших, кажется, ирландца. Тот, как назло, мечтал проникнуть в михаиловы женские чертоги в поисках таинственной русской красавицы, коими богата любая отечественная бухгалтерия.
Гость из Дублина издалека расплылся в приветственной улыбке по случаю долгожданной встречи в почти неформальной обстановке, да ещё к тому же под самый вечер пятницы, так что полагал себя вправе эдак по-дружески, по-русски, знаете ли, предложить ему пойти выпить после работы водки и послушать цыган, благо иного национального развлечения в его понимании и быть не могло. Беседа предстояла непростая, и Михаил уже приготовился глубокомысленно мычать, когда спасительная мысль в последний момент пришла ему в голову: переложив кружку в левую руку, он правой достал мобильный и демонстративно сказал «hello», напустив на себя чуть подобострастный вид, как будто разговаривая с начальством. Маневр удался, потому как заботливый коллега даже чуть уступил ему, отягощённому кофе и важным разговором, дорогу, хотя от того и не укрылось, что чёртов русский бабник забыл нажать кнопку приёма звонка, обнажив, таким образом, свои низменные частнособственнические инстинкты, противные свободолюбивому, как положено чуть левому, дитю борьбы за независимость от ненавистных англосаксов.
«И где же эта shitty — распахнутая русская душа, мать его», — переживал обманутый в своих лучших чувствах ирландец, решив, несмотря ни на что, всё-таки пробиться сквозь эту стену презрения к несчастным, угнетаемым мужланами-алкоголиками, ангелоподобным созданиям, чтобы хоть одну из них, но осчастливить, приобщив к цивилизации, дублинскому предместью и заполненным вездесущими коровами вечерним пейзажам. К несчастью, галльское упорство способно преодолевать преграды и посерьёзнее напускной недоступности русской бухгалтерши, неизменно делающей интимную стрижку и надевающей сексуальное белье каждое восьмое марта в надежде, что её усилия будут не напрасны, а потому скорее всего этот несчастный обретёт-таки долгожданную ячейку общества при некотором содействии северной подруги, чтобы остаток дней посвятить её поднятым из безвестных глубин на поверхность жизни бабским капризам, именуемым эмансипацией, победить которые куда сложнее, чем заставить даже щепетильных до традиций англичан отказаться от привычной с детства халявной картошки.
Итак, опасность миновала, и приободрившийся Михаил, вопреки неписаной корпоративной этике, закрылся в своём не слишком просторном кабинете, позволив себе чуть поплевать на свод правил поведения успешного менеджера. Это «правило открытых дверей» и раньше его слегка раздражало своей показушностью, будто и впрямь созданное для того, чтобы любой рядовой сотрудник смог зайти при желании с вопросом к хотя бы и самому главному боссу, не важно, сколько начальственных голов перешагнув ради этого. В нём говорил, с одной стороны, не самый плохой руководитель, знавший цену грамотной организационной структуре в сочетании с субординацией и опасность в угоду популизму нарушать хорошо функционирующий порядок, с другой, он по опыту знал, что эта свобода передвижения по начальству попахивала самой что ни на есть отвратительной советской номенклатурой: к примеру, сотрудники центрального офиса, знакомые с шефом лично, ещё могли как-нибудь в год раз забрести к нему по «чрезвычайной важности вопросу» (но упаси боже, не просить за себя лично), несчастный же работяга или супервайзер откуда-нибудь из региона, осмелившийся нарушить покой Самого, непременно получил бы в лучшем случае хорошенько по шее, а то и вовсе поломал бы себе карьеру, создав головную боль непосредственному начальству. Такие вот, поощряемые центральным офисом, но жестоко порицаемые на местах демократические шалости создавали абсолютно ненужный сумбур, не принося совершенно никакой пользы, и лично он был за институт PA и секретарш, охраняющих покой высокой особы, а заодно и лишь зачинающиеся карьеры молоденьких сотрудников, часто находящихся во власти розовых иллюзий относительно реальных дарвиновских законов корпоративной машины.
Можно было подумать, что в нём говорит задавленная постсоветской номенклатурной действительностью личность, если бы воображение не способно было подбросить сомневающемуся картину этой практической демократии в офисе фирмы, к примеру, в Индии, где высокооплачиваемая работа в престижной европейской компании сродни небесной манне, а потому легко представить, что станет с каким-нибудь далеко не сингхом, осмелившимся потревожить живое воплощение начальствующего бога; или же в Париже, где снедаемые интригами и завистью представители культурнейшей нации смотрят на бывшего друга свысока, лишь только став на один грейд выше последнего, а восседающей на отдельном, непременно, этаже властелин судеб и окладов, хотя и не прячется за закрытой дверью, но зато и на заветный этаж путь простым смертным по странному, вопиюще некорпоративному стечению обстоятельств, неизменно оказывается заказан. Для того чтобы стирать до требуемой необходимости границы, придумали корпоративы со всяческими там выездными тренингами — и хватит, и довольно, — доказывал Михаил воображаемому оппоненту, оправдывая свою чересчур совковую манеру отгородиться от окружающих.
Остаток дня, впрочем, прошёл без приключений, так как в любом коллективе нужно ещё поискать идиота, решившего озадачиться какой-нибудь неразрешимой проблемой вечером пятницы, и все в огромном здании отсчитывали минуты до заветных выходных, с остервенением отбрыкиваясь от любого дела, вследствие разницы во времени иногда долетавшего из недр всё ещё трудящейся Европы. Приоткрыв жалюзи стеклянной перегородки, отделяющей его от вверенного отдела, Михаил от скуки наблюдал, как занятые последними приготовлениями к выходным девушки и женщины коротали время до заводского гудка. Семейные, не спеша, наводили порядок на столах, более юные или менее удачливые, очевидно, отдавали приоритет макияжу, попутно то и дело заглядывая в телефон, чтобы ответить на очередную смс-ку, обещавшую, по-видимому, интересный вечер пятницы, а может и целые выходные.
Как мужчину, его интерес подсознательно вызывали прежде всего одинокие молодые девушки, хотя по понятной причине он и зарёкся в своё время заводить романы с подчинёнными дамами. Впрочем, окажись среди них та, которая смогла бы поразить его воображение больше зеленоватой бутылки Jameson, он, пожалуй, раньше и плюнул бы на свои принципы, но теперь, перед лицом поставленной самому себе задачи, ему уж точно было некогда заниматься амурными делами — как и все цельные личности, Михаил не мог распылять своё внимание на несколько объектов сразу и потому, будучи охваченный раз поразившей его идеей, с некоторым даже внутренним негодованием отверг бы любую возможность попутно развлечь себя сторонним увлечением. Тем не менее, ничто не мешало ему пофантазировать немного, дабы скоротать оставшееся время, и он продолжал из-за стекла разглядывать наиболее симпатичных коллег, представляя, о чём они думают и чем занимаются.
Мужчинам свойственно наделять женщин душевными качествами сообразно их внешности, и тем, так или иначе, приходится отчасти подстраиваться под привычные клише, частью невольно, но всё же чаще охотно, благо воображение накачанного тестостероном самца щедро на комплименты понравившемуся милому личику. Вот перед ним стройная, одетая в деловой костюм брюнетка — как бишь её имя… не суть важно, среднего роста, миловидная, чуть больше принятого декольтирующая временами по виду упругую грудь, которая, будучи стянутой тесноватым бюстгальтером, и вовсе производит впечатление девичьей. Какой невинностью светятся её глаза, когда она, наклоняясь, передаёт ему какую-нибудь рабочую папку, обнажая манящий вырез, и каких усилий стоит ему при этом сохранить фокус взгляда на разрешённом деловой этикой месте. Что за флюиды пытается направить ему эта самоуверенная девочка, которой так важно самоутвердиться посредством внимания несимпатичного, плохо одетого начальника, а Михаил считал себя именно таковым, и как ни больно мужчине признавать за собой столь неприглядное определение, ему хватило когда-то духа трезво посмотреть в глаза действительности и затем раз и навсегда перестать заботиться о своей внешности больше самой минимальной необходимости. Пожалуй, он даже немного ошибался на свой счёт и, озадачившись сменой гардероба, вполне мог бы сделаться в глазах некоторых, а может быть даже и многих, до известной степени привлекательным, но ему претила эта роль полу-красавца, когда производимое впечатление зависит от стильности подобранного костюма, количества выпитого девушкой и степени её одиночества в данный конкретный вечер.
Таков уж удел максималиста — не интересоваться чем-то, где он априори не может быть если не первым, то хотя бы в когорте лучших, а потому Михаил заботился по большей части об утилитарности надетой вещи, в результате ожидаемо являя собой жутковатое зрелище, особенно в кругу подчинённых дам. Почему непосредственное руководство прощало ему такое невнимание к костюму, оставалось загадкой, как для него, так и для окружающих, и ему оставалось лишь предполагать, что начальство, возможно, видит в нём усвоенный из русской литературы собирательный образ какого-то блаженненького, хотя и живущего в отрыве от общепринятых норм, но хорошо выполняющего свои обязанности. Или же предпочитает, чтобы молодой, всё ещё подтянутый подчинённый не контрастировал слишком с их местами полноватыми сорокалетними телами, ведь оденься тот поприличнее — и разница была бы слишком очевидна; в любом случае, ему прощалось то, за что других могли, пожалуй, уволить, и он пользовался этой странной благосклонностью, всегда, однако, готовый потратиться на итальянского портного, если только обстоятельства в виде недовольного босса потребуют от него этого.
Размышляя так, он продолжал смотреть на брюнетку, пока та, устав делать вид, что не замечает столь чрезмерного внимания, не ответила ему чуть вызывающим взглядом сквозь приоткрытые жалюзи, и тогда смутившийся, всё ещё нетрезвый любимый руководитель перевёл взгляд на сидящую чуть в отдалении соблазнительно стройную Аню, чьё имя трудно было не запомнить любому неоскоплённому мужчине возрастом до пятидесяти лет. Она была в некотором смысле его отдушиной и гостьей редких эротических фантазий, где запретным плодом являлся скорее рабочий кабинет и начальственная грубость обращения, нежели сам по себе факт сексуальной связи, которого он при должном старании считал вполне возможным добиться, хотя дальше весьма поверхностных планов дело так и не продвинулось. «Аня-Аня-Аня», — повторял он как заклинание, будто пытаясь вызвать этим какой-нибудь неожиданно приятный эффект, но объект его внимания был слишком увлечён работой, а скорее — занимательной перепиской в какой-нибудь социальной сети, которые, хотя и блокировались исправно местным отделом IT, но как-то слишком неокончательно, так что всегда можно было, поулыбавшись сисадмину, заполучить на зависть коллегам и подругам искомый доступ, чтобы в виде исключения, на определённый отрезок времени, но, тем не менее, почти официально просиживать рабочее время за болтовней по сети, вместо того, чтобы столь же страстно предаваться непосредственным обязанностям. Можно было бы вызвать её и сделать замечание, чтобы заодно насладиться приятным видом стройных ног и вкрадчивым чутким голосом, которым она имела манеру извиняться за подобные оплошности, но это вполне реально грозило сменой вектора наступавшего пятничного вечера с алкогольного на сексуальный, и уж точно не в компании милой нарушительницы порядка: пришлось бы снова пользоваться услугами проституток с поправкой на дороговизну базарного дня и скудный по случаю чрезмерного наплыва клиентов ассортимент, а посему пришлось совсем забросить наблюдение за девушками и переключиться на новости и прочие развлечения Интернета.
Он всерьёз считал, что глобальная сеть была создана прежде всего для того, чтобы дать возможность всем трудящимся с девяти до восемнадцати как-нибудь убить время до окончания рабочего дня. Задумка простая как всё гениальное: вынужденный проводить долгие часы за монитором среднестатистический работник считает находчивым посвящать их самому себе, не переставая при этом получать зарплату. На самом же деле несчастный поглощает килотонны взрывной информации рекламного характера, чтобы быстрее истратить полученные деньги на очередной бренд, возможно, его же компании-работодателя. Роботизированная экономика западных стран не способна занять больше одной десятой своего активного населения, а потому остальные девяносто процентов путём завуалированного корпоративного делопроизводства, хотя и отдавая карьере жизнь по отдельности, в массе своей не делают ничего, получая за это повышенную оплату, что почти вся целиком уходит на безостановочное потребление, которое, в свою очередь, кормит трутней, сидящих в офисах других производителей. Конференции, бизнес-митинги и тренинги, многочисленные поэтому перелёты и гостиницы служат лишь цели повысить себестоимость продукта, который в реалиях глобализации не должен быть дешёвым, иначе некуда будет тратить расплодившуюся денежную массу. Простая калькуляция с учётом инфляции и снижения покупательной способности валюты позволит подсчитать, что буханка хлеба и литр молока, добытые, к примеру, в период наполеоновских войн исключительно ручным трудом корячащегося на полях американского фермера-одиночки обходилась тогдашнему потребителю дешевле, чем те же самые продукты, произведённые с учётом более чем стократного повышения производительности труда в последующие два века.
Проблема в том, что современной экономике нужно ежесекундно наращивать объёмы производства, чтобы при постоянном снижении трудозатрат обеспечить работой перманентно растущее население, которое в свою очередь приходится любыми способами склонять всё больше и больше потреблять произведённую продукцию, чтобы стимулировать дальнейший промышленный рост. Этот тупиковый путь зациклен на нескончаемом росте, так что малейшая стагнация тут же раскачивает все здание общемирового благополучия, и рано или поздно такая модель «развития» окончательно себя исчерпает, подарив миру экономический кризис такого масштаба, что советские шесть соток для прокорма путём самого примитивного ручного возделывания станут повсеместной реальностью в условиях совершенного обесценивания труда, а вместе с ним и денежной массы, являющейся, прежде всего, мерилом степени вознаграждения за сделанное, для соответствующего перераспределения материальных благ.
Так, всё больше трезвея, продолжал рассуждать возомнивший себя экономическим гением, нахватавшийся вершков бухгалтер, система уже давно стала давать сбой, подсадив все без исключения экономики развитых стран на иглу постоянной финансовой подпитки через абсолютно нерыночное кредитование за счёт необеспеченного включения печатного станка. Национальная ипотека под процент в три-четыре раза ниже официально зарегистрированной инфляции — это дотация в масштабах государства, основанная на общем сговоре, когда все от самого верха и до основания пирамиды делают вид, что король совсем даже не голый, а наоборот, очень прилично и с большим вкусом одет. Производство стало настолько огромно, чтобы мы больше не в состоянии закапывать его в оборонку, даже в масштабах оруэлловских плавучих крепостей, а посему вынужденно превращаем личность и человека фактически в унитаз, куда смывается под видом потребления с каждым днём растущая товарная масса. И если мотивация и некоторая экономическая целесообразность данной схемы были понятны и на поверхности, то как, каким чудесным образом можно заставить, к примеру, молодую, только появившуюся семью подписать полувековую кабалу, чтобы заполучить дом, в несколько раз превосходящий их ограниченные здравым смыслом потребности, пока ещё имело в конце предложения знак вопроса.
С одной стороны, казалось легкомысленным выстраивать здание мировой экономики на одной единственной человеческой слабости, но практика показала, насколько универсальна, независимо от климата, культуры, часового пояса или даже вероисповедания, эта магическая черта, заставляющая людей идти в добровольное рабство ради… чего? Его вдруг как ошпарило от неожиданной мысли: а что, если эта милая человеческая черта сильнее любой идеи, его или какой угодно другой. Может, его, так сказать, революционный порыв и есть прежде всего протест против абсолютной власти навязанных корпоративных образов: подсознательное желание истинной свободы — прежде всего души, а не тела. Вопрос, однако, в таком случае заключался в том, какого чёрта именно он, осознанно, добровольно и главное комфортно существующий в этом неорабовладельческом обществе вдруг стал яростным сторонником его разрушения?
«Что за чёрт, вискарь какой-то уж больно палёный», — от раздражения вслух произнёс Михаил и с надеждой посмотрел на часы: было без двадцати шесть, и он только что не подпрыгнул от удовольствия, зная по опыту, что легко убьёт оставшиеся минуты на стандартный моцион, состоявший из очередной чашки кофе, похода в туалет, умывания, натирания до несуществующего блеска давно и безвозвратно потускневших ботинок и ещё какую-нибудь ненужную ерунду. Секрет состоял в том, чтобы относительно безболезненно растянуть все действия во времени при пассивном содействии имеющегося пространства: если в туалет, то непременно в тот, дальний, что на первом этаже, и непременно пешком с четвёртого, на обратном пути сделать крюк, чтобы заглянуть в mailroom, проявив между делом требуемый commitment, и перед лицом наступающего weekend’а не забывая о любимой работе, после зайти к сисадмину, чтобы задать какой-нибудь несущественный вопрос, опять же сделав приятное it-шнику, выказав личным визитом уважение и внимание к его скромной, чаще игнорируемой всеми персоне, и только проделав весь этот путь, вернуться в кабинет за чашкой для очередной порции жутковатой бормотухи, именуемой на языке компании свежесваренным кофе. Способный менеджер со стажем, Михаил, наверное, и в пустой камере два на два метра смог бы найти, чем занять себя всё время многолетней отсидки, что уж говорить о бесконечных лабиринтах огромного офиса, как будто специально спроектированных умом архитектора, чтобы занимать выдуманными делам сотни бездельников. Впрочем, справедливости ради стоит отметить, что, как всякий начальник, просиживая штаны в осточертевшем от ничегонеделания кабинете, он тем не менее был жизненно необходим коллективу для поддержания рабочего настроя, одним своим видом внушая опасение и не позволяя расслабиться. Что поделать, таков уж удел всякого руководителя.
В этот момент раздражающая, давно осточертевшая мелодия напомнила ему, что расслабляться не нужно никогда, потому как даже за считанные секунды до окончания рабочей недели что-то, а чаще — кто-то конкретный и оттого ещё более ненавистный, может запросто испортить как настроение, так и все планы на долгожданный вечер. С некоторой натугой он достал мобильный из кармана, попутно отправив некоторую дозу проклятий производителям джинсов, но, увидев высветившееся на экране имя абонента, сразу заметно подобрел, поскольку данный абонент был, очевидно, не в состоянии подкинуть ему какую-нибудь срочную работу или просто головную боль.
— Салют, какими судьбами? — дружелюбно поздоровался Михаил, имевший привычку разговаривать по телефону так, будто встретил собеседника лично. Едва заметная деталь, но есть некоторые выражения, такие как «приветствую» или «чем обязан», которые редко услышишь в трубке мобильного, потому как последний исключает зрительный контакт, а, значит, так или иначе, понижает степень вовлечённости в общение, в большинстве случаев низводя его до уровня простого обмена информацией.
— Не уверен насчёт судьбоносности, — явно обрадовался приветливому тону Сергей, — но как минимум предложение, как провести вечер пятницы, имеется. Ты, наверное, смутно помнишь, но в том милом джазовом кабачке, где мы так близко сошлись, тебе вполне нравилось, так что не хочешь ли присоединиться сегодня: я буду скучать там в обществе одной нудной до невозможности подруги, которую не могу послать куда подальше, потому что наши папаши приятели, так что, честно признаюсь, нуждаюсь сегодня в твоей компании, если не безмерно, то уж точно сильно. Когда мы нагоним на неё достаточно тоски, чтобы она сбежала добровольно, я готов буду развлекать тебя остаток вечера.
— Не уверен, что подхожу для этого дела, ты бы прикинул кого ещё, — откровенность страждущего явно оценена не была.
— Именно ты больше всех и подходишь. Послушай, эта избалованная девочка, которая в любом почти обществе будет ощущать себя как рыба в воде, но вот как раз на тебе-то и споткнётся. Ты настолько класть хотел с пробором на всё то, ради чего она живёт, что терпеть ей это будет совсем не с руки. Приди на помощь умирающему другу, в конце концов.
— Не припомню, когда это мы успели стать друзьями. Приятного вечера, — проговорил Михаил и нажал на кнопку отбой. — Как глупо, теперь ведь даже и трубку по-настоящему повесить больше нельзя, с этими чёртовыми мобильниками, — не замечая того, он всё ещё продолжал говорить, но уже сам с собой. — Что за идиотское время такое настало, если не самый тупой человек может быть настолько помешан на собственной персоне, что так вот запросто, без задней какой мысли, предлагает недавнему знакомому, кстати, не последнему клиенту, — поднял он палец вверх, — побыть вечерок пугалом, чтобы потом в виде благодарности протащить его вместе с собой в пару закрытых пафосных клубов, равнодушием к которым я, кстати, и должен отпугивать навязавшуюся ему на шею бабу. Идиотизм полнейший, — и он быстро набрал Сергею смс с вопросом: «Во сколько встречаемся?»
Относясь к женщинам с известной долей снисходительности, которая поначалу была слишком очевидно натянутой, Михаил, как это часто бывает, со временем превратил эту с оттенком маски привычку в черту характера и однажды с подходящим случаю удивлением осознал, что больше не прячет за напускным высокомерием обиду пубертатного неудачливого подростка, несправедливо обойдённого женским вниманием. Под несправедливостью он, тем не менее, понимал лишь сам факт игнорирования противоположным полом, что до причин, это побудивших, то тут волей-неволей приходилось признать, что ни в юности, ни в период более поздней молодости он не сделал ничего существенного, чтобы завоевать желанное внимание. Его слишком рано проявившееся гипертрофированное эго ещё со средней школы внушило незадачливому хозяину, что настоящему мужчине не пристало заботиться о внешности в угоду переменчивой симпатии одноклассниц, и таким образом Михаил стал откровенно пренебрегать веяниями школьной моды именно в тот период, когда внешность решает абсолютно всё. Натура в юности, быть может, даже более цельная, чем впоследствии, к тому же всегда последовательный, он ни разу не нарушил самому себе назначенной епитимьи, и можно представить, чего это ему стоило в период полового созревания, когда либидо главенствует над всем существом безраздельно, и тем не менее юный схимник был твёрд как гранит науки, который он отчаянно грыз, пытаясь заглушить ревущие позывы с каждым днём всё более проявлявшейся животной природы. И хотя в моменты совершенно непереносимого напряжения Михаил не брезговал простым и действенным средством, имеющимся в арсенале любого юноши, но продолжал считать даже и это признаком недостойной мужчины слабости, а потому прибегал к нему не иначе, как в случае, если бунтующая плоть заявляла о себе совершенно безапелляционно, так что невозможно становилось банально выйти на улицу. Эта борьба с собственным я также успешно из привычки со временем переродилась в свойство личности, а потому насущную необходимость, и со временем он больше не мог спокойно спать, если в данный конкретный отрезок времени не был занят раздавливанием очередного недостойного чего-то внутри себя.
Набор грехов в понимании воспитанного стараниями школьной программы по большей части на литературе девятнадцатого столетия юноши был по счастью велик, если не бесконечен, так что можно было оставаться спокойным за образ врага до самой что ни на есть гробовой доски. Характерно, что боролся он лишь с проявлениями духовной слабости, совершенно игнорируя телесные, а потому выкованная многолетней практикой железная воля до обидного спокойно наблюдала за развивающимися чревоугодием и пьянством, при этом бросая все силы организма на модную тогда борьбу с пристрастием к телевизору. Последняя, к слову, отняла у него полных два года, поскольку вещая всем и каждому о растлевающем действии ящика на мозг, он никак не мог отказаться от любимых передач канала Дискавери и, что намного хуже, пары-тройки развлекательных ситкомов.
Незаметно для себя Михаил становился лицемером, так как, рассуждая днём с коллегами о том, что нет ничего опаснее телевидения, которое убивает нашу способность к воображению и мысли тем, что подает информацию в слишком переваренном и удобном для проглатывания виде, в то время как вместо ненавистного комбикорма можно с гораздо большей пользой читать книги или хотя бы слушать музыку, он тем же вечером вполне мог потягивать вискарь и глотать пьяные слёзы умиления за просмотром какого-нибудь жизнеутверждающего сериала. И не то чтобы со временем воля его ослабела, но скорее он подсознательно чувствовал, что его отчаянная борьба, не прекращавшаяся с момента появления вторичных половых признаков, и так уже заставила отказаться от многого, так что перед лицом новых трудностей в виде работы, карьеры и в целом самообеспечения было уместно несколько иногда остужать накал бушующих страстей.
Существует некая теория о том, что личность человека на девяносто процентов формируется именно в тот самый опасный период полового созревания и, если предположить на мгновение эту версию как аксиому или просто данность, то Михаил со своей идеей уложился бы в неё как нельзя лучше, поскольку, однажды сделав неравную борьбу потребностью юной формирующейся личности, он весьма закономерно пришёл к тому, что, отчаявшись найти достойного соперника внутри себя, распространил любимое занятие далеко за пределы телесной оболочки, тут же ощутив широту размаха и почти безграничное поле для деятельности. Просто радоваться жизни давно стало для него синонимом бесхребетности и слабости, а потому он отчаянно искал применения собственной воле — качества, аккумулировавшего в себе всё, что давала щедрая природа взрослевшему организму и потому сделавшегося поистине непобедимым. Он должен был безалаберно растрачивать эту энергию для того, чтобы любить, ненавидеть, страдать, колотить в стену от злости и отчаяния или прыгать от неподдельной радости, но вместо этого юный старик складывал всё в одну корзину, на алтарь подношений единственному богу, пока эта ставшая поистине несгибаемой воля однажды не придавила его самого, требуя всё новых объектов для самоутверждения и свершений.
Задолго до того, как стать начинающим террористом и бесстрашным смертником, Михаил сделался безвольным воплощением собственной воли, жадно рыскавшей повсюду в поисках очередного Эвереста, который можно было бы покорить, потому что без этого непрекращающегося восхождения несчастный альпинист не мог уже существовать. Даже его отношения с женщинами по сути носили тот же характер борьбы: случайно или специально, но он подбирал именно тех, которые не могли его любить, чтобы силой одного лишь характера, преодолевая боль и подчас унижения, целенаправленно давить и гнуть свою линию, распаляясь тем больше, чем холоднее была его очередная избранница, ни одну из которых он так и не смог по-настоящему любить. Но демон сопротивления не ограничивался личной жизнью, пытаясь точить зубы везде, где можно, а потому его карьера пережила мощнейший натиск неудовлетворённого эгo, от которого чуть не погибла.
Речь шла о начальном периоде его работы, когда возбуждённая чередой новых впечатлений сила воли решила, что будет достойным избрать врагом руководителя его непосредственного начальника, чтобы на данном красноречивом примере в очередной раз убедиться в том, что предъявитель сего не какой-нибудь лизоблюд и тряпка. Изрядное количество времени и сил на первом этапе ушло на объявление войны коронованной особе, которая с высоты своего слоновьего размера как-то до оскорбительного упорно отказывалась замечать суетящуюся и тявкающую внизу моську. Случай представился лишь спустя три месяца, когда, не застав михаилового босса на месте, англичанин-экспат обратился с поручением напрямую и лично к исполнителю, передав тому кое-какие косты для списания на местный офис, и был всерьёз озадачен почти что яростью, с которой, невзирая на возможные последствия для него самого, какой-то, по-видимому, слишком начитавшийся корпоративной этики попка, взялся отстаивать интересы родной локации.
Судьба, впрочем, была в этот раз благосклонна к Михаилу, потому как будь на месте представителя туманного Альбиона какой-нибудь француз, которые водились в конторе во множестве, бестолковую реинкарнацию Жанны Д’Арк отправили бы в небытие тут же, но гордый сын прославленной нации, надававшей за многовековую историю пиндюлей всем сколько-нибудь цивилизованным народам, а потому не страдающий комплексом неполноценности, ограничился лишь тем, что передал это же указание через своего подчинённого, заметив тому вскользь, что у этого нового парня, похоже, есть стержень, вот только жаль, что у них такие долго не живут. Подчинённый, по совместительству шеф ревнивого до бесстрашия хранителя корпоративных денег и к тому же общей с ним нации, был менее снисходителен к «долбанному Павлику Морозову», коим не преминул, хотя и с глазу на глаз, но всё же откровенно в лицо назвать Михаила, присовокупив ещё несколько крепких словечек слегка за рамками бизнес-этики.
В целом посыл был очевиден: если в основе работы компании и высшего руководства лежала корпоративная культура, то в их отделе царствовала дисциплина, и любому мудозвону, который не согласен с данным вопиющим нарушением хартии вольностей, есть только один путь — за дверь в поисках чудесной страны Эльдорадо, где можно вот так запросто и без последствий вякать в ответ на распоряжения высокого начальства, полагая себя умнейшим из смертных. Юный герой-пионер до удивления спокойно выслушал всё, относящееся лично к нему и его ближайшим родственникам, и, убедившись, что поток брани иссяк, взял под козырёк, посетовав на собственную бестолковость, вызванную исключительно недостатком опыта, пообещал не принимать впредь скоропалительных решений без соответствующей санкции и вообще повёл себя по контрасту рассудительно и спокойно, явно усвоив доходчивый урок. Ему не было никакого дела до препираний с непосредственным боссом, чья скромная фигура была недостаточно масштабна для его жаждавшей великих свершений натуры, а потому новое старое поручение было исполнено быстро и с охотой, без излишних на этот раз соболезнований по поводу денег компании.
В тот день Михаил впервые почувствовал некоторую степень диссонанса внутри собственного я, которая грозила при случае стать роковой: иными словами, понял, что он идиот, и второй раз подобная выходка ни за что не сойдёт ему с рук. Впечатление было слишком верное, и весь дальнейший опыт работы, когда в течение нескольких лет он даже близко не имел дела с подобной руганью, доказал ему, что в тот исторический день было затронуто нечто, гораздо более серьёзное, чем простая субординация, и уже много позже его намётанный глаз научился безошибочно различать в спускаемых поручениях такие вот слегка «противоречивые» платежи, которым вопреки обычной нерасторопности бюрократической машины всегда давался заметный лишь посвящённому зелёный свет. Тогда вопрос стоял о деле, как казалось, всей его жизни, и отчасти поэтому он смог сказать раздухарившемуся бойцу внутри себя твёрдое «Нет», но этот случай так и остался единственным, по сути, прецедентом успешной борьбы с самим собой. Со временем, впрочем, его всё больше поглощала рутина новой жизни на ниве пятидневного служения зарплатному богу, и протестное чувство несколько притупилось, эволюционировав до поры в амбициозность и честолюбие, но где-то глубоко в душе всё так же трепетно храня священный огонь, готовый вырваться наружу в виде доисторического зова, чуждого всякого налёта цивилизации.
Сергей заранее предупредил, что задержится, и оставил ему на выбор либо прийти заранее и развлечь или развлечься обществом Ксю, так он её окрестил, либо появиться вдвоём с опозданием минут на сорок и уже совместными усилиями добить и без того весьма раздражённую особу. Последний вариант представлялся чересчур лёгким да к тому же озадачивал необходимостью занять себя чем-нибудь на добрые полчаса, и потому Михаил проявил завидную пунктуальность, явившись точно ко времени. Это, впрочем, не помогло, поскольку гостеприимный диван был к тому времени уже занят парой заметных издалека очаровательных ножек.
— Вечер добрый, я Миша, а Вы, по-видимому, Ксения, — поздоровался он, как по приближении выяснилось, с прямо-таки неприлично красивой девушкой. «И что за мудак этот Сергей, — тут же вслед затем подумалось ему, — не мог предупредить заранее, я же мужчина всё-таки, надо выпить поскорее, а то мало что останется от моего образа».
— Приятно познакомиться, — с некоторой в её понимании светской любезностью ответила Ксюха, которую Михаил поспешил про себя обозвать именно так, надеясь, что столь простецкое наименование заслонит от него некоторые слишком явные достоинства обладательницы. Затруднение, впрочем, спешило разрешиться при помощи сформировавшегося в его голове плана, а точнее — стратегии поведения, которая помогла бы ему преодолеть возникшую гормональную трудность. «Ну, держись, подруга», — усмехнулся он про себя и пошёл в наступление.
— Я, если можно, сразу выпью, — ещё не присев, он гусарским жестом заказал «сотню Jameson», и в постановку вопроса, и в сам вопрос, как будто ему следовало бы спрашивать разрешения, вложив как можно больше неуверенности. Должно было показаться, что он или не может, несмотря на любые обстоятельства, победить в себе страсть к выпивке, или откровенно пасует в присутствии симпатичной гостьи и потому спешит накачаться для храбрости, чтобы быть в состоянии, как минимум, поддержать разговор. Оба эти первые впечатления были бы фатально губительны в глазах любой женщины: Михаил был невысокого мнения об умственных способностях слабого пола в принципе, а в данном случае был и вовсе убеждён, что его хотя и слегка потряхивает как в похмельном ознобе от возбуждающего соседства подобной девушки, но внутри этой симпатичной головки мысль — такая же редкость, как преждевременная морщинка на её юном лице.
— Тогда и я тоже за компанию, — слегка оживилась Ксюха, вполне оправдывая колхозную производную своего имени. Такой оборот дела рисковал спутать все карты, поэтому следовало пустить в ход тяжёлую артиллерию.
— Только, надеюсь, за счёт Сержа.
— Ну уж точно не за твой: на тебе надето на меньше, чем ты сейчас заказал, — и она улыбнулась, хотя и снисходительно, но в целом без злобы. Хорошо, наверное, свысока принимать чужие слабости, когда о комплексе неполноценности знаешь только из фильмов. Ксю достойно выдержала первую атаку, показав, что с ходу её не возьмёшь, так что следовало отбросить легкомысленную разведку боем и приготовиться к схватке с серьёзным, хорошо окопавшимся противником: не дождавшись услуги от нового знакомого, она сама заказала себе «То же, что и молодому человеку», зачем-то польстив его возрасту, и когда официант одновременно принёс напитки, первая подняла бокал, произнеся ожидаемую банальность «За знакомство». Отпив глоток — кавалер за это время осушил тару полностью, — она, видимо, желая поддержать начавшийся было разговор, спросила его, почему он один, и вот тут-то, подстегнув мозг дозой любимого допинга, Михаил понял наконец, как ему следует вести себя, дабы как можно быстрее спровадить юную особу восвояси.
Прибывший через час с небольшим Сергей застал картину слезливой исповеди пьяного неудачника объекту своих грёз и фантазий. Остапа, что называется, несло, и, распаляясь всё больше, Михаил вываливал едва знакомой женщине всю мнимую правду о тщетности попыток найти свою любовь:
— Не любят меня они, понимаешь. То есть — вы не любите, — он вытер рукой довольно-таки не скупую мужскую слезу, которая побежала по его щеке, грозясь вызвать вслед за собой целый водопад. — Я, конечно, понимаю, что убогий какой-то и полно вокруг красивых успешных мужчин, но ведь они так непостоянны, а я — дайте мне только такую возможность — буду верен ей, стану заботиться о своей возлюбленной, положу жизнь на воплощение её прихотей. Здорово, Макиавелли, — не отрываясь от основной темы, протянул он руку Сергею, который, если бы не это многозначительное обращение, и вправду бы подумал, что его товарищ вовсю рыдает в жилетку, так натурально тот играл взятую роль. — И что же в результате — ноль. Они все меня игнорируют! И ради кого? Себялюбивых, подкачанных мужиков, которые плевать хотели на то, чтo на самом деле желает их дама сердца. Да и какое там сердце, — чуть переиграл он и ударил по столу, впрочем, не выходя из образа: несильно схватив пошатнувшуюся было свечку и пугливо оглядевшись по сторонам, — там одна лишь похоть без всякого, всякого уважения к личности… её, — прошептал таинственно Михаил и на этом счёл нужным поставить весомую точку, предоставив Сергею возможность насладиться произведённым эффектом. — Я в сортир. Пшепроше пани, извиняюсь за произнесённую грубость, — и, довольный собой, он полез через Ксю в направлении выхода из-за стола. Улыбнувшись ей как можно более отвратительно, он-таки освободился от власти наличествовавшей мебели и, картинно пошатываясь, потащился к бару узнавать дорогу к искомому месту.
Странно, но ему отчего-то понравилось играть эту навязанную обстоятельствами роль придурка, не способного даже в малейшей степени чувствовать смущение или заботиться о чём-либо, кроме собственного удовольствия. Настоящий гедонизм — это не только наслаждение, превращённое в добродетель, но ещё и отсутствие совести, чтобы позывы собственного тела были выше любых условностей и моральных норм, принимая в расчёт лишь опасное соседство означенных желаний с нормами УК, но с тем, чтобы уж непременно плевать на всё остальное. Это был тот случай, когда юная Ксюша воочию убедилась, что самый банальный клозет может заставить человека переродиться в буквальном смысле слова и почти на глазах, потому что вернувшийся после мочеиспускания дебиловатый, но важный клиент стал вдруг совсем другим человеком, который, плюхнувшись рядом с Сергеем, поразительно трезвым голосом заговорил, столь легкомысленно отправив в небытие недавний образ:
— Интересное ощущение: я могу запросто прожить ещё полвека, но меня это нисколько не радует. Алкоголь действительно возвышает посредственность над привычной обыденной средой. Учитывая почти что бессознательность детства и агонию юности, я прожил от силы треть жизни, но уже умудрился чертовски устать. Может, в мужчине заложен какой-то исходный код, который мешает ему наслаждаться жизнью, перешагнув рубеж молодости. Как мне с этим жить, к чему стремиться, если всё лучшее безвозвратно ушло; осталась только быстро остывающая надежда на чудо, которого, как известно грубой материалистической науке, в природе не бывает. Ну, тогда в жопу эту ойкумену, и да здравствует лучший из миров, где я могу вырабатывать серотонин включительно до гроба. Я не хочу отсыревшей тоски, пошло завуалированной под обожание малознакомых внуков, мне нужно что-то абсолютно своё, над чем я мог бы прочесть эпитафию, не покраснев от стыда за чересчур явный вымысел. Пусть тараканы, но мои; довольно и комплексов, но как знак принадлежности к личности: убогой и жалкой, но неповторимой. Личность. Вот, кстати, это слово неизменно рождает лживый ассоциативный ряд, который уводит нас от истинного значения, представляя воображению портрет джентльмена в цилиндре и фраке, держащего в руке букет цветов для прекрасной дамы. Правда, не стоит забывать, что под фраком у него несвежие семейные трусы, трёхдневной выдержки носки, протёртые на пятках, и убогая, местами рваная, белая в далёком прошлом майка, впитавшая в себя цвета всех вещей, когда-либо деливших с ней тесное пространство стиральной машины. И сам он есть не более, чем узколобый водила, подписавшийся за три тысячи рублей доставлять страждущим романтики бальзаковского возраста дамам букеты от поклонников по схеме «джентльмен-доставка». Его убожество столь велико, что даже на рекламной картинке как будто просвечивают плохо выбритая рожа и несвежее бельё вкупе с большей частью матерным словарным запасом отставного газелиста, столь блестяще завершившего свою многотрудную карьеру. Этот верх убожества будет, тем не менее, беззлобно потешаться надо мной, сжимая в руках банку синюшного суррогата под видом разливного пива, ибо он уверен, что тратит время на заслуженный досуг после трудового дня, потягивая вкуснейший лагер в удобной упаковке. Так преклонимся же перед его низостью, господа, снимем воображаемые шляпы и посмотрим заискивающе в глаза преуспевающему хозяину жизни, который оставил нас на обочине мироздания ещё тридцать лет назад, перейдя через дорогу и зачислившись в соседнее со школой профессиональное техническое училище, где современный Демосфен вложил в его узкую башку единственно верную истину, что счастье в неведении. И он, этот вечный Вася, легко перещеголявший бы своего коллегу-жида, так и пошёл сеять по миру разумное, доброе, вечное, движимый простым и понятным императивом: «но если есть в кармане пачка…» Я даже не сдаюсь, потому что он не победил: нельзя выиграть там, где у противника нет ни единого шанса, разве что размазать по губам вкус поражения и попытаться упиться собственным ничтожеством, что я с успехом и проделываю вот уже несколько долгих лет.
— Ма-ла-дец, — по слогам отчётливо произнёс Сергей в ответ на эту неожиданную тираду, потому что собравшаяся уже было не то что уходить, а самым позорным образом бежать Ксюха теперь, прищурившись, рассматривала оратора. В её далеко не тусклой жизни было довольно самой подобострастной лести, но она всё же сохранила свою тонко чувствующую натуру от посягательств развратной вседозволенности и потому умела чувствовать неочевидную красоту. Будь он хоть чуточку приличнее одет, и это внимание вполне могло бы переродиться у неё в неподдельный интерес, и тогда — кто знает, как сложилась бы в дальнейшем судьба Михаила, потому что, если женщине интересно, то добрая половина пути к её обольщению уже пройдена и остаётся лишь дожать ситуацию, не наделав каких-нибудь совсем уж откровенных глупостей. К несчастью или наоборот, но грязная дешёвая обувь в её глазах была из тех роковых ошибок, которые исключают для её обладателя попытку номер два, потому что являются, как широко известно, гораздо большим недостатком, чем самая лютая неверность. Зерну, хотя и против воли, но брошенному на благодатную скучающую почву, не суждено было дать обильные всходы вследствие очевидно чрезмерной бестолковости сеятеля, и как знать, насколько искренне тот махнул бы на это рукой, узнай, как близок только что был к самому что ни на есть обладанию источающей красоту и молодость женщиной.
И тем не менее, странно и по-настоящему обидно было для Михаила в очередной раз осознать, насколько все почти в жизни мужчины вращается вокруг баб. Редко кому выпадает удача познать иную страсть, кроме бушующей лихорадки любви, и осознанно или бессознательно, но каждый мужчина остаётся прежде всего самцом, часто совершенно разменивая жизнь на служение одному за другим длинноногому идолу. Почему не сломленные лишениями и голодом, смотревшие в лицо смерти бравые вояки на протяжении всей истории человечества один за другим оседали под натиском жалкой химической реакции, заставлявшей их преклоняться перед теми, кого они могли бы просто брать. Откуда у охотника и плотоядного убийцы эта ахиллесова пята, рождающая нежность и заботу о той, которая на его месте пользовалась бы правом силы беззастенчиво и жадно, не вдаваясь в романтические подробности. Женщина также часто бывает рабом поглотившей её страсти, но никогда добровольно: поруганная, униженная и растоптанная, она будет оставаться рядом, потому что не сможет иначе прожить, но дайте ей возможность растоптать и унизить, и она не будет спрашивать дважды. Стиснув зубы, всю жизнь терпеть — да, но прощать — добровольно реализовывать это убогое право на собственную стерилизацию она не станет, и за это ей честь и хвала.
— А потому виват тебе, моя дорогая Ксюха, нежное создание, обманчиво именуемое слабым полом, и закончим на сегодня все игры. Прости, друг Горацио, — повернулся Михаил к расстроенному Сергею, — но я, по-видимому, изрядно уже пьян. Не рассчитал силы перед лицом эдакой богини; сам виноват, надо было предупреждать. Кстати надоели вы мне оба, пойду лучше посижу за баром, — и с этими словами, хлопнув залпом добрую половину рокса, изрядно покачиваясь уже на самом деле, проследовал в означенном направлении.
— Здрасьте, я к Вам, — обрадовал Михаил бармена, потому как после определённой отметки каждый пьяный человек ведёт себя одинаково: глупо, напыщенно и отталкивающе фамильярно. — Хочу выпить. Поговорить тоже хочу: за жизнь, что называется, повздыхать там, всплакнуть маленько и далее по прейскуранту. Всё, как положено, в общем: мои деньги, ваше пойло и сочувственная мина на лице. Да, ещё поддакивать изредка, мол, понимаю, разделяю, как же несправедлива жизнь, et cetera. И не вздумай сдуру проболтаться, что ты счастлив или, хуже того, влюблён: это же как в лицо плюнуть. Вся прелесть пожаловаться на жизнь именно в том и состоит, чтобы выслушивал тебя кто-то ещё более задавленный, униженный и несчастный — иначе кайфа уже никакого. Улавливаете мысль?
— Вполне. Не первый день замужем. Саша, — ответил спокойно бармен, занятый классическим протиранием бокалов. Это был молодой, чуть выше среднего роста двадцатилетний юноша, которого язык не поворачивался назвать парнем. Светлые волосы, открытый взгляд и чуть угловатые, но очаровательно женственные черты лица слишком явно выделяли его из толпы обслуживающего персонала, почему он и был выбран в качестве нового конфидента.
— Миша. Будем как в одноимённом сериале с поправкой на одну букву. Виски плесни мне — выпью один на брудершафт и перейду на ты. Не против?
— Да пожалуйста. Чего так рано накидался-то?
— Не-е. То есть да, рано, но я не об этом: не нужно, чтобы ты меня на «ты» называл. Это из той же оперы: я тоскующий Лорд Байрон, а ты грубый необразованный пролетарий. Ты хоть знаешь, про кого я сейчас говорил?
Ненадолго задумавшись, Александр выдал на хорошем английском:
«My soul is dark — Oh! quickly string
The harp I yet can brook to hear;
And let thy gentle fingers fling
Its melting murmurs o'er mine ear.
If in this heart a hope be dear,
That sound shall charm it forth again
If in these eyes there lurk a tear,
'Twill flow — and cease to burn my brain».
— Вот ты мне сейчас вообще не помогаешь, — усмехнулся Михаил, — это же как в сексуальной игре: если твоя девушка хочет, чтобы ты побыл насильником, не фиг предаваться нежностям. Давай ещё раз попробуем. Ты хоть понимаешь, кто такой Байрон.
— Ну, так…
— Чего — «ну, так?», что за бестолковое поколение, ни черта, кроме ящика и Интернета, знать не хотите. Хоть в школе-то что-то же читал… Или, кроме «Мой дядя самых, блин, честных правил», ничего так и не отложилось? — он сделал многозначительную паузу, глазами показывая отрицательный жест. Тёзка процитированного поэта, видимо, замешкался, стараясь подобрать подходящий его роли ответ, но быстро нашёлся и, придав лицу выражение дебиловатой радости, выдал:
— Однажды в студёную зимнюю пору я из лесу вышел, был си-ильный мороз, — протянув, как бы декламируя перед классом первый слог слова «сильный», он победоносно уставился на Михаила, всем своим видом говоря «на, съел».
— Твою же мать. Ты, наверное, единственный настолько эрудированный в Москве бармен, и мне надо было нарваться именно на тебя. И всё время-то я попадаю в какие-то идиотские ситуации. Ладно, отбой, переходим на ты обоюдно и оставляем твою, кстати, удавшуюся роль. Видать, не суждено мне сегодня поучить кого-нибудь жизни. Любишь поэзию?
— Да, есть грех.
— А я, признаться, не очень. Слишком много в ней отдаётся на потребу рифме. Рано или поздно у тебя появится «страсть» только потому, что строчкой выше «напасть». Проза, по-моему, более честная что ли.
— Позволю себе заметить, что ты не совсем прав. Поэзия — это сознательно выбранная острая эмоциональная форма: одно то, что ты пишешь стихами, уже многое говорит о характере произведения.
— И ты, наверное, как раз пишешь этими самыми стихами? Может, что-то процитируешь на тему бренности всего земного или что нынче модно у вас, поэтов?
— Пожалуй, если тебе интересно:
«И кровь, готовая немедленно пролиться,
Нас манит страшно — вот тот Рубикон,
С которого придётся нам проститься
Навек. С тобою и с судьбой, которой он
Повелевает. Бог от Бога, самодержец,
Не знающий сомнений и стыда:
Рождённый ползать — наглый лжец,
Страстей безропотный слуга».
— Ты бы поаккуратнее с такими вот сочинениями, — сухо отреагировал Михаил. — Рупором эпохи быть, конечно, приятно, и вообще не тридцать седьмой на дворе год, но тебе бы о любви писать, а не о политике.
— Ты, кажется, хотел выйти из образа умудрённого жизнью учителя, впрочем, если желаешь — пожалуйста.
— Вот в вас, чувствительных и остро эмоциональных, почему-то всегда так много яду, откуда бы ему взяться у столь одухотворённых натур?
— Нужно уметь чувствовать всю палитру эмоций. Потом, опять же, поэзия в отличие от прозы может лишь давать в некотором роде хребет, основу, на которую слушающий нанизывает свои собственные мысли сообразно нынешним переживаниям. Ты увидел в этих строках политику, кто-то найдёт религиозный подтекст и так далее. Покажи мне прозу, которая способна на такое.
— М-да-а, — вздохнул озадаченный собеседник, — продолжим-ка мы этот разговор в другой раз: сегодня я уже слишком пьян для такого рода беседы, но продолжим обязательно. Налей-ка мне ещё двойной дозы вот того, — он указал пальцем в направлении знакомой бутылки, — я хлопну на дорожку и пойду к своим приземлённым друзьям трындеть о чём-нибудь великом:
«Каждому своё,
А мне сегодня быть уё…»
— Так вот, не слишком поэтично, но всё же сойдёт для пятничного вечера. Адьес, Шура, пью за рифму, во власти которой ты оказался. Неплохого Бога выбрал. See you.
Михаил залпом проглотил очередную порцию виски, доплёлся до оставленного недавно дивана и со словами «Снова здравствуйте», по-видимому, промахнувшись, завалился на Ксю и отключился.
ПРЕДЛОЖЕНИЕ
Очнулся он, лёжа на том же самом месте, куда предательски отказавшее чувство равновесия водрузило его поверх несчастной девушки, и почувствовал, как беспричинная, вызванная недавней интоксикацией злость, которая, казалось, уже улеглась на дне его сознания, вдруг снова начинает отчаянно рваться наружу в присутствии такой до неприличия откровенной жизнерадостности соседа, который, избавившись от спутницы, не то чтобы улыбался, а прямо-таки источал здоровье, силу и жизнерадостность. На взгляд протрезвевшего Михаила, он был похож на первоклассного самца какой-нибудь бойцовской собачьей породы: результат многолетней селекции, когда слабых, лишь только рождённых, слепых ещё щенков с холодной безжалостностью швыряли в ведро с водой как недостаточно крупных и сильных. Когда-то белые плантаторы так же бросали в выгребную яму хилых, непригодных для будущей изнурительной работы младенцев, чьё единственное предназначение состояло в выращивании и собирании хлопка, таким образом оказывая генофонду чернокожих неоценимую услугу, впрочем, в первую очередь блюдя всё-таки свой интерес.
Пройдёт, наверное, лет пятьдесят, и разросшийся до политической силы greenpeace запретит истреблять новорожденных кошек и собак во благо гуманности, и тогда хорошая немецкая овчарка станет на просторах золотого миллиарда такой же редкостью, как и чистокровный хозяин жизни среди рано состарившихся богатых мальчиков. В который уже раз Михаил, глядя на него, отказывался признать, что говорит в нём самая простая человеческая зависть: к чужому ли счастью, красоте или успешности, но она всегда одинаково слепа и бесцельна, эдакое извращённое тщеславие. «Зависть, по сути — тщеславие для убогих», — сформулировал он вертевшуюся в голове мысль и, как всегда, поставив диагноз, чуть успокоился, приготовившись уверенными движениями опытного хирурга отсечь смердевшее нагноение.
«Какое мне, собственно, дело до чьего-то успеха, если лично моей персоне от этого ни холодно ни жарко, — продолжал он говорить сам с собой, разглядывая аккуратно Сергея. — И ведь более того — даже если от каждого, самого незначительного его возвышения непременно будет перепадать что-нибудь и мне, то и тогда я буду радоваться его поражениям больше, чем победам. В чём секрет этого, очевидно глупого и абсолютно деструктивного чувства, если оно заставляет человека идти на ощутимые материальные жертвы, ничего совершенно не давая взамен. Может, это и есть та самая духовная пища, о которой так много и красиво сказано и написано, ведь и само тщеславие — это, прежде всего, удовольствие от вызванной у как можно большего числа людей зависти, как, видимо, тоже имеющей форму направленной энергии, раз это столь очевидно питает мозг и тот выдает в благодарность сверх меры эндорфинов и прочих прелестей. Кайенский перец до зверства обжигает рот, но, полезный организму, он вызывает из сознания потоки серотонина, так может и тщеславие, по силе вполне сравнимое с взрывным импульсом идеи, — такая же надматериальная субстанция? И кто вообще придумал это короткое определение, слишком явно страдающее однобокостью: тут ведь не убогая химия запахов, как в любви, а нечто, лежащее за гранью понимания современной науки; один Гумилёв замахнулся было назвать это пассионарностью, но был оплёван, возможно, больше из страха, что зашёл слишком далеко, туда, где не место прогуливаться обладателю простого человеческого мозга. По сути, наше информационное общество живёт и питается тщеславием, когда ради собственного нематериального образа человек тратит совершенно реальные, добытые трудом деньги, таким образом разменивая жизнь, сам не понимая, на что. А ведь истина очевидна: назови это честолюбием, жаждой самореализации или чем угодно ещё, суть не меняется — в этом непрекращающемся стремлении высосать как можно больше чужой зависти нет ничего от животной или вообще материальной природы человека, потому как эта энергия нас не кормит, не согревает и не даёт размножаться, но с лёгкостью заставляет нас при случае отказаться от всего перечисленного в пользу новой дозы этой неизвестной, но от того не менее очевидной энергии. То, что мы не имеем о чём-то ни малейшего представления, ещё не даёт нам право отрицать его существование: несколько поколений до нас ничего не знали о природе термоядерного синтеза, но к тому времени солнце светило уже миллиарды лет и плевать хотело на наши убогие познания. В целом это очень европейский подход — писать на картах в учебнике истории под названием острова год, когда тот бы открыт очередным мореплавателем, как будто до этого несчастный кусок суши с порядочным населением и не существовал вовсе: если я не вижу или не понимаю, значит, это не существует, — весьма приземлённое представление о вселенной, но ведь мы так и живём.
Подобно способности человека чувствовать у себя на затылке взгляд, что брезгливо обходится современной наукой как непонятный доисторический атавизм, так и энергия зависти — источаемая отправителем, либо наращиваемая получателем, считается не более, чем атрибутом современной культуры, с самого раннего детства прививающей нам жажду побеждать. Но ведь если хотя бы предположить, что цель жизни, а точнее — существования тела, сводится помимо размножения к накоплению подобной энергии для, возможно, использования её на другом уровне после физической смерти, где эта субстанция вполне может быть ценной валютой наравне с золотом на нашей грешной земле, то и наши отчаянные попытки собрать за отмерянное время как можно больше драгоценного материала представляются не такими уж бессмысленными. С какой стати тщеславие — грех, если это доставляет человеку огромное удовольствие, во-первых, без ущерба для окружающих, а, во-вторых, и главных, не дифференцируемого пропорционально возрасту: с годами страсть тускнеет, удовольствие от секса всё больше приедается, чревоугодие и вовсе без постоянной эволюции вкусов рискует исчезнуть из меню наслаждений, но тщеславие одинаково радует как подростка, так и умудренного опытом старика: последнего, наверное, даже сильнее именно в силу мудрости, подсознательно стремящейся к единственному главному. Луи Четырнадцатый, умирая, проговорил: «Когда я был королём» — фразу, очевидно заранее подготовленную и отрепетированную, призванную остаться в веках, и этой словесной гимнастикой занимался человек, искренне считавший, что «после меня хоть потоп». Зачем безраздельному властителю могущественнейшей державы своего времени заботиться о впечатлении, которое он произведёт на потомков: не для того ли, чтобы его сознание ещё долго получало дивиденды в виде всё той же энергии зависти и почитания, а то и хотя бы просто воспоминания. Жажда оставить о себе след — наверняка из того же разряда накопления энергии, но уже более продуманного, с заделом на будущее бестелесное уже существование. Так или иначе, но ни одна из существовавших за историю человечества религий и идеологий от идолопоклонства или единобожия до самого озверелого материализма никогда не мотивировала человека аккумулировать эту субстанцию, тем более после смерти, а, значит, в этом случае нами движет какой-то глубоко заложенный бессознательный рефлекс или позыв».
Михаил продолжал столь пристально не просто смотреть, но явно рассматривать Сергея, так что тот, лишний раз подтверждая правоту его размышлений, вдруг резко повернулся в его сторону и быстро вывел задумчивого наблюдателя из оцепенения, зачем-то хитро подмигнув ему, будто знал доподлинно содержание чужих мыслей и подбадривал нерешительного философа на пути к истине, которая ему лично была давно уже известна. Озадаченный Михаил на мгновение позволил себе поверить этому нелепому предположению — так соблазнительно властно смотрелась эта хорошо сложенная фигура, завёрнутая в безупречно стильные шмотки и всем своим видом утверждавшая победу и над материей, и над духом. Ему вдруг захотелось, чтобы эта воплощённая сила прямо здесь и сейчас или разрешила все его сомнения, или дискредитировала себя абсолютно, чтобы больше не мучать воображение простого смертного, а потому он без всякого предисловия вдруг задал главный, по его мнению, вопрос:
— Скажи, чего тебе в жизни не хватает?
Сергей в лучших традициях находчивых людей не удивился ни вопросу, ни ошалелому виду вопрошавшего и так, будто всё утро тренировался перед зеркалом в красноречии, спокойно ответил:
— В том-то и проблема, что ничего. Всё в наличии, как говорится.
— В таком случае, не вижу здесь особенной проблемы, — проговорил Михаил и снова почувствовал, как проклятая зависть вперемежку со злобой снова начинает отравлять ему вечер. Он уже отвернулся, предпочитая не продолжать разговор, когда Сергей доверительно тронул его за плечо и продолжил:
— Вот здесь ты как раз и неправ. В свои неполные тридцать лет я, что называется, вкусил с избытком всех доступных наслаждений, и хорошего в этом, признаться, немного. Мало того, что мне нечего теперь и желать, так в силу, может быть, ограниченности воображения мне не о чём и мечтать. Вот я сижу в этом надоевшем уже дорогом ресторане, обслуга смотрит на меня подобострастно, девушки, сидящие за баром, многозначительно улыбаются, и я могу купить здесь всё, что угодно, включая всех этих улыбающихся дур, потому что, поверь, уж эти-то рожу Франклина на банкноте предпочитают всем известным прекрасным принцам. То есть могу притащить с десяток баб к себе домой и заставить их вскакивать среди ночи по команде «рота подъём» и в буквальном смысле слова всем разом меня вылизывать или, там, друг дружку, или любую хренoтень творить, которая взбредёт мне в голову или ещё куда… а не интересно. Могу полететь куда угодно, но уже почти везде летал, скучно. Любую почти фантазию можно реализовать, и, может, поэтому ни черта совершенно не хочется.
— Раз почти, значит, всё-таки не любую? — заинтересовался Михаил.
— Безусловно. Но так, чтобы чего-то недоступного сильно желать, тоже не получается. И получается, что болтаюсь по жизни как флюгер или, как любит говорить отец, дерьмо в проруби: ни цели, ни желаний — ничего. Порядочное скотство так жить, я это и сам понимаю, но какая альтернатива? Благотворительность? Но это низко, когда лишь для собственного развлечения; не в монастырь же уходить по такому случаю.
— В монастырь-то оно да, рановато, — задумался о чём-то явно повеселевший Михаил. — Может, просто плохо искал? Найти что-нибудь стоящее — всё-таки задача не безнадежная.
— Твоя засаленная рожа что-то слишком просияла от удовольствия, уж не предложить ли чего хочешь? Я-то с радостью, но, без обид, ты бы всё-таки пошёл умылся сначала, а то от тебя аж свет отражается: ещё немного — и как в зеркало смотреться можно будет.
В ответ на такое замечание вполне стоило бы как минимум обидеться, а при случае и врезать хотя бы подзатыльник, но последнее отпадало вследствие ярко выраженного физического превосходства Сергея, а по-детски дуться из-за ерунды, когда судьба вот так запросто почти на блюдечке сама преподносила ему как минимум хороший повод для откровенного разговора казалось, по меньшей мере, ребячеством и вообще было противно конструктивной натуре Михаила, а потому он миролюбиво ответил:
— Наверное, ты прав. Жирная кожа, ничего не поделаешь. Да и лень, если честно. Пойду подмоюсь, — глупо пошутил он и отправился на поиски туалета, местонахождение которого не отпечаталось в памяти с прошлого раза вследствие сильного, как принято говорить, подпития.
Сортир оказался спрятан болезненным воображением дизайнера в лабиринте путающихся коридоров, как будто белая кость, для которой предназначалось это заведения, не должна была вовсе испытывать столь откровенно плебейских позывов, а уж если кому-то всё же не удавалось перебороть пагубную привычку, он или она могли отправить надобность, не привлекая чрезмерного внимания окружающих своим аморальным поведением. В туалете заведения ценником, похожим на ресторан Максим, над писсуаром владычествовала красноречивая надпись формата А4: «Приносим свои извинения. Администрация», отпечатанная жирными заглавными буквами шрифта times new roman — свидетельство абсолютного отсутствия воображения у автора этих незатейливых строк, составлявших, очевидно, некоторую тайну для определённого рода посетителей. И в самом деле, за неясностью посыла приходилось лишь догадываться, в чём каялась ресторанная бюрократия, и засохший желтоватый след на покоробившейся от влаги бумаге свидетельствовал, что не одного Михаила терзали при взгляде на это интригующее послание весьма смутные сомнения, уже не однажды вылившиеся в самое досадное недоразумение. Он, впрочем, не относил себя к разряду равных среди первых и предпочёл воспользоваться отдельной кабиной, опасаясь лишь за её чистоту — опять же весьма характерная для Москвы ситуация.
В этом замечательном городе можно заплатить поистине сколько угодно и всё равно рисковать вляпаться в какое-нибудь дерьмо, и хорошо ещё, если не в самом прямом, остро пахнущем смысле. Оно и понятно: если хостесс в дорогом ресторане получает столько же, сколько девочка в средней руки пивняке, то стоит ли удивляться, если в обоих случаях Вас встретит зачуханная невоспитанная дура, всего неделю назад приехавшая покорять столицу. И в довершение этот милый красноречивый график уборки, в котором не знающая ни слова по-русски пожилая среднеазиатская дама из клининговой компании исправно расписывается против каждой графы, потому что так ей сказали, забыв, впрочем, упомянуть, что помимо автографа следует ещё и пройтись кое-где тряпкой, которая, как недальновидно игнорируют московские хозяева жизни, всегда одна, так что все имеющиеся в наличии поверхности — от ручки крана до унитаза — являют собой оазис идентичной буйно расплодившейся микрофлоры, снисходительно взирающей на озадаченных малоперспективным процессом мытья рук посетителей. И хотя никто из них не умрёт от заразы летающих микробов, существующих лишь в воображении производителей хлорсодержащих средств, тем не менее, мифической администрации иногда стоило бы уделять чуть больше внимания выполнению своих непосредственных обязанностей. «Чистота путь к благочестию», — цитировал Михаил фразу из какого-то очень неплохого фильма, готовясь в который раз исполнить цирковой номер с открыванием двери при помощи одних локтей.
Он застал Сергея в том же идиотски жизнерадостном состоянии, так что, разозлившись, снова чуть не забыл, о чём важном собирался поговорить с ним. Присев рядом, Михаил заглянул ему в глаза и, постаравшись как можно больше покраснеть, взял того за руку, сказав «я буду говорить о…», как бы замялся, пытливо наблюдая за реакцией партнёра, но тот оборвал его:
— Не переигрывай. Я прекрасно понимаю, что уж точно не о любви ты собрался со мной беседовать.
— Вот чёрт, как-то сегодня совершенно не удаются мне выдуманные образы. Хотя, согласись, педик из меня получился бы отменный.
— Боюсь тебя разочаровать, но ни один уважающий себя гей с таким как ты в постель не ляжет. На этот счёт они весьма разборчивы.
— Жизнь определённо не удалась, — уверенно констатировал Михаил, — собственно, с этого я и хотел бы начать. Потребуется некоторая прелюдия, чтобы посвятить тебя в курс дела, ну да, по счастью, никто из нас не спешит. Как и многие, я имею свойство от безделья порядочно размышлять о чём ни попадя — от несправедливой судьбы до судьбоносной несправедливости, и в какой-то момент таких вот внутренних монологов наткнулся на одну занимательную мысль: как так получилось, что мы снова, в который уже раз за тысячелетнюю историю оказались в собственной стране на правах безропотного быдла, исправно сносящего все побои и оскорбления, которыми щедро наделяют нас давно бессменные хозяева властных кабинетов.
— Извини, что сразу прерву, но об этом тебе не со мной бы разговаривать, тем более, что понимающих да разделяющих и без меня довольно. Я даже как-то бывал уже объектом подобной вербовки, поэтому сразу предлагаю тебе не напрягаться.
— Постой, ты слишком спешишь делать выводы. Тут речь совершенно не об этом. Я говорю не про гражданский протест, демонстрации и прочую чепуху для повзрослевших подростков. В насквозь прогнившей коррумпированной системе милого сердцу государства российского назрело претворить в жизнь кое-что и посерьёзнее.
— А именно?
— А именно — несколько выйти за границы предусмотренного законом и моралью протеста, точнее, совершенно на эти самые границы начхать, и тогда очень интересная штука может получиться. О деталях, понятно, здесь и сейчас говорить не стану, но в целом затея, как ты должен понимать, далеко не бесперспективная и несколько более масштабная, чем банальный противовес действующей власти.
— Может, оно очень даже и так, но с чего ты решил, что лично мне это может быть интересно?
— Положим, не решил, я только спрашиваю, хотя некоторые подозрения у меня есть и не самые безосновательные. Мне показалось, что ты порядком устал. При всей своей привлекательности, напускной жизнерадостности и успешности ты глубоко несчастный человек, хотя бы потому, что не в состоянии оценить то многое, что дано тебе по праву рождения. Когда не знаешь, что такое безденежье, некрасивые женщины, посредственная внешность, отсутствие перспектив и далее по списку, трудно понять, насколько прекрасно быть лишённым всей этой прелести, а хотя бы ты и понял, всё равно существенно легче не станет. Со временем всё приедается и ко всему привыкаешь: хорошо, если к плохому, но что делать, когда к хорошему… Тут нужен совершенно новый уровень, чтобы встряхнуться и снова почувствовать жизнь, а средств для этого не осталось: на войну больше не сходишь, влюбиться среди окружающего дерьма не в кого, веры в бога не осталось — тухляк полнейший. Почему, думаешь, тот же Ходор самоубийственно потащился в политику и не сбежал, когда жареным запахло: да он себя добровольно в камеру отправил, потому что когда ты сказочно богат, молод, здоров, весел и при этом, к несчастью, имеешь характер, да способен сколько-нибудь глубоко мыслить, а пуще того размышлять, то недолго и с катушек слететь от этой перманентной эйфории. И так всегда: наши доблестные декабристы были по большей части совсем небедными, горячо любимыми женщинами (не зря же те потащились потом за ними в каторгу), хозяевами тогдашней жизни и вдруг, на тебе, ввязались в такое. Настоящему мужчине после определённого уровня нужно что-то совершенно, принципиально новое: чтобы всё предшествовавшее убогими детскими забавами показалось.
— И у тебя это есть? — почти оборвал его Сергей.
— А вот с твоей помощью я и хочу это проверить, — радуясь этому свидетельству заинтересованности, ответил Михаил. — Сам посуди: какой-то задрипанный, вечно пьяный офисный планктон запросто так предлагает тебе влезть в весьма рискованную авантюру под его, к тому же, началом. Тут должно быть что-то стоящее, чтобы такой как ты проглотил и переварил ещё к тому же. Так что если заинтриговал, предлагаю ещё раз тебе предложение осмыслить, а завтра, если интерес не пропадет, позвони мне, отпусти водителя и съездим прогуляться на природу. Там и посвящу Вас в детали замысла. Идёт?
— Договорились. А сегодня что?
— Это как, прости, понимать? Ты вообще-то подписался меня сегодня весь вечер развлекать, если баба твоя сбежит. Я, конечно, не то чтобы прямо этому поспособствовал, но результат налицо, так что будь любезен — выполняй предначертанное.
— Да нет, я не отказываюсь, но решил, что после этой прелюдии ты, как бы это сказать…
— Фасон стану блюсти что ли? — улыбнулся Михаил. — Побоюсь испортить впечатление? Да нет, ошибаешься — мне теперь чем хуже, тем лучше: желательно бы даже наблевать в твоей машине, дабы красноречивый образ тебя весь завтрашний день не покидал, потому как не хочу, чтобы ты заинтересовался, увлёкся или ещё что, мне нужно твёрдое решительное «да», иначе затея не выгорит, да и сама мысль, быть может, не такой уж и стоящей мне самому покажется.
— Судьёй меня, получается, назначил.
— Не обольщайся, пока всего лишь подопытной крысой.
— Пока сойдёт. Почему, кстати, в твоих вариантах, как себя растрясти, нет наркотиков? Дело принципа?
— Отнюдь. У меня в этом вопросе не так уж и много опыта, но тот, что есть, весьма красноречиво свидетельствует, что это лишь дорогостоящий кратковременный возврат в ощущение детства: беззаботность, непосредственность и главенствующее над всем ощущение счастья, в том числе от того, что впереди так много интересного. Бесноватая инфантильность какая-то: хочешь, чтобы не болела голова о проблемах, возьми и сделай так, чтобы их не было, вместо того, чтобы вечно бежать от них. Конечно, это подхлёстывает гормоны и помогает отчаянно радоваться привычным, казалось бы, уже вещам, но всё это слишком временно и как-то до противного мелко. Лично я за то, чтобы открывать новое, вместо того, чтобы, нанюхавшись, восторженно лазить по осточертевшему вольеру, пока не отпустит. Тут, по сути, кому что ближе, и с этой публикой мне точно не по пути.
— Жалко, нет со мной кого-нибудь из знакомых наркоманов со стажем, они бы с тобой охотно подискутировали. Хотя, наверное, ты и прав, может и не о чем тут спорить — каждому своё.
— Именно. И мне вполне пора чего-нибудь ещё выпить, прежде чем нас понесёт осваивать клубное пространство — такую программу ты нам заготовил?
— Вообще-то нет. Честно признаюсь, я хотел затащить тебя в одно приятное местечко за городом, где можно весело провести время за массажем, в бане, а затем и в обществе пары-тройки красивых профессионалок. Решил посмотреть, как ты быстро растаешь в их умелых руках. Не знаю толком, зачем мне это понадобилось: по-видимому, захотелось смешать тебя с общей массой, искупав в этой грязи, а то уж больно ты мне стал казаться неординарным.
— Другими словами ты предлагаешь мне за свой счёт шикарный дорогой бардак? — аж протрезвился Михаил. — И только для того, чтобы лицезреть моё, так сказать, падение? Сергей, дорогой, я с превеликой радостью упаду в твоих глазах не один раз сегодня, принесу эту великую жертву за ради твоего душевного спокойствия. Считаемся и поехали быстрее, как раз уже вечер, в пробки не попадём. Знаешь, я странный тип, но ты тоже не промах, и тараканы твои размером не намного меньше мадагаскарских.
— Очень возможно. Счёт, пожалуйста, — бросил Сергей куда-то в сторону бара, явно не услышанный среди болтовни и шума, производимого посетителями, но не прошло и двух минут, как явился сияющий официант и передал в подобострастном поклоне маленькую папочку. Михаила прямо-таки резануло от того, насколько искренно прогнул спину охваченный услужливым вдохновением халдей. По какой аналогии представители не самой гордой профессии носят имя народа древней Месопотамии, остаётся загадкой лингвистической фантазии русского ума, но данный конкретный индивид имел, наверное, заметно менее прочих оснований именоваться таким образом.
«Есть люди, которым заискивание и вообще низость как будто даже к лицу, — обдумывал новую интересную мысль Михаил, ничуть, впрочем, не смущаясь тем фактом, что в который раз напивался и теперь к тому же собирался ехать в бордель за чужой счёт. — Удивительно, насколько многочисленны те, кому подчинение в радость, даже если приходится регулярно сносить изощренного типа унижения. Быть может, последнее как раз больше всего и влечёт ретивых служак, как будто именно в этом они находят самое яркое доказательство властности и силы тех, кого они выбрали в качестве объекта для обожания. Даже в банды объединяются не столько ради синергии по отдельности беспомощных людей, сколько для того, чтобы передать свою волю под управление заведомо более способному и сильному лидеру. Наша сугубо национальная черта — это несомненное умение наслаждаться ролью бессловесного раба, приживальщика или какой угодно иной мерзости. Видеть в начальнике полубога, лишённого собственных пороков, наделять власть имущих мифическими благородством и мудростью, трепетать и, главное, заискивающе по-собачьи заглядывать в глаза хозяину, радуясь даже несправедливому наказанию и гневу, лишь бы только не обошёл вниманием совсем. Что за скотство вести себя так, но разве менее отвратительно копаться и анализировать подобное поведение?» — дискутировал он с собой, когда Сергей по-товарищески слегка пихнул его в бок и скомандовал: «Пошли».
Путешествие к шлюхам прошло более чем удачно, хотя совершенного содома и пришлось избежать: приглашённые дамы, вопреки разбушевавшейся фантазии Михаила, по одной на каждого, настаивали на соблюдении некоторых приличий, а потому мужчинам пришлось разбрестись по разным номерам вместо того, чтобы эдак по-семейному, не стесняясь, предаваться различного рода приятностям. Среди прочих впечатлений немного задело слишком откровенное соперничество между девушками за право остаться с Сергеем, но поскольку право финального выбора было предоставлено всё-таки Михаилу, то вышло не так уж и оскорбительно. Более того, обделённому внешней привлекательностью, ему вдруг особенно понравилось исключительно силой хотя бы и призрачной власти решать чью-то судьбу пусть только на один вечер, и он с удивлением отметил, что получал особенное наслаждение именно от сознания определённого насилия, совершаемого посредством его пьяных фрикций над лежащей под ним, картинно постанывающей гетерой.
Вследствие качественного сервиса остаток вечера и ночи прошёл в любовных утехах без спиртосодержащего допинга, и наутро Михаил почувствовал непривычное для субботы воодушевление, коим и поспешил воспользоваться, избавив Сергея от нежных объятий подруги и затащив на поздний завтрак. Место, куда привела его прихоть богатого товарища, было что-то уж слишком фешенебельным, а потому и кормили тут более, чем сносно: если верить меню, то и вовсе одной лишь органической пищей. Впрочем, оба гостя были заняты прощупыванием друг друга в преддверии серьёзного разговора много больше, чем непосредственно едой, но так как последнее слово решено было накануне оставить за Сергеем, они всё ещё балансировали на грани обычной приятельской попойки, пока тот никак не мог решиться дать старт финальному действию вчерашней пьесы.
Насытившись вдоволь и получив, по-видимому, вместе с зарядом сложных углеводов хороший энергетический импульс, он коротко предложил: «Может, прогуляемся?» и повёл своего гостя осматривать живописные окрестности. Сентябрь был уже на излёте, прекраснейшая пора на грани умерщвления природы, когда солнце греет по-весеннему ласково и жарко, заставляя на время позабыть о неуклонно приближающейся зиме, вдохновляет на долгие прогулки и заигрывает с искренностью коварно опытной женщины, отчётливо сознающей, что после многочисленных обещаний и клятв в верности утром непременно отбудет в неизвестность, оставив воспламенённому любовью мужчине противоречивую прощальную записку.
Хорошо и, главное, спокойно гулять по осенним дорожкам, разрезающим пространство земли на аккуратные, почти симметричные фигуры, и слышать лишь тишину, лишённую всего этого многочисленного, раздражающего отчаянной жаждой жизни суетливого жужжания, квакания или свиста. Природа особенно величественна в период возрождения или затухания, и буйная фантазия беснующейся летом фауны лишь умаляет достоинство матери земли, созданной молчаливо повелевать, а не игриво повизгивать. Здесь, на их глазах творилась истинная загадка мироздания: смерть бесчисленных живых организмов вопреки нетленности отдельных атомов вещества. Рождение новой жизни есть процесс банальный и решённый, но как прикажете понимать точку отсчёта, с которой сознание покидает отдельно взятую биомассу, чтобы совершить непонятную человеческому уму эволюцию. Будучи нематериально, хотя бы изначально и произведено активностью мозга, оно в принципе не способно перестать существовать, а потому дальнейшая судьба его является загадкой. Любая мысль так же вещественна, как и небо над головой, но состоит из другой материи, которую человеческий мозг, привыкший отвергать всё, что не умещается в его узкие рамки, отказывается признавать как существующую вне доступных его взору измерений. Любимый познавательный канал недавно сознался, что материя вселенной, в принципе доступная нашему восприятию, составляет меньше четырёх процентов от общей массы тёмного нечто, остающегося закрытым не только для взора, но и для простого понимания. И если воображение пятилетнего ребёнка способно рождать образы, бесконечно превосходящие достижения величайших из людей, то как же ничтожна должна быть сила материи перед энергией мысли.
— Тебе никогда не казалось, что абсолютно всё окружающее тебя эфемерно? То есть так, будто ничего этого и нет на самом деле; всё это не более, чем плод твоего воображения или просто активности мозга? — продолжил свою мысль вслух Михаил.
— Да, как и всякому, сколько-нибудь задумывающемуся человеку, пожалуй. Всё вокруг слишком статично и стабильно, будто программный код, как просвещал меня один знакомый философ, но давай пока обойдёмся без разглагольствований о строении вселенной, ты ведь хотел со мной о чём-то поговорить.
— Хотел, но одно другому не мешает. В конце концов, откуда ты знаешь, быть может, это мой коварный план — усыпить твою бдительность отвлечённой болтовней, чтобы затем огорошить главным. Ты совершенно не тонко чувствующий человек. Пожалуй, я и вправду тяну время, как можно дальше отдаляя разговор, но делаю это не из стеснения или трусости, а просто бессознательно, пытаясь, может быть, ещё раз что-то осмыслить для себя и решить. Ты ведь никуда, собственно, не спешишь, уж точно не назад в койку к будущей невесте, так почему бы нам не поболтаться ещё немного среди красот местной природы. Может, никакого разговора и не будет, и это тоже по-своему будет результатом, приглуши своё привыкшее всё получать на блюдечке эго, я тебе не страждущая девочка и вообще пока ещё не знаю, нужен ли ты мне. Это не от самомнения, не переживай. Хотя, думаю, ты и не собираешься. Ты вообще когда-нибудь о чём-нибудь переживаешь? Нет, я серьёзно спрашиваю, — акцентировал Михаил.
— Даже не знаю, как ответить. Я в целом человек, если можно так сказать, лёгкий, не привыкший серьёзно погружаться во что бы то ни было. Наверное, это синоним поверхностный, но и эта нелестная, в общем-то, характеристика, меня трогает мало. Выходит, лёгкость, помноженная на лёгкость, и в результате какая-то идиотская воздушность.
— Всё ждёшь, поди, когда что-нибудь придавит?
— Лишь бы не раздавило, потому что по большому счёту я отпетый жизнелюб.
— Боюсь так, чтобы слегка прижало, не получится. Точнее — всё возможно, но ты не этого ищешь, и, что самое важное, я тебе не это предлагаю. А если быть точнее, то наоборот: фактически ты предлагаешь мне себя, хотя бы де-юре я и начал вчера наш разговор, — он вопросительно посмотрел на Сергея, как бы предлагая ему отреагировать на свои слова.
— Мне что, на четвереньки встать? Это запросто, я человек вполне себе в этом смысле гибкий, так что не стесняйся.
— Не буду. Я хочу создать движение, для начала — хотя бы одну группу, которое путём адресного, но чрезвычайно жестокого террора сможет получить право вето в вопросах внутренней политики власти. Сразу оговорюсь: лично меня в окружающей действительности всё по большей части устраивает, но я хочу взять то, что так откровенно плохо лежит. Может, для того, чтобы наигравшись, выбросить, а может и войду во вкус: там как пойдёт. Шансы пока что призрачны, но не потому, что сама идея плоха, а из-за моей лично неопытности. Однако, как показывает историческая практика, нет ничего невозможного, и при правильном подходе можно сотворить всё, что угодно. Людям до зарезу нужна идея, а мы им эту идею дадим. В меру идеалистическую, в меру осязаемую. В общем ты мне нужен как первый член группы, больше как спонсор, конечно, но в первую очередь всё-таки как проверка жизнеспособности: уж ты-то должен был научиться отличать дерьмо от чего-нибудь стоящего.
— Крови хочешь?
— Это не самоцель, но человеку тем проще уверовать, а идея на уровне простейшего восприятия — эта самая вера и есть, чем больше новый бог требует жертвоприношений. Среднестатистический обыватель вряд ли захочет рисковать не то что жизнью, а даже собственным благополучием во имя тысячу раз дискредитировавших себя девизов, и совсем другое дело, если на его глазах друг за другом стройными рядами отправляются на заклание хотя бы и не слишком невинные агнцы. Ты вот помнишь, кто был кайзером Германии в первую мировую? — Сергей отрицательно покачал головой. — И я нет, а Гитлера знает каждый школьник, даже если представление не имеет, где находится эта самая неметчина, потому что шесть миллионов, уничтоженных во имя неприязни одного человека, так просто не забудутся: неофашистам до сих пор нет числа. Приятно служить тому, что даёт тебе право вершить правосудие, но истинная власть — это казнить, а не миловать, особенно если во имя минутной прихоти, аккуратно прикрытой долгом, честью или ещё чем-нибудь в этом роде. Разве не приятно снова получить возможность сделаться абсолютно безответственным, как ребёнок — отправить тысячу в расход одним росчерком из того же детского желания вседозволенности.
— Убить за идею — проявление, согласен, не слишком животное, но сможет ли твоя идея быть достойной самопожертвования? Без этого, на мой взгляд, такой масштаб не вытянуть.
— Ты рассуждаешь как незадачливый любовник, который судорожно пытается понять и дать женщине то, что она хочет, в то время как она жаждет быть подчинённой чужой воле, были бы только действительно воля и характер. Человек, как часть социума, всегда предпочтёт быть ведомым пастырем. Сделать идею достойной жертвы — уже достаточный повод, чтобы приносить на её алтарь жизни — сначала чужие, потом свои. Такой вот простой замкнутый круг.
— Ты хотел сказать — беспроигрышный.
— Зря ты считаешь меня таким недалёким.
— Скорее — недальновидным.
— Парадокс в том, что, несмотря на весь сарказм, мне думается, ты будешь с нами.
— Пока ещё только с тобой.
— Всё-таки с нами. Если этим заинтересовался даже ты, составить множественное число будет нетрудно.
Сергей криво улыбнулся и попытался даже усмехнуться, но вышел какой-то фыркающий звук, больше похожий на чих простудившейся болонки.
— Тогда закономерный вопрос: ты осознаёшь, что тебе за это светит в случае неудачи?
— Уж явно не открытый судебный процесс. Пуля в башку и безымянная могила. Не самое, кстати, плохое завершение жизни, если поразмыслить.
— Выход на полпути также не предусмотрен, я полагаю. Но вероятность успеха гораздо более существенна, чем ты можешь себе предположить. Представь себе, я когда-то задумывался о чём-то подобном, когда отца слишком прижали страждущие мальчики из органов, и тогда ещё просчитал как следует варианты. Твоя мысль мне в целом нравится, импонирует что ли, грубо и просто, только так с этой публикой и можно, наверное, разговаривать. В принципе, там давно уже, наверное, одни малахольные и остались, всех сколько-нибудь принципиальных давно слили от греха подальше. Когда бабло пилишь, спину нужно уметь прогибать, а то ненароком и ревматизм заработаешь. Что в твоём понимании жестокий террор?
— Расширенная ответственность. Если папаша в погонах давит, к примеру, демонстрации, то молодой жене с ребёном полагается при необходимости возопить о справедливости из могилы, если конечно другие средства на степень усердия рьяного служаки слишком явно не повлияют. А лучше и вовсе без всяких там «если», сказал же главный: «Мочить в сортире», так чем мы, спрашивается, хуже. Тут ставка в том числе на резонанс: больше задача напугать не власть имущих, а послушное быдло, в том числе бюрократическое, и тогда дело, считай, выиграно — эти приспосабливающиеся твари, если почуют силу, то прогнутся несомненно, такая натура. Есть ещё детали, финансирование на более позднем этапе, подбор новых членов и прочее, но основную мысль я изложил.
Подобное предложение следовало бы не то что отвергнуть, но просто послать автора куда подальше, а лучше — прямиком в уютный жёлтый дом, чтобы там принимать три раза в день барбитураты, гулять под надзором компетентных докторов и потихоньку возвращаться к реальности. Но для того чтобы понять, почему он не поддался этому самому первому очевидному порыву и не вышвырнул, а точнее брезгливо отмахнулся от Михаила, следует знать, что за натура был Сергей. Тут была не просто самоуверенность, основанная на богатстве, образованности и приличном уже жизненном опыте: здесь контрастная русская природа выковала материал слишком прочный, невостребованный и банально ненужный в условиях современного хозяйства. Наш человек отчасти вследствие климата так жаждет сильных эмоций и ощущений: проверяет себя на прочность снежными растираниями и стодвадцатиградусной баней, ещё лишь немного выпив, уже неосознанно высматривает себе противника, везде и всегда ищет, куда бы приложить переизбыток энергии и жизненной силы, и не находя — но не точки опоры, а стоящего предмета для перевёртывания, гасит свой ненормированный тестостерон в пьянстве, унылом однообразном разврате, а в лучшем случае — посвящает свою жизнь случайно попавшемуся под руку бессмысленному увлечению, вроде охоты, просто стрельбы или какому-нибудь новомодному парапланеризму, тем более притягательному, что тот несёт в себе известную долю риска для жизни, чтобы хоть как-то удовлетворить нереализованную жажду свершений.
От рождения хозяин жизни, он к тому же прошёл хорошую школу соблазнов и смог удержать себя в лишь собой установленных рамках, что гораздо сложнее, чем может показаться способному обывателю, принуждённому с самого детства добиваться всех сколько-нибудь существенных жизненных благ. Трудно не потерять голову терпеливому чиновнику, без блата и поддержки пробивавшего себе дорогу большую половину жизни, когда, перевалив сорокалетний рубеж, он вдруг получает от жизни всё, о чём ещё раньше боялся даже мечтать, но попробуйте удержать себя в узде, если можете позволить себе любые удовольствия без затрат или негативных последствий, разве что помучаться денёк похмельем после бурных выходных. Легко быть монахом, когда ты бедный и никчемный, и гораздо сложнее сохранить в себе силу духа и личность, когда всё вокруг готово пленить тебя приятнейшими телесными наслаждениями. Возможно, это был своеобразный синдром Корейко, которому было довольно сознания того, что может купить всё, что угодно, и поэтому он спокойно проходил мимо, но много ли мы видели таких стойких, чуть флегматичных миллионеров не на страницах романа Ильфа и Петрова?
У Сергея на пороге расцвета мужественности власть и сила превратились не в потребности мужской натуры и даже не в черты характера, а в свойства организма, такие же привычные, как умение ходить на двух ногах, видеть глазами и ощущать прикосновением. Он побеждал не потому, что хотел быть победителем или жаждал трофеев, а просто по-другому у него в какой-то момент перестало получаться. Единственной отдушиной, а скоро и наслаждением стали для него собственные, поначалу случайные попытки творчества. Щедро наделённый природой всем, кроме таланта, он только здесь мог ощущать свою беспомощность, чувствовать настоящую злость и разочарование: избрав в виде увлечения живопись, новоявленный Дали совершенно отчётливо почувствовал свою посредственность — и счастливый Сергей наконец-то мог снова ощущать себя человеком: ничтожной крупицей огромной материи вселенной, дрожащей за свою жизнь и потому способной воспринимать дыхание вечности. Практическая сторона дела, впрочем, скоро взяла своё, и мольберт уступил место айподу, наполненному коллекцией избранной, по большей части классической, музыки. Вивальди и Моцарт не хуже кисти в руках бездарности давали ему почувствовать неведомую силу, а вместе с ней и собственную слабость, когда так пронзительно хорошо в промозглый осенний вечер наблюдать из окна утопающую в сырости Москву и знать, что тебя сегодня ждёт тепло, горячий чай, вкусная еда и, если вдруг станет одиноко, то и сексуальная, почти что дрессированная подруга, а может и две, а может и ну их всех, и так хорошо. Вероятнее всего, если бы не его стержень и подвернувшийся под руку случай осознать свою бесталанность, Сергей растерял бы, может и к лучшему, свою силу в бесконечных наслаждениях и рано или поздно превратился бы в одного из не таких уже в наше время и малочисленных golden boys: помешанных на своей персоне богатеньких недоумков, отчаянно прожигающих жизнь и в этом видящих смысл любого существования. Не самая плохая судьба, скажем откровенно, пройти по этой дороге легко и приятно, не промочив ноги в грязи разочарований и лишений, удачно преодолеть вирус истиной страсти и любви, чтобы в результате выйти из небытия и войти в чертоги вечности, почти не потревожив себя на промежуточном кратком отрезке, заканчивающимся жутковатым почти нереальным понятием смерть.
Но он устоял. Подчинил свои желания рассудку и с тем прошёл самую бурную пору жизни прямо, не свернув с выбранного пути, хотя совершенно и не знал цели своего, так сказать, путешествия. Весьма, впрочем, распространённый приём — всецело отдаться какому-то процессу, дабы поменьше думалось о результате. Единственной, так сказать, остановкой была уже упомянутая музыка, которая со временем, а точнее, после знакомства с творчеством Рахманинова, заменила в его душе разом все полагающиеся случаю и возрасту переживания.
Однажды дома, в своей просторной гостиной, центр которой составлял внушительных размеров диван, на котором так удобно было развалиться и слегка понежиться, чтобы затем при желании легко перейти в более горизонтальную позу, и, если будет на то воля хозяина софы, по ходу обхватив попутно за талию милую гостью. В этот раз таковых было две, и обе они претендовали занять своё законное место в постели Сергея, а он лишь флегматично наблюдал за этой битвой титанов, подобно равнодушной женщине, готовый отдаться на милость победителя. Соблазнительно было бы узреть тут торжество Ян и начертать закономерный путь развития через тернии новых впечатлений прямиком к гомосексуализму, но всё было гораздо проще: не перешагнув и двадцатипятилетнего рубежа, юный Дон-Жуан уже малость подустал от однообразия красивых, источающих молодость девушек и, к несчастью, в своём юном возрасте успел уже постигнуть истину, доступную большинству мужчин лишь на закате лет: коли ты не влюблён, все женщины для тебя одинаковы. При условии, конечно, что они ещё и сексуальны вдобавок, — прибавлял его эстетствующий детородный орган, с мнением которого так трудно не соглашаться молодому мужчине. Ещё недавно его привлекала эта маленькая игра — всегда новые милые подробности и собственное торжество перед наготой соблазнительного женского тела, но чувства имеют свойство притупляться от однообразия, даже в любви, так что же говорить о почти ежедневном, приобретавшем уже характер моциона, наслаждении пусть даже и воплощённой привлекательностью.
Итак, скучающий Печорин разливает по бокалам своим гостьям весьма приличное Бордо да попутно, стараясь развеять скуку, листает радиостанции на домашнем кинотеатре, когда случайно наталкивается на какую-то захолустную волну в стиле телеканала «Культура», где нудно с претензией на вдохновение объявляют какой-то третий концерт для фортепьяно с оркестром. С первых нот или, может быть, па, потому как Сергей начисто был лишён слуха и никогда, подобно путающемуся в ямбах и хореях Онегину, не смог бы отличить до от рe, его подхватила накатившаяся волна музыки и с силой отнесла далеко от берега обыденности, который он впервые почувствовал, лишь увидев расплывающуюся линию за горизонтом. Особенность Рахманинова — в чрезвычайной решительности его музыки, которая не знает нудных вступлений и плавных переходов, а с непогрешимой уверенностью истинной гениальности как бы рубит сплеча, вопреки общепризнанным, да хоть бы и многовековым традициям. Это Наполеон, расстреливающий картечью почти безоружных парижан, вышедших протестовать против Конвента: решительно и грубо, как и подобает мужчине, Рах-3 играл, любуясь самим собой и не обращая ни малейшего внимания на производимый эффект. Да ему и не было до этого никакого дела — этот раздающийся из динамиков звук был по праву рождения безжалостным победителем, не знающим жалости или сомнений, который берёт причитающееся eму по праву и хорошо, если кинет обглоданную кость взамен.
Впервые в жизни Сергей почувствовал, что не может устоять против наслаждения отдаться моменту, и бессильно закрыл глаза, отрешаясь от всего суетного и впитывая всем существом накатывающие бурные потоки, отправился бродить по вечности, потому что эта абсолютная красота, очевидно, была не отсюда, её дом был далеко, там, где материя есть не более, чем присказка к чему-то главному, в том недоступном или, может, наоборот, невообразимо близком уголке вселенной, где обитает Сознание. Никогда не способный серьёзно отдаться чувству, чтобы полюбить или хотя бы ощутить на губах привкус влюблённости, он вдруг попал в объятия настоящей страсти, настолько очевидной и властной, что не было смысла даже трепыхаться в жалкой попытке высвободиться, да ему и не хотелось сейчас свободы. Ещё полчаса назад этот человек подчинялся лишь законам собственной воли — единственной власти, которую признавал над собой, за что насмешницей судьбой и был отдан на растерзание величайшему из наркотиков — музыке.
К началу третьей части Сергей почувствовал, как размываются границы уже его собственной личности, потому как телесная оболочка давно растаяла и слилась с потоками магической влаги, всё больше проникающей в его мозг. Момент был решительный, поскольку притаившиеся по углам остатки здравого смысла судорожными жестами давали понять, что неведомая сила уже вторглась в самые затаённые уголки и кто знает, чем может кончиться этот стремительный марш. Он приоткрыл было глаза, мутным взглядом разглядел почему-то голых, ласкающих друг друга девушек, и в этот самый момент первые же звуки ударом снежной лавины выбросили его из казавшейся теперь ненавистной телесной оболочки. Дальше он помнил лишь главенствующее над всем происходящим ощущение эйфории, в тот момент впервые по-настоящему поняв значение этого затасканного определения. Музыки как таковой больше не было, не существовало бессильного в своей убогой способности описывать красоту языка слов, было лишь чувство абсолютного счастья, пусть на короткий миг, но непоколебимо утвердившего свою власть над ним.
— Ничего себе — съездили потрахаться, — прямо-таки развеселился Сергей, — а что если бы я отказался? Кого другого после меня, мы положим, с моей помощью и на мои деньги отправим туда, откуда трудно давать свидетельские показания, но что со мной-то будешь делать?
— Вопрос некорректный. Ты как смазливая избалованная жизнью баба — тебе интересно, пробрало, дальше дело техники.
— А не боишься так меня провоцировать?
— Мне казалось, ты умнее, я ведь ещё вчера тебе сказал, что чем хуже, тем лучше: мне лучше сейчас на тебе срезаться, чем влезть в какую-то авантюру, из которой пути назад не будет. Потом — кто тебе сказал, что я не смогу при случае подступиться по-другому и всё-таки сколотить группу, чтобы первым делом удалить тебя. Если и есть какая опасность, так это от нанятого тобой профессионала девять граммов получить: проверить, к сожалению, можно только на практике, риск велик, но другого варианта я не нашёл. Так вот. Дальше дело за тобой.
— Вот что я тебе скажу, команданте: пошли сейчас в баню, потом поплаваем в бассейне и снова нырнём в продажную любовь до утра. И если не перережешь мне глотку сегодня же, завтра с утра всё решим. Я тоже, может, нервы люблю себе пощекотать.
— Справедливо. Тогда вперёд.
И, убыстрив шаг, они зашагали обратно. Сергей и сам толком не понимал, для чего он взял эту паузу до утра, хотя сам уже всё решил ещё, может быть, вчера, отчасти предугадав направление мыслей своего нового знакомого. Здесь было отчасти такое же, как у Михаила, желание расставить все точки над i, дав последнему возможность (к слову, весьма призрачную — об этом он решил позаботиться) расправиться над ним сегодня же, чтобы потом никакой призрак недоверия не мешал их деятельности, потому как в таком деле, как и в бизнесе, очень важно взаимопонимание и доверие партнеров, иначе каждое мало-мальски существенное, даже и просто операционное решение, вызывало бы ненужные прения и возню. Однако вместе с тем появилось и какое-то новое чувство, до сегодняшнего дня никогда столь уверенно не заявлявшее о себе: сродни похоти, грубое, плотское и какое-то чрезмерно мужское желание риска, пройти по краю пропасти и заглянуть в бездну, с тем, чтобы, равнодушно плюнув ей в пасть, заново ощутить прелесть твёрдой земли под ногами. Так, наверное, чувствовали себя наши прапрадеды, точнее, лучшие из них, вызывая противника на дуэль, с тем, чтобы завтра, возможно, встретить такую малопривлекательную штуку как собственная смерть.
Сергей так и не принял должных мер предосторожности, равно как и Михаил весьма предсказуемо воздержался от попыток прервать его жизненный цикл. По случаю наличия повода гуляли на полную, устроив нечто, походившее на пир во время чумы, и Михаил, привыкший к симпатичным, но далеко не таким красивым проституткам, поистине блаженствовал. Податливая красота, впрочем, скоро приелась, и разнузданный секс закончился мерным покуриванием кальяна вдвоём, пока честно отработавшие дамы, похрапывая во сне, согревали для них постели. Густой с фруктовым привкусом дым располагал к тихой неспешной беседе, лейтмотивом которoй была передаваемая друг другу трубка, отсчитывавшая чуть ленивые реплики тлеющего, подобно табаку в чашке, диалога. Избегая говорить о чём-нибудь серьёзном, они тихо болтали о чём придётся, находя в этой странной беседе и обществе друг друга видимое удовольствие.
— Да, интересно всё-таки устроен мужчина, или хотя бы лично я, — подхватил Михаил обрывок последней прозвучавшей мысли, — вот если не влюблён, то какой бы замечательной ни была женщина рядом, выполнил функцию размножения — и всё, привет, глаза потухли.
— Давай, может, о чём-нибудь кроме баб, а то после этих выходных всерьёз хочется покончить с собственной гетеросексуальностью. Как-то слегка приелись они мне после такого забега.
— Пожалуй, человеку вроде тебя можно только позавидовать. Я бы, имея возможность, поселился в этом раю навечно.
— Так уж и поселился бы? А если серьёзно?
— Если серьёзно, то, конечно, тоже подустал бы от здешних прелестей, но недели две покувыркался бы сначала точно. Мне вот представилась изощрённая пытка: поместить совершенно обычного мужчину в такой гарем с правом творить в нём всё, что угодно — без уголовщины, конечно, но с одним условием: запретить ему оставаться наедине. Можешь не разговаривать с ними, загнать по углам и заставить молчать, но чуть только ты позволил себе остаться один, тут же депортируют домой назад к толстозадой супруге.
— А как же в туалет ходить — в сопровождении?
— Именно. Никакой совершенно возможности абстрагироваться от них ни на секунду. Подумай, какая мука: нормальный физиологический цикл у мужика — это пару раз в день, а остальное время будь любезен лицезреть их всех вокруг так сказать «в холостую». И хочется послать всех куда подальше, но тут же гормоны начинают отчаянно сопротивляться, подкидывая образ уродины-жены поверх тех прелестей, с которыми придётся навсегда расстаться. Момент оргазма стал бы для него, наверное, величайшей пыткой, потому что за ним непременно следовали бы часов шесть-восемь борьбы собственного я и физиологии. «Держаться, держаться и держаться», — как мантру, наверное, повторял бы он, пока отдалённые признаки новой эрекции не начнут перерастать в ощутимую похоть. Первую неделю, положим, легко пережить голодному и в эдаком-то раю, а дальше что? Как думаешь, надолго бы его хватило?
— Это смотря по тому, предусмотрен ли в камере алкоголь или ещё какие стимуляторы.
— Запросто. Пей, дуй — не хочу. Хоть колись, пожалуйста.
— Тогда боюсь тебя разочаровать, но сидел бы твой подопытный мужик несколько месяцев кряду, пока крыша бы не поехала. Ты всё-таки судишь со своей колокольни, а это не есть правильно. По сути, ты не такой уж и бедный и можешь себе позволить содержать пару деревенских шлюх без какого-либо существенного напряжения финансов, но ты же этого не делаешь. Вместо этого ты пьёшь и размышляешь о том, что выходит далеко за рамки, казалось бы, твоих интересов. Среднестатистический и не только русский мужик сдох бы за год-другой от пьянства и наркотиков, но живым бы не вышел, потому что для него твоя так называемая пытка — это предел жизненных амбиций, так зачем же желать чего-то ещё. Перестал бы ты мерить по себе, человек ты неординарный, это я тебе точно говорю, и не в порядке дешёвого комплимента, а лишь констатирую факт. Бабы, женщины, девушки — назови как хочешь, но это финальная цель всех усилий абсолютного большинства нынешних мужчин. Со стороны кажется, что убого, но в целом вполне себе оправдано заложенной природой в каждого самца программой. Не думай, что ты сильно возвысился над остальными, если подчинил свою жизнь чему-то ещё: так или иначе, мы все становимся рабами собственных привычек, удовольствий или амбиций. Тоже и тщеславия, конечно, куда же без него. Согласен, достойнее мечтать о великом, нежели пускать слюни вслед проходящим девочкам, но суть-то одна и та же: избежать статики. Ты попробуй вообще ничего не делать за пределами пятидневки и находить в этом гармонию — хрен получится, за всю историю ни у кого так и не вышло, Будда вон что-то пытался, да и то кончил, как все, страстями. Так что, дорогой ты мой товарищ по теперь уже оружию, не помешало бы Вам поубавить малость апломба: что-то не заметил я, чтобы ты очень уж равнодушен был эти две ночи к местным бабочкам.
— Одно другому не мешает, — вяло отреагировал Михаил, передав трубку замолчавшему Сергею, — кальян не предполагает серьёзных разговоров, открою тебе маленький секрет. Тут весь фокус как раз и состоит в воспетом тобой созерцании без лишних телодвижений, а говорить не более как для фона, о чём-нибудь незначительном, да и то пока ждёшь очереди курить. Хотя мысль насчёт страстей мне понравилась. В тебе тоже зарыто порядочно, видимо, интересного, надо только знать, на какие кнопки давить. Расскажи ещё что-нибудь, у тебя неплохо получается. Опять же я тем временем потяну кальян, а то от твоих несмелых посасываний он скоро уже затухнет: квалификации не хватает.
— Да, пожалуй, есть такое дело. Сосать жизнь не научила, а мастерство в хозяйстве полезное. Знаешь, я временами себя совершенно не переношу. Столько сил, энергии ушло на воспитание и образование, а мне не хочется абсолютно ничего. Здесь я, кстати, только о собственных потраченных силах говорю, папин капитал пострадал мало, а уж про время ушедшее вообще молчу. На кой чёрт мне всё это нужно было? Тогда казалось, что это необходимо, даст ответ на какие-то главные, очень сложные вопросы, а вернулся… и всех вопросов вокруг — как вкуснее пожрать да послаще всадить. Надо было юность в землю зарывать, чтобы в результате превратиться в эрудированного богатого раздолбая. К чему мне сейчас вот даже эти женские прелести, — он махнул рукой приблизительно в сторону номеров, — да в тысячу раз они нужнее были лет в шестнадцать, когда звереешь от нескончаемого желания, вот бы когда со вкусом время проводить, а я вместо этого учился как проклятый. Конечно, совсем без девушек не обошлось, но это такое время, когда хочется абсолютно всех и каждую. Тогда же и пить нужно, и плевать на несформировавшийся ещё организм, я до сих пор помню это ощущение эйфории от любого абсолютно пойла, которое сейчас не поймаешь от самого лучшего кокаина. Метаболизм бешеный, гормоны играют, а ты сам себя усадил за парту, потому что пример папы, самореализация и прочая хренотень. Что мешало бы мне до четвертака не вылезать из Ибицы и LA, чтобы потом, вдоволь перебесившись, спокойно начать уже новую трудовую, мать её, жизнь? Молодость, самое лучшее время — и это при моих-то, считай, бесконечных возможностях, отдано чёрт знает на что: туманный Альбион, будь он неладен. А теперь и дорожить-то, по сути, нечем, батарейки подсели уже, вот и приходится себя встряхивать — разве влез бы я иначе в твою затею, тут же в восьми из десяти шансов то же самоубийство, а — нет, вперёд и с песней к светлому будущему, потому что в настоящем ничего больше не держит. Отец говорит, что я умный, сильный, но всё равно барчонок. Удивляется, как кто-то вроде меня умудряется не радоваться каждую секунду жизни — это он про всю нашу золотомолодёжную братию. Только ведь сытый голодному не товарищ, нам понять друг друга невозможно в принципе, а он не осознаёт даже и этого. Конечно, порядочное свинство мне жаловаться на жизнь, но поставь ты сейчас на моё место самого обиженного жизнью полунищего неудачника, и он через какой-нибудь год станет вот так же ныть. Чтобы что-то по-настоящему ценить, нужно это зубами у судьбы вырвать, как мой папаша, в которого стреляли, наверное, чаще, чем я в пейнтбол за свою жизнь играл. Ну, или нужно разом всего лишить; хотя нет, достаточно и даже лучше просто убрать из уравнения гарантированное завтра, и тогда снова вкус к жизни почувствуешь — должен ощутить, иначе же совсем безнадёга. Я, знаешь, сейчас трахался и то с каким-то особенным удовольствием — именно от сознания, что ввязался в твою затею и потому, может, недолго-то мне и осталось так жизни радоваться. Когда наслаждение конечно, это уже ощущение совершенного другого порядка: оно не сильнее, но ты хочешь и, главное, можешь прочувствовать его на все сто. А то ли ещё будет! И это я опускаю пока что непосредственные, так сказать, дивиденды в случае успеха твоей программы. Риск велик, велик неоправданно, поверь, что понимаю это не хуже тебя, но есть в этом особенный, свой кайф: сдается мне, оно того стоит.
— Не могу с Вами не согласиться, коллега. Хотя у нас и разная мотивация — да вдохни ты уже дым нормально, а ещё пловец. Но каждому из нас чего-то где-то в жизни, очевидно, не хватает. На мой взгляд, от твоей болезни средство, хотя и малость радикальное, но всё же очень подходящее. Насчёт себя уверен меньше, но оптимизма от того не потеряю.
— Да, кстати, — оживился вдруг Сергей, — а почему бы тебе не исповедоваться тоже? Мне как-никак интересно не только собственное мнение.
— Вот ты меня застал врасплох этим вопросом. В моём случае всё несколько менее однозначно: в определённый момент, и, хоть убей, не помню какой, стал себе на досуге, как многие, размышлять о судьбах, так сказать, России. Судьба у нас, известное дело, неприглядная, и с каждым днём уж точно лучше не становится. Не то чтобы мне лично это как-то мешало, наоборот: в некотором роде я паразитирую на неумении, а скорее — нежелании соотечественников всерьёз работать. Карьера не ах, но ни в одной другой стране мне не посчастливилось бы сделать и такую, учитывая, что в активе у меня ничего сверх того, что я адекватный работоспособный человек: особыми талантами, к несчастью, не отмечен. Так что судьбой и своим положением вполне доволен. Но праздность, как известно, провоцирует мыслительный процесс, вредоносность которого известна со времён ещё древних египтян, заставлявших всё поголовно население собирать в пирамиды известняковые глыбы, покуда разлившийся Нил мешал горбатиться на полях. На мой век фараонов не хватило, и пришлось как-то самому с бедой справляться. Сначала ничего — очень даже получалось хотя бы и не без помощи некоторого допинга, но в целом полёт был нормальный: жахнешь-трахнешь-всплакнёшь — и всё более-менее. Дальше — больше: русскому человеку думать, наверное, в принципе противопоказано, потому что ни черта хорошего отродясь от его нейронной активности не уродилось: тут или третий интернационал, или как лакей Ростовых у Толстого: «Зачем мне воля». Наша национальная черта — это непременная крайность во всём, и Ваш покорный слуга не избежал общей участи своего народа: поначалу как-то просто так прикидывал и рассуждал, насколько теоретически возможно было бы сколотить организацию, способную всерьёз влиять на политическую ситуацию в стране. Сдуру стал кое-что фиксировать, а потом перечитывать и править. История не новая: сила слова непременно подействует, надо только записать. И тут совершенно неожиданно вывелось у меня некое уравнение с парочкой неизвестных, которое красноречиво так весьма мне показывает, что идея-то моя не то чтобы из области научной фантастики. Эдакое не слишком удачное столкновение мечты с реальностью, когда первое слишком явно при определённой сноровке и удаче может перерасти во второе. До этого момента я, может, и всерьёз-то не хотел практической, так сказать, реализации моего не больно-таки здорового воображения, а тут вдруг раз — и приехали. Как влюблённый подросток: есть-спать не могу, всё мне не мило, кроме милой, а от милой-то потягивает сырой такой кладбищенской вонью, и в палитре гнилых запахов постепенно, но уверенно начинает главенствовать кровь. Хочешь-не хочешь, а расширенное возмездие — это рано или поздно здание вселенского счастья, возведённое на трупике какого-нибудь ребёнка, виновного только в том, что его папаша учился в нужное время в ЛГУ; и ладно бы ещё счастья, но, впрочем, об этом потом. В результате — как в известном анекдоте про картину Репина «Приплыли»: как и в любви проходишь точку невозврата, после которой способен двигаться только вперёд, независимо от возможных последствий. История, в целом, грустная, но всё же результат и ощущения у меня двоякие: порой дохожу до отчаяния в сознании своего прямо-таки буквального порабощения, но иногда чувствую себя счастливейшим человеком — обладателем того, что наделяет известным смыслом моё теперь уже не просто существование. И твой, как минимум, пока что интерес — мне лишнее подтверждение, что дело, стоящее дело — пошло.
— Что ж, спасибо за откровенность, которой, честно признаюсь, и не ожидал даже. Думается мне, что сегодня мы нашли то, что называется у взрослых дядек точкой соприкосновения.
— Есть такое дело. А теперь я лично пошёл бы уже спать — вырубаюсь, да и подруга заждалась меня, наверное. Нехорошо бросать девушку одну на произвол судьбы да ещё в таком развратном месте.
— Иди-иди, — улыбнулся Сергей, — молитву с ней не забудьте прочитать на сон грядущий.
— Мысль хорошая, но я, признаться, и не знаю — вот только если тебя попросить посодействовать.
— Не стоит. Мне здесь нравится, так что не буду плевать в колодец; такое вот высокоморальное заведение. По московским меркам — прямо богадельня.
Михаил оставил его одного и, вернувшись в номер, ещё какое-то время не спал, наслаждаясь видом красивого обнажённого тела, которое страдающая от жары обладательница выставила во всей красе, сбросив одеяло на почему-то мраморный пол. Ему нравилось представлять себя нежным влюблённым у постели ангельски красивой возлюбленной, он гладил её волосы, всё больше погружаясь в свою фантазию, нежно целовал её лицо, избегая, впрочем, непосредственно губ, и до того заигрался, что всерьёз удивился бы, не прочтя в её открывшихся глазах взаимности. По счастью, его нежный образ крепко спал после стахановски отработанных пятницы и субботы, а потому остаток ночи он пролежал, лаская взглядом привлекательное тело, пока забрезживший на горизонте рассвет не убедил его немного поспать, и тогда, продев ей под голову руку, он уснул, почувствовав, как всё ещё спящая она положила голову ему на грудь.
В пятидневной жизни Михаила воскресенье было, наверное, самым грустным днём, хотя и выходным. Брезжащая на горизонте рабочая неделя напоминает о себе подчас самым замысловатым образом: интересный фильм по ящику закончится предательски поздно, напиться как следует не получится, в раскрывающих свои объятия увеселительных заведениях, сравнительно с обычным днём, даже и понедельником, бросаются в глаза одинокие, не занятые столики. Всё в городе приготовилось к остервенелому прыжку в бездну пятерки трудодней, напряглось и приняло бойцовую стойку. Мы ждём: предательского удара в спину от собственного будильника, сонной озлобленной толкотни на утренней кухне и серых, почти землистых лиц коллег по работе. Конечно, после двенадцати, изрядно накачавшись кофеином, вся эта масса негативной энергии кое-как проснётся и оживет, станет вдруг подчеркнуто жизнерадостно вибрировать, неудачно шутить и делиться друг с другом впечатлениями от прошедших выходных, но вот именно этот первый утренний отрезок понедельника и был ему ненавистнее всего. Натура цельная, Михаил предпочитал немедленно решать любые проблемы, а не откладывать их в долгий ящик, но этот мнимый выходной мешал сразу приступить к делу, издевательски долго растягиваясь во времени.
Сегодняшний день не сделался исключением и именно потому, что подавал некоторые надежды на лучшее, переживался им особенно тяжело. Началось с того, что его опытная жрица любви потихоньку встала чуть свет, приняла душ, оделась и, разбудив его подчёркнуто нежным, каким-то отвратительно сестринским поцелуем, попрощалась с полусонным клиентом, пожелав тому приезжать в их заведение почаще. Приём был, видимо, хорошо отработанный, потому как весьма удачно застаёт мужчину врасплох и, пока тот пытается силами всё ещё спящего мозга соотнести происходящее с собственными потребностями, девушка элегантно исчезает, хлопнув в спешке дверью.
— И что теперь? — размышлял сам с собой обиженный Михаил. — Не звонить же с жаловаться какой-то мифической администрации. Как-то даже глупо — мол, добрый день, у меня осталось ещё полтора часа оплаченного времени, пришлите такую-то даму назад.
Воображение тут же издевательски подкинуло ему мысль, что уж его сосед-то наверняка не дал бы себя так глупо провести, а в случае чего — не постеснялся бы поднять шум на всю Ивановскую, но так или иначе получил бы причитающиеся ему утренние ласки, руководствуясь единственным мотивом собственного желания и не забивая голову прочими условностями. Имеем результат налицо: с утра пораньше настроение уже испорчено. После непродолжительного туалета оставленный любовник спустился на завтрак и уныло, без аппетита проглотил максимально возможное количество блюд шведского стола, по ходу громкого чавканья представляя себе картину гораздо более доброго утра Сергея. Запихивая в себя омлет, мюсли, ассортимент йогуртов, свежие фрукты и снова омлет, он как будто пытался отомстить всё той же недоступной администрации, по возможности разорив их таким обжорством. Усилия, впрочем, были тщетны, потому как ретивая обслуга издевательски быстро пополнила запасы выставленной еды, сведя на нет полчаса непрерывной работы челюстями.
Поражение в это утро следовало за поражением, и, напившись, к слову, неплохого кофе, он столкнулся с малоприятной перспективой провести в вынужденном одиночестве как минимум пару часов: его очевидно более удачливый товарищ до сих пор, наверное, предавался радостям плоти, и мешать ему было как минимум некорректно. Спев этот гимн жизни, он наверняка примет душ и лишь потом спустится подкрепить столь щедро растраченные утром силы, а это означает для Михаила, быть может, и целые полдня вынужденного бездействия. Добавим к этому время на вызов машины, поскольку добряк Сергей отпустил водителя на ночь домой, и имеем весьма и весьма малоприятную перспективу. Конечно, в этом уютном поместье были баня, спортзал и ещё, наверное, куча подобных оздоровительных развлечений, но лейтмотивом сегодняшнего дня с каждым мгновением всё больше становилась апатия, великодушно делавшая исключения лишь для приступов раздражения, а потому логичнее всего казалось ненадолго покориться жестокой судьбе и, забившись дома в какой-нибудь унылый угол, осторожно переждать не обещающий ничего хорошего день.
Он попросил девушку на ресепшн вызвать такси и передать его другу из номера такого-то, что ему, к сожалению, пришлось срочно уехать, и по тому, как привлекательна была эта рядовая, в общем-то, сотрудница, а главное, в сочетании с видимым неумением организовать простейший рабочий процесс, сделал вывод, что перед ним какая-нибудь проштрафившаяся жрица любви, загнанная справедливым гневом начальника на низкодоходную галерку. С профессиональной точки зрения решение было верное и для компании выгодное; помимо прочего, очевидно, поддерживался имидж заведения, где даже понравившуюся девочку-секретаря клиент может при желании переквалифицировать в труженицу постели, в чём было скрыто и некоторое, с поправкой на суровые реалии борделя, изящество. Чувствовался способный руководитель, и хотя лично Михаилу от этого уже очевидно не было ни холодно ни жарко, он тут же изменил своё отношение к предательски бросившей его администрации. Как всякий русский человек, с детства наблюдающий повсеместные бардак и разгильдяйство соотечественников, он умел по-настоящему ценить качественную работу и уж тем более грамотную организацию труда, особенно в женском коллективе, который, как ему было не понаслышке известно, не всегда адекватно реагирует на очевидную и понятную систему мотивации. К тому же, если у них и room service комплектуется по такому же принципу, то впору было даже простить утреннее недоразумение. Это незначительное, по сути, наблюдение существенно повысило градус настроения, и получасовое ожидание такси прошло незаметно за разглядыванием нечто, претендующего называться интерьером, и чуть более благосклонным созерцанием показательно суетящейся разжалованной в секретари девушки. Такие почти мгновенные смены настроения нередко случались у Михаила и чаще являлись неожиданным, к тому же не всегда приятным сюрпризом, но сегодня почему-то сжалились над несчастным, подарив ему жизнеутверждающий заряд если и не на весь день, тот как минимум на следующие несколько часов.
Дорогой он слушал в наушниках музыку, успешно заглушая игравшую в машине какую-то чересчур убогую попсу, смотрел в окно на проплывающий пейзаж и испытывал малопонятное чувство удовлетворения от того, что в принципе куда-то едет, а к тому же ещё и домой, после более чем приятно проведённых выходных и вдруг в одно мгновение вспомнил, понял и осознал, что случилось действительно важное: его идея, до вчерашнего дня плод, быть может, нездоровой фантазии, начала обретать контуры реальности. То был первый шаг, но шаг самый, наверное, сложный и важный, потому что, как он сам абсолютно искренне говорил недавно Сергею, являлся одновременно и лакмусовой бумажкой, фиксирующей степень восприимчивости его мысли окружающими, и одновременно катализатором начавшейся реакции материализации. Рубикон, если и не был пройден, то приближен существенно, и сквозь игравшую в ушах музыку, казалось, уже слышался манящий плеск его вод.
Михаил попытался ещё раз осмыслить произошедшее, скорее даже просто охватить масштаб этого события для него лично: группа начала зарождаться; чистая, без примесей прикладного, утилитарного применения, мысль, плод малопонятных электрических импульсов, заявила о себе яростным первым криком новорожденного. И хотя пока это ещё был слабый беззащитный младенец, но со временем он имел все шансы превратиться в здорового крепкого мужчину, появившегося на свет с одной единственной целью — превратить в бескомпромиссно объективную действительность плод отдельно взятого человеческого сознания. Чувство непонятного, неизведанного доселе удовлетворения на грани счастья охватило его, и он понял, что отныне и всегда мерилом каждого прожитого мгновения, часа, дня или года будет степень приближения к завершению его идеи. Мысль пугающая, которая должна бы, казалось, вызывать у него ужас, сегодня тем не менее нисколько не смущала его своей остротой: он принял положенную дозу и почивал на лаврах заслуженной эйфории — всего лишь до завтрашнего утра, всего на несколько оставшихся часов, но Михаил почувствовал, а может и взаправду стал властелином всего мироздания. Вселенная, от мельчайшего электрона до бесчисленных мириад галактик, склонилась на сегодня перед ним в подобострастном поклоне, и он читал в её влюбляющихся, стекленеющих от страсти глазах хвалу ему — победителю.
Передать это ощущение было так же невозможно, как и банально описать его для самого себя. Счастье обладания любимой женщиной разбилось бы в пыль об это монументальное здание, вмещавшее в себя все без исключения доступные человечеству наслаждения. С таким чувством легко можно было бы при случае умереть, а может быть, даже с поразительной стойкостью принять любые пытки: то была истинная вера, не навеянная попами общность внешних обрядов, а пламенеющая в самом сердце, поражающая весь организм инъекция заслуженного счастья, перед которым всё остальное — лишь прах и пепел на сверкающих новизной сапогах. И хотя он предчувствовал, что утреннее похмелье будет поистине мучительным, счастье данного конкретного момента настолько сильно охватило его, что в угаре самолюбования он уверил себя в том, что и завтра сможет, а не сможет, так заставит себя сделать ещё один, отмерянный им самим шаг, пусть даже приближающий к смерти, но снова дарующий это новое безграничное счастье.
Поднявшись к себе на этаж и закрыв входную дверь, он оставил за её глухим металлическим корпусом последние сомнения и приготовился к погружению ли взлёту, но к чему-то абсолютно новому. Сверхвысокие ожидания обычно не лучший спутник по дороге наслаждений, особенно если речь идёт о подверженном меланхолии, с резкими сменами настроения, психически не слишком уравновешенном индивиде, но всем этим субъективным оценкам, равно как и опасениям, суждено было кануть — нет не в Лету, в самую обычную канализацию, чтобы в вонючей дали, давно описанной каким-то блеснувшем на задворках памяти советским дворовым стишком, исчезнуть почти на целую вечность, потому что время теперь тоже принадлежало ему, и даже предательское «почти» не слишком волновало настроенного на блистательный парад эмоций и наслаждений триумфатора.
Необыкновенно сильное ощущение тепла, комфорта и в целом доселе почти незнакомое ему чувство дома стало предвестником поистине необычайного вечера. Малейшее движение доставляло ему удовольствие: он вдруг понял, какое на самом деле счастье обладать своей собственной тихой мирной гаванью в беснующемся океане столицы, пусть даже речь идёт о съёмных сорока с небольшим квадратных метрах с непременным балконом. Намыливая руки, он бросил взгляд на ванную и подумал, как хорошо было бы сейчас наполнить её тёплой водой, добавить гель для душа, благоухающий ароматом персика, который раньше казался сильно пахнущей химической дрянью, зажечь свечи, которые наверняка найдутся в его, его — снова вникал он в смысл ласкающего слух местоимения, уютном доме, выключить свет и забраться с головой в обильно взбитую пену. Однако всё это соблазнительное действо было преждевременно сейчас, и в виде некоторого компромисса с самим собой он просто залез в холодные чугунные объятия и, поглаживая белую эмаль, упивался чувством дарованного ему комфорта, который не нужно было с кем-либо делить и который будет с ним, по-видимому, всегда. Это было как в песне сталинских времен про счастье, которое в руках и отнять которое никому не под силу. Повинуясь жизнеутверждающему припеву, Михаил попытался было запеть, но выложенные кафелем стены маленького помещения быстро резонировали лишённый признаков слуха рёв, и, усмехнувшись искренне собственной бесталанности, неудавшийся Карузо замолчал. Он всё ещё сидел на дне ванной и с видом глухого деревенского увальня, впервые лицезреющего унитаз, рассматривал детали вдохновляющего своей красотой санузла. Нелепость картины забавляла его от души и, не понимай он совершенно отчётливо всё происходящее, принял бы нынешнее состояние за результат неизвестно откуда взявшегося наркотического опьянения, но покоритель сантехники был трезв, хотя бы и с приставкой — пока ещё.
Покинув наконец чертоги Мойдодыра, он прошёл на кухню, привычным движением включил чайник и под фонограмму нарастающего шипения сел за стол с кружкой в руках. Перед ним как будто была шахматная доска, в каждой клетке которой содержалось по удовольствию, и он лукаво улыбался, решая, какое именно теперь выбрать. Впрочем, это была не более чем игра, в которой притворно недоступная девушка шепчет «нет-нет» понравившемуся мужчине, при этом подставляя шею его поцелуям, а потому в кружке с едва допитым чаем быстро очутился напиток покрепче — Михаил блаженствовал. Его пытливую натуру всё-таки неумолимо тянуло порассуждать о происходящем, и он подумал, что нечто подобное, наверное, испытывают любители тяжёлых наркотиков, только в безусловно меньшей степени. В его случае это был другой уровень, на котором всё было счастьем, отличием была лишь степень, к тому же в наличии был абсолютно незатуманенный рассудок, способность адекватно мыслить и логично следующая из этого приятная возможность до конца прочувствовать, выпить до дна каждое мгновение.
Ненавистный воскресный вечер открылся с принципиально другой стороны, гостеприимно распахивая перед страждущим удовольствий двери едва заполненных заведений, которые в другое время требовали непременного и заблаговременного бронирования. Кислые мины скучающих в ожидании понедельника посетителей сегодня будут лишний раз напоминать ему о собственном превосходстве и умении жить настоящим моментом, вместо того чтобы по капле гробить себя ворохом мелких и столь откровенно незначительных раздражителей. Сейчас он вызовет такси, которое по свободным воскресным вечером улицам унесёт его в сверкающий центр большого города, где он, успешный, мать его, менеджер среднего звена будет вкушать положенные ему от мироздания неиссякаемые блага. В другое время его практическую натуру покоробила бы ненужная остановка ради того, чтобы насладиться видом немногочисленного домашнего санфаянса, но гармония имеет свойство быть абсолютной, не знающей сомнений, разочарований и прочей мелочи.
В сетевом, с восточным колоритом недешёвом заведении его спутниками были непременный двенадцатилетний ирландский друг и входивший в повсеместную моду по Москве кальян, который специально обученный персонал, судя по рекламе, делал лучше всех в городе. Столичные обыватели по сути своей нетребовательны, и великолепный в понимании шаманящих у стойки кальянщиков наргиле с треском проигрывал любой, самой захудалой арабской забегаловке где-нибудь в Египте или Тунисе, но… на этом самом «но» и держится, наверное, вся индустрия развлечений центра азиатской державы.
В огромном, стилизованном под нечто доступное воображению одного лишь дизайнера зале сидели несколько с виду похмелявшихся компаний и две-три пары девушек, которым не повезло найти себе спутников или, говоря привычным языком, сняться в пятницу и субботу. Их тренированное обаяние, видимо, работало на пределе возможностей, потому что они не пропустили даже и Михаила, в другое время гарантированно избавленного от любых форм женского внимания. Одинокий и с виду скучающий, он представлялся им всё же лучшей перспективой, нежели становившиеся по мере подпития всё более шумными мужские сборища, и они многозначительно на него посматривали — как на последнюю надежду спортсмена занять хотя и третье, но всё же призовое место. Бронза, конечно, слишком бросалась в глаза, но этот отблеск был ничто по сравнению с перспективой снисходительных, лживых рассказов подруг о том, с каким замечательным, щедрым и красивым мужчиной свела их вчера или, пуще того, позавчера судьба. Во многом здесь кроется секрет успеха того сорта мужчин, которые хотя и не слишком правдоподобно, но до фанатизма упорно, с первых слов начинают рассказывать едва знакомой девушке легенду о своём богатстве и важности, давая осчастливленной красотке законное право пересказать все эти басни менее удачливым охотницам за головами: чужое мнение в её замыленном тщеславием взоре давно стало важнее собственного, а тогда стоит ли испытывать на прочность и без того, видимо, шаткое здание чьего-то воображаемого благополучия.
Всё, казалось, было как всегда — от одинокой неспешной попойки до снисходительного рассуждения о глупости и пороках женщин, обладать которыми Михаил не мог. Но если раньше это навеяло бы на него грусть, то сейчас он весело пробежал глазами в телефоне пусть и небольшой, но всё же список номеров знакомых проституток, и довольная улыбка расплылась по его лицу: он не собирался довольствоваться малым, так как любая из обладательниц телефонных номеров не уступала в привлекательности невостребованным, по большей части в силу слишком обычной внешности, сидящим парочкам, но избавлял себя от ненужного и, что не менее важно, весьма хлопотного процесса ресторанного знакомства с его неизменным фальшивым апломбом и посредственным всеобщим актёрством.
Ему пришла в голову интересная мысль немного развлечь себя незамысловатой игрой с ближайшей к нему парочкой, и, подозвав официанта, он попросил принести им за его счёт по бокалу какой-то бодяги, именуемой в нашем отечестве шампанским, не сопроводив этот щедрый по меркам воскресенья жест каким-либо адекватным предложением или хотя бы комментарием. Избрав роль неуверенного в себе, но готового раскошелиться недотёпы, он жаждал получить удовольствие от скудного набора поощряющих жестов, которыми они станут подбадривать его подойти, и хотя и поймал себя на мысли, что играть-то собирается самого себя, но всё же мало смутился этим новым открытием, предпочтя насладиться представлением.
Телефонный звонок вывел его из состояния игривой охоты и, увидев имя абонента, он вспомнил высказывание одного случайно встретившегося ему на жизненном пути растамана — bad trip, потому что звонил ему не кто иной как Сергей. Величайшей радостью оказалось непродолжительное, но всё же забвение и, соответственно, определённая свобода от идеи, поэтому, хотя и не взяв сразу трубку, Михаил знал, что всё же перезвонит, потому что глуповатая мелодия мобильника уже возвестила party is over: недолгий отпуск закончился, пора было снова приниматься за работу. С этого момента под этим словом он всегда подразумевал не пятидневный труд на благо западной корпорации, который его лишь кормил и содержал, но всегда только служение идее, долгую опасную дорогу к назначенной цели.
— Однако ты истинный поэт — забросить такую приятную компанию и уехать мало кому под силу. Что-то случилось? — прозвучал беззаботным диссонансом в трубке голос Сергея.
— Да нет, поднадоел как-то этот гормональный марафон. Всё-таки я ехал, прежде всего, с тобой поговорить, а не во всяких там укромностях ковыряться, — солгал Михаил, впрочем, тут же почти и поверив в собственную ложь, возвышавшую его как в глазах Сергея, так и в своих собственных: если накануне он сознательно сгущал краски, чтобы как следует испытать первого кандидата, то теперь наоборот, нелишне было подпустить себе малость аскетизма для большего эффекта, потому что любое дело, как это ни печально, требует от его начинателя известных компромиссов с окружающей действительностью. В данном случае ему придётся, как видно, демонстрировать относительное равнодушие к телесным удовольствиям, что, по совести сказать, было нетрудно, благо на фоне его товарища-жизнелюба и развратный алкоголик сошёл бы за монаха-схимника.
— Ну что ж, я лишь хотел подтвердить всяческую свою готовность и остаюсь на связи.
— Хорошо, в ближайшее время встретимся, обсудим кое-какие первые, самые необходимые для начала детали. Позвоню накануне.
— Тогда пока.
— Счастливо, — закончил разговор Михаил и, подняв глаза, увидел терпеливо стоящую перед ним девушку из одарённых псевдошампанским.
— Извините, если помешала Вашему деловому разговору, хотела лишь от своего имени и от имени подруги поблагодарить Вас за угощение. Мы планировали немного посидеть вдвоём, но компания галантного мужчины никогда не помешает, ведь правда? — улыбнулась она и, стараясь сексуально покачивать бедрами, направилась обратно к своему столику.
Михаил оглядел галантного мужчину в зеркало, благо таковые были распиханы вокруг находчивым умом дизайнера во множестве, так что можно было лицезреть себя, не вставая из кресла, соотнёс увиденное отражение с только что произошедшим и немного озадачился. С одной стороны, ему не хотелось сегодня отягощать себя лишними телодвижениями за исключением непосредственно фрикций, с другой — он весьма редко, если не сказать почти никогда, не был объектом напористого женского внимания, а уж тем более претендующих на изысканность комплиментов. Представлялось очевидным, что даже от десятка бокалов бормотухи его бумажник, прямо скажем, не оскудеет, да и приятно было для разнообразия почувствовать себя желанным — хотя бы и в качестве известного рака на унылом безрыбье. Указав проходившему официанту повелительным жестом на кальян, а затем на столик с девушками и попутно озадаченно размышляя, откуда только у него могли взяться такие вот жесты, Михаил взял бокал и, источая уверенность, направился покорять дамские сердца.
Удача в этот вечер отмерила ему по полной, и он встретил рассвет в номере хорошего отеля на Тверской в объятиях отталкивающе белого в утреннем свете тела вчерашней знакомой, чья лёгкая полнота была до поры удачно скрыта грамотно подобранной одеждой, но лишённая защиты из ткани, приглушённого света и слабого алкогольного фокуса, предстала теперь перед ним во всей красе. Михаил и сам мало походил на художественного гимнаста, но, подобно большинству мужчин, считал собственную полноту не слишком большим недостатком, не допуская при этом и мысли, что подобное может быть простительно девушке, рискнувшей разделить с ним постель. В остальном всё было неплохо, а потому, предвкушая вкусный завтрак, которым славилась любимая сеть гостиниц, он быстро совершил полагающийся утренний моцион, несколько даже нежно растолкал свою гостью и предложил ей, приняв душ, составить ему компанию за разграблением шведского стола. Не терпевший спешки, он завел себе будильник так, чтобы иметь утром довольно свободного времени и, распространяя благоухание дезодоранта, который ожидаемо нашёл в открытой сумочке находчивой девушки, спустился к столу. Новый день давал низкий старт, и он с проворностью профессионального легкоатлета готовился принять надлежащую стойку.
Что до Сергея, то он провёл воскресный день, растягивая все доступные удовольствия, продолжая заигрывать с мыслью о будущей опасности и, соответственно, дозволенности и в какой-то мере даже обязанности урвать от жизни как можно больше, пока новая опасная затея не загнала его куда-то, где, наверное, трудно будет предаваться подобной, с позволения сказать, неге. Это был всё-таки познавший на своём, пусть и недолгом веку, изрядную массу наслаждений, слегка разочарованный молодой сильный мужчина, и весь вопрос для него состоял лишь в том, кто он на самом деле: закономерное порождение холёной обеспеченной жизни или некто, именуемый аристократом духа — казалось бы, глупая юношеская фантазия, долженствовавшая исчезнуть ещё на пороге двадцатилетия, но, тем не менее, переродившаяся в почти маниакальное желание раз и навсегда ответить на мучивший его вопрос. Откуда или хотя бы почему взялась в нём эта странная неудовлетворенность собой, было загадкой как для него, так и окружающих, если бы кому-нибудь из них было хоть раз дозволено проникнуть в содержимое его головы. Лёгкая издёвка судьбы, последний или единственный комплекс богатого мальчика, но его тяготила мысль, что он, возможно, способен на нечто большее, чем просто перенять отцовский капитал и затем, соответственно, передать его будущему сыну, и к тому же временами почти по-настоящему несчастный, он чувствовал в себе некоторые силы, которые никак не находили и, что особенно удручало, в принципе не могли найти выхода в текущих жизненных условиях.
Сергей не посвящал в эти переживания отца, которого, несмотря на внешний цинизм, всё-таки уважал, а более потому, что считал это гарантированным отступлением от собственной программы — или дойти до чего-то самому, или не браться вовсе. Да и что мог бы сказать ему на это закалённый в накоплении состояния родитель: усмехнуться и принять это за очередной каприз избалованного барчука. По сути, это, может, и был именно тот самый каприз, и нужно отдать должное Сергею, который это понимал, но разве не так же появляются в умах будущих фанатиков мысли, бессмысленные с виду проекты, которые иногда-таки порождают на свет величайших творцов и талантливейших учёных. К слову, его потянуло было к последним на завершающей стадии обучения, но, походив по лабораториям, он уверился, что современная наука чужда гению, а берёт больше количеством, которое через годы лабораторных опытов и тысячи страниц наблюдений переходит-таки в некое подобие качества: как ни крути, уж точно не место для революционных открытий, да и перспектива до конца жизни де-факто продолжать всё время чему-то учиться мало способствовала превращению успешного студента в серую лаборантскую мышь.
В век золотой посредственности трудно посвятить себя чему-то по-настоящему стоящему: общество и его подручная массовая культура многотонным катком спешат сгладить на поверхности жизни любые неровности, проявления истинной, независимой мысли, а не убогую производную общего императива в виде оригинальной, с претензией на мудрость фразы на странице в социальной сети. Будь таким как все, наслаждайся тем очень, кстати, многим, что дало тебе провидение — казалось, говорило ему всё вокруг, и он действительно отдавался этому вороху удовольствий, но как-то не всерьёз, будто гуляя на широкую ногу в привокзальном кафе: играет музыка, слышатся тосты, улыбаются женщины, но вот через полчаса приедет поезд и увезёт его куда-то далеко от всей этой мишуры, к чему-то настоящему, лишённому отпечатка пошлой театральности.
Поезд запаздывал, и целых пять лет жизни, возможно, лучшие годы, он провёл в безотчетном ожидании почти детского чуда, которое должно было непременно указать ему дорогу к призванию, да хотя бы просто к действию. Как минимум не очень умно просто ждать милости от провидения, но так уж сложилось, что Сергей с детства привык их получать, а потому не знал, да и не хотел, наверное, знать иных способов достижения, хотя бы и отчаянно желанной цели. Ожидание по очевидным причинам было не таким уж и тягостным, и он охотно пошёл на сделку с разбушевавшейся от чего-то совестью, уверив себя, что предается ничегонеделанью лишь до рокового момента в его судьбе, когда взору наконец-то представится достойное направление. Оно и представилось — в виде сильно пьющего, но, во всяком случае, неглупого и неординарного клиента, который так вот запросто предложил ему втянуться в опаснейшее предприятие. И если Михаил полагал, что проверяет свою идею на прочность путём апробирования на сознательно выбранном, как можно менее подходящем кандидате и закономерно праздновал по результатам опыта решительную победу, то непосредственно реагент лишь пошёл по знакомому пути, когда решение назревшей проблемы со временем, немного помучив и выждав положенную паузу, само материализовалось перед ним без каких-либо существенных усилий с его стороны. По-другому он и не полагал быть вовлечённым в какую-либо деятельность, тем более — революционную и отчасти криминальную. По этой же причине перед ним не стоял вопрос, зачем и с какой целью посвящать себя служению подозрительному культу: само служение на первом этапе и было наиболее желанной целью. С виду глупо, но многим ли в этой жизни удавалось рассудительнее и умнее определить и направить свой жизненный путь. То был ребёнок, бросившийся на свет игриво манящего яркого огонька, но было бы самонадеянно думать, что такой унылый с виду старт непременно определит и характер всего забега: детям свойственно быстро взрослеть, и не успеешь обернуться, как у них уже вырастают самые настоящие зубы, которым ничто не мешает со временем эволюционировать в готовые рвать клыки.
В этот последний выходной Сергей, очевидно, не испытывал эйфории, подобно своему новому коллеге, так как в принципе не любил озадачивать себя сильными чувствами: хлопотно и малоперспективно. Всё прошло под знаком мерного потягивания из кубка удовольствий, пока к вечеру, чувствуя себя приятно опустошённым после двухдневной профессиональной обработки, не почувствовал наконец желание оставить приютивший его дом и отправиться-таки домой. По дороге позвонив Михаилу и убедившись, что его неожиданный отъезд не меняет сути договорённостей, он, уже совершенно уставший, дотащился до постели и уснул сном первейшего из праведников, лишь только голова его коснулась подушки: одно из несомненных преимуществ сильного организма в сочетании со здоровой психикой.
Добравшись до офиса и отсидев положенные до обеда часы, Михаил почувствовал, что энтузиазм его несколько поубавился. Вo вверенном отделе всё, как назло, было в надлежащем порядке, а потому нечем было оправдать при случае бездеятельность в том, что касалось его основной теперь работы. Он совершил первый важный шаг, но, судя по весьма непродолжительному вчерашнему выбросу серотонина, праздновать, пусть и незначительную, но всё же победу, было рановато. Итак, он имел в активе не так уж и мало: нечто, обрётшее очертания группы, и, что очень важно на первом этапе, гарантированное финансирование. С такими картами вполне можно было играть, и его тянуло поразвлечь уже себя прикидыванием первых возможных акций и всяческих объектов возмездия, но внутренний голос или что-то, успешно выдававшее себя за него, оборвало череду преждевременных размышлений и вернуло мечтателя к насущным проблемам: как ни крути, а в пятёрке должно быть всё-таки пять человек.
Арифметика может быть до противного неумолимой, и к тому же в данном случае появился совершенно новый, неактуальный до этого фактор — время. Если поиски второго после непосредственно себя члена он мог растянуть теоретически хоть на целый год, то теперь нужно было в кратчайшие сроки доукомплектовать группу, иначе новоблагословенный адепт логично предположит, что затея не удалась и кроме него дураков больше не нашлось. Опасность тем более существенная, что именно Сергей нужен был ему прежде всего, потому что иных меценатов очевидно не предвиделось, а найти исполнителей опасной работы при наличии вознаграждения, наоборот, всегда можно. Его идеальная картина предполагала, конечно, исключительно идейных бойцов, но практический ум, хотя и неохотно, но допускал отклонение от идеала для пользы дела, лишь бы это самое дело как-нибудь да шло. Статика отныне, по-видимому, должна была стать его главным врагом на первом этапе, пока группа не сформирована и первая акция не будет проведена: вот тогда хоть пять лет потом сиди, ничего не делая, в засаде. Ситуация осложнялась практически отсутствием сколько-нибудь существенного круга знакомых, которые подходили бы под обдуманные ранее критерии поиска; требовалось, видимо, отчасти действовать наугад, по наитию, что само по себе было чрезвычайно рискованно, но и останавливаться разогнавшийся состав на полном ходу тоже было нельзя.
Больше для успокоения совести Михаил выписал из телефонной книжки парочку имён, потенциально пригодных хотя бы для прощупывания и разговора, но острота проблемы от этого по понятным причинам не пропала. Озадачивать Сергея было опасно и, что важнее, почти что бессмысленно: весьма маловероятно, что в его кругу кто-либо ещё всерьёз мог увлечься подобным. «Остаётся», — говорил он с самим собой и запнулся, потому что не оставалось, по-хорошему, ничего. Не давать же объявление на сайте по поиску работы или создавать тематическую группу под названием «любители террора».
На помощь пришла национальная черта, магическим образом помогающая славянам ужиться с любыми неурядицами вот уже добрых тысячу лет: «Да и хер с ним», — сказал Михаил сам себе и успокоился. В отличие от большинства соотечественников он не предполагал затем отрешиться от проблемы совершенно, а лишь перестал мучить себя бессмысленными переживаниями, предпочитая, хотя и ненадолго, но предоставить всему идти своим чередом, получив таким образом кратковременную передышку, чтобы относительно спокойно всё обдумать.
Компромиссом с неумолкающим зовом к непременному действию было решение перестать на время пить в одиночестве, проводя побольше времени в кругу людей, чтобы, может, к кому и присмотреться: мысль, безусловно, шальная, но зато способная примирить его ненадолго с относительным затишьем в работе. Этим же вечером он решил пойти в любимый джазовый ресторанчик Сергея, быть может, втайне надеясь встретить там и его самого, но скорее вследствие ленивой привычки ходить по знакомым местам, которую мужчины, впрочем, чаще именуют здоровым консерватизмом, поэтому, вполне безболезненно оттрубив положенный срок за начальственным столом и потолкавшись в наполненном в час пик метро, Михаил уже в начале восьмого раздевался в гардеробе знакомого заведения. На привычный диван его, впрочем, не посадили, предложив подождать столик за барной стойкой, и, чуточку обиженный, он уселся на высокий стул, надеясь, что в предвкушении чего-то интересного. Отправленный в космос электрический импульс быстро вернулся в виде голоса откуда-то справа: «Вам как обычно?» Сомневаясь, что вопрос адресован ему, Михаил повернулся на звук голоса и, столкнувшись взглядом с уставившимся на него барменом, ещё раз озадаченно посмотрел по сторонам.
— Александр, Саша то есть, — пришёл ему на помощь истязатель. — Мы в пятницу здесь говорили с Вами о поэзии и даже было перешли на ты, — едва знакомые черты после этих слов быстро материализовались в юного поклонника Байрона и, обрадованный появлением интересного собеседника, Михаил поспешил по возможности уладить лёгкое недоразумение:
— Да, конечно, так зачем же ты мне выкаешь? Я, может, малость и перепил в тот вечер, но не настолько же, чтобы не помнить абсолютно ничего. Как твоя поэма, продвигается?
— Рад, что ты вспомнил. Я, кстати, не говорил тебе, что пишу поэму.
— Ты же поэт, значит, есть и поэма. Ты только не обижайся, я не подтруниваю там или что-то в этом роде, просто пытаюсь замять неловкость.
— Создав ещё одну? Странноватый способ, но давай считать, что он сработал, — примирительно ответил Саша, — так тебе налить?
— А как же. Пятьдесят для храбрости. А ты почему сегодня работаешь? Мало того, что после выходных, да и день не то чтобы очень базарный.
— Подменяю коллегу. У них сегодня с девушкой кошка померла на операции: оба в лёгком трансе, переживают, хоронят и далее как полагается.
— Дожили: половина страны родителей палит в крематориях из соображения экономии, другая кошечек по хирургам таскает и по ним убивается. Некоторый диссонанс получается, как думаешь? — спросил Михаил и тут же мысленно вздрогнул, поняв, что бессознательно подводит разговор к потенциально интересному ему руслу.
— Почему же сразу диссонанс: каждому своё, как возвестили заботливыe немцы на воротах Бухенвальда. Потом, кто мешает этим же кошатникам при случае чуть менее, скажем так, ретиво заботиться о собственных предках? — его прервала официантка, попросившая триста грамм коньяка, и, прошептав беззвучно губами «извини», опытный бармен быстрыми отработанными движениями засуетился перед стойкой. Предоставленный ненадолго самому себе, Михаил попытался было продумать дальнейшую нить разговора, но тут же решил бросить это, предоставив всё сделать только что открытому, интересному свойству, казалось бы, хорошо знакомого ему собственного серого вещества.
— И ты полагаешь это нормальным? — спросил он, когда Саша, быстро перелив порцию коньяка из мерного стакана в приплюснутую бутылку, снова повернулся к нему.
— Я никак не полагаю. Каждый живёт как умеет или как может. Какое мне до этого дело, и кто я такой, чтобы кого-то судить? Не лучше ли постараться в своей жизни успеть позаботиться как о кошечке, так и о маме с папой, и тем внести маленький, но всё же вклад в очеловечивание нашего общества.
— Так, с этого места поподробнее, то есть родину нашу ты считаешь населённой недочеловеками?
— Слушай, если следующим вопросом ты захочешь узнать, не считаю ли я таковым же и тебя, то лучше давай сразу закончим этот разговор, потому что я совсем не это имел в виду.
— Не переживай так, я всё понимаю. Так что там насчёт недочеловеков?
— Не самый удачный термин, слишком агрессивный что ли. Но действительно, мы живём в какой-то иногда слишком жестокой стране, и я не про политику государства, а про каждодневную жестокость — друг к другу, к близким, просто к незнакомым людям. Ведь каждый же второй убить готов за то, что его на дороге не пропустили, но все вопят исключительно про беспредел ментов, нашли козла отпущения и рады. Каждый прёт при случае с работы всё, что можно, берёт откаты, если должность позволяет, унижает подчинённых, если таковые у него или неё находятся, но при этом ноет на форумах о зажравшихся чиновниках-взяточниках и изнывающей под гнётом питерских России. Мне — можно, но остальным никак, ни при каких обстоятельствах нельзя: я, мол, вынужден выживать в суровых отечественных реалиях и потому кручусь как могу, а вокруг все просто злоупотребляют служебным положением. С себя почему-то начинать никто не хочет, всем подавай какой-то мифический общенациональный, читай — начальственный, пример, без которого мы и шагу ступить не хотим.
— То есть сам ты, надо полагать, какие-то шаги уже сделал?
— Вот сегодня вышел на замену, потому что знакомый попросил, хотя ему всего-то надо девушку поддержать, по сути никакого форс-мажора. Пусть уж закопают своего пушистика со всеми почестями.
— С каждого по котику, и мир вокруг, думаешь, изменится?
— Ничего не изменится, можешь не смотреть на меня снисходительно как на дурачка-идеалиста. Но я лично пожалею чужого кошака, пусть даже и на работу нужно лишний раз выйти. Такая вот философия.
— Трудновато с эдаким мировоззрением жить в такой стране как наша. Плесни ещё пятьдесят.
— Как-нибудь справлюсь. Это за счёт заведения.
— Неужели я такой приятный собеседник? Честно признаюсь, польщён.
— Скорее, какой-то настоящий. Поработаешь барменом, устанешь от этих вечных напяленных образов. Всем обязательно нужно что-то из себя изображать. То есть ещё понятно, если познакомились тут в баре двое потенциальных, так сказать, влюблённых и давай друг другу по ушам ездить, но вот передо мной-то зачем какому-нибудь напивающемуся в одиночестве мужику чего-то из себя корчить. Уж казалось бы, расслабься, пожалуйся, если всё достало, на неудачи какие-нибудь, ведь не просто же так сидишь и квасишь один в субботу вечером, но нет, каждый непременно мне первым делом объяснит, что все его достали, то одна любовница, то другая, и вот он от них спрятался и решил наконец-то посвятить время самому себе. А при этом головой вертит, как башня современного танка, ни одной девки проходящей не пропустит, всех проводит таким, знаешь, тоскливо раздевающим взглядом. И ведь себе же во вред делает: бармен, как-никак, многих знает, может и посоветует что, всегда есть какие-то неизвестные обстоятельства, которые могут быть очень на руку при знакомстве. Впрочем, не только по поводу баб, тут какое-то вообще отчаянное желание казаться успешным и, вот это отвратное слово, «позитивным»: смотрите все, я не унываю, веселюсь и юморю вовсю. Какой-то убогий самообман, в который ни ты сам, ни окружающие никогда не поверят.
— Тоже мне, Америку открыл, — чуть грубовато прервав уводящий в сторону монолог, сказал Михаил, — жизнь ради образа — это нынче более чем банально.. Конечно, глупо всё время пытаться выпячивать свои мнимые положительные стороны, но если заняться особо больше нечем, то и это вполне сойдёт. Хорошо тебе говорить — хороший или плохой, но ты поэт, творческая единица, так сказать, то есть, считай, одним этим уже личность. А если за душой ничего, я не про материальные блага, естественно, то как и ради чего прикажешь существовать: на одной грубой плоти далеко не уедешь. И тут уж кто во что горазд — от охоты и рыбалки до отметок на карте и чтобы непременно на обозрение всем френдам. Позитивно до жути, но так теперь живут все, не замыкаться же в свой внутренний мир, надо как-то уживаться с тем, что есть. Или, может, у тебя другое мнение? — подведя к нужной точке разговор, начинающий провокатор улыбался довольной улыбкой.
— В принципе-то мне, конечно, всё равно, пусть себе как хотят, я как-то справляюсь, да и ладно. За детей вот только страшно.
— За кого, прости?
— За будущих, в смысле, детей. В каком они будут обществе расти и что в себя впитают. На одном воспитании, как ты говоришь, далеко не уедешь: социум есть социум, хочешь-не хочешь, но всё равно фактор определяющий.
— Послушай, Саш, а не рановато тебе о потомках-то сейчас думать? Жить надо, молодость на дворе, а ты спешишь записать себя в родители. Как-то это, по меньшей мере, непрактично получается, да и не нужно вовсе: дурное дело нехитрое, всегда успеешь.
— Вот совершенно здесь с тобой не согласен. Чтобы создать семью, требуется для начала, как минимум, второй человек, по возможности противоположного пола, только на поиск которого у большинства даже успешных, интересных мужчин, а поверь, я много выслушал здесь характерных историй, запросто так уходит десятилетие. Любимая женщина, и при том достойная, — по нынешним временам товар штучный, который где ни попадя не валяется. Иные страждущие семейного очага мужчины годами перебирают, назовём их, кандидаток и в результате так ничего и не находят, хотя, казалось бы, у таких есть всё, чтобы привлечь подходящую женщину; однако нет, всё тщетно. Вообще, конечно, девушкам, даже и неглупым, свойственно выбирать себе в спутники жизни идиотов, обладающих единственным ярко выраженным качеством — настойчивостью на грани настырности: они от таких плюются, бегают как могут, но в результате почему-то почти всегда в какой-то момент обнаруживают себя с ними под руку у входа в зачуханный районный загс. Впрочем, это болезнь, конечно, по большей части нашей только родины, потому как постреляли да сгноили всех сколько-нибудь стоящих мужчин, вот дамы и привыкли выбирать стукачей-приспособленцев: оно, может, и не ахти, но, однако, надёжно и всё приятнее, чем женой врага народа в перспективе стать. Женщина — вопрос гораздо более серьёзный, чем мы пытаемся себе внушить. Всё в жизни мужчины, так или иначе, вращается вокруг этого пресловутого вопроса, я про современников, конечно, это только раньше человек мог прийти в революцию и порезать полстраны только потому, что брата Сашу недальновидные жандармы повесили; тут мотивация принципиально другая, но, к сожалению, наверное, это уже давно отживший атавизм. И остаётся-то у нас самый банальный инстинкт и по большому счёту ни хрена. Я тебя не утомил, кстати? Ты, пожалуйста, не стесняйся, всё-таки на работе здесь я, и мне по долгу службы положено тебя выслушивать, а не наоборот.
— Да нет, всё в порядке, — поспешил успокоить Михаил, — я по натуре не болтлив, предпочитаю понаблюдать и послушать, к тому же, так или иначе, но пятьдесят за счёт заведения я должен же отработать.
— Приятно, когда у собеседника есть здоровое чувство юмора. Так что всё в целом грустно получается, на мой взгляд. Бывает, встречаешь девушку неординарную, интересную, яркую, увлекаешься ею, и всё-то у вас прекрасно — чувства, любовь, взаимопонимание, но только пока всё хорошо. Добавь сюда немного сложностей и потихоньку, сначала незаметно, так что и вовсе думаешь, что показалось, но потом всё больше вылезает на поверхность самое последнее жлобство, от которого вроде бы ты уже навсегда избавился, когда встретил свою ангелоподобную возлюбленную. Ан, нет, будь любезен принять новую реальность ваших чудо-отношений: ты имеешь дело с ревнивой, подчас истеричной, часто раздражительной, обиженной, только что не стервой, и руки вместе со всем остальным начинают сами по себе опускаться. Честно говоря, поначалу думал, что этот контраст создаёт угасающее чувство, но потом убеждаешься, что всё как раз совсем наоборот: влечение твоё всё больше растёт, но и по башке судьба тоже лупит с каждым днём всё больше, так что в результате теряешься совершенно. И если бы только у меня была такая история, но подобного рода приключения переживают все, то есть абсолютно. Самая утончённая натура нашей прекрасной русской девушки на поверку неизменно оказывается грубой хамоватой бабой, и что прикажешь делать с такой вот неизбежной эволюцией?
— На мужчин можно перейти, но это я больше теоретически, мне самому это совсем не близко.
— Если ты пошутил, то не слишком удачно. Думаешь, откуда у нас такое повальное увлечение однополой любовью — тоже отчасти по причине усталости от обычных, скажем так, отношений. Ведь невозможно же постоянно, раз за разом, испытывать чувство разочарования, тут рано или поздно организм сам помимо твоей воли переключит тумблер, и сам не заметишь, как окажешься в числе тех, кого недавно и за людей-то, может, полноценных не считал. Ничего не происходит просто так, и в стране, где бешеная совершенно гомофобия замешана на, с одной стороны, православных традициях, а с другой, на массовой, с детства впитываемой культуре ненависти к пидарасам. Просто так, на ровном месте, такой всплеск, появление почти что субкультуры не произойдёт. В матушке России это до сих пор не просто вызов обществу, это гарантированный конец карьере, если ты на государевой службе, да и сомнительное продвижение по служебной лестнице где-либо ещё, и, тем не менее, оглянись вокруг: это больше не тайная секта, и исповедуют они не запретный, скрытый от посторонних глаз непозволительный разврат, нет. Они любят, хотят дышать полной грудью и сделать так, чтобы и после них так же влюблялись, потому что это почти уже новая вера. Тут тебе и радость запретного плода, чувство настоящего дружеского плеча таких же, как ты, и агрессия заскорузлого в своих комплексах общества и главное — тайна. Чувства и отношения у них ведь не развиваются всегда по одному и тому же обрыдлому сценарию: здесь вся палитра каждый раз новых страстей, неожиданные открытия — новое, неизведанное за каждым поворотом. Это принципиально другой уровень ощущений и вкуса жизни, раз окунувшись в который, они никогда уже не возвращаются: сколько мужчин перешло в этот лагерь, но никто пока что не вернулся. Оно и понятно, любая статистика тебе скажет, что процент измен, расставаний и прочего в однополых парах не как-то там существенно, а в разы ниже, чем у нас, нормальных, как принято ещё пока говорить. Говорит само за себя, ничего-то тут не попишешь. Вижу, я тебя порядком напугал своей агитацией, так что спешу успокоить — лично я предпочитаю истратить десяток лет жизни, но всё-таки попытаться найти себе в спутники именно женщину. Банально и в условии современных реалий не модно, но такой уж я по натуре ретроград, ничего не могу с собой поделать, — закончил Саша хотя и шутливым, но всё же как будто извиняющимся тоном и, видимо, пожалел, что так сходу вывалил на еле знакомого человека слишком много чего-то для него самого очень личного.
Михаила, впрочем, по понятным причинам меньше всего интересовали его сексуальные или иные пристрастия, и единственное, от чего он немного скис, это то, что разговор снова, как-то даже неожиданно для обоих собеседников, ушёл в очевидно ненужное русло. Трудноватой задачей представлялось ему так вот запросто выбраться из гомосексуальных откровений законченного натурала, да к тому же, подведя его к разговору о несколько иной, чем популяризация гей-культуры, борьбе, но дорогу осилит идущий, и потому, ухватившись за хоть сколько-нибудь с виду подходящую мысль, он начал:
— А не жалко тебе, дорогой ты мой поэт, отдавать десять лучших лет жизни на столь малопочетное дело? Я про поиск единственной и неповторимой. Как долго, положим, даже при условии успеха операции, будет длиться твой приступ нежнейшей любви: год, два, максимум, три. Потом ты, так или иначе, привыкнешь к соседству пусть хоть самой красивой и умной из женщин и закономерно окажешься у порядком разбитого корыта; хорошо ещё, если не в составе только что образованный молодой семьи. Это же лучшее время жизни, когда твоя энергия почти бесконечна, а ты хочешь разом вбухать весь этот запас ради какой-то мифической прекрасной дуры, которая в реальности-то и никогда не существовала. Самому-то не противно? Разве не унизительно, что мы, двое вполне образованных мужчин, не в состоянии говорить о чём-либо кроме баб. Да какоe там унизительно, это прямо-таки убого, если учесть, что не всегда же мы были такими ограниченными. Лично мне это осточертело уже, иногда всерьёз думаешь — а не сделать ли какую-нибудь химическую кастрацию, чтобы только дать себе возможность подумать о чём-нибудь стоящем. Только вот так, чтобы раз и на всю жизнь, как-то, откровенно говоря, страшно. Это же вряд ли можно сделать на временной основе, ты не слышал? — обратился Михаил с вопросом к заинтересовавшемуся собеседнику.
— Откровенно говоря, никогда не интересовался подобным вопросом, но в свою очередь хочу тебя спросить: что может заставить современного человека пойти на такое? Только умоляю, не говори, что религия, это будет для меня страшным разочарованием, если выяснится, что эта контора способна вербовать в ряды не только умственно неполноценных.
— Однако тебе изрядно церковь не угодила чем-то: в детстве что ли сердобольные родители на обедни затаскали?
— К счастью, нет, но лоснящиеся рожи бюрократов в рясах достали уже. Понятно, что эта публика пролезает повсюду и наводит там свои порядки, но в случае с церковью это же получился совершенно неподконтрольный монстр, да ещё и осенённый пусть тенью, но какого ни есть благочестия и порядочности. Очевидно, что нельзя ожидать в насквозь прогнившей системе некоего оазиса святости, но всё равно противно.
— А тебе, значит, хочется и стишки крамольные пописывать, и зарабатывать хорошо, да ещё чтобы святых тайн причаститься можно было при случае. Не жирновато ли будет всё сразу? Ты уж определись: башку об пол разбивать или мыслить свободно. Тут либо одно, либо другое.
— Во всём цивилизованном мире это как-то сочетается, а мы как всегда рылом что ли не вышли, — применил Саша универсальный аргумент отечественных либералов и тут же пожалел о том, что высказал такую банальную, да ещё к тому же поверхностную мысль, потому что Михаил тут же подобрался, как бойцовая собака перед схваткой и только что не с вздыбленной шерстью ответил:
— А с виду ведь как будто и не дурак. Тебя ведь тянет не к ладанной вони и благолепным песнопениям, а к вере, и ты думаешь, что она так вот запросто за углом тебя и ждёт? За такую в хозяйстве полезную хреновину неплохо бы сначала и пострадать, иначе это в лучшем случае получится набор убеждений, а то и вовсе хобби, или самая обыкновенная привычка. В общем, материя очень личная и уж точно неподходящая, чтобы за пойлом обсуждать. Давай, тисни мне какое-нибудь стихотворение на эту тему собственного производства, и оставим до поры болтовню о Боге; только не ори громко, а то получишь по шее от администратора.
— Не исключено, так что лучше прочитай сам. Вот, например, это — написал чрезмерно верующей отцовской сестре в ответ на поздравление с Пасхой. И он протянул ему планшетник с немного претенциозным текстом в духе незлобной, в общем-то, насмешки. Слог местами хромал, и содержание явно превалировало над формой, но, зная, как легко ранимы творческие люди и преследуя всё-таки далеко не филологические цели, Михаил, прочитав, ответил как можно более осторожно:
— Если хочешь моего мнения, то ничего так, только… У тебя есть стих, есть стиль, а главное — чувствуется сила, но предмет выбран неверно. Всё это, конечно, неплохая романтика, но фундамент для страсти, которую ты пытаешься в себе развить, должен быть посущественнее. Чтобы и потрогать можно было, и плоды трудов уставшим взглядом оценить.
Саша был достаточно, а по современным понятиям — сверх меры образованным человекам и редко кому позволял снисходительно отзываться о своём творчестве, и дело было не в легкоранимой натуре юного поэта, а спокойном сознании превосходства — его, эрудированного молодого человека, над окружавшим простым большинством, и, тем не менее, нечто заставляло его прислушиваться к тому, что говорил это малознакомый любитель выпить, плохо гармонировавший как с атмосферой или, лучше сказать, претензией на атмосферу, царившей в их заведении, так и с красивой парочкой, на руках которой он в прямом смысле соизволил три дня назад уснуть. Что-то было женское в этой заинтересованности и уважении, основанном по большей части на том, как заботливо и почти нежно обращался с накачавшимся кретином один из особо оберегаемых их руководством завсегдатаев, и, как ни глупо, но он чувствовал, что это придавало словам его собеседника определённый вес. Почему умный человек, а он считал себя таковым, непременно оказывается подвержен такой же простой механике симпатий и мотиваций, как и потягивающий пивко некто «с района», смущало его и раньше, но сегодня как-то неожиданно остро проявился этот знак равенства, который всегда тяготил его, и потому, как это часто бывает, объект столь откровенно не возвышенной заинтересованности тут же принял на себя львиную долю справедливого негодования подверженного рефлексии интеллигента:
— Ты, наверное, носитель этого самого знания, которому и стоит посвящать стихи да поэмы, и есть у тебя своя обширная, в полсотни-то членов, группа в социальной сети, где ты вещаешь истину, которая ложится на неокрепший мозг подростков параллельно с советами, как увеличить в домашних условиях длину полового члена. В таком случае поздравляю тебя, глубокоуважаемый пастырь, но позволь мне сразу отказаться примкнуть к бережно опекаемому тобой стаду, хотя бы потому, что оно стадо.
— А тебе, значит, непременно хочется быть отдельно стоящим самородком, или, на крайний случай, с толпой, но тогда чтобы уж непременно во главе пирамиды, иначе уровень не тот, — озлился и Михаил на эту объективно неспровоцированную агрессию собеседника, тут же решив отплатить ему той же монетой, хотя бы и в ущерб всему предшествовавшему разговору. Он, кажется, начинал понимать натуру этого напыщенного юного эрудита, которому жизнь пока что не преподнесла пару-тройку весомых уроков, которые поумерили бы его наполеоновский пыл, а заодно и апломб, и лично он уж точно не собирался брать на себя эту неблагодарную миссию. К тому же для дела такой вот себялюбивый, звезданутый мечтатель точно не пригодился бы, а потому и интерес к нему сразу угас, что, впрочем, не ускользнуло от Саши, опытного физиономиста уже в силу одной лишь профессии. Помолчав немного и обдумав с видимой тщательностью ответ, он спокойно проговорил:
— Приношу извинения, был не прав. Позволил себе немного сорваться, но дело тут совершенно не в тебе: все мы не без скелетов в шкафу, и тут зашевелились некоторые и мои; посвящать в детали не стану, потому как оно того явно не стоит.
— Честно признаться, неожиданно. Редко у творческих людей встретишь способность к самокритике. Точнее — никогда, наверное, не встретишь. Приятно, приятно, — задумчиво повторял Михаил и вдруг неожиданно в ключе текущего разговора спросил, — ты кем думаешь стать, помимо того, чтобы поэтом?
— Да я уж и не думаю, решил ещё, когда поступал в Академию МВД.
— Несколько, как бы это сказать, странноватый выбор, — только и смог ответить после изрядно продолжительной паузы Михаил, — родители, наверное, настояли, папа боевой офицер и так далее?
— Нет, отец у меня учитель, собственно, как и мать, так что я в каком-то смысле нарушил семейную традицию по собственному почину. Творчество творчеством, а зарабатывать на жизнь как-то нужно. Я прикидывал, где можно хорошо пристроиться, и решил остаться в тренде: с волками жить, сам понимаешь.
— Так там же пьют, — отчаянно уцепившись за первую попавшуюся мысль, почти воскликнул Михаил.
— Во-первых, не так уже и пьют, новое поколение по большей части переориентировано уже на баб. Во-вторых, я же не объявляю там всем, что не употребляю из какого-то там принципа. Таким манером и правда можно недоброжелателей нажить, нет, я и на курсе всем говорю, что у меня язва, мол, одной ногой чуть только уже не в могиле, поэтому извиняйте, товарищи, я не с вами. Чужая хворь, она ведь всегда радует: лишний раз чувствуешь себя цветущим и здоровым на фоне болезненного сверстника, так что мне мало того, что прощают мою недобросовестность, так ещё и жалеючи: все удовольствия разом.
— А как же медкомиссии и прочее?
— А кто может посмотреть мою медицинскую карту? Так что всё очень даже неплохо получается.
— Знаешь, — подумав, ответил Михаил, — я, наверное, лучше буду считать, что ты мне вообще приснился и не было тебя никогда. С того момента, как ты мне процитировал Байрона, одни от тебя расстройства.
— Пожалуй, что и соглашусь, — усмехнулся будущий слуга народа, — признаться, я и сам уже пожалел, что ввязался в такую бодягу, но четыре же года отпахал, слушая этих доморощенных кретинов в погонах — жалко так вот всё бросить. Лучше уж получу диплом, оттянусь полгода-год на Гоа — и вперёд по служебной лестнице. Надеюсь, коррупционная составляющая будущей профессии несколько сгладит неизбежные минусы работы на госслужбе. Да и чего уж теперь — назвался груздем, делать нечего.
— И не боишься, что переломает тебя эта система? Останутся от твоей поэтической натуры одни воспоминания, да и те под коньячок и отрабатывающих субботник шлюх в бане.
— У тебя несколько завышенное представление о приятностях досуга рядового мента, хотя бы и офицера. Впрочем, не об этом. Не перемелет ли, говоришь? Думаю, что нет. Уверен, что нет. Раз уж в академии остался человеком, умудрившись, к тому же, без чьей-либо помощи пролезть — поверь, это подвиг покруче матросовского, то уж как-нибудь справлюсь. Так что, глядишь, по старой памяти ещё обратишься какие-нибудь вопросы порешать к давнему знакомому.
— Да не приведи господи. Как-то всё это грустно, даже чересчур. И ещё — неправильно. Посчитай, и я, пожалуй, пойду. Передай хостесс, что столик ждать не стану, да они и забыли, по-моему, про меня.
Зачем-то оставив щедрые чаевые, Михаил попрощался с возможно будущим генералом и, выбрав как можно более длинный путь, поплёлся к метро. Печальные мысли, одолевавшие его накануне, вернулись снова. Трудновато искать сподвижников в стране, где даже поэты-романтики и те пытаются нацепить себе погоны. С ужасом подумав, что было бы, перейди он невзначай к главному, не поинтересовавшись предварительно карьерными предпочтениями способного бармена, Михаил увидел здесь если не перст судьбы или указание свыше, то как минимум хороший урок, а потому решил хотя бы на несколько дней отрешиться непосредственно от вербовки, чтобы собраться как следует с мыслями и набросать хоть какой-нибудь план действий.
В глубине души он понимал, что таким замысловатым образом выпрашивает лишь отсрочку, и чтобы как-то уйти от тоскливых размышлений, захватывавших его всё более, набрал телефон знакомой проститутки, который, как назло, был выключен, потом ещё два-три номера так же безуспешно, и готовился уже отправить несколько смс в стиле раздражённого клиента, когда странное подозрение родилось в его трезвеющем в вечерней прохладе мозгу. Не первый уже раз он замечал, что последнее время судьба благоволила ему исключительно, когда его бренное тело двигалось в единственно верном и нужном направлении — реализации его идеи. На этом пути его ждали красивые женщины, приятная компания, развлечения всех мастей, и всё это по большей части на халяву, то есть за счёт небедного Сергея, но стоило ошибиться с направлением, как он оказывался в пьяном депрессивном одиночестве, трясясь по дороге домой в вагоне метро, к тому же напротив смерившей его презрительным взглядом симпатичной студентки, читавшей что-то толстое и, по виду потрёпанной книги, донельзя классическое. Перст судьбы был очевиден, никакой двусмысленности не наблюдалось — с солдатской прямотой провидение указывало ему на совершенную ошибку, и Михаил поспешно взял под козырёк: новая сила, доселе неизвестная, вступала в свои права.
Откровения пушкинского тёзки, однако, дали неожиданные результаты за гранью бодрствования. Уснув глубоким, в меру пьяным сном, Михаил оказался в фешенебельном номере дорогого отеля в компании незнакомого человека лет двадцати трёх. Впрочем, в новой реальности сна он хорошо его знал и, более того, отчаянно желал что-то от него получить. Как это часто бывает в сновидениях, предшествовавшие основному сюжету детали покрывал мрак неизвестности, но важность этого субъекта была, тем не менее, настолько чрезвычайна и неоспорима, что, отбросив последние сомнения, Михаил решил действовать в ключе создавшейся ситуации, приняв имеющиеся условия как данность, и, только лишь решив это про себя, тут же оказался голым в бурлящем джакузи в компании означенного мужчины.
Учёные мужи утверждают, что во сне можно видеть лишь реальные персонажи, встречавшиеся до этого в жизни, но сие научное открытие больше похоже на отчаянное желание убедить в нём самих себя, чтобы любая из других возможных гипотез не открыла новый громадный пласт, подлежащий дотошному изучению набором из весьма примитивных, учитывая объект наблюдения, технических средств. Научившись считывать источники электромагнитных импульсов на мозговой коре, эскулапы будущего громогласно объявили о прорыве в исследовании сна, деликатно опустив некоторые малозначительные детали, первая из которых есть причина регулярного появления последнего: физиологически ничем не обусловленные сновидения сопровождают почти, если не каждый сеанс даже самого короткого сна человека, появляясь и развиваясь по собственным независимым законам, в числе прочего, брезгливо игнорируя и нерушимые физические константы. Сознание, свободно путешествующее в ином измерении вселенной, плоховато сочетается с эволюционной теорией развития мира и самого человека, а посему спешно загнано современной наукой в обусловленные, имеющимися в распоряжении приборами, некие придуманные рамки.
Принцип остается неизменным веками: будучи не в состоянии охватить космический размах окружающего мира, мы когда-то для простоты считали себя центром вселенной, отправляя на костёр всякого, кто позволил себе усомниться в очевидном, и сейчас идём по проверенному, утрамбованному предшествовавшими бесчисленными глашатаями истинного знания пути. Конкретно с Михаилом, впрочем, происходило нечто не слишком метафизическое или хотя бы внешне красивое, потому что, страстно обнимая малознакомого партнёра, он вдруг понял, что существует здесь в роли женщины, и по такому случаю предстоит ему весьма понятный, но далеко не столь приятный лично для него процесс. По счастью, интимная встреча была первой и не предполагала непременных оральных ласк, но он, или в тот момент она, всё-таки для верности страстно впился в губы неизвестного, пытаясь оттянуть пугающе очевидный финал всё нараставших взаимных ласк. Руки Михаила находились предательски далеко на спине партнера, и не было никакой возможности, не вызвав подозрения, проверить, насколько далеко он зашёл в осознании себя женщиной, но почему-то был уверен, что обнаружение у себя половых губ вселило бы в него определённую уверенность и, как минимум, сделало бы дальнейшее менее болезненным.
Столкнувшись с грубой реальностью хотя бы и во сне, проповедовавший с некоторых пор примат сознания, глубокомысленный философ порядочно струсил перед лицом обязательной проверки собственных взглядов на профпригодность. Он всерьёз готов был пострадать за свою идею, но подобный оборот дела всё же оказался не слишком приятной неожиданностью. Быть может, в портфеле его сегодняшнего любовника и содержались какие-нибудь шифры и карты, но слишком тяжела оказывалась ноша и судьба удачливого разведчика, к тому же на его месте следовало бы оказаться гораздо более симпатичному Сергею, и он начинал всерьёз негодовать на это досаднейшее в сложившейся ситуации недоразумение. Ко всем неприятностям добавилась и очевидная нерешительность этого горе-мужика, который боялся сколько-нибудь серьёзно продвинуться в ухаживаниях, как будто два обнимающихся в ванной голых тела могли от его чрезмерной настойчивости тут же одеться и приступить к благочинному чаепитию.
Подавляя приступы тошноты, предательски подступавшей с каждой минутой всё ближе, Михаил был вынужден ободрить партнёра, недвусмысленно взяв в руку его гендерный признак, по какой-то нелепой случайности оказавшийся на теле этой нерешительной бабы. Природа, впрочем, удачно компенсировала ему недостаток мужественности в характере, как назло, щедро одарив в ином, и это иное меньше всего походило на изысканно утончённую дирижёрскую палочку, которой, в довершение всех ужасов, предстояло, по-видимому, ещё и солировать. Ожидание смерти, как известно, хуже самой смерти, а потому Михаил, так и не выяснив, насколько далеко зашёл его неожиданный образ, повернулся спиной и приготовился во всех смыслах слова почувствовать себя женщиной, когда в распахнутую дверь вломились какие-то люди, вынули незадачливых любовников из ванной и всё ещё упирающихся растащили по разным комнатам. Один из них совал в нос Михаилу какое-то удостоверение почему-то в виде многостраничной брошюры формата А5 и, видимо, пытался взять с ходу на испуг, чтобы получить какие-то сведения. Распираемый немой благодарностью, задержанный в этот момент видeл в истязателях пока что лишь желанных избавителей, а потому, сияя, отказывался пугаться и тем более что-либо говорить. Следуя проверенной логике поведения, один из двух, по виду облечённых официальной властью нежданных гостей, мягко отодвинул в сторону напористого коллегу и по-отечески ласково и в целом примирительно стал допытываться у Михаила, могут ли, по его мнению, существовать отдельно пространство, время и нечто ещё третье. Этот загадочный третий элемент как назло не отпечатался в его всё ещё взбудораженной недавней любовной сценой голове и так и остался на утро тайной, но в тот момент он уловил значение и, зачем-то изображая из себя убеждённого консерватора, ответил резко отрицательно, в противоположность собственным взглядам. По тренированному на непроницаемость лицу допрашивавшего трудно было понять, поощряет или порицает он подобный взгляд на вещи, но Михаил уже пришёл в себя и, сбросив налёт всегда сопровождающей неожиданные события неуверенности, пошёл в наступление, требуя ответа, по какому праву и кто позволил себе ворваться в оплаченный номер отеля, где он предавался первой, можно сказать, брачной ночи со своим бойфрендом. На последнем слове спина его инстинктивно выпрямилась и пологая грудь подалась вперёд: он взирал на закостенелых гомофобов с высоты свободы от предрассудков и комплексов, всецело, однако, разделяя убеждения последних, и находил в этом нечто даже оригинальное. Двое в чёрных костюмах по понятным причинам не оценили иронии ситуации и, подтащив к нему испуганного администратора гостиницы в помятой белой рубашке, заставили того извиниться за недоразумение и обещать непременно «сделать какую-нибудь приятность», чтобы загладить вину. Вид этого трясущегося «белый верх-чёрный низ» представителя сферы услуг на мгновение зародил у Михаила сомнения в реальности происходящего, он задумался и не успел заметить, как в комнате остались лишь двое «в штатском», один из которых в знак будто бы примирения уже держал на вытянутой руке наполненный бокал с шампанским. Михаил устало отказался от дальнейшего пьянства, и тогда дружеская настойчивость стала переходить в напор, пока не превратилась в откровенное насилие: его схватили за руки и хотели уже влить в глотку малоприятную, видимо, смесь, когда спасительный писк будильника прервал эту богатую событиями ночь.
Со времён заражения идеей внимательный к снам, он поднялся на кровати и первым делом попытался запечатлеть в памяти все подробности, чтобы непременно затем разобрать их, коротая время в офисе, когда в свете утренних сумерек в другом конце комнаты увидел расплывающуюся от недостатка фокуса узнаваемую фигуру ночного любовника, уже одетую, но от того ещё более отталкивающую. Видение длилось лишь мгновения, и просыпающийся организм гнал подальше отблески ушедшего сна, но что-то в одной лишь позе исчезнувшего говорило, что именно он был нужен Михаилу, а не тот ему. Новость была отрадная, поскольку избавляла от перспективы ночного соседства со страждущим духом, у которого, кто знает, что на уме, но в то же время оставляла жирное многоточие после случившегося ночью и, как всякая тайна, действовала на мнительного человека раздражающе.
Несмотря на хлопотливые сновидения, утро принесло с собой странное, ничем не обусловленное ощущение лёгкости и уверенности в себе. Знатоки человеческого устройства склонны приписывать все подобные состояния от восторга до подавленности влиянию магнитных бурь, вспышек на солнце, перепадам давления и прочим природным влияниям, как будто сознательно упуская из виду главное — что чувствует непосредственно объект воздействия. При прочих равных некто, имеющий перед собой хотя бы определённую и при том непременно желанную цель, станет бодро подбрасывать себя с утра от первого же сигнала к подъёму, пока его более апатичный собрат будет раз за разом переводить будильник на десять минут позже, рискуя опоздать на порядком опостылевшую работу. Влюблённый вообще, в соответствии с известным выражением, не наблюдает часов, и дело тут не только в предательски быстро ускользающих наедине с любимой минутах: он также прохладно отнесётся к отмеренному на сон или отдых времени, будь то полчаса или целые сутки. Человек, прежде всего, сам создает себе и погоду и настроение, а все остальные факторы изначально вторичны. Позволить окружающей среде определять душевное состояние есть величайшее предательство собственного я, а заодно любимого организма, и как же легко это утверждать сравнительно с тем, чтобы действительно претворять столь полезную теорию в жизнь.
Вторник. Наряду с четвергом один из максимально загруженных дней недели, что подтверждает даже статистика дорожного трафика, наиболее тяжёлого во всех мегаполисах мира именно в это время. Настрой у Михаила был соответствующий, и по дороге в метро он всё подзуживал себя, стараясь не растерять неожиданное благословение, в то время как сегодняшняя битва, по сути, была им уже проиграна: взяв на вооружение арсенал слабого, несколько странно ожидать у себя появления некоей магической силы. Сияющий и бодрый, он вошёл в офис победителем, водрузил на стол купленный по дороге хороший для разнообразия кофе и круассан — в подражание начальству, открыл пустой текстовый документ и, хлебнув превосходного после офисной бурды капучино, уверенно нарисовал в нём таблицу из трёх граф: «ФИО, характеристика, повод для разговора». Глупо было сбрасывать со счетов проверенную годами и доказавшую состоятельность практику систематизирования поставленной задачи, и, сделав очередной победный глоток, успешный менеджер приступил к выполнению.
В течение следующих двух часов таблица сначала быстро заполнилась, затем поуменьшилась вследствие жёсткой редактуры, чтобы, получив весомый заряд углеводов от тщательно пережёванной булки, в итоге самоустраниться посредством опции «не сохранять». Навыки корпоративного управления на этот раз пришли в слишком явный конфликт с требующими менее утилитарного подхода задачами, а творческий потенциал Михаила, к несчастью, всегда стремился к нулю, будто одно из условий школьного уравнения. Допинг исключался — впереди было, как минимум, два подтверждённых meetings бок о бок с начальством и к тому же в небольшой по площади переговорной, где совершенно невозможно утаить запах крепкого алкоголя. И если вино ещё более-менее допускалось вследствие пристрастий высокого французского руководства, не собиравшегося отказываться от воспитанных самой жизнью привычек, хотя бы и в угоду корпоративной политике, то аромат выдержанного виски уж точно попал бы под карающую десницу объятых праведным гневом парижан.
Всё это порой напоминало старый добрый совдеповский обком, безуспешно пытающийся натянуть видимость аскетизма поверх раскормленных на спецпайках партийных рож. Но так или иначе день грозил стать примером исключительной трезвости, и, позорно сдавшись, Михаил с головой погрузился в текущую офисную деятельность, за которую, к слову, ему и платили зарплату. Это ожидаемо не принесло ему облегчения, и когда вечером того же дня подтянутый и молодцеватый, несмотря на свои пятьдесят с гаком, француз из отдела персонала пригласил его на завтрашнюю маленькую party по случаю своего недавнего повышения, уставшему труженику стоило изрядных трудов натянуть на лицо благодарную улыбку и высказать радушное согласие. Данному мероприятию, почему-то оплачивавшемуся за счёт компании, предстояло занять примерно треть ресторана по соседству с бизнес-центром и, порадовав наиболее ответственных сотрудников бесплатным пивом с закусками, отдать дань восхищения успехам их умудрённого жизненным опытом, горячо любимого руководителя. На кой ляд туда пригласили до кучи ещё и Михаила, последнему оставалось только догадываться, но позвали явно неспроста, поскольку не принадлежавший к отделу и вообще редко пересекавшийся с ним по роду деятельности и к тому же стоявший разительно ниже чествуемого на корпоративной лестнице, он, по-видимому, зачем-то очень понадобился хитрому французу, иначе тот по традиции не стал бы с ним в тот день даже здороваться. Наследники галлов — великие интриганы и способные руководители в силу одной лишь врожденной лени, но есть и у них некоторые, общие для всех без исключения черты, и одна из них красноречиво гласит, что ни один из родившихся от Эльзаса до Бретани ни при каких обстоятельствах не сделает чего-либо просто так, не усматривая в этом личную выгоду.
Таким образом картина сегодняшнего вечера вырисовывалась отчётливо: дабы не дать себя подпоить завтра, следовало озадачиться своевременным наличием похмелья, а потому хорошенько выпить текущим днём, а точнее — непосредственно по завершению рабочей смены.
Сказано — сделано, и к девяти вечера он был уже в любимом пороговом состоянии на грани несознанки, ласкающими пьяными движениями поглаживая громадный бокал, набор из которых подарила ему напоследок какая-то из бывших непродолжительных пассий. Мысль, впрочем, отказывалась вращаться вокруг необременительных тем, вроде женского пола да чревоугодия, и, пропустив даже милую пьяному сердцу меланхолию вперемежку с тоскливыми одинокими слезами, быстро перескочила на неотвратимо приближающийся срок доукомплектования группы, отравляя несчастному и без того редкие в последнее время минуты любимого досуга.
Пьянство, в соответствии с утвердившимся мнением, притязательно тем, что помогаeт забыться, а точнее — забыть нескончаемый ворох мелких напастей и переживаний, выполняя таким образом роль сравнительно недорогого психоаналитика, но истинная механика алкоголя гораздо сложнее. Внешне затуманивая мозг, он на самом деле освобождает его от мишуры бытовых мелочей, которые на самом деле не являются сколько-нибудь существенными проблемами вовсе, и позволяет сконцентрироваться на чём-то действительно нужном, что важно, действуя в строгом соответствии с имеющимся в его распоряжении характером. Сильный, волевой мужчина и в хорошем подпитии не станет прогибаться, будь то неразделённая любовь, натянутые отношения с шефом на работе или банальный комплекс собственной неполноценности, в то время как слабый духом, научившийся, однако, терпеть что бы то ни было во имя призрачной цели, будет непременно звонить и плакаться оставившей его девушке, оскорблять официантов в ресторане и грубо приставать к одиноким посетительницам, реализуя таким образом насущную потребность быть самим собой. Подсознание в такие моменты главенствует над остальным и, принимая даже самые звериные формы, несёт в себе чистую, не прикрытую социальными ограничителями, личность, заставляя её совершать то, что наиболее подходит данной конкретной натуре. Оно разумно противится желанию казаться равнодушным, если сердце влюблённого изнывает от тоски одиночества, с которой не способно справиться, выбрасывает за борт балласт из каких бы то ни было условностей и, оставляя в сухом остатке простую дилемму, даёт в руки меч, чтобы разрубить гордиев узел, а не тратить время на бесконечное развязывание.
Любимый напиток сегодня окончательно открыл Михаилу глаза на суровый мир новой реальности, в которой его идея главенствовала повсюду, не исключая даже и текущего состояния: забыться, отгородиться от мелочей — пожалуйста, забыть главное — никогда. Ещё немного помыкавшись, он по выработанной уже привычке смирился и с этим, принял душ и закончил бесславный день грустным, почти трезвым чаепитием на кухне, рассматривая суетящихся людей в высотке напротив. Удивительным казалось ему, что в каждом кластере этого муравейника был свой особенный мир, пусть и подверженный общим парадигмам времени, но всё же уникальный и действительно неповторимый. Сочетание радостей и бед, разочарований и свершений, рождения и смерти открывало в каждом окне что-то своё, такое искреннее, живое и хотелось поверить, что настоящее. Там, на этих светящихся кухнях копошился инструмент — или всё же материал затеянного им? Опираться на них, быть глашатаем отобранного права или использовать, перерабатывать это сырьё он на самом деле хочет? Крепко засевший в нём алкоголь помог ответить и на этот вопрос: ничего он уже сам не хотел, но знал, что сделает так, как будет нужно, и абсолютно безразлично ему вдруг стало, как и какой ценой, лишь бы дать себе передышку, чтобы ненадолго ушёл этот несмолкающий внутренний голос — вперёд, вперёд…
Вот так же, наверное, работает сознание маньяка: если с такой же силой, но страсть и вдохновение убивать. Когда раздражающее «убей-убей» в мозгу лишь ненадолго замолкает, насытившись очередной жертвой, с тем, чтобы затем появиться вновь с новой силой — где уж там пугаться неотвратимости наказания. Да он и был уже этот самый маньяк, только цель его с виду была поблагороднее, хотя что-то подсказывало ему, что будущее это поправит. С такими тоскливыми мыслями опустил он уставшее тело на кровать, зарылся в подушки и готов был, казалось, зарыдать в голос, когда подоспел на помощь сон.
ТРЕТИЙ
Вследствие провала операции «Похмелье» вечером следующего дня Михаил пришёл на означенную попойку твёрдо — насколько это вообще возможно для пьющего человека, решив сохранить трезвость ума и ясность мысли, не представляя ещё, впрочем, даже приблизительно, для чего они могли бы ему понадобиться. Хозяин вечера с не слишком подходящим французу именем Ронуальд, по-видимому, намеренно его игнорировал, так что несколько девочек из hr посмотрели на него подозрительно и обменялись полушёпотом мнениями об отсутствии у некоторых самых элементарных приличий. Какое было дело рядовым сотрудницам до того, что кто-то приобщился к их корпоративному, считай, халявному пикнику, сказать было трудно, но скоро немой укор перерос во всеобщее молчаливое негодование, и в результате Михаил оказался один на краю стола рядом с наполненной пивом колбой.
Соседство было, хотя и непривычное, но в целом, учитывая обстоятельства, весьма приемлемое и, наплевав на объятых малопонятным собственническим инстинктом коллег, он налил себе первые пол-литра и, дабы окончательно добить окружающих, громко попросил у официанта отдельной, не присутствовавшей на столе закуски, на отдельный счёт. Шеф кадрового воинства оценил находчивость приглашённого и нехотя исправил недоразумение, задав ему через стол дежурный вопрос, как прошел сегодняшний день. Михаил отозвался бойко, как школьник, чуть подпрыгнув от учительского внимания, отрапортовал, что всё замечательно и тут же возненавидел себя за это глубоко въевшееся холопство, но горевать было поздно: встав раз на задние лапки, было неразумно, по крайней мере, тем же вечером изображать из себя независимую гордую личность — раз так с ходу неудачно взялся, будь любезен отвилять хвостом до конца. Верные сатрапы тут же подобрели, усмотрев в жесте босса подтверждение официального приглашения к огоньку, и в приступе, следует думать, самобичевания за предшествовавший холодный приём как-то удивительно дружно приняли его в компанию, придвинувшись с обоих сторон поближе, что, к слову, печально сказалось на содержимом пятилитровой, до того оставленной лишь ему на разграбление колбы, и очень скоро им пришлось заискивающе просить официантов снова наполнить указанный прибор.
Очередная малопонятная черта, присущая отечественным клеркам: чувствовать неуверенность и местами стеснение, когда банкет оплачивается фирмой, игнорируя тот факт, что, представляя корпоративного клиента, пусть даже и самого банального кабака, следует, казалось бы, наоборот, быть понаглее. Впрочем, список мотиваций русского человека ещё долго будет оставаться загадкой для остальных народов, равно как и для самих носителей бушующей непредсказуемости, да и не было Михаилу никакого дела до подобных тонкостей, учитывая, что колбу расторопная обслуга поменяла с удивительной для московского ресторана прямо-таки оперативностью.
Окружающая компания продолжала веселиться, пока излучавший отцовскую заботу Ронуальд вяло потягивал напиток бескультурных немецких бюргеров, пытаясь, хотя и не слишком успешно, вообразить, что вкушает сухое красное с берегов любимой родины. Его откровенно тошнило и от этой страны, и от населявших её диковатых азиатов, примеривших одежду европейского покроя и по сему возомнивших себя носителями соответствующей культуры, но, malheureusement, в милой сердцу Франции платили чуть не вдвое меньше. К тому же он наслаждался относительной свободой всё ещё полного сил мужчины, вырастившего двух детей и могущего теперь уделить немного времени и собственным слабостям, благо на просторах заснеженной России так легко найти непритязательную молодую девушку, вполне себе равнодушную к более чем двукратной разнице в летах. Удовольствие, доступное в Париже лишь избранным, здесь было уделом всех минимально обеспеченных мужчин, и он устало примирился с отвратительной едой, погодой, повсеместной безвкусицей, дороговизной и напыщенностью Москвы ради того, чтобы, обнимая податливых русских красавиц, чувствовать себя молодым и свежим.
Он был привлекательным высоким мужчиной, говорившем на прекраснейшем из языков, что одно должно было, казалось, давать ему десять очков вперёд в охоте на юных прелестниц, но совершенной романтики всё-таки не получалось. Столичные дамы усвоили вместе с навеянной Гольфстримом свободой и гипертрофированную эмансипацию своих европейских сестёр, а потому все, как одна, сознавали себя независимыми личностями, что на их языке означало не давать на халяву. И хотя он избегал общества непосредственно ночных бабочек, его подруги требовали определённых вложений в виде регулярных презентов и походов по магазинам, что очень расстраивало его тонкую натуру, да к тому же казалось чересчур накладным представителю галантнейшей нации, не потратившим на женщин и двух тысяч франков во всю предшествовавшую жизнь.
Наблюдая за скучающим Ронуальдом, Михаил не заметил, как снова оказался в одиночестве, поскольку женский по большей части коллектив, чураясь его молчаливой напыщенности, снова передвинулся поближе к центру, сиречь начальнику, окончательно на этот раз забросив непрошенного гостя. Воспользовавшись моментом, он хотел было по-английски улизнуть, попутно оставив в дураках потерявшего бдительность француза, когда кто-то справа взял его за руку. Обернувшись, Михаил увидел перед собой расплывшуюся то ли от удовольствия, то ли от обилия выпитого пива, изрядно покрасневшую, доселе не примеченную им рожу кого-то из недавно, по-видимому, поступивших на работу сотрудников, который всем своим видом демонстрировал острое желание поговорить, а точнее высказаться.
— Иван, — представился тот и поднял бокал, чтобы чокнуться с непременно осчастливленным им коллегой. Будучи хорошо знакомым со всеми стадиями опьянения и типами пьющих людей, Михаил безошибочно определил Ванино состояние как влюблённого во всё человечество, и угораздило же именно его сделаться для этого идиота собирательным образом всех приятностей новой работы. Пришлось нехотя чокнуться, и, отхлебнув немного из бокала, новый знакомый задал неожиданный вопрос:
— Можно же на «ты», да? Скажи, а тебя тоже от всего этого мутит?
— В каком смысле? — чуть не поперхнувшись от неожиданности, спросил он в ответ. Рабочие отношения, хотя и не запрещают откровенность на корпоративных посиделках, но достаточно строго её регламентируют: ты можешь пожаловаться на непомерное количество работы, пробки, плохое кондиционирование офиса, маленький кабинет, некомплект кадров, не отгулянный вовремя отпуск и ещё много существенных «не», но кое-что принципиально хаять нельзя ни при каких обстоятельствах, и предсказуемое, бессмысленное, пресное сборище, вроде сегодняшнего, было в этом числе.
— Да в самом прямом. Эти подобострастные рожи, это дешёвое пойло — обрати внимание, что налито здесь везде «фирменное» пиво с названием ресторана, которое в два с половиной раза дешевле самого захудалого чешского, а вот попробуй заказать себе его, так любимые коллеги вместе с отцом-руководителем тебя глазами сожрут, да ещё карьеру испортят.
— Постой, так тебе пиво что ли не нравится? — подавил смешок Михаил.
— Чёрт с ним, с пивом, мне обидно за это стадо, которое вокруг начальствующего интуриста теснится. Что им с того, ведь ничего же совершенно, и тем не менее они зачем-то лезут все к нему, льстят, делают вид, что им обалденно весело. Это какое-то врождённое рабство, желание барина, хозяина, и вот как раз лучше всего иностранца. Ты не думай, что я напился: разве этой дряни можно столько выпить, чтобы окосеть, — счёл нужным заметить Иван, хотя язык его лишь слегка заплетался и говорил он без видимого напряжения, какое бывает у пьяных, пытающихся оформить в предложение неожиданную мысль.
— Я не думаю, только не стоило бы тебе так откровенничать: у нас, да и где бы то ни было, за такоe по головке не погладят, гарантирую.
— Нас никто не слышит, а ты меня не выдашь, знаешь, почему?
— Уж просвети.
— Потому что тебя тоже тошнит, — победоносно выдал Иван и посмотрел на собеседника неожиданно трезвыми глазами, — и бояться нужно тебе, потому что как раз в твоём-то случае это слишком заметно. То есть понятно, что далеко не всем, но вот главный hr-щик наш обожаемый очень хорошо это шарит, тем более, что француз. Так что чокнись со мной ещё разок, глотни и просияй весь тут же от счастья находиться в кругу избранных дебилов, давай, — и после характерного звона рассекреченный Михаил отпил добрую половину своего бокала, в то время как Иван только, что называется, губы обмочил. — Ты пей, я тоже всегда выпиваю — если пива, то хотя бы литра полтора, чтобы из общей массы не выделяться, а потом уже торможу. По-другому никак, у думающих людей всё на лице отражается, поэтому надо, чтобы стало больше похоже на рожу: тогда незаметно. Вот, правильно, допивай весь, теперь ты в тренде, а мы с тобой вдвоём два дурака-неудачника, лакающие бесплатную дешёвую бормотуху: спасибо, Масса Том, что не оставил аборигенов своим вниманием. А на нашего-то посмотри, — он указал глазами на Ронуальда, — бедняга давится что есть силы. Так-то, это тебе не Шато-Лафит какой-нибудь, терпи. Хотя придёт время, и они перестанут даже и этого стесняться — просто будут приходить со своим вином, а нас поить, чем попало. Поначалу, конечно, будут жаловаться на желудок, но мы им сами первые зад вылижем и подскажем, что родное начальство может и должно выделять себя из общего быдла, а то прямо-таки обидно — где мы, а где Вы.
— Вань, а ты чего вдруг решил меня просветить?
— Исключительно из шкурных побуждений. Ты первый человек, с которым мне в этой конторе захотелось поговорить, а не разговаривать ни с кем совсем десять часов в день, согласись, сложновато.
— А то, что это может быть не взаимно, тебя не смущает?
— Отрадно видеть человека прямого. Ну так давай сначала попробуем, пока же всё идёт неплохо, — и в ответ на утвердительный кивок Михаила он продолжил, — это ведь лучшая, самая образованная часть нашего общества, а я как-то слышал, как эти вот дамы ради смеха проходили какой-то тест на сайте МГУ, кстати, тоже для кого такие только делают, не знаю, так вот там вопрос был про даты Первой мировой войны да ещё и с вариантами ответов. Я тебе клянусь, у этих клуш ступор был полнейший. Нет, я понимаю, конечно, очень давно это в школе проходили и вообще на хрена география, коли извозчики есть, но это же ещё почти живая история твоей страны, в которой ты живёшь, до сих пор расхлёбывая дерьмо коммунистического наследия именно потому, что когда-то в эту авантюру ввязались. Ты же ездишь в метро и на хамство да быдло жалуешься, так оно и есть последствие одной исторической ошибки. И поимеют тебя когда-нибудь в лифте, съездив предварительно по роже именно потому, что генофонд в своё время подчистили так, что приличный человек сейчас встречается реже альбиноса. Скажи ещё, что ты не согласен?
— Пожалуй, что ты и прав, только стоит ли их так уж ненавидеть за одну необразованность.
— Кто тебе сказал, что я кого-то ненавижу…
— То есть надо понимать, ты просто так весь пеной изошел сейчас, — ответил, усмехнувшись, Михаил.
— Да нет, я так, в ключе разговора, так сказать. В общем-то, мне индифферентно, что они знать не знают значения этого слова, на то и бабы, но не они ведь одни. У нас человек триста в офисе, но ни одного сколько-нибудь одухотворённого лица, какая-то серость непролазная повсюду, даже в движениях.
— Шёл бы тогда в монастырь или, на крайняк, в рекламное агентство что ли. Там народ творческий, глядишь и найдёшь, на кого глаз положить, только с мужскими лицами поосторожнее: могут не так истолковать и записать тебя в свою гвардию, а потом доказывай, что ты одну духовность только и искал.
— Ты, видимо, никогда не работал в отечественном маркетинге, а в монастырь даже на экскурсию не ходил. И там, и там, кстати, одно и то же: рутина, откаты и полный швах любой свободной мысли. Не разгуляешься.
— Тогда не знаю, что и посоветовать.
— Да я и не просил у тебя совета, кстати. Как зовут Вас, коллега? Вы не представились.
— Михаил.
— Занятно, у меня отца так зовут, и даже внешне есть в тебе что-то его напоминающее. Или, наоборот, в нём — тебя, а то вдруг ещё обидишься.
— Не думаю. Я, кстати, хотел по-тихому свалить, пока ты не подошёл, так что, учитывая новые обстоятельства, предлагаю ретироваться куда-нибудь вместе.
— Это ещё зачем?
— Ты, кажется, хотел выпить нормального пива, а я вообще предпочитаю виски. Так что двигаем: уйдём по одному, а там угощу тебя по случаю знакомства, — почему-то он знал, что эта маленькая деталь поможет его новому другу преодолеть обуревающие того сомнения. Материальную сторону дела упускать из вида в одном из богатейших городов мира ни в коем случае нельзя. Там, где куются деньги, последние принимают на себя роль некоего культа, регламентирующего если не всё вокруг, то очень многое. Поэтому бедный питерский студент сам с утра напомнит, что блевал вчера в туалете, когда принесли счёт и вследствие этого досадного недоразумения не внёс полагающуюся лепту, в то время как обеспеченный москвич заставит изрядно попотеть, выбивая из него причитающиеся гроши за веселье накануне, и после долгих виляний с видом оскорблённого достоинства протянет всё равно недостающую сумму. Наш рубаха-парень, как только проспится, магическим образом превращается в скаредного, им же тысячу раз осмеянного прибалта, и широта русской души применительно к большинству такой же миф, как и многие другие, описывающие нашу загадочную сущность, но более всего удручает то, что приближённый к средоточию денежных знаков, он и вусмерть пьяный начинает более всего опасаться расставания с хрустящими, милыми сердцу купюрами.
Иван в данном случае являл собой характерный срез молодой столичной интеллигенции: охотно рассуждал о возвышенном, ужасался низменности порывов коллег, чурался необразованности, но пить всё-таки предпочитал за чужой счёт И хотя на самом деле Михаил был весьма далёк от истины, заключавшейся в том, что у несчастного просто совершенно не было денег и грядущая зарплата должна была стать первой небесной манной за долгие месяцы безработицы, именно эта малопривлекательная с виду деталь определила направление дальнейшего разговора: витавший совершенно в облаках романтик был очевидно бесполезен для группы, но умение сочетать одухотворенность с весьма приземлённой жадностью казалась многообещающей. Всегда проще иметь дело с кем-то, подверженным обычным, по большей части, предсказуемым человеческим слабостям, имеющим место быть и у тебя самого, нежели гадать о следующем шаге воинствующего филантропа. Да и внешне этот тёзка героя Достоевского — по непонятной причине Михаилу пришла в голову именно эта ассоциация, как нельзя лучше подходил для работы: чуть высоковатый, но худой, какой-то серый, совершенно не привлекающий внимания и не вызывающий подозрений, на таком взгляд не задерживается и скользит себе дальше в поисках более яркой фактуры — то, что надо. «Самомнение и тщеславие у таких, — продолжал он обдумывать кандидатуру, пока по согласованной схеме исчезновения объект удалился первым в гардероб, — размеров неимоверных, таких, что в этой жизни и путём ступенчатой карьеры удовлетворить нереально. В свой бизнес им дорога закрыта: слишком много требует компромиссов, и не удивительно, если этот милый Ваня уже подвизался на ниве какой-нибудь оппозиционной деятельности. Оно, пожалуй, и к лучшему — если его привлекает романтика протеста, то уж наша-то затея и вовсе голову закружит, терять ему, по сути, нечего: сморчок он и есть сморчок», — в манере Михаила судить о людях появилось после успешной операции с Сергеем чересчур явная самоуверенность и некоторый даже апломб, и, временами сознавая это, он в будущем станет иногда крыть себя последними словами и презрительно напоминать, что рановато ещё разыгрывать отечественного Робеспьера, но сейчас, перед лицом непростого разговора некогда было размышлять о таких мелочах: подобно гончей он взял пока ещё обрывающийся неясный след и, повинуясь инстинкту, устремился к цели.
Проклиная сырую погоду, они пешком дошли до знакомого Михаилу итальянского кафе, которым, если верить тамошним официантам, владела самая настоящая семья из Милана, и, судя по тому, как готовили на скромных полста квадратных метрах, эта легенда имела право на существование. Наименование «кафе» было дано, скорее, в силу скромных размеров, потому что меню его позавидовал бы какой-нибудь фешенебельный московский кабак, потчующий претенциозную публику безжалостно пережаренными артишоками, а потому оба гостя с удовольствием заказали себе не только выпить, но и поесть. Иван ожидаемо не нашёл там сколько-нибудь приличного пива, за исключением бутылочного производства флагманов отечественной пивной индустрии, впрочем, пестревшего всемирно известными брендами, но чувство такта, а, может быть, и просто меры подсказало ему промолчать об обещанном чешском и довольствоваться тем, что имелось в наличии. Он только что посмотрел на ситуацию со стороны и несколько приуныл: его, шапочного знакомого, пригласили ради чего-то посидеть в прямо-таки романтической обстановке уютного, не заполненного в будний день ресторанчика, и здесь, в приглушённом, почти интимном свете настольных ламп усиленно поили и кормили. Михаил слабо походил на классических геев, каковые почему-то мерещились ему повсюду, но также мало он верил в силу собственного красноречия, чтобы заставить чужого человека вот так запросто за него платить. В манере потягивающего недешёвый, как успел он отметить, виски, до сей поры внимательного слушателя сказывалось, на его взгляд, что-то по-хозяйски уверенное в себе, и чтобы как-то возобновить затухший разговор, пришлось спросить:
— Ты кем работаешь в нашей дружной корпоративной семье? В hr тебя не видел раньше.
Михаил назвал свою должность, и для только поступившего, к тому же пока лишь в штат рекрутинговой компании новичка, оказалось приятным удивлением узнать, что он удостоился внимания некоторого даже начальника. Странно и унизительно было для него это чувство, но он поймал себя на мысли, что с этой новой информацией неловкость атмосферы как-то плавно отошла на второй план, и, что удивляло ещё более, сексуальная ориентация нового знакомого также перестала быть камнем преткновения: начальству простительны лёгкие шалости, за которые простых смертных непременно ждёт позорный столб. Иван, будучи умным, находчивым и, быть может, талантливым, вынужден был жить жизнью маленького, порядком задавленного человека и волей-неволей впитал в себя пороки и слабости не самых сильных мира сего, но было бы ошибкой думать, что это могло помешать ему сделаться кем бы то ни было в будущем. Скорее наоборот, пролезшие из низов лучше своих аристократических собратьев понимают желания и, что особенно важно, страхи простого люда, а потому с поразительной для венценосных особ лёгкостью при случае подминают стадо под себя.
Русская революция со времён первой попытки декабристов добрые полвека простояла на запасном пути, но лишь только скучающих дворян разбавили сыны народа, дело пошло вперёд со стремительностью, которой позавидовала бы отчаянно несущаяся вдаль русская тройка. Политику выдвиженчества большевиков принято называть глупым, неудавшимся экспериментом, забывая при этом, что в результате уже новый отец народов получил в своё распоряжение мощнейший костяк из середняковой бюрократии на местах, пусть неумелой в делах хозяйственных, но зато хорошо понимающей, как и какими средствами легче всего загнать под ярмо вчерашнего собрата. Комплексы и страхи вредны правителям, но гораздо опаснее на примере отечественной истории оказались высокомерие и самоуверенность, с которой исконные хозяева русской жизни хотели брезгливо перепороть восставшее пролетарское быдло. Они получили по заслугам, потому что не смогли защитить то, что так, казалось бы, любили, и впитавший три поколения раболепства, хотя и хорошо образованный, Иван был закономерным продуктом уже другой эпохи. Он смотрел на старшего, как выяснилось, товарища и, наблюдая, как тот неожиданно осушил добрые сто грамм, рассчитанные на принципиально иное обращение дорогого алкоголя, уже не нашёл здесь чего-то сколько-нибудь противоречивого. Его присутствие здесь также перестало быть пугающей, малоприятной перспективой ухаживания загадкой: этот Миша вполне мог позволить себе развлечение интересным разговором ценой необременительной для его кредитной карточки траты. Впрочем, наименованием должности признаки сколько-нибудь явной принадлежности к правящей корпоративной касте заканчивалась: перед ним сидел чуть помятый, по-видимому, скучающий любитель заложить за воротник, судя по запалу, с которым вечером буднего дня тот поглощал запасы местного, восемнадцатилетней выдержки виски. Уяснив ситуацию и следуя возложенной на него роли, Иван, уже совершенно успокоившись, решил продолжить начатый при знакомстве разговор, для чего счёл уместным поинтересоваться:
— У тебя в отделе такие же дубы и, как бы это сказать, дубины работают?
— Не знаю, не спрашивал, — лениво, но показательно благосклонно ответил Михаил, предававшийся любимому занятию, и, поощряя начатый разговор, продолжил, — это же финансы, там, думаю, ещё пуще, чем у тебя невежество. У дам из бухгалтерии вообще какое-то врождённое чувство превосходства над окружающими, ты и сам, наверное, знаешь, и попытайся, скажем, ты при случае упрекнуть их в необразованности, они моментом засунут тебя за пояс незнанием, как выделять НДС или когда сдавать отчётность в соцстрах. Это своего рода полустроевой люд времён военных действий: любой водитель или кладовщик будет гордо доказывать тебе, что ты, солдат, ни фига путного не навоюешь, если тебе задержать подвоз снарядов и продовольствия, а в атаку ходить любой дурак может. Так и мои: все поголовно уверены, что только они делом и занимаются, а что остальные вокруг так, между прочим, зарабатывают деньги, на которые содержится их бабское хозяйство, никому в голову не придёт, будь спокоен. Так что им твоя история, литература и искусства глубочайшим образом до лампочки. У них один авторитет и бог — налоговая, а всё остальное мелочи, не заслуживающие времени или внимания. Не самая, кстати, плохая жизненная позиция, бывает, что прямо-таки им завидую. Тут классический случай, когда счастье в неведении, и такой вот, как ты пророк и вестник знаний, для них первейшее зло. Да ты ещё убедишься в этом, когда по каким-нибудь делам к нам заглянешь и сразу скажу, что ко мне с этой фигней не ходи, разбирайся сам. Не я эту систему придумал, не мне и расхлёбывать, — в этот момент Михаил впервые почувствовал то, что у творческих людей называется вдохновением: безотчётное, неожиданное желание творить, несмотря на время, окружающую обстановку и состояние тела или души. Уверенность в себе достигла апогея, он не внушал себе, даже не ощущал, а просто знал, что нужно отдаться накатившей волне, потому что ошибиться сейчас невозможно. Способности к восприятию и анализу работали за пределами привычных возможностей, но это было уже совсем иное мышление, действовавшее независимо от привычной умственной деятельности.
Продолжая необременительную беседу, в каких-нибудь несколько минут Михаил уже доподлинно знал, кто сидит перед ним, что им движем и чего желает. Обрывки фраз, незаконченные жесты, плохо скрываемые порывы собеседника мозаикой складывались в форму единственно верной резолюции, которая в любой момент грозила обрушиться на него всей тяжестью безапелляционной решительности вывода. Иван довольно улыбался, а его собеседник чувствовал, как полученная информация обретает форму ураганной волны, сметающей на пути преграды из нерешительных сомнений, и, не успев ещё толком понять, что сейчас произошло, Михаил врезался будто ножом в ткань необременительного разговора, спросив:
— Вань, а не хочешь взорвать к чертям это здание всеобщего сытого благополучия?
Иван в ответ опустил глаза, помолчал и с видом охваченной неожиданной страстью скромницы-девушки, весь вечер первого свидания мечтавшей услышать грубое своей прямотой и откровенностью приглашение отправиться домой, ответил:
— Почему нет. С нашим удовольствием, товарищ начальник.
ИСПОЛНИТЕЛЬ
Приостановившиеся события вдруг снова набрали обороты и понесли Михаила стремительно, так что он eле успевал лавировать на поворотах. Идея оказалась не самым плохим предметом для поклонения, раз в отличие от всех, доселе известных человечеству божеств и богов, на практике, а не только на страницах полуфантастических летописей, помогла ему вырваться из засасывающего болота безысходности. Каждый почти день открывал для него массу новых ощущений, и он имел полное право назвать их неповторимыми. Утро следующего дня было не как-то там банально прекрасно, но непередаваемо радостно, и тусклый свет осеннего рассвета, казалось, доверху заполнил живительными потоками небольшую комнату. Его сердце снова завелось, выгнав из камеры старенького карбюратора скопившуюся пыль, и он физически ощущал себя обновлённым, готовым действовать и, если будет нужно, побеждать.
До вчерашнего вечера Михаил видел своё предназначение не иначе, как в покорном служении высокомерному жестокому богу, но оказалось, что это совсем не игра в одни ворота, и он вдруг понял, что по-настоящему любим. Жизнью, провидением, судьбой ли, но чувство было взаимно, и в этих новых отношениях ему не предстояло по устоявшейся привычке лишь давать — в минуты душевной тоски и перелома теперь можно было надеяться не просто на сочувствие, но на реальную помощь. Ни одна женщина никогда не могла дать ему подобного, ни один мужчина так и не стал для него больше, чем просто знакомым, а здесь неожиданно и даже по трезвому разумению незаслуженно, он получил всё то, чего так не хватало ему на протяжении долгих лет духовного одиночества. Ещё месяц назад жалкий обрывок истории человеческой судьбы превратился теперь в уверенного сильного лидера зарождающегося движения с весьма амбициозными задачами, в возможности реализации которых он теперь не сомневался. В сущности, мужчине, написанным провидением с такой же большой буквы «М» как красноречивый знак на туалете, нужна лишь малая доля понимания и ещё реже — поддержки, чтобы добиться очень многого, когда же за спиной ощущается такая сила, то и последний неудачник покорит любой Эверест, а Михаил уж точно неудачником не был.
«Вот, кстати, тоже странное, ничего не определяющее слово, — по привычке начал он утро с рассуждения о первом попавшемся предмете, иногда позволяя себе редкие возгласы вслух: то была его личная утренняя гимнастика для мозга, пока умелые руки холостяка привычно готовили завтрак и совершали положенный моцион. — С какой стати навешивать на кого-либо подобный ярлык. В самом ведь значении скрыто противоречие: отсутствие удачи ещё не определяет горький финал всех начинаний, подчас, и даже чаще наоборот, закаляет характер в трудностях и прививает нетривиальность мышления, к тому же с древнейших времен отличительным признаком великих людей были не яркие победы, но способность обращать в таковые сокрушительные поражения. Эдак, Брут получается выше Цезаря, если ему повезло нанести одну из двух смертельных ран в череде трусливых предательских ударов, а жертве его низменных козней откровенно не повезло, так по всему выходит, что последний неудачник и есть. Может, дело в отсутствии способности генерировать удачу, подразумевая здесь не только объективное стечение обстоятельств, но и провал сугубо личных подготовительных мероприятий, ну так и назвали бы бестолочью, зачем лишний раз возвышать бездарность? — доставая из микроволновки разогретую кашу, он забыл взять прихватку и, резко отдёрнув обожжённую руку, менторски произнес, — ну какой я в данной ситуации неудачник, я совершенный форменный мудак, так нечего и рассусоливать, — прелесть самобичевания особенно ощутима в толпе убеждающих в обратном близких или не очень людей, но сегодня на противоположной чаше весов было нечто и того посерьёзнее, а потому, обжигаясь перегретой едой, он продолжал, чавкая, декламировать, — вот какого лешего я всё время ставлю на две минуты, если необходимо и достаточно полторы? Потому что лень возиться с секундами, проще два раза ткнуть пальцем и запустить, ну так и выключил бы пораньше, но даже на это ума не хватает. Неудачник — нет, кретин — да. Wi-fi почему в квартире не сделал? Разве не замечательно за завтраком, по благородно-европейски почитать какие-нибудь оппозиционные новости, чтобы зарядиться на весь день запалом праведного гнева? А тут или тащить плошки в комнату, или жевать наедине с собой — не самым, к слову сказать, приятным собеседником, — он привычным жестом поднял указательный палец вверх, отвлекшись, посмотрел на него и рассмеялся: — Ну точно идиот!» — день явно располагал к лёгкости.
Он заработал себе небольшой отдых. Сутки, может быть двое, но Михаил решил устраивать иногда заслуженные выходные, чтобы перегруженный мозг не стал давать сбои от чрезмерного напряжения. Источая радость на грани восторга, пугая встречавшихся девушек и вызывая улыбки понимания на лицах прожжённых офисных кокаинистов, он переделал за стандартные девять часов недельный объём работы, добрался до брошенных ещё при царе горохе дел, навёл порядок в кабинете, выбросил кучу скопившегося бумажного мусора, прособеседовал четырёх кандидаток, в припадке эйфории наговорил приятностей шефу, давно отвыкшему от столь откровенного вылизывания морщинистой британской задницы, сдал наконец-то скопившиеся в офисе рубашки в химчистку и даже записался на снятие мерки для индивидуального пошива костюма: полагающаяся любому, претендующему на дальнейший рост руководителю деталь, о важности которой устал в своё время напоминать ему босс.
Стрелка часов перешла границу в восемнадцать ноль-ноль и, слегка задержавшись, чтобы не являть собой пример слишком безответственного начальника, Михаил покинул казавшийся уютным после генеральной уборки офис, выйдя на улицу, вдохнул отвратительное сочетание холода и влаги осеннего воздуха и уверенными шагами двинулся пешком в направлении Кремля, надеясь по мере приближения к святыне русской государственности присмотреть хороший ресторан на вечер. Задача в меру проблематичная, так как перестроившаяся с учётом вездесущих пробок одна половина в меру успешной части москвитян уже давно сдвинула график жизнедеятельности часа на три-четыре позже установленного трудовым кодексом, а потому, бодро покидая офисы после шести вечера, занимала все сколько-нибудь приличные заведения с невинной целью пообедать и закончить вахту труженика, проводя деловые встречи за бокалом виски, сигарой или кальяном. Другая часть, на девяносто с лишним процентов состоявшая из покорителей западных корпораций и непосредственно экспатов, наоборот, поднимаясь в пять утра, ухитрялась, позавтракав, сходить в спортзал и бассейн, добраться до центра города на излёте седьмого часа, чтобы, начиная с восьми утра, доедать завтрак в многочисленных кофейнях, за чашкой кофе встречаясь с партнерами. Этой второй половине было нередко свойственно, тем не менее, отсиживать рабочий день до звонка и перемешиваться с коллегами-совами в тех же самых малочисленных, сколько-нибудь приличных ресторанах. Так или иначе, перспектива найти столик в седьмом часу попахивала авантюрой, но бронировать заранее сегодня значило поставить под сомнение быстроту и лёгкость, с которой в этот замечательный день решались все без исключения задачи и проблемы.
Буддисты умеют схватывать и даже эксплуатировать настроение — предмет зависти остальных, не столь удачливых конфессий, и, не способный внешне отличить японца от узбека, Михаил, тем не менее, успешно воплощал в жизнь древнюю теорию, не расстраиваясь заполненными столиками и зная, что его карма-таки приведёт в этот вечер к необходимому результату. Продрогнув и немного теряясь в вечерних сумерках, хотя и политых обильным светом уличных фонарей, он за полтора часа странствий перешёл крымский мост, дотащился до бульвара по Тверской и лишь там нашёл свободное место на проходе, но зато в качественном рыбном ресторане. Отличительной приятной чертой подобных заведений в Москве является непонятная, сродни суеверию, нелюбовь к ним столичного быдла как начиненного дензнаками, так и без оных. Трудно определить что больше всего пугает непременных завсегдатаев даже самого напыщенного арт-кафе, но отсутствие мясных закусок к пиву, общая предрасположенность барной карты к вину, концепция места для «вкусно поесть», а не для «хорошо посидеть», светлый дизайн вкупе с, как правило, ярким, не располагающим к интимным беседам освещением, в целом делают своё, столь нужное дело и отпугивают любителей душевного отдыха, создавая приятную атмосферу из покоя, мерного жужжания нематерной речи и приличной музыки.
Сибасс для жителя столицы, что таранка для деревенского рыбака — конечно, приелось, но вкусно, недорого и точно знаешь, чего ждать от хищного жителя морских глубин, а потому, сделав заказ и присовокупив к нему «два раза по пятьдесят и отдельно лёд», Михаил откинулся на мягком стуле, в полной мере ощутив прелесть долгожданного тепла и уюта в сочетании с не покидающим весь день чувством свободы, которую подарил себе в этот вечер сам. После неимоверно долгой прогулки согревающее действие хорошего крепкого алкоголя чувствовалось особенно сильно, и он стал налегать на виски ещё до появления на столе основного блюда. Официант, впрочем, попался расторопный и оперативно обновлял сравнительно быстро пустевшие бокалы, по ходу дела уведомляя, сколько ещё долгожданных минут оставалось готовиться его рыбе. Привитая регламентом забота о посетителе ложилась на пьянеющий мозг пеленой почти что дружеского участия и краснеющий от удовольствия и выпитого клиент источал совершеннейшую благожелательность. В порыве охватившей его любви к окружающим он насколько мог лукаво подмигнул симпатичной девушке напротив, делившей трапезу с подругой, и даже презрительный, еле коснувшийся взгляд её красивых умных глаз не смог испортить аппетит неудачливому Дон-Жуану. Девушка, видимо, поведала о недоразумении подруге, которая, повернувшись, окинула его по возможности как можно более испепеляющим взором, на что Михаил, также не обидевшись, показал язык, понимающе улыбнулся и переключился на еду, которую перед ним как раз поставил официант. Вспомнив похожие недавние приключения по завершению удачного weekendа с Сергеем, он хотел было снова угостить дам шампанским, но, приняв во внимание разительное внешнее отличие сегодняшних девушек от имевших место накануне, осознал неуместность столь решительного выпада и предпочел лишь незаметно любоваться той, что сидела к нему лицом.
Во внешности её было что-то влекущее, но без примесей вездесущей похоти: такое лицо хотелось прежде всего целовать, чтобы затем с ним же и разговаривать, а точнее — сыпать оригинальностью комплиментов, и, движимый богатой фантазией, он решил для вящей приятности наделить её в своём воображении ярким неординарным умом. Милая блондинка превратилась в успешную руководительницу pr-отдела крупной западной компании — тут его мысль далеко ходить не привыкла, используя хорошо знакомые образы, сделавшая карьеру исключительно посредством своей одарённости, ума и блестящего образования, то есть, проще говоря, безо всякого интима добилась того, что иным мужикам и через постель не светит. В личной жизни, правда, у неё царил полный швах, потому что Михаилу трудно было представить спутника, достойного созданного им творения, да и вообще свободная девушка всегда привлекательнее для мужчины, даже и лишённого самых призрачных надежд завладеть ею, потому как лучше уж положиться на авось, чем остаться без надежды вовсе. Далее… а далее у пьянеющего Пигмалиона, или кто там влюбился в собственную статую, дело не пошло, поскольку и идеальная женская сущность для него вполне исчерпывалась красотой при сожительстве ума. Возможность существования сколько-нибудь оригинального внутреннего мира или, не дай бог, мотиваций, сродни его собственным, он исключал совершенно по той простой и очевидной причине, что абсолютно в таковых не нуждался. Личность женщины в его представлении ограничивалась способностью поддержать разговор, быть интересной, обеспечить себе финансовую независимость и оставаться привлекательной и сексуальной для своего мужчины — такой незамысловатый набор признаков истиной леди казался ему более чем достаточным, хотя бы потому, что вряд ли доступным мировоззрению среднерусской красотки.
Следовало, тем не менее, как-то развивать сюжет и волей-неволей, но дать себе роль покорителя неприступного сердца очаровательной business woman, чтобы с неприятной очевидностью признать за собой недостаток минимально необходимых для успешного выполнения воображаемой миссии средств. И тогда в погоне за желанной благосклонностью посредственная внешность спешно оттенялась силой характера, помятый вид — благородством души, пьянство обретало в виде оправдательной составляющей несчастливую любовь, круг увлечений существенно ширился и наполнялся фитнесом, йогой, альпинизмом и чем-нибудь до кучи интеллектуальным, но всё равно поставить хоть бы и порядочно обновлённого себя на местo счастливого воздыхателя было трудно. Опять же расходы, хотя бы и воображаемые, но, тем не менее, связанные с ухаживанием и тем более сожительством, требовали существенного и быстрого продвижения по карьерной лестнице, а это шло вразрез с основной работой и потому отметалось. Кое-как, через повальные откаты поправив финансовые дела, он всё же мог стать если не самой достойной, то, по крайней мере, не самой плохой оправой этого бриллианта, и спрашивается, на кой ляд ему это такой ценой надо. По всему выходило, что приезжая смазливая блондинистая дура выйдет ему во всех смыслах дешевле, а тогда чего ради ждать небесной манны, если легче вырастить, что попроще, у себя на огороде.
Алкоголь на начальном этапе, как всегда, действовал отрезвляюще, избавляя от перфекционизма да прочих ненужных позывов к излишней романтике и позволяя узреть самый что ни на есть корень. «Да пошла ты», — по счастью, еле слышно проговорил Михаил, но вместо того, чтобы плюнуть и забыть, ведомый, на первый взгляд, витиеватой мужской логикой, стал думать, как познакомиться с сидящей напротив. Было противно, что чертово либидо стало первым, что заявило о себе в момент передышки от тяжёлой работы, но такова уж природа всякой особи мужского пола, и игнорировать её мало кому под силу. К тому же, страшнее неудовлетворённого желания может быть только чувство разочарования от чего-то не сделанного, а потому опытный психоаналитик самого себя быстро нашёл решение назревшей проблемы: исчерпав набор доступных средств обольщения и не добившись результата, он с чувством выполненного долга сможет успокоиться и продолжить вечер уже без внешних раздражителей.
Стараясь не потерять настроение и не расходовать понапрасну любимое чувство опьянения, он спустился на первый этаж к администратору, где, одарив его щедрыми чаевыми, озадачил найти волонтёра из незанятых официантов, чтобы сбегать неподалеку за букетом. Тщательно проинструктировав быстро нашедшегося посыльного и сообщив тому последовательность действий, Михаил вернулся за свой столик, дожевал остывшего за время тяжких раздумий сибасса и положил изрядное количество льда в очередной, наполненный божественным нектаром бокал: следовало по возможности трезвыми глазами оценить как силу произведённого эффекта, так и ожидаемую бесперспективность дальнейших попыток соблазнения.
Отряженный на поиски цветов официант был явно не мастером обольщения, потому что вначале торжественно поднёс ему сдачу и только потом, как бы между делом, вручил девушке состоявший по большей части из белых цветов букет, видимо, оставшийся по какой-то причине невостребованным на чьей-то недавней свадьбе. Как всегда, подношение не сопровождалось сколько-нибудь внятно озвученными намерениями, и только, чтобы не казаться совсем уж сторонним наблюдателем, изрядно опьяневший, истинный джентльмен поднял бокал в знак того, что пьёт за здоровье присутствовавшей здесь дамы. Вышло всё как-то глупо, но ситуация от этого нисколько уже не страдала: дело было сделано, и можно было снова забыться, потягивая очередные пятьдесят. И хотя в воображении, сродни героинe слезливого романа, девушка должна была-таки хотя бы поблагодарить его, в суровых реалиях московской жизни она вынуждена была спешно ретироваться, захватив с собой и подругу — хотелось думать, от смущения, а скорее, как всякая женщина, будучи не в силах отказаться от цветов, спешила тем не менее убраться подальше, покуда новоявленный ухажёр не накачался для храбрости и не предложил ей по традиции тут же, не отходя от кассы, свою мозолистую рабочую руку и подсаженное извечными попойками сердце.
Автор широкого жеста, вопреки опасениям, не выказал желания ринуться вдогонку, а, проводив взглядом только что не убегавших подруг, приготовился уже глотнуть, когда поймал на себе сочувственный взгляд вышедшего поглазеть администратора, затем, присмотревшись, ближайших официантов и всех без исключения посетителей, наблюдавших душераздирающую сцену. Мнимое сочувствие было противно характеру Михаила, но ещё отвратительнее казалось стать объектом всеобщей искренней жалости, когда смакующие под рыбку поражение собрата мужчины указывали растроганным спутницам на недостойное поведение сих, во всяком случае не лучших представительниц женского пола. Какие такие обязательства накладывались на несчастную девушку пьяным дарителем было, по-видимому, предельно ясно всем, кроме него одного, а потому, внутренне плюнув, он попытался быстро отгородиться от алчущих трагедии взоров стеной из старого доброго односолодового, но, к несчастью, безуспешно. Консолидированная энергия двух десятков зевак по силе воздействия и пробивной способности на порядок мощнее самой исключительной красоты и нежной молодости — как будто уклонившись от прямого удара, он неожиданно получил хук слева и тут же осел. Умышленно грубо дёрнув проходившего официанта за рукав, попросил счёт, с трудом дождался окончания священнодействия над кредитной картой и, оставив приличные чаевые — как-никак всё было сделано на уровне, провожаемый вздохами окружающих покинул гостеприимное заведение.
Холодный ветер тут же вселил в него потерянное было чувство уверенной радости, контуры действительности снова отчётливо проявились контрастом рекламной иллюминации на фоне окутанной ночью улицы, и Михаил ощутил прилив свежих сил, вылившийся в знакомое желание непременного продолжения банкета. Душа, или что бы там ни было, настойчиво требовала праздника, и, не видя смысла в противодействии столь похвальным порывам, он вышел на дорогу и поднял руку, приглашая заработать наиболее ретивого таксиста. Тут же из левого ряда к нему рванул какой-то среднеазиатский лихач и, наплевав на добрую половину норм безопасности движения, со свистом затормозил, чуть не задев будущего пассажира, но всё равно протащился несколько вперёд. Машина быстро сдала назад, и в опущенное стекло на него смотрел на удивление славянского вида юноша, всем своим видом стараясь выразить готовность к любым испытаниям. Нового члена группы звали Алексей.
Таксистов, бомбил и охранников Михаил терпеть не мог. Ярчайшие представители отечественного пролетариата вызывали в нём почти физическое отвращение, заставляя всячески избегать любого, даже мимолетного соприкосновения с этим воплощением провинциальной мужественности: он почти всегда ездил на метро, игнорировал офисный автопарк и никогда не здоровался за руку, если на её шевроне красовалась эмблема какого-нибудь ЧОП. Этот простой набор незамысловатых привычек весьма сносно примирял его с повсеместным распространением ТБО — придуманной им самим аббревиатуры, горячо любимой за аналогию с твёрдыми бытовыми отходами, но Алексей с первых минут показал себя исключением из, казалось бы, не знающего исключений правила. Всю дорогу молчал, не матерился на других участников движения и вообще подчеркнуто дистанцировался от пассажира, сосредоточившись на чётком выполнении возложенной на него задачи. В довершение образа магнитола издавала узнаваемую мелодию Dire Straights, каким-то чудом затесавшуюся в шорт-лист московской радиостанции.
— Вам нравится такая музыка? — осторожно спросил он таинственного водителя.
— Да, очень, — коротко, едва только не грубо ответил тот.
— Неожиданно, если честно. Первый раз встречаю.
— Честно говоря, я тоже.
— Вы, наверное, подрабатываете таксистом? — не отставал дотошный пассажир.
— Нет, а откуда такой живой интерес к профессии, тоже хотите попробовать? — вопрос сопровождался непроницаемым серьёзным взглядом, так что не сразу и угадывался сарказм.
— Честно говоря, не то чтобы всю жизнь мечтал, да и времени свободного нет, основная работа всё отнимает, — Михаил счёл возможным подстроиться под тональность собеседника, учитывая, насколько многообещающим представлялся их дальнейший диалог. Он всегда имел слабость к неординарным личностям, а тут к тому же алкоголь добавлял весёлости, так что не хотелось упускать и малейшей возможности поразвлечься, — вот разве что время от времени, без отрыва, так сказать, от производства мог бы, думаю, предаваться столь волнующему занятию.
— Вы бы поосторожнее с такого рода юмором. Народ у нас не такой уж и беспросветный, но в силу общественного положения ранимый порядочно: вполне можно по роже схлопотать, да ещё и монтировкой.
— Удовольствие, надо думать, так себе. Но, по крайней мере, от Вас мне сей бесценный опыт не светит, так я понимаю? — продолжал интеллигентствовать Михаил, ещё больше обостряя ситуацию. Мозг нетрезвого человека подвержен мгновенным сменам настроения и, минуту назад источавший блаженство, он теперь не прочь был поучаствовать в необременительной потасовке, рассчитывая, что в тесноте салона противнику как минимум непросто будет сделать требуемое туше.
— Вы прямо как одна моя хорошая знакомая: на дух не переносите водителей любого рода — от такси до трамвая включительно.
— Но для Вас, надо полагать, она сделала исключение, раз заслужила статус хорошей, — не встретив ответной агрессии, успокоился не слишком буйный по натуре Михаил.
— Да, хотя времени ей для этого понадобилось порядочно.
— Однако настойчивость победила, и теперь вы живёте долго и счастливо, так следует понимать?
— Не совсем. Если охота поболтать, давайте о чём-нибудь другом. Вы тоже странноватый клиент, обычно — дай вам повод, так рот не закроете всю дорогу, а Вы какой-то…
— Пытливый. Это оттого, что люблю по большей части наблюдать, если объект попадается интересный, конечно же. Как в случае с Вами. Так какая же тяжёлая судьба засадила образованного человека за баранку?
— С чего Вы только взяли, что я образованный? Это долгая история, а мы уже скоро приедем, — продолжал отнекиваться таинственный водитель.
— В таком случае везите меня домой, — он назвал адрес спального района, до которого и по ночной Москве ехать было добрых полчаса минимум, — как раз в дороге и послушаю.
— Вам это зачем?
— Говорю же, интересно. Люблю наблюдать, такая вот безобидная слабость.
— Это как посмотреть. Ну да ладно, всё равно же больше Вас никогда не увижу, — решился он наконец.
То, что узнал в этот вечер и позже при более тесном знакомстве Михаил, определённо стоило потраченных усилий.
Алексей всю жизнь был чем-то вроде бесцветного «положительного молодого человека». Начиная от внешности и заканчивая чертами характера, всё в нем было лишено не то чтобы даже чего-то вычурного, а и вообще выделяющегося — можно было бы сказать, из серой массы, если бы только дело было в серости. Излишне уравновешенный с юности даже для подростка Алексей исповедовал психологию Птицына у Достоевского, который спокойно и сосредоточенно делал карьеру ростовщика, мечтая в конце жизненного пути заиметь три дома в Петербурге, аренда которых обеспечила бы ему безбедное существование и уважение своего, а другого он знать и не хотел, круга. Заботливый автор нам поведал тогда, что тот получил именно то, о чём мечтал именно потому, что не грезил о большем, сознавая, что его характеру такое не под силу. То был прообраз среднего класса, довольного сравнительно малым, но получающего за это гораздо более — взять хотя бы благородную Ганину сестру. Ещё в школе Алексею очень понравился этот спокойный делец, не лишённый благородства, но не в духе опять же Ганиных сиюминутных просветлений, за которыми следовала череда новых подлостей, а именно — рутинного каждодневного ощущения своей совести, которая, установив ему набор жизненных принципов, не позволит нарушить их даже в мелочах. Интересно было бы знать, взял бы Алексей сто тысяч, попадись они ему в руки от Настасьи Филипповны, но, вероятно, в ситуацию с таким предложением он бы не попал лишь в силу одной её подлости, хотя задаткам совести его научили явно не литературные герои — в его жизни вообще не было кумиров, образцов для подражания и даже просто авторитетов. Это был человек, который брал понемногу от всего мудрого и нужного, что встречал в жизни, отдавая должное дающему, но не более.
Такой, как Алексей, не создал бы себе идолa ни из кого, хоть бы даже вместо Фомы вложил пальцы в раны Иисуса: он признал бы за ним божественное начало, поблагодарил за то многое, что, несомненно, узнал и понял, благодаря Иешуа Га-Ноцри, но на этом всё. Принципиален, но не до идиотизма, совесть его была всегда на страже, но не в виде ограниченного нудного попа, потому как раз и навсегда поселилась у него в голове, предпочтя это конкретное и удобное место жительства душе и прочей абстрактной метафизике, что было вполне в характере Алексея, который любил в жизни опираться на что-то твёрдое или как минимум осязаемое. Она эволюционировала вместе с ним, в пятнадцать лет заставляя, очертя голову, бросаться на помощь девушке, страдавшей от притязаний нетрезвого мужчины, в девятнадцать — корректно предлагая вначале уяснить степень знакомства бранившихся и, если таковая наличествовала, без зазрения совести удаляться, понимая, что истерики и даже лёгкий мордобой — в характере большинства окружающих его пар, а значит, не стоит лезть туда, откуда не слышится «молодой человек, помогите, он меня убивает», и чтобы мифический Он при этом непременно трезво держался на ногах и проявлял агрессию.
Он сделался немного философом, немного наблюдателем, немного флегматиком — смесь, достаточная для того, чтобы окончить институт и работать программистом, да по совместительству дома веб-дизайнером. Был нелюбим, потому что самодостаточен, предпочитая дружить в кавычках и с коллегами, поскольку это упрощало поиск тем для разговора, не располагало к более близкому общению и гарантировало некую текучку друзей-кадров, благодаря чему не надоедало. Никто не смог бы сказать о нём ничего определённого, кроме разве что чисто рабочих качеств, а именно: работоспособен, исполнителен, не докучает начальству, но и к бесплатным переработкам относится весьма холодно — к чему, учитывая первые три свойства, руководство относилось без приязни, но и без осуждения, справедливо полагая, что в свои девять положенных часов он сделает больше, чем его коллега за двенадцать. Блестящая карьера такому не светила, но он последовательно, хотя и медленно, полз по лестнице в небо, что и причисляло его к отечественному среднему классу.
В личной жизни Алексея царил полный штиль. Трудно было встретить более яркий пример приятного мужскому сердцу надругательства над женским самомнением, чем пара Алексея и Марины. Человек неброский, но постоянный, он стал бы женщине хорошей надёжной опорой и другом по жизни; пусть не красавец, но с характером.. Марина была хорошо воспитанной, развитой и начитанной, как говорят, умной, но не мудрой, что само по себе немало для женщины, к тому же она была красива. За её хрупкими, но опытными плечами было много красивых и богатых ухажёров, блеска, развлечений, наркотиков и секса. Она принимала обожание как должное и была права, ибо жизнь женщины есть мгновение молодости, и пусть уж она имеет в это мгновение всё, ведь потом, как правило, остаются лишь воспоминания. Марина была старше на три года, и когда она блистала на последних курсах, Алексей был зелёным первокурсником задрипанного института, а его двоюродный брат Максим работал у неё водителем. Поскольку светская львица любила ездить на подаренной родителями «Тойоте» не только в университет, но и по ночным тусовкам, брат иногда по-родственному обращался к вечно трезвому Алексею за подменой ночью, в меру щедро того вознаграждая. Страшно представить, что испытывал бы почти одногодка-пролетарий за баранкой, наблюдая роскошную жизнь такой девушки, но философия Алексея и тут ему помогла. Вначале он просто исполнял свою работу, отвечал только на задаваемые вопросы, а на подначки подгулявших сокурсников, вроде «шеф, давно бомбишь?» отвечал что-то короткое, односложное и любезное, однако в тоне его при этом проскакивал такой холодок, что обдолбанные приятели один за другим приучались не ломать себе кайф, вступая в дискуссию с Лёхой. Они предпочитали брата ему, но последнее слово было за Мариной, а она была своенравна, и хотя её тоже поначалу слегка доставал этот гундос, именно потому его и оставила, что не хотела прогнуться.
У тех, перед кем спасовали по очереди чуть не все философы мира, в большинстве случаев любовь развивается весьма прозаично, так что можно изложить банально по пунктам:
1. Алексей был всё время тут. Женский мозг так бредит постоянством, что на подсознательном уровне рано или поздно воспринимает любого находящегося перманентно рядом мужчину в виде потенциального принца на белой в яблоках лошади. Срок примерно одинаков для всех: полгода, после чего даже на приятеля гея она начнёт смотреть оценивающе. И здесь нужно ловить момент, потому что иначе тебя навсегда запишут в друзья — и пиши пропало.
2. Алексей был уравновешенным и никогда не позволял эмоциям брать верх над разумом. В отдельные моменты вашу подругу жизни такая черта будет бесить до умопомешательства, но даже тогда она будет благоговеть перед этой божественно недоступной для неё холодностью.
3. Сам того не осознавая, Алексей удачно поймал момент, когда Марина решила присмотреться к нему поближе, и тогда он неожиданно и надолго пропал из её поля зрения. Марина поинтересовалась у Максима, куда запропастился братец, и он, сам не имея о том никакого сколько-нибудь определённого понятия, промычал что-то таинственно-романтическое про «такие обстоятельства, не могу, к сожалению, рассказать подробно», и прочее в таком духе. Всё, привет, имеем пункт четвёртый.
4. Ревность. А точнее — соперничество. И ещё точнее — тщеславие, которое составляет две трети женской натуры. Подсознание Марины заработало со скоростью, безнадёжно опережающей скорость света и оставляющей теорию относительности Эйнштейна на свалке истории. Мгновенно был создан образ другой женщины, которую предпочли ей — а разве есть девушка более умная, яркая и привлекательная, чем она? Какая это наивная дура решила состязаться с ней. Порвать её, растоптать и унизить. Тут же на поверхность всплыли ранее упорно не замечаемые и от того ещё более привлекательные черты Алексея: спокойствие было тут же приписано огромной физической силе, которую он не хочет применять, чтобы никого не покалечить; молчаливость в глазах болтливой женщины и без посторонней помощи всегда будет признаком ума; скромное состояние финансов говорило о кристальной честности и принципиальности, которая не позволяет её избраннику идти на сделку с совестью. И так далее в том же духе — бесконечные, хаотичные метания женского сознания, которое быстро присвоило юному герою статус избранного.
Непосредственно герой так и не узнал, что его аппендицит и двухнедельный период реабилитации подарили ему женщину, которую он давно и безнадёжно любил, но ему хватило рассудительности не вникать в подробности её влюблённости и не размышлять над тем, что любовь эта — порядочная издёвка над ним как мужчиной и просто человеком. Слишком уж приятно было её любить и быть любимым — пусть с надрывом, пускай лишь во имя её тщеславия, но здесь и сейчас он чувствовал её, вдыхал её запах, обнимал и бережно снимал с неё так красиво облегающий топ. В душе ещё трепетный подросток, он никогда даже в мыслях не называл их занятия любовью другими словами, вроде «трахаться» или «кувыркаться», не говоря уже о ещё менее литературных определениях сего замечательного процесса. Влюблённый, он дарил ей слишком много нежности, был слишком озадачен тем, как доставить ей удовольствие, и не дай бог, сделать больно. На самом деле мало какой женщине понравится такой, пусть и чуткий, но не слишком, мягко говоря, мужественный любовник, и Марина, привыкшая к ярким сильным ощущениям от наркоманов-друзей, пыталась как-то исправить эту ситуацию, подбадривая его и иногда прямо-таки умоляя делать с ней всё, что захочет, хотя бы и просто использовать её самым банальным образом. Она простила и даже, наверное, обрадовалась бы любой его извращённой сексуальной фантазии, сама пыталась нащупать таковую у него, но тщетно. Женщина, к сожалению или, может, наоборот, к счастью, никогда не сможет понять и осмыслить, как это можно довольствоваться малым и желать доставить удовольствие, когда можешь неограниченно брать то, что тебе принадлежит. Для этого она слишком эгоистична и умна, а что может быть глупее по уши влюблённого мужчины, задыхающегося в приступах обожания к своей богине.
Марина оказалась падкой на характер, но это не заменяло для неё всех абсолютно привычных удовольствий. Она пыталась приобщить к ним Алексея, без какой-либо задней мысли готовая поделиться с ним папиными деньгами, но её возлюбленный не поддержал эту очевидную мысль. Он не любил шумные сборища и разношёрстные компании, предпочитая им тихие вечера за просмотром нового фильма под аккомпанемент из домашнего ужина. Да и такое времяпрепровождение можно было назвать ярким событием, потому что чаще Алексей и вовсе встречал ночь за книгой или какой-нибудь работой на компьютере: начинающий программист и веб-дизайнер, он получал пока что лишь мелкие заказы, вроде разработки сайтов-визиток, но и к этому подходил с большой ответственностью, так как видел здесь шанс оторваться от рутины.
Марина чутьём практичной, современной, не обремененной излишней совестью девушки понимала, что, будь она на его месте, то вместо всех этих убогих попыток составить их будущее обрюхатила бы влюблённую в него, единственную дочку небедного, в общем-то, папаши и получила всё разом, вместо того, чтобы с методичностью целеустремленного осла долбиться головой в каменную стену. Она пыталась приобщить его к жизни на широкую ногу, надеясь этим пробудить жажду быстрого и лёгкого обогащения, но мягкий в целом Алексей, здесь проявил странную настойчивость, если не сказать жесткость, которая проявлялась у него в редчайшие моменты, когда задеваемо было что-то, ему одному понятное и важное, но уж если он говорил нет, то это имело силу окончательного приговора. После нескольких попыток Марина осознала, что даже в безнадежно влюблённой в него душе Алексея занимает, как ни странно и неприятно было это открытие, далеко не всё жизненное пространство, и там помимо неё на правах ветеранов живут иные увлечения. Слишком явно оказалась юная богиня не готова к столь удручающему финалу. Её поначалу прямо-таки возбуждала необходимость добиваться внимания и делить последнее с работой и прочим, но весьма скоро эта сексуальная фантазия ей порядком наскучила, а дальше её избранник упорно не двигался. Хотя и влюблённая, но без определённых занятий, она скучала, и как-то однажды в пятницу вечером, наблюдая его кулинарные метания по кухне, распахнув халат, посмотрела на своё отражение в зеркале и, увидев там шикарное загорелое стройное тело в миниатюрном сексуальном белье, решила не дать ему пропасть в убогом мещанском благополучии.
Дальнейшее уж точно нельзя было назвать банальным. В тот вечер Марина исчезла. Не из его жизни, променяв на более подходящего голубых кровей мальчика, а в прямом смысле пропала без следа: не пришла домой и всё. Поскольку горькую правду об их отношениях она предусмотрительно скрыла от родителей, оберегая последних от закономерного сердечного приступа, у Алексея поначалу не было ни малейшей возможности установить обстоятельства произошедшей трагедии, пока, убедившись в том, что дело обстоит более чем серьёзно, на четвёртый день он пришёл к ней домой и, коротко посвятив отца в то, что происходило несколько последних месяцев между его дочуркой и подающим надежды водилой, потребовал у того выложить всё, что хотя бы теоретически могло помочь ему в поисках. «А иначе, — спокойно резюмировал он, — мне терять нечего». Люблю её больше жизни, которая мне без неё и не нужна; так что выкладывайте.
Отец, лишившийся единственной, горячо любимой дочери, по понятным причинам и не думал противиться какой бы то ни было помощи, тем более со стороны этих горящих холодным бешенством глаз: он сам был когда-то довольно страстной натурой и умел до сих пор любить, а потому хорошо понимал, что означает этот ровный, казавшийся равнодушным голос в сочетании с осунувшимся от долгой бессонницы лицом, на котором посвящённый мог прочитать граничащее с безумием страдание. Выслушав всё, что было известно несчастным родителям и, превозмогая ревность, также разузнав обо всех мужчинах, с которыми она могла провести этот вечер, Алексей вежливо попрощался и, оставив для связи свой телефон, отправился домой собираться с мыслями. Выйдя из подъезда и не пройдя и нескольких шагов на подкашивающихся ногах, он почти упал на землю, удержавшись за оказавшееся поблизости дерево, сполз по нему вниз, сел, облокотившись о массивный ствол, и тихо зарыдал.
То ли накачанный сопутствующими любви гормонами мозг функционировал лучше, то ли адреналин делал своё дело, но соображал он быстро, не щадя себя решительностью выводов. Никогда до сей поры не знакомый с тем, что называется расследованием преступления, Алексей легко свёл воедино имевшиеся факты, каждый из которых будто опасной бритвой резал его дрожащую плоть: оба паспорта, внутренний и заграничный, остались дома, что исключало версию неожиданной пламенной страсти с вытекающей поездкой по России или за рубеж. К тому же, не дожидаясь официального признания дочери, пропавшей без вести, отец давно нажал на все подобающие рычаги и выяснил место, где терялся последний след мобильного телефона, которым оказался нетрадиционный для Марины или её знакомых спальный район на юго-востоке Москвы. Машина пропала также бесследно, да и в любом случае даже обнаруженная вряд ли бы смогла всерьёз помочь в расследовании. Мать, которая пристально следила за увлечениями любимой дочки, чтобы вовремя нацепить ярмо брачного договора на шею замешкавшегося ухажёра, сообщила, что последнее время наблюдался видимый спад в ухаживаниях и тусовках, объяснение которому столь неожиданно явилось перед её близорукими глазами. Не нужно было быть следователем или поклонником детективных романов, чтобы понять, что Марина, скорее всего, была уже мертва. Ставшая жертвой грабежа или изнасилования, а, может, и того и другого, она пропала, казалось, бесследно, оставив страстно влюблённому Алексею слабую, но не угасающую надежду всё-таки найти её живой, и тоску, выразившуюся в спокойном осознании того очевидного факта, что месть — теперь единственное его в жизни предназначение.
Случись это чуть позже, когда, хотя бы немного насытившись, чувства не притупляются, но обретают осязаемый понятный характер, он, может, и смог бы со временем смириться даже с такой потерей, благо человек умеет приспосабливаться к чему угодно, но тут был случай взвинченной до высшей степени страсти. Будто из-под ног приговорённого к повешению выбили табуретку и терзаемое недолгой предсмертной агонией тело успокоилось, смирившись с неизбежностью.
На поиски хоть каких-то следов ушло почти два года, официальное расследование давно лежало под сукном, нанятые отцом частным порядком лучшие ищейки тоже не слишком преуспели, да и сами родители явно отчаялись найти любимое чадо, быстро постарели и старались, каждый по-своему, забыться: мать ударилась в религию, записавшись в какую-то подозрительную секту, а отец успешно сублимировал любовь к дочери в похотливое влечение к молоденьким девушкам. Алексей, тем не менее, продолжал действовать единственно возможным способом: окончательно переквалифицировавшись в таксиста, он стал сутки напролёт бомбить в злосчастном юго-востоке, знакомился с местными отбросами общества, проститутками, наркоманами и прочими асоциальными, как говорят, элементами, с каждым вступая в подобающий случаю разговор, неизменно аккуратно подводя его к нужной теме, пока не уяснил себе вполне схему, исполнителей и заказчиков подобного рода грабежей.
Коллеги по цеху, извечные собиратели любых сплетен и при том страстные любители поболтать, тоже косвенно помогали ему в расследовании, так что капля за каплей, но дело двигалось, и к некоторому даже собственному удивлению Алексей в результате выяснил личность одного из грабителей, банда которых не гнушалась при случае и откровенной мокрухой. Честный пролетарий из солнечного Дагестана был посредством нехитрой последовательности действий увезён за две сотни километров от столицы, где заранее куплен был полуразвалившийся деревенский дом на отшибе, помещён в означенное строение и подвержен допросу с пристрастием, в результате которого новоявленный следователь открыл в себе грани такой жестокости, о которой молчат даже хроникёры правления красных кхмеров.
Марина была достаточно привлекательной, чтобы отпечататься в памяти даже и частенько развлекавшихся таким образом угонщиков, тем более, в виде стимула имел место целый набор гротескных зверств, почерпнутых Алексеем из истории по большей части испанской инквизиции, и в силу обстоятельств нового тысячелетия сообразно усовершенствованных. Пиренейская изобретательность в сочетании с русской смекалкой дали требуемые результаты, и к концу означенной загородной поездки в активе имелась исчерпывающая информация об остальных трёх участниках, а в пассиве — расчленённое, уложенное в мусорные мешки, обезображенное тело четвёртого. Характерно, что ни на одной из стадий операции Алексей не задумывался о возможном привлечении официального правосудия, может быть, потому, что жаждал более справедливого возмездия, а скорее — в силу свойственного всем нашим гражданам скепсиса относительно способности доблестных органов всерьёз бороться с преступностью.
Дальнейшее оказывалось делом техники, хотя и требовало кропотливой тщательной подготовки. Давно уже куплен был охотничий билет, получено разрешение на гладкоствол, и в каких-нибудь два месяца Робин Гуд отечественного разлива получил в официальное пользование полуавтоматический карабин производства тульских оружейников — безотказное средство в борьбе за попранные некогда права на нежную любовь. Туго связанные вместе изолентой две восьмизарядные обоймы с картечью представляли собой достаточно грозное оружие, к тому же не оставлявшее следов: немного усовершенствовав ружьё, он пристроил к нему резервуар для отстрелянных гильз, таким образом лишив кого-либо даже призрачной надежды связать его с преступлением. Не то чтобы он так уж сильно опасался соразмерности наказания, может быть, и не боялся его вовсе, но, основательный во всём, и здесь решил — уж если браться, то сделать всё качественно и чисто.
Из трёх пока ещё живых подельников двое были братьями и чуть только не дальними родственниками уже понёсшего наказание преступника, а третьим оказался какой-то залетный рязанский лапоть, не бог весть каким чудом оказавшийся в компании предприимчивых горцев. Следовало действовать быстро, пока исчезновение, так сказать, коллеги не заставило слегка задуматься остальных. Из двух зол в данном случае он выбрал проживавших в одном месте братьев, логично рассудив, что укрыться при случае в родных горах им будет гораздо проще, чем русскому из соседней области, а потому на следующий день уже дежурил на въезде в посёлок, где те проживали на правах добропорядочных граждан Российской Федерации. Старшему из них было под сорок и с ним проживала большая семья из четырёх детей, жены, старухи матери и непосредственно брата, но наслушавшийся накануне вдоволь про то, как некогда зверски надругались над Мариной, Алексей менее всего настроен был сентиментальничать. В плане к тому же всё ещё было одно слабое место: намереваясь позвонить в дверь и представиться срочно посланным от первого из подельников, он плохо представлял, что будет делать, если дверь не откроют, поскольку в этом случае ломиться через окно первого этажа представлялось не слишком практичным, а другие пути внутрь отсутствовали, и, как ни странно, именно это обстоятельство совершенно примирило его с необходимостью тотальной зачистки дома. Привычный маневр человеческой совести — сопоставить две несвязанные величины, будто положив на воображаемые весы килограммы и километры, чтобы сделать подходящий вывод. В данном случае вероятность провала операции вполне уравновешивала перспективу расправы над ни в чём не повинными людьми.
— Впрочем, не такие уж они и невинные, живут и жируют на чужой крови, так что всех под одну гребёнку, — окончательно добил сомнения Алексей и, дождавшись темноты, пешком отправился выполнять главное дело своей жизни.
Случается, что теория не ладит с практикой, но в этом случае всё получилось как нельзя лучше, если можно так назвать расстрел картечью восьми человек, проживавших на весьма населённой деревенской улице, и, уложившись в неполные три минуты, убийца вышел обратно во двор, ожидаемо не встретив здесь жаждущих вступиться за соседей жителей. В машине его ждал чистый комплект обуви и верхней одежды, на которые он сменил берцы с комбинезоном, и, слегка ошалелый, он успешно вернулся той же ночью в Москву, по дороге выкинув в реку все улики. Чуть позже, поменяв для верности автомобиль, Алексей приостановил свою бурную деятельность, решив выждать ещё год-другой, прежде чем расправиться с последним виновным: отсутствие в новостях сообщения о массовом убийстве настораживало, и, пусть весьма призрачный, но всё-таки оставался шанс, что служители закона допетрят связать всё воедино и установят слежку за спешно отбывшим домой рязанцем. За исключением этого обстоятельства желанное отмщение совершилось, и, как водится, не принесло автору ничего, кроме пустоты. Кровавые мальчики в глазах ему не являлись, и совесть казалась разве что не в высшей степени чистой, так что лейтмотивом существования со временем сделались безразличие, то и дело грозившее перерасти в апатию.
Страшное это дело — синдром опустившихся рук, как он сам, из привычки или любви давать всему определение, назвал происходившее с ним. Боль и страдание — это всё-таки движение, имеющее начало, высшую точку и трудно прогнозируемый, но неизбежный финал, в то время как он будто застрял на одном месте, устало подёргался, пытаясь высвободиться из невидимого плена, да и сел рядом. Алексей, однако, не был подобен мудрецу, наблюдавшему протекающую на его глазах жизнь, потому что последняя в его случае остановилась вместе с ним: картины перед глазами хотя и менялись, но набор их был невелик, а потому быстро примелькался, превратившись в однообразный серый пейзаж за окном, обветшалую двухкомнатную квартиру, доставшуюся ему от матери, предприимчиво сменившей алкоголика-отца на более приятного во всех отношениях старичка-семита, в виде оригинальности прозванного Алексеем «СС».
Муттер быстро оценила преимущества старости на берегу Красного моря в компании бодренького ещё владельца пусть небольшого, но стабильного бизнеса, и, постаравшись дать сыну напутствие, избавляющее её от всякой ответственности за дальнейшую судьбу отпрыска, переехала на святую землю, чтобы осваивать профессию консультанта по продаже автозапчастей в магазине нового благоверного. Татьяна Алексеевна давно перестала сколько-нибудь понимать собственного сына, и потому, хотя и с камнем на сердце, но всё-таки оставила его одного на родине, оправдываясь тем, что взрослому мужчине пристало самому решать свою судьбу. Опять же новый супруг, весьма податливый в иных вопросах, здесь неожиданно проявил спокойную твёрдость, граничившую с распоряжением, хотя и мотивировал это для проформы тем, что сынок уже достаточно оперился, а вот маме пора бы хоть раз в жизни подумать и о себе самой.
В её бодреньком старичке, как она мило его называла, впрочем, естественно не вслух, сказался отставной офицер ЦАХАЛ, привыкший за две арабо-израильские войны навязывать, когда требуется, свою волю и наступающим по Синаю египетским танкам, а не то что какой-нибудь подёрнутой меланхолией русской барышне. Почему-то догадываясь, что новый работодатель вряд ли предоставит ей скорый homeleave, она прощалась с сыном как будто навсегда, хотя и взяв с него слово обязательно приехать погостить, как только она совершенно устроится. Это «как только» давало ей возможность несколько лет хранить почти гробовое молчание, изредка нарушавшееся сообщениями на e-mail скопированных, казалось, с одного образца, стоило лишь отсортировать их в программе по отправителю: дежурные расспросы о здоровье, пожелание успехов и поздравление с очередным днём рождения. Они приходили как лычки на погоны сержанта к грядущему армейскому празднику — регулярно, предсказуемо и неинтересно, хотя не то чтобы совсем уж неприятно: всё-таки мама.
Видимая холодность в результате объяснилась очень просто: помолодевшая на нескончаемом курорте женщина, окружённая искренней заботой не бог весть какого любимого, но всё-таки близкого человека, подарила ему сына, попутно скинув добрые лет двадцать, и сначала с удивлением, а затем с восторгом осознав, что жизнь её, казалось, спешно клонившаяся к закату, вошла, как стало теперь очевидным, в лучший свой период, золотой век, к которому она всё время, может быть, и шла, грубо по пути разбазаривая молодость, через нищету совкового прозябания, безнадёжность перестройки и начала девяностых, разочарование подряд в муже и первом сыне, пока тоскующую бухгалтершу не заприметил седой уже, но всё-таки приятный на взгляд партнёр фирмы, в прошлом яростный покоритель женских сердец всех мастей и национальностей. И она была ему благодарна — чувство это в женщине, в тех редких случаях, когда оно искренне, будет посильнее любви и самой яростной страсти, а потому некогда бравый вояка получил на склоне лет ещё один ценный трофей: сына и молодую не по годам сибирячку, чья генетика и под воздействием непрекращающихся стрессов российской действительности даст десять очков вперёд любой породистой английской лошади, а в роли молодой мамы, под жарким средиземноморским солнцем и с некоторой помощью лучших в мире хирургов его «баба — ягодка опять» чудесным образом превратилась в шикарную сексуальную даму, умевшую, к тому же, хранить тепло домашнего очага и дарить мужчине одно из величайших наслаждений — видеть свою женщину счастливой. Ощущение бесценное, и во многом ради него многие успешные взрослые дядeньки, часто очень даже неглупые, стремятся найти себе в жены симпатичную молодую простушку из жуткого захолустья, надеясь, что уж она-то будет непременно довольна новой судьбой и станет до конца дней на радостях смотреть в рот благодетелю. Теория, впрочем, не выдерживает и минимальной критики, в чём очень скоро убеждаются разочарованные горе-супруги, не принявшие в расчёт, что резкий взлёт от провинциального убогого прозябания до полноправной, обеспеченной гражданки столицы чаще всего кружит голову вчерашним невостребованным невестам и, следуя извилистой дорогой витиеватой женской логики, убеждает последних в собственной исключительности, особенности и вообще предназначенности для всего лучшего, которое она быстро начинает воспринимать как данность, пока сознание не донесёт до жаждущего новых приятностей мозга очевидную истину: роман её молодости лишь только начался, а потому не стоит пока ставить преждевременную точку, читай — беременеть, и вообще надо бы для начала осмотреться.
Устав таскать на себе день ото дня прогрессирующие рога, новоявленные мужья не без посредства отечественного правосудия, умеющего при известных обстоятельствах внять искренне просящему, разводят недавних супругов в стороны как в прямом, так и, что не менее важно, юридическом смысле, оставляя каждого при своём. Не такой уж и грустный финал, учитывая, что мужчина получает бесценный опыт за вполне разумную цену, а женщина… ну да она же во всём и виновата, подобно собаке, которую щенком балуют, разрешая спать с хозяином в кровати, а потом удивляются, с чего это подросшее тупое животное упорно отказывается жить во вполне комфортабельной будке.
За всё хорошее и плохое, происходящее с его женщиной, всегда в ответе один лишь мужчина, а потому мудрый поставщик запчастей получил счастливую помолодевшую мать, а Алексей знал лишь место, где выкинули в реку обезображенный труп его любимой, потому что, движимый ложной гордостью, он счёл невозможным ограничивать её в тех привычных удовольствиях, которые сам вследствие скромного финансового положения не мог ей дать. Чувство вины, тем не менее, счастливо обошло его стороной, хотя в его положении, наверное, лучше было бы презирать и ненавидеть себя.
Тогда он в первый раз внял совету одного убеждённого растамана, в прошлом сокурсника, когда-то давно и безуспешно уговаривавшего его оценить магические свойства марихуаны. Петюня, добрейшей души человек, забыл тогда упомянуть, что этот лёгкий наркотик усиливает всю без исключения палитру ощущений, а потому то, что и без того главенствовало в сознании Алексея, после выкуренной в одиночестве хорошей дозы гашиша приобрело масштабы совершенно неимоверные, на долгих три часа погрузив его в состояние полнейшего уныния, прервать которое пусть даже и самым радикальным способом помешали лишь сопутствовавшие процессу хлопоты: слишком низкий этаж, отсутствие опасной бритвы или хотя бы одного, хорошо наточенного ножа, электрическая, без признаков газовой духовки плита и в довершение — полная бесхозяйственность обитателя квартиры, не имевшего в кладовой и метрового куска относительно прочной веревки.
Он, было, вышел в тёмный двор спального района, чтобы поискать закономерных приключений, но постеснялся пристать к плотного сложения мужчине, потому что тот шёл с девушкой, а местная, казавшаяся грозной шпана оказалась давно уже развращена столичной толерантностью, а потому только шарахнулась в сторону от бросившегося на них с диким криком обычно мирного соседа. Другому они, может быть, и накостыляли бы порядком, но, как назло, Алексей рос в доме с самого детства и то, что было непростительно дерзкому новичку, вполне себе позволительно оказалось исполнить подгулявшему Лёхе. «У чувака, похоже, bad trip, как бы в мусарню не замели», — произнёс один из них непонятные слова, и тогда ходившие с ним ещё в одни ясли бравые хулиганы схватили несчастного за руки и притащили обратно домой, где сначала сунули головой под холодный душ, а затем полчаса отпаивали крепким чаем, пока тот не пришёл более-менее в себя. В качестве превентивной меры они всё-таки попросили его сдать от греха остатки травы, посоветовав ему в будущем «прикалываться по синьке», потому как с таким приходом лучше держаться подальше от самых что ни на есть лёгких наркотиков.
Аргументы трудно было признать несущественными, и он с радостью отдал умелым врачевателям купленный по устоявшейся привычке к основательности порядочно размера «камень», так что те при виде его даже подпрыгнули от удовольствия. После этого он надолго сделался любимцем потягивавших дешёвое пиво молодых работяг, которые, сидя на детской площадке, неизменно махали ему рукой и орали через весь двор: «Братушка, здорово», чем повергали стеснительного от природы Алексея в исключительное смущение в дополнение к уже имевшимся неприятностям.
Верный техническому прогрессу, он записался на приём к хорошему, судя по внушительной стоимости, психотерапевту, чтобы испробовать на себе исцеляющее действие откровенной беседы с профессионалом. Тот врачевал в арендованном кабинете при какой-то платной клинике и в целом радушно принял нового клиента. Расположив его на жёстком стуле вместо удобного дивана, опытный доктор, на вид лет тридцати пяти, начал уверенно и бодро:
— Скажите мне, Алексей, о чём Вы сейчас думаете?
— Прямо сейчас — о Вас. Я же у Вас на приёме.
— Хорошо, тогда — входя в кабинет. Отвечайте честно, не думая. Всё, что говорится в стенах этого кабинета, останется тут. Личность и переживания всякого пациента священны, — витиевато закруглил он, чуть брезгливо оглядывая давно не глаженые брюки страждущего, благо сам он одет был «с иголочки». Совершая допрос, мозгоправ покачивался на удобном стуле, именуемом в каталогах мебели «кресло руководителя», будто утверждая своё превосходство над вынужденным хотя и сидеть, но всё равно по стойке смирно посетителем.
— Входя, думал о фотографии девушки с рекламы. У вас рядом с входом большой стенд. Размышлял, как это, наверное, хорошо, что хотя бы кто-то таких вот баб трахает, а то совсем было бы обидно. Вообще в основе социалистической идеи равенства полов и безбрачия как раз, думаю, и лежал принцип утилитарности, чтобы красивая женщина, которых одна на, скажем, десятерых, не простаивала впустую, пока муж, хоть бы даже и самый страстный любовник, девяносто процентов времени пребывает вне её влагалища. Не зря же коммунисты говорили: «От каждого по способностям», так что тут получается вполне логично: ценой лёгкого дискомфорта одной достигается полнейшее удовлетворение десяти рабочих, образно говоря, рук, которые тем бодрее потом строят новое светлое будущее. Стимул громадный, тут на одном порыве Вавилонскую башню построить можно, а всё равно почему-то скатились обратно к институту брака, хотя первые коммуны как раз на абсолютной общности всего построены были, и ничего — существовали же как-то. По сути, если минимизировать элемент насилия, а для этого нужно лишь женщине свыкнуться с мыслью, что таков порядок вещей — так у всех, и кто обслуживает больше мужиков, та и круче, как всё запросто встанет на свои места. Элемент мужской ревности со временем тоже изживется, ведь появляются в устоявшихся парах новые милые хобби вроде найма проституток, чтобы придать новых красок постельным игрищам или вообще записываются в свинг-клубы, где сами, участвуя в групповом сексе, попутно радостно наблюдают, как другие имеют благоверную или благоверного. Чистый же фрейдизм, и социалисты единственные попытались взять его на вооружение, сделав нормой общества, точнее — его законом. Вот и говори потом, что они были недальновидны: свободу отношений, фактически главенствующую в нашем обществе, они предсказали сто с лишним лет назад, единую Европу — опять же, и самую что ни на есть трепетную любовь государства к разленившемуся совершенно рабочему классу. Ну, это только вступление, как говорится, мне дальше продолжать? — вопросительно посмотрел он для верности на притихшего от удивления врача.
— Да, конечно, сколько Вам будет угодно, Вы для того сюда и пришли, а мне только легче будет понять Вашу проблему, хотя, признаюсь, я примерно уже представляю, о чём идёт речь.
— Не представляете. Так бишь, о чём я. Да, так вот, почему любой вопрос, любая проблема, от самой мелкой до глобальной вроде нового мироустройства, не может обойтись без вовлечения женщин. Вот я шёл к Вам попытаться найти выход из совершенной безнадеги, в которой оказался, за женщинами я не бегаю, даже избегаю их, да у меня секса два года как не было, то есть эта сторона вопроса мне безразлична, но всё равно — увидел симпатичную девку и пошёл размышлять если не прямо в направлении, как хорошо бы её трахнуть, то хотя и с философствующим уклоном, но всё равно, всё об одном же. Что за издевательство такое, я свободная личность или как? У меня, в конце концов, трагедия в жизни произошла, я что, интересно, и на смертном одре буду заглядываться на молоденькую медсестру? Ну так же нельзя. Не правда ли, доктор?
— Почему же так… радикально Вы видите решение проблемы, — подумав с полминуты, ответил тот, — если, конечно, в этом причина Вашего ко мне прихода, то здесь я вряд ли чем-то смогу всерьёз помочь. Вся современная официальная, возведённая в ранг науки психология исходит из предпосылки о том, что человеческие инстинкты первичны и являются основой, базисом для жизнедеятельности. Так что в данном случае я могу лишь констатировать актуальность Вашей, в некотором роде, озабоченности данным вопросом, но предложить решение вряд ли смогу. Более того, тенденции таковы, что почти любые отклонения от инстинктов сами по себе уже считаются признаком ненормальности. Да я Вас, в принципе, как врач, первый и уговаривать должен глазеть на женские прелести и представлять, как Вы их оприходываете, и только лишь потом, убедившись что с этим всё в порядке, начну аккуратно так подводить, что не всегда можно: семья, знаете ли, моральные устои да прочие ценности. Хотя и на этот счёт последнее время как-то принято не слишком уж наседать, мол, мы же не на суде или в церкви, наше задача обеспечить душевное спокойствие пациента, а если ему для этого приспичило налево сходить или оттянуться хорошо, понюхав чего-нибудь бодренького, то пусть себе малость поразвлекается. Мы как в советском обкоме времён брежневского застоя: многое официально не разрешается, но негласно особенно и не преследуется, а что не запрещено, то, как хорошо известно, гуляй рванина. Человек, неподвластный мотивации большинства, обществу опасен — уже потому что непонятен, и если, к примеру, какой-нибудь успешный небедный бизнесмен вдруг бросит всех своих баб, руководство компанией, заботу о семье и начнет горшки из всего, что ни попадя, лепить, найдя в том свое истинное предназначение, то мы ему враз недееспособность и впаяем, чтобы, скульптор хренов, не разбазаривал непосильным трудом нажитое добро, на которое наследники очень рассчитывают. И кончит он, сердяга, наверняка в дурке, где ему и глины-то никто не привезёт, ибо у нас теперь если страсть, то чтобы непременно без отрыва от производства. Так что мне официально позволено лишь процитировать Вам Дарвина, то есть напомнить, что Вы не более, чем животное, так что не стоит переживать, или, не дай бог, как-то там рыпаться. Грубый материализм в действии, чем богаты. Что ещё беспокоит?
То, с каким плохо скрываемым удовольствием прошёлся этот дипломированный специалист по идолу, которому призван был служить, показывало, может быть, не лучшие его стороны, но демонстрировало человека хотя и циничного, но зато способного к восприятию чего-то, выходящего за рамки обыденного, то есть это было именно то, что требовалось Алексею, а потому он осторожно приступил к делу:
— Ну, хорошо. Помощь мне требуется в другом вопросе. У меня в некотором роде посттравматический синдром в результате пережитой трагедии, но только некоторые части данной вот истории, как бы это получше сказать, не вполне соответствуют уголовному кодексу.
— Насколько не соответствуют?
— Думаю, лет на двадцать.
— В таком случае, — слегка озадаченный доктор сделал небольшую паузу, — в таком случае, я бы советовал Вам самостоятельно выходить из этого кризиса. У нас не Америка, в России адвокатской-то тайны как таковой не существует, а психолог, выслушав Вашу исповедь, подпадает под статью о сознательном сокрытии преступления, или как-то так. Это помимо того, что у всех без исключения стен кабинетов, к несчастью, и моего, имеются хорошо знакомые уши тех доблестных ребят, что призваны у нас следить за всем на свете. Так что вот Вам терапия: ни с кем, хоть бы и на исповеди, Вы ведь здравомыслящий человек и понимаете, что уж там-то все поголовно стукачи, так вот ни при каких обстоятельствах не пытайтесь более говорить об этом. Почему во-первых, я уже сказал, а во-вторых, потому что всё равно помощи никакой не дождётесь: у нас работа психоаналитика, как, впрочем, и всё в России, имеет ряд национальных особенностей, извративших профессию до предела и, как водится, лишивших её всякого смысла. А именно: психолог — это тот же братан-собутыльник, которому за стаканом душу изливают, чтобы отлегло; суть та же, но исполнение вроде как поцивилизованнее, но, как по мне, так просто подороже. Сексуальные проблемы у нас тоже всерьёз не обсуждают, пожаловаться на то, что муж охладел, — это пожалуйста, а детально описать, что ему нравится, чего стеснялся или, наоборот, безуспешно требовал — никогда. Мужчине признаться в мастурбации даже врачу непозволительно ни при каких обстоятельствах: никто и никогда, как девиз ВДВ, честное слово. Искренне Вам сочувствую и даже верю, что, знай я все обстоятельства произошедшего, непременно встал бы на Вашу сторону, но на этом попрошу закончить наш сеанс, а Вас не возвращаться ко мне более. Могу лишь процитировать известную мудрость «Всё пройдёт» и посоветовать дать времени шанс вылечить то, что не под силу Вам самим. Утешение, знаю, так себе, но это всё, что в состоянии предложить. Без обид, Алексей?
— Какие обиды, спасибо Вам за совет и вразумление. Ну, так я пойду? — зачем-то спросил он разрешения, но, лишь дождавшись утвердительного кивка головой, встал и, попрощавшись, вышел. На этом закончились его попытки с помощью медикаментов или непосредственно медиков справиться с тем, что происходило, а точнее — отказывалось происходить в его мозгу, после того как тот вдруг одним импульсом обесцветил для него весь окружающий мир.
Алексей предпринял попытку отвлечься новыми отношениями, чувствуя после всего сделанного за собой моральное право хотя бы на это, но старания его и здесь не привели к желаемым результатам. За весьма непродолжительное время, проведённое рядом с Мариной в качестве её полуофициального спутника, он успел вкусить наркотик её красоты, установивший для него раз и навсегда стандарты того, какой должна быть его женщина, и это оказалось фатально. Его воспоминания были, очевидно, лишены того чудесного свойства, чаще женской памяти, которое позволяет воспроизводить лишь то, что сообразно текущему положению вещей. Как ни старался, Алексей не мог стать объективным, неизменно воспроизводя только лучшие моменты, когда само небо, казалось, уступало по силе её великолепию. Взгляд этих смеющихся глаз, вид стройного загорелого тела поверх белоснежной кровати, чуть ленивая нежность, с которой она временами отзывалась на его страстные позывы, и то, как, доведённая до исступления, она шептала ему что-нибудь отвратительно пошлое, что было невозможно даже мысленно сопоставить с её ангельскими чертами, когда, трясущийся в лихорадке возбуждения, он послушно исполнял её очередную прихоть, тут же становившуюся ярчайшей эротической фантазией. Он не сомневался в неповторимости настолько сильных ощущений и нельзя сказать, чтобы был совсем уж неправ: лишённый мощнейшего двигателя страсти, почти бедный по московским меркам таксист имел весьма призрачные, на грани фантастических, шансы покорить такую красоту ещё раз — вода в этой реке безвозвратно для него утекла. Согласиться на меньшее оказалось, как ни странно, не под силу именно физиологии: ему могло быть весело и временами легко в общении, которое давало ему подчас минуты, казалось, давно ушедшей радости, поцелуи дышали искренней нежностью, но постельный тест бил без промаха — он всё ещё принадлежал ей. Сознание было до некоторой степени благосклонно и, не ставя на нём крест совершенно, подбрасывало ему вроде бы объективные причины сексуальной непривлекательности партнёрш, но за всем этим официозом, как за толстым слоем макияжа на испитом лице уличной шлюхи, просвечивал под предательски ярким светом многочисленных фар приговор его молодости.
Тогда, в минуты душевной тоски, которые стали приходить к нему всё чаще, к тому же превращаясь уже в часы и даже дни, Алексей позволял себе иногда слабость в виде надежды на ещё не законченную жизнь. Депрессия весьма располагает к беззаветным мечтаниям, и она внушала ему мысль простую и очевидную, что бывают люди потерявшиеся — запутавшиеся в ворохе жизненных неурядиц и семейных проблем, они бредут по жизни, понурив голову, движимые то ли привычкой, то ли смутной надеждой на будущее, и окончание их пути, как правило, так же грустно, как и сама петляющая в угоду неверным решениям дорога. Такой человек, хотя и разочарован, но, повернись к нему провидение хоть ненадолго лицом, и он с большой долей вероятности сможет воспользоваться открывшимися перспективами, сбросит маску покорности судьбе и бодро зашагает навстречу новым возможностям. Вся жизнь его с момента точки невозврата, когда чередой необдуманных поступков, вроде раннего брака и преждевременных детей, он водрузил себе на спину чересчур тяжкий груз, есть смутная надежда на луч света в этом царстве серости и безысходности, и, выбраживая с каждым днём, как сахарная свёкла в самогонном аппарате, наш потерявшийся индивид понимает, что готов пойти на многое, лишь бы разорвать порочный круг быта, растолстевшей отталкивающей жены и общей безысходности. Поэтому, если судьба, сжалившись, предоставит ему вдруг второй шанс, бывший прилежный семьянин бросит при необходимости семью и опостылевший домашний очаг ради возможности ещё раз попробовать свои силы на каком угодно поприще и, скорее всего, окрылённый свободой, но достаточно обременённый прошлым жизненным опытом, он добьётся результата, который на этот раз весьма прагматично заставит служить лишь своим собственным интересам и удовольствиям.
Мы чаще, чем кажется, наблюдаем эту картину, когда преждевременно постаревший, изрядно лысеющий, уже на пороге тридцатипятилетия отец семейства, больше похожий на загнанную лошадь, как-то сам собой стирается из нашей памяти, поскольку от него нечего уже ждать, кроме депрессивных пьяных юбилеев, и вдруг этот же самый, тысячу раз списанный со всех счетов подкаблучник, снова появляется на горизонте, но уже в виде преуспевающего, немного даже помолодевшего сорокалетнего мужчины, исповедующего холостяцкие ценности, что не мешает ему иметь в верных спутницах смазливую, двадцати с небольшим лет приезжую нимфетку, скрашивающую ему досуг за весьма приемлемое вознаграждение, завуалированное в виде подарков, оплаты мифического института да иногда каких-нибудь виртуальных операций для серьёзно больной мамы. Такой человек снова способен искренне полюбить жизнь, причём лишь за тот самый второй шанс, который позволил ему выбраться из почти уже поглотившего его болота, и, использовав данную судьбой возможность на двести процентов, он никогда уже не станет грезить о воздушных замках, но будет доволен и счастлив имеющимся: приличным достатком, парочкой друзей да симпатичной молодой любовницей, одна из коих когда-нибудь, пожалуй, и сама, перешагнув с ним под руку тридцатилетний рубеж, подарит уже силой привычки любимому мужчине желанного на этот раз ребёнка, который скрасит жизнерадостному отцу мгновения старости и получит за это в виде посмертной искренней благодарности накопленные папой квартиру, две дачи — в Подмосковье и Испании, пару машин да небольшой, но всё же существенный счёт в банке.
Примерно так и представлял себе иногда Алексей то самое второе дыхание, которое должно подхватить его и, подарив снова вкус к жизни, понести с новой силой по её просторам далеко ещё не бренное тело. В отличие от своего воображаемого протеже, он не был материально отягощен семьей, чтобы быть не в состоянии сделать желанный рывок, но зато предсмертной маской лежала на его лице неизбывная апатия, поселившаяся в душе с уходом её, которая давно сделалась в сознании богиней из древнегреческих мифов — далёкий, никогда не существовавший образ, поселившийся в голове и с силой отвергающий любые проявления реальной жизни. Он был слишком связан с прошлым, в том числе и кровавым возмездием, и в мечтах своих хотел совместить несовместимое: оставив в сердце навсегда любимый образ, двигаться дальше по дороге жизни к новым свершениям, преодолевать препятствия и, как и раньше, не смущаться трудностью задач и не бояться последствий. Для этого требовалось с виду не так много — разорвать связь с ней, отправить его давно остывшую в могиле поруганную любовь в небытие и, хорошенько умывшись, посмотреть на мир незамутненными прошлым глазами, чтобы, выбрав себе цель, двигаться дальше.
Но он вдруг оказался тем, что называется конченый человек. Ещё совсем недавно, хотя и лишённый той, которую любил больше жизни, Алексей был одержим жаждой мести, и она давала ему энергию и неистребимое желание жить, пусть даже и черпая нещадно жизненные силы организма, превращая его в преждевременного старика. Совершив задуманное, он полагал логичным финалом наказание за совершенное с точки зрения хотя и чуждого ему теперь уголовного кодекса, преступление, полагающуюся в таком случае тюрьму и близкую смерть, а потому оказался совершенно не готов к иному финалу. Он не чувствовал безнаказанности, потому что не полагал себя виноватым, но, пусть даже избавленный от мук совести и удовлетворённый совершившимся возмездием, Алексей на своей шкуре познал простую избитую истину о том, что нет ничего хуже, чем мечта, превращённая в реальность; и не важно, десятилетиями ли упорного труда, или волею минутного случая, но это лишает мнимого счастливца цели его дальнейшего существования.
Когда нечего больше хотеть, незачем больше и жить, и он охотно воплотил бы эту новую правду, тем более что, по здравому рассуждению, прожил короткую, но зато и яркую жизнь, в которой последовательно были страстная безответная любовь, затем почти нереальное по своим размерам счастье взаимности, горечь расставания и в итоге какая-то даже сюрреалистическая боль, настолько огромная, что казалась несоизмеримой с его маленьким существом, так что он даже не смог до конца понять, что произошло. Он совершил в результате личное правосудие, самое справедливое из всех имевшихся в человеческой истории: сам, без посторонней помощи, провёл расследование, вынес и привёл в исполнение приговор, ежеминутно рискуя жизнью в противостоянии с более сильным врагом. Поставив свою жизнь ниже высокой морали возмездия, он этим одним оправдал себя в глазах любого небесного суда, пусть даже и заслужил пожизненное по законам земного.
Алексей всё время ждал каких-то приступов раскаяния, мучительных сновидений и прочих «кровавых мальчиков в глазах», но его разум и душа были спокойны и находились в состоянии полнейшей апатии и потому равновесия, которого он не знал прежде. Всегда, к чему-то стремясь, молясь своему ожившему божеству, он ни на мгновение не останавливался, чтобы задать себе сакраментальный обломовский вопрос: «Зачем, для чего?», потому что видел её, которая одна, казалoсь, отвечала ему на все вопросы мироздания, и эта слепая уверенность в правильности выбранного пути давала ему по-настоящему сильный импульс, рядом с которым нередкий кокаиновый экстаз его подружки казался рекламой дешёвого алкогольного энергетика.
По иронии судьбы Марину пуще всего раздражала его уверенность в собственной правоте, и она посильнее, чeм любые жизненные перипетии и трудности, пыталась сбить его с намеченной дороги, то соблазняя отцовскими деньгами и тщеславием, то наркотиками, а иногда почти прямо угрожая уйти, если он не прекратит этот бесполезный, по её мнению, бег на месте и не возьмёт уже причитающееся ему по праву. Она отчасти справедливо считала, что он, один лишь сломавший её да к тому же подаривший счастье любить, очевидно, заслужил всё, что прилагалось вместе с единственной дочерью небедных родителей, и его нежелание взять уже завоёванное Марина, весьма, к слову, безосновательно, относила на счёт недалёкости и глупой принципиальности вкупе с детскими непобеждёнными комплексами. Женщина видит глубоко, но всегда под одним углом, и редко, пусть даже ценой частичной потери фокуса, способна охватить весь спектр обзора: Марине никогда не пришло бы в голову, а скажи ей кто, она не поверила бы, что именно эта баранья с виду упёртость и принципиальность в том, что не закон и не мораль, а он сам себе положил жизненными принципами, и покорила её на самом деле. Решив однажды, что этот цвет белый, то, будь он хоть трижды зелёным, Алексей никогда не согласился бы с этим, какие бы выгоды ему подобное не сулило, притом что требовалось лишь на мгновение даже не принять новую истину, а просто сделать вид или отвести как бы случайно взгляд, чтобы не заметить изменения спектра.
Временами, ещё до его счастливого аппендицита, ему нужно было лишь протянуть руку, чтобы взять её: разочарованную, пьяную, жаждущую грубой силы, и она всячески порой давала ему это понять — иногда полунамёками, а чаще — прямо приглашая его зайти. Трудно представить, что чувствовал в такие моменты безнадёжно влюблённый в неё водила, но он с неизменной твёрдостью, хотя и мягко, дабы не обидеть её утренних воспоминаний, говорил ей нет, чтобы, приехав домой, предаваться одиноким эротическим фантазиям в приступе буйной мастурбации, разглядывая её фотографии. Можно лишь предполагать, что помимо чувства собственного достоинства, которое неизменно пострадало бы от такого выбора, Алексея останавливало нежелание испоганить свою мечту сексом с полупьяной засыпающей девкой, мало похожей на его любимый образ, а может, он просто боялся потерять эту мечту, предпочитая глумиться над её телом мысленно, оставляя нетронутой плоть. Что делать — он жил в мире собственных фантазий, плохо сочетающихся с реальностью, которые по случайности, а скорее — не видя сколько-нибудь приличной альтернативы, были приняты им за собственный идеал чести и мужественности — атавизмов двадцать первого столетия, с которыми так и не смогла расстаться его романтическая натура.
Отматывая назад плёнку своей жизненной летописи, он уже не смотрел на неё иначе, как из могилы и, спокойно потому рассуждая о том, что было и чего не изменить, с удивлением должен был признать, что истинным счастьем его жизни было существовать в мире призраков, когда он, бесперспективный в её глазах таксист, находил безмерное удовольствие в том, чтобы чувствовать её присутствие рядом, вдыхать запах духов, слышать голос да бросать в зеркало заднего вида редкие взгляды, труся при одной мысли быть уличённым в такой страстной симпатии. Как-то она, будучи не в настроении по случаю отходняка и находясь первое время под влиянием недовольных им дружков, следуя минутному порыву сорвать на ком-то злость, высказала ему буквально следующее (он до сих пор помнил всё слово в слово):
— Знаешь, Лёш, ты не обижайся, но, по-моему, когда молодой парень добровольно садится за баранку, даже не пытаясь достичь чего-то в жизни, это уже просто диагноз. Нет, я понимаю, что ты можешь мне ответить: хорошо молодой богатой дочке заботливого папочки так рассуждать, но ты оглянись вокруг — люди как-то крутятся, зарабатывают, делают карьеру или там даже лижут жопу начальству, но всё-таки, извини за тавтoлогию, на жопе просто так не сидят. Тебя как, это не смущает?
О, как много он тогда мог бы ей ответить. Что учится на заочном, подрабатывает начинающим веб-дизайнером и достиг уже немало, учитывая, из какой недавно выбрался провинциальной дыры, но вместо этого он ответил односложно «Нет», оставив её в первый раз в недоумении: то ли полный вообще дебил, то ли не хочет опускаться до споров с такой, как она. Тогда он бросил первый, маленький ещё камешек в её огород собственного превосходства, но сделал это совсем не специально, скорее наоборот: ему, влюблённому, без единого шанса на взаимность, вдруг захотелось ещё сильнее увеличить и без того огромное разделяющее их расстояние, унизить себя, помешанного на чувстве собственного достоинства, в её и своих собственных глазах, ощутить полнейшую свою никчёмность перед лицом власти такой красоты.
Часто потом, уже владея в полном смысле ею и её телом, когда он слышал страстный шёпот: «Любимый, что ты хочешь, чтобы я сделала», он с усмешкой вспоминал этот её выпад и уже с сожалением должен был признать, что в то далёкое время, растоптанному и униженному, предававшемуся обычной вечерней мастурбации, ему, безусловно, было далеко не так приятно, как сейчас, но оргазм, который он испытал тогда, пытаясь безуспешно обуздать его пачкой салфеток, был намного сильнее и глубже, чем то, что будет сейчас, когда он грубо развернёт эту когда-то недоступную богиню лицом к своему члену и заполнит её рот миллиардами ДНК убогих бесперспективных водил. Глупо, но временами он понимал Тургенева, который прожил жизнь рядом с обожаемой женщиной и её мужем, и кто знает, не предлагала ли его возлюбленная себя, быть может, неоднократно и даже после замужества, отчаянно пытаясь разгадать этот нелепый мазохизм талантливого писателя, выражавшийся в постоянном сознательном унижении самого себя.
Алексей не видел смысла в жизни, отчасти справедливо полагая, что самые яркие её моменты остались в прошлом, и скажи ему кто тогда, что на рубеже тридцати лет всё у мужчины только-только начинается, он усмехнулся бы покровительственно, и нельзя сказать, что не имел на то совершенно основания. Огонь чересчур сильных страстей преждевременно сжёг его когда-то юную душу. Вдобавок ко всему, он был спокоен сознанием совершённой справедливой мести и выполненной миссии, и это последнее обстоятельство с объективностью открывшегося перед ним жерла печи крематория спокойно констатировало его эмоциональную смерть, вопреки суетным попыткам физиологии утвердить обратное.
Он не поддерживал отношений с родителями Марины, которые и раньше не слишком его жаловали, а теперь, подобно всем истинно страдающим людям, тщетно пытались забыться в злобе и ненависти, проклиная его за трагическую смерть дочери. Алексей не пытался их разуверить, и уж тем более не хотел посвящать в детали своего реализованного понятия о справедливости, чем, может быть, лишил себя последней надежды обрести цель и смысл, а потерявшего единственную дочь отца хоть какого-то душевного покоя от сознания, что жертва отмщена. Кто знает, сложись всё по-другому, быть может, эти два истерзанных потерей любимого существа мужчины даже заменили бы друг другу сына и отца, ведь ничто так не сближает людей, как общее горе, но судьба, или жизнь, или провидение, а скорее — сами они распорядились иначе, предпочтя покориться боли, отдаться в её власть и навсегда связать себя с ней, в смутной надежде сохранить тем самым память о той единственной, что когда-то озаряла их общий горизонт.
Размышляя о своем положении, Алексей то и дело задумывался о самоубийстве, но снова столкнулся здесь с противодействием собственных представлений о мужественности. Он считал это уделом слабых, и, сколько ни торговался со своей совестью, выдвигая всё новые и новые аргументы, не мог даже единственный и последний раз в жизни добиться от себя исключения и обойти стену, которую сам воздвиг. Его не очень вдохновляла перспектива ещё как минимум четыре десятка лет ждать окончания жизненного пути, и он предпринял ряд безуспешных попыток по возможности сократить время ожидания. Завершив этим очередной жизненный цикл, он в результате выбрал путь всех разочарованных и обделённых — снова, как когда-то, сел за баранку, но на этот раз всерьёз и надолго.
Потешаясь над собой и своей судьбой, он даже переиначил девиз советских политзаключённых на таксистский манер, и получилось: «Не уступай, не думай, не тупи», то есть не уступай дорогу, не думай о своей убогой жизни и не тупи, когда можно содрать с клиента. Когда-то полный сил и надежд молодой мужчина пополнил ряды представителей одной из отвратительнейших профессий, и он чувствовал, как сначала против воли, а потом как-то само собой, но его новый быт стал засасывать его в вонючую яму мнимой мужественности с её непременной пьянкой, разговорами о бабах и запахом высиженного пота. Впрочем, в яме было сыто и тепло и, подёргавшись для виду, он смирился, потому что ничто не ломает так, как социум, который сильного отрывает от главного, а слабому и вовсе заменяет весь мир. Трудно быть Ван Гогом среди деревенских алкашей, но не менее тяжело оставаться личностью там, где даже не представляют себе значения этого слова.
Именно таким образом ненастным осенним вечером, когда рано спускавшиеся сумерки приносили с собой первые ночные заморозки и весь мир вслед за природой будто погружался в нескончаемую депрессию медленного умирания, Алексей опытным взглядом определил в голосующем на Тверской сильно подвыпившего клиента: не до конца застёгнутая в холодную погоду куртка, чересчур развязная самоуверенная поза и блуждающий взгляд обещали находчивому бомбиле неплохой заработок уже за первую в этот вечер ходку — хорошая примета, плюс приподнятое настроение на остаток ночи.
Несмотря на то, что деньги не являлись для него сколько-нибудь существенной целью, так как скромные потребности зала ожидания конца жизненного пути с лихвой обеспечивались и третьей частью заработка таксиста, Алексей всегда искренне радовался хорошему кушу: так рыбак восторженно пересчитывает приличный улов, даже если его гастрономические потребности и далеки от рыбных блюд. Удачу нужно ловить за хвост: он резко перестроился из крайнего левого ряда и, провожаемый закономерным недовольным гулом, остановился на пару метров дальше от слегка пошатывающегося пассажира. Который, однако, и бровью не повёл, продолжая стоять с поднятой горизонтально рукой; такой может находиться в состоянии крайнего раздражения после, например, неудачного свидания, и тогда жди рассказов о том, какой он замечательный, а бабы дуры, вот, кстати, и мама так всегда говорила. Результатом, скорее всего, будет облёванный, по счастью, резиновый ковёр, судорожные поиски денег и уж точно никакого существенного заработка за такую не слишком приятную прогулку. Впрочем, столько жe шансов было за то, что клиент, подвыпив, наоборот стремится видеть во всех подобострастное уважение к своей, безусловно, достойной подобного отношения персоне и потому не сомневается, что машина послушно сдаст назад, дабы ему не пришлось отягощать себя лишними телодвижениями.
Определить такие тонкости на глаз не представлялось возможным, так что приходилось идти на известный риск, хотя и оправданный: гость, похоже, только вышел из какого-либо из двух близлежащих ресторанов, а порядочно накидаться в любом из этих мест было удовольствием не самым дешёвым, так что оставалось лишь надеяться, что он не пропил там всё до копейки.
Включив аварийку и сдав задом, Алексей заботливо открыл окно и, всё ещё надеясь заранее определить душевное состояние этого поклонника Бахуса, произнёс неопределённое: «Слушаю Вас». Приём действенный: агрессивный, всеми брошенный неудачник, скорее всего, сразу вспылит, услышав в этой фразе издёвку, но тот же неудачник в противоположном состоянии увидит здесь очередной знак уважения, выказанный его почти уже величеству и, очевидно, ответит с высоты своего положения несколько покровительственно, но явно добродушно. Но тут опять произошло что-то среднее: незнакомец неожиданно чётко, не заплетающимся языком ответил: «Это хорошо, что Вы умеете слушать. Похвальное качество». Сказав это, он замолк, как бы предлагая открыть необременительную дискуссию, с виду не испытывая ни малейшего желания поговорить о насущном, то есть «куда ехать и сколько». По долгу службы в каждом таксисте живёт начинающий психолог, но здесь богатый, в целом, опыт Алексея оказался бесполезен, и, смирившись с вынужденным риском, он уже просто спросил: «Какой адрес?»
В тот же день он вступил в странноватую террористическую группу, сделавшись, быть может, одним из наиболее последовательных её членов, когда, распивая на кухне оказавшегося не в меру гостеприимного клиента, впервые за много лет выворачивал наружу раны, чтобы вместе с сюрреалистической болью на несколько часов, но вернуть хотя бы воспоминание об ушедшей навсегда жизни. Лишь только выпиты были первые пол-литра, разговор тут же, без предисловий, направлен был в единственно возможное русло:
— Один только раз у меня был в жизни момент абсолютного счастья. Я сидел на веранде уровня второго этажа непонятного строения, упиравшегося в берег Индийского океана. Рядом сидела та, которую я страстно любил, а знакомый со вчерашней ночи индус наигрывал какой-то однообразный, поразительно заунывный мотив, что-то подвывая в такт. Чувствовалось, как ритм музыки проникает в меня и уносит куда-то высоко, далеко от бренного мира. Это был тот случай, когда счастье можно было осознать и прочувствовать, где-то даже смаковать, размазывая по нотам звучавшей песни. К слову, своей так называемой девушке я был тогда уже в высшей степени противен как мужчина, музыкант надеялся снова получить вчерашние шикарные чаевые, а сам я накурился чуть не до беспамятства местной травы, отчего и ловил запредельный музыкальный кайф. Но, чёрт побери, я был тогда счастлив как никогда раньше.
И ты предлагаешь мне променять это прошлое на убогую возню настоящего? Ах, пардон, будущего, которое даже в самых смелых мечтах поблекнет перед тем, что я уже пережил. Речь не идёт о том, чтобы смаковать обиду или упиваться давно ушедшими победами: я прожил блестящую жизнь, лучше которой не мог бы и придумать, так какого чёрта мне ещё надо. Снова испытывать судьбу — значит не удовлетвориться тем, что пережил, отдав священную память на поругание убогим желаниям удовольствий, которые и сосчитать-то мне хватит пальцев одной руки: бабы, наркота с алкоголем, плюс изощрения в чревоугодии, ах, да, ещё сладкий привкус, как её, победы — пожалуй, жри ты сам это дерьмо вперемежку с пеплом и прахом. Лучше дай мне возможность побыстрее сдохнуть, лелея своё прошлое, и бери за это что хочешь.
Я тебе честно скажу, что пока что плевать хотел на всё, что ты, то есть вы затеяли. Может, позже оно и придёт, откровенно говоря, хотел бы, чтобы пришло, всё-таки приятнее отдавать жизнь за что-то стоящее, но всё это не более чем детали. Понимаю, что мы с тобой ровесники, но всё-таки скажу тебе как человек, в жизни более опытный, — он наклонился к Михаилу, хлопнул залпом налитую водку и, дёрнув головой, продолжал, — никогда не верь тем козлам, которые повсюду кричат, что всё лучшее ещё впереди. И не надо на меня так вот снисходительно смотреть, я не какой-нибудь бесхребетный алкоголик, изливающий тебе по пьяни душу, говорю совершенно серьёзно и трезво: ерунда всё это, нет никакого сказочного потом, за определённой границей только серость и тоска. Террорист ты долбаный, мне тебя жаль, потому что ты так и не понял, что такое по-настоящему любить: когда только дышать с ней одним воздухом — это величайшее счастье. Не описать такого никакими словами, и хоть тысячу химиков скажут мне, что произошедшее со мной легко объяснимо и вполне может ещё не раз повториться, я знать не хочу их науки. На хер такое знание, к чертям собачьим.
Не было разве у тебя иногда ощущения, что какой-нибудь вечер складывается очень хорошо, всем весело, ты доволен, познакомился с какой-нибудь симпатичной, слегка подвыпившей девочкой и ей явно понравился, но вдруг чувствуешь, что, несмотря ни на что, вот сейчас, сию минуту, пора сгребать подругу в охапку и ехать с ней домой, иначе она из приятной девушки подшoфе превратится в обожравшуюся блюющую дуру, ты испортишь себе настроение дежурством около женского туалета, а то ещё, не дай бог, и вовсе вытаскивать её оттуда придётся, везти домой эту тварь станет противно, и ты посадишь её в такси, потащишься снова пить, чтобы хоть как-то развеселиться, и в результате проснёшься после обеда в компании с похмельем, депрессией, истратив все деньги и укоряя себя за то, что сам — именно сам, всё испортил накануне.
Если представление подошло к финалу, глупо пытаться его продлить, нужно опускать занавес и выгонять труппу на сцену купаться в цветах и рукоплесканиях, а там, может, позовут разок на бис автора и ладно. Так что я с твоей помощью и хочу последний раз перед публикой выйти поклониться, покрасоваться, если хочешь, всё ж таки я тоже человек и могу позволить себе некоторые слабости, но не лечи меня, пожалуйста, своей этой пропагандой. Денег мне от вас никаких не нужно, буду себе бомбить и дальше, да иногда собираться в положенное время, только, конечно, если по делу, а не просто поболтать; хотя и это тоже, чем чёрт не шутит, может понравиться. Перед лицом верной смерти тебе говорю — я счастливый человек, и умирать мне совершенно не жалко. Понимаешь ты, что такое счастье? Голову на отсечение даю, что не понимаешь. Ты мне вот придумал образ какого-то тупого работяги, которому при случае дадут наган и он пойдёт крушить направо и налево, но в главном никто из тех, кого за всю жизнь встречал, мне и в подмётки не годится, потому что я любил. Это не объяснишь непосвящённому, такое нужно самому пережить, но нужно, обязательно нужно, без этого жизнь прожитая ни черта не стоит. А вообще зря я, наверное, всё это тебе говорю, ты вон всё смотришь на меня сверху вниз, и дал бы тебе в морду, да ты ведь и тогда не поймёшь ничего.
— Насчёт в морду, это точно лишнее, — поспешил отреагировать Михаил, — ни уму, ни сердцу, а насчёт любви я не смотрю как-то там снисходительно, это уж ты сам себе навыдумывал, но сдаётся мне, не так уж я и плохо тебя понимаю. А ты в своей глупой самоуверенности не можешь предположить в человеке рядом что-то стоящее твоих личных переживаний. Не знаю, что ты там в глазах у меня прочёл; да не любил, не знаю, но что такое страсть, хорошо усвоил, и тебе, пьяному дураку, охотно расскажу: какие-то очередные британские учёные выяснили, что мужчина думает о сексе раз там тысячу в день, чуть не каждые пару минут или вроде того, тоже читал, думаю, и я тоже часто думаю, но вот только не о сексе. О том, чтобы реализовать всё то, о чём тебе рассказывал, и вся твоя фанфаронистая, к слову, не знаю, что это значит, романтическая любовь мне по боку, равно как и все бабы на свете. Я дни отсчитываю не по часам, не по рассвету или закату, а по тому, сколько и чего было сделано, чтобы приблизиться к назначенной цели, и если не было сделано ничего, или сделано мало, то и день для меня не существовал, не проходил вовсе. Не было его, этого дня, солнца не было, света, ничего, меня самого не было. И каждый абсолютно новый день требует какого-то подвига, без выходных, без роздыху: тут как-то на работе по случаю пахал неделю подряд часов по пятнадцать в сутки, и это было блаженство, самый желанный отпуск, именно от слова «отпустило» — неделю чувствовал себя свободным, отдохнувшим, весёлым только потому, что объективно не было времени, чем-то ещё, кроме офисной рутины, заниматься, и сознание, так уж и быть, дало передышку. Мысль, мой трагически влюблённый Ромео, поверь, может оказаться оружием посильнее твоих слюнтявых воспоминаний, и мне не то, что морде, мне пулю не страшно получить ради этого. Так что перестань тут пускать сопли да распинаться и, если готов с нами идти — хорошо, а нет — вали на все четыре стороны искать поинтереснее способ расквитаться со своей вонючей плотью, уговаривать не стану: слишком много чести для одного отдельно взятого героического пролетария. То, что ты совершил — достойно, вызывает исключительно уважение, но это не грёбаная медаль, которую следует нацепить на здоровенный лацкан пиджака и таскаться с ней по праздничным дням, так чтобы солнце от неё отражалось и девочки восторженные спрашивали, за какие подвиги такие вот миленькие штучки раздают. Пошло это и гнусно, по пьяни душу выворачивать — имей уважение хотя бы к тому, что совершил, и к той, которую любил.
Алексей, видимо, успокоился и с виду несколько как бы протрезвел, как это часто бывает с людьми не столько пьяными, сколько накручивающими себя и подчас неосознанно пытающимися выдать себя за таковых. Наш человек может быть и трезвый, но резать правду-матку в нормальном состоянии он считает в некотором смысле даже и моветоном, а потому непременно напяливает не себя искусственный образ выпившего, чтобы на псевдо-развязавшемся языке выдать наболевшее. Можно предположить, что это глубоко скрытая трусость пойти до конца, так как при случае позволяет утром взять самоотвод, или врождённая русская неуверенность в себе и боязнь выглядеть глупо, ведь пьяному в глазах общества простительно то, за что трезвого будут судить со всей строгостью моральных устоев, но, так или иначе, разрывающие в отчаянном порыве на себе последние майки потребители дешёвого суррогата чаще хотят казаться невменяемыми, нежели на самом деле являются таковыми. Сменив модель поведения с разнузданного матроса на палубе на задумчивого мыслителя, Алексей уже спокойно, отнюдь не наставительно, произнёс:
— Знаешь, то, что ты говоришь, очень похоже на то, что я испытал после, когда искал тех, кто это с ней сделал. Так же спать, есть не мог, всё узнавал, собирал информацию, копил, искал оружие. Конечно, всё это в меньшей степени, потому что, хотя бы и месть, но всё равно в первую очередь во имя её памяти. Здесь убить — не самоцель, скорее таким образом продлить момент отождествления себя с ней: и спешишь, и в то же время понимаешь, что за этим рубежом ведь совсем ничего уже нет, и не будет, но, тем не менее, искренне хочешь скорее приблизить финал, развязку. И ты, я думаю, тоже понимаешь, что за горизонтом одна пустота, но всё равно идёшь, поползёшь, если надо будет, ногтями и зубами станешь в землю вгрызаться, но не остановишься. Получается, ты сразу на стадию в моём случае мести перескочил, но вот ума не приложу, как. Только не подумай, это не просто с моей стороны интерес, болтовня под водочку, я, кажется, серьёзно начинаю понимать, что с тобой происходит, и честно скажу, Миша, я тебе не завидую. А главное, откуда в тебе всё это появилось без повода, без толчка что ли: бедностью ты не страдаешь, с моей колокольни, так и вовсе дела у тебя идут неплохо, молодой, не скажу, чтобы красивый, но и не урод какой, приодеться малость — и мужчина хоть куда, впереди жизнь безоблачная, а тебя так вот скрутило. С чего бы это… Поделись уж, не стесняйся, мне можно, как-никак — в могилу с собой и унесу.
— Для начала отставим лирику и по делу: я могу считать, что ты в группе?
— Да, я уже, по-моему, сказал. Какие будут приказания честному работяге, Ваше сиятельство, — неожиданно по-доброму приятно улыбнувшись, ответил Алексей.
— Хорошо. Теперь насчёт меня, если тебе так уж интересно. А то у всех вокруг, получается, могут быть слабости и тараканы, а я какой-то рыжий. Тоже хочется, знаешь, иногда поделиться, да не с кем: конспирация, едренть. Ну да, можно и расслабиться разок. Итак, интерес подогрел, собеседника накрутил, пора и карты открывать, и вот тут-то у нас с тобой выйдет неприятность: никакой красивой истории с эффектной завязкой, драмой и так далее — не чета твоей любви, как будто прямо со страниц любовного романа. Запросто так однажды задумался над этим, больше от скуки и от желания думать о чём-то в принципе, и пошло-поехало. Даже и похоже слегка на то, как влюбляются: жил себе спокойно, встретил интересную девушку, с которой приятно болтать и время проводить, вот вы мило так дружите, встречаетесь по вечерам, смешитe друг друга, и вдруг в какой-то момент — раз, и ты вдруг понимаешь, что по уши то ли в любви, то ли в говне. Так примерно и у меня вышло, заигрывал с интересной мыслью, развлекал себя, развивал идею дальше, пока не понял, что жить теперь только для неё и могу. Поскольку ты у нас в далёком прошлом, да и, пожалуй, в настоящем страстный влюблённый, то и понять, думаю, легче других сможешь. Может быть, та же простейшая элементарная химия, кто знает, да мне, честно говоря, и не хочется знать. Помешанные вроде тебя любят орать повсюду, что любовь привносит в существование смысл, ну так вот и моя, скажем так, привязанность даёт мне то же самое. Ощущения, правда, несколько более противоречивые, я бы даже сказал — гораздо более.
Иногда так вот идёшь по улице и вдруг ощущаешь себя счастливейшим из людей, обладателем идеи, которая сделала твою жизнь яркой, дала ей цель, направление, появился какой-то необъяснимый импульс не просто как-то там изо дня в день прозябать, а именно жить, на широкую ногу, уверенными, сильными шагами идти, а в другой раз сидишь в кабинете на работе и вдруг накатит такая депрессия, какой и с самого страшного перепоя не бывает. Тогда чувствуешь себя практически рабом, тратящим лучшие — да хотя бы и любые, годы жизни на непонятную затею, которая ничего хорошего гарантированно не принесёт. Это так же трудно, как любовь твою описать, но это всё-таки другое. Тут страсть такая, какую не может дать ни одна женщина, если сравнивать с чувством, то какое-то абсолютное, всеобъемлющее, первичное как само твоё рождение и к тому же совершенно неконтролируемое. Будь ты хоть тысячу раз ненавидим и презираем любимой женщиной, у тебя всегда есть шанс переломить эту ситуацию, хоть немного, но обратить её в свою пользу, мелкой, муравьиной поступью, преодолевая адские препятствия, но всё же двигаться вперёд, а здесь ты с самого начала проиграл.
Я наркоман, не смеющий и мечтать о том, чтобы избавиться от убивающей меня зависимости, потому что без неё не проживу, может быть, и дня. И всё это придавливает какой-то тяжестью вечности — ведь женщина стареет, а страсть вместе с ней, и будь ты хоть последний Тургенев, у которого «Потугин потупился» — уж лучше бы сразу обосрался, время всё равно льёт воду на твою мельницу… а мне чего ждать, на что надеяться? Так что дорога у меня только вперёд, выбора никакого, эмоции, хотя и больше отрицательные, но, по счастью, всё ещё остались, так и живу. Неплохо, по правде сказать, грех жаловаться, хотя иногда, конечно, особенно глядя на тебя, обидно делается, что лезу в петлю, так и не любив, но тут, по-видимому, кто на что учился, — Михаил замолчал, глаза его смотрели как-то по-особому, внутрь себя, и весь он излучал спокойствие и сосредоточенность, будто рассказывал только что о новом интересном проекте на работе, а не первый раз в жизни почти исповедовался малознакомому человеку, связанному с ним пока что весьма и весьма условно. Это соображение не ускользнуло от находчивого ума руководителя, и после непродолжительной паузы он счёл нужным добавить, — я полагаю, Лёш, тебе ясно, что разговор этот должен остаться между нами. Тебе уже всё равно, а мне, очевидно, без надобности остальных размагничивать, поэтому уверен, что могу на тебя в этом смысле рассчитывать.
— Как я и сказал — в могилу разве что с собой унесу на память, — усмехнулся Алексей, — после Марины и всего, что с ней связано, я думаю, это будет второе по величине событие в моей жизни, правда и последнее.
— Ты сам так решил. Кстати, сразу, чтобы не было непонимания: ты мне не меньше, а точнее, даже больше нужен был бы не в роли самоубийцы-шахида, учти это, пожалуйста. Так что, если решишь вдруг повременить с перемещением в другой мир поближе к любимой, дай мне первому знать, очень этим обрадуешь. У нас сейчас всё хорошо с финансированием и с теоретико-… скажем так, идеологической частью, но вот опытный исполнитель пока только ты один и есть — сразу хочу, чтобы знал. То есть при необходимости каждый готов к чему-то конкретному, но опыта, объективно, нет. Не то чтобы меня это сильно смущало, но потому и не хотел бы иметь тебя одноразовым, уж прости за откровенность, оружием.
— Не очень разделяю твоих опасений, и вот почему: что касается опыта, то у меня его тоже не было, и тем не менее я один, почти без денег и совершенно без поддержки, смог всё это провернуть. Поверь, ничего сверхъестественно трудного, я даже сам был порядком удивлён. Так что опыт — дело наживное; банальность, но проверил на себе. А насчёт одноразовости тоже рановато переживать: серьёзно, тебе до реализации первой, как ты говоришь, акции работать и работать, так что встретишь ещё не одного разочарованного в жизни бойца, опять же, если заявить о себе громко, то и желающие на новые подвиги сразу найдутся, у нас же какой народ — можно и в петлю, лишь бы белой вороной не смотреться в глазах дорогих соплеменников и прочих там родственных душ. А всяких там вояк отставных и недовольных, поверь водиле, очень и очень много. Есть целый пласт ветеранов спецслужб, вышвырнутых почти что на улицу новой системой, которой честные и идейные совершенно ни к чему, только пилить бабло мешают. Этих демагогией, конечно, не проймёшь, но если у кого-нибудь, к примеру, дитёнок заболеет, и родная система здравоохранения ожидаемо плюнет на сына героя, оставив помирать, то на такой трагедии можно всё что угодно выковать. Да и такая не обязательна, тут сойдут и всякие там бытовые мелочи да несправедливости, главное, чтобы, как это у нас теперь модно, слишком явно тобой пренебрегли — и вот тебе готовый профессионал, хорошо знакомый с тактикой противника, материально стимулированный и всё-таки идейный, ведь не на криминал же пашет, а по совести — за правое дело. У таких главное, чтобы по совести, а уж это качество у них вполне себе гибкое, их и этому, в том числе, учат. Так что не кисни особо, поднаберёшь себе такую армию, что сам ещё удивишься. Всё же бродит, только выхода ищет; момент, что сказать, выбрал ты как нельзя более удачный, самое время железо ковать, ах, как всё горячо, — глаза Алексея уже горели неподдельным огнём не просто заинтересованности, а чего-то с виду большего, что стало явным сюрпризом для него самого, потому что он вдруг как-то на полуслове замялся и потупил взор, как стеснительная девочка на школьной дискотеке.
— Ба, да ты у нас ещё тот фрукт, как я посмотрю, — подбадривал Михаил, — только строишь из себя простачка, а соображаешь ещё как.
— Ну, ты уж не преувеличивай, — отмахнулся, впрочем, довольный оратор, — тут много ума не нужно, когда возишь по большей части пьяных из ресторанов, много чего наслушаешься. Люди недовольны, это факт, вот только пока выхода своему недовольству не видят. И народ, что важно, всё больше простой, не шибко-то образованный, от сохи: такие на болтовню размениваться не станут, повздыхают, поохают, да и за дело сразу примутся. Только вот как бы они нас, или, если без меня, вас, первых не порезали: дубина, или как её там у Пушкина, народной войны — опасный, по сути, предмет, непредсказуемый…
— Чем больше ты говоришь, тем меньше мне хочется тебя потерять после первой же акции. Есть в тебе что-то настоящее, ты ведь сам от той же самой сохи, потому и судишь так уверенно. Я, впрочем, считаю, что так или иначе толпа есть толпа и нужно найти лишь верную отправную точку, которую, кстати, по-моему, уже нашёл, и тогда оседлаешь любой процесс или там хоть поток вместе с горной лавиной русского бунта, но иметь всегда возможность обсудить с тобой что-нибудь, посоветоваться очень желал бы. Надо тебе дать почитать что-нибудь жизнеутверждающее что ли, авось поможет, — уже не говорил, но размышлял вслух Михаил, — вот так и не знаешь, откуда ветер подуть может. Делом мы всё-таки заняты нужным, пусть бы и не очень с виду привлекательным. Весь наш чудесный отечественный великан на глиняных ногах всё равно рухнет — и скорее рано, чем поздно, но мы можем, если повезёт, сделать это падение контролируемым: подстелить, где надо соломки, что-то поддержать, но многому, конечно, дать свалиться безвозвратно в самые глубокие тартарары, да ещё и землицей присыпать для верности. И почему мы в России никогда не можем обойтись без крайностей, всё-то нам нужно проходить через непременные ломки да кровопролитие... Без этого скучно, может быть, но реформировать плавно мы не умеем, так что получается всегда, как завещали уже почти предки — «до основанья, а затем»: даже и теперь сначала распродаём страну с молотка, а потом спохватываемся и начинаем национализировать. Всё как-то непоследовательно, импульсивно, хаотично, хотя, казалось бы, сто пятьдесят, то есть, уже сто сорок миллионов, образованных по большей части людей, неразрешимых, ярко выраженных национальных или религиозных проблем нет, страна богатейшая, инфраструктура, худо-бедно, наличествует, так нет же, надо нам непременно всё через колено ломать. Наше экономическое проклятие не в нефти и газе, как сейчас модно говорить, а в неспособности плавно эволюционировать. Возьми хоть нынешнюю ситуацию: да, конечно, бюрократия заела и так далее, но почитаем того же Драйзера — сто лет назад в Штатах творилось то же самое, и ведь ничего, справились, ушли потихоньку от бытовой коррупции, ограничились распилом миллиардов через систему лоббирования, и на тебе, живут вполне себе счастливо, как-никак построили процветающую богатейшую сверхдержаву, так что же нам мешает?
— Терпения нет.
— Что, прости? — вышел из оцепенения Михаил, который и говорил-то, видимо, больше сам с собой.
— Русский человек ждать не может, это противно его природе. Нам нужны яркость, риск, быстрота, а иначе сопьёмся от одного ожидания.
— А ведь, наверное, ты и прав. Никто же не обвиняет всерьёз население Южной Америки, Африки или Юго-Восточной Азии в том, что они раздолбаи и работать не хотят. Тут культура, там буддизм, здесь климат не способствует — стряс с пальмы связку бананов и на кой вообще работать. Большая часть населения Земли живёт по своим законам и неплохо, к слову, живёт, а нам всё вот уперлось идти европейским путём, как будто других вообще нет. Но тут уж, как ты правильно заметил, и выходит на авансцену наш максимализм — раз что упёрлось, вынь да положь, станем хоть в стену головой биться, но не успокоимся. Что вот, казалось бы, современному русскому человеку надо: работа есть, брюхо набито, пивко потягивает, по ящику сто каналов, бабы красивые не перевелись ещё, энергоносители, считай, пока ещё копеечные, вокруг всё более-менее доступно, если ты не полный только имбецил и вкалывать хотя бы через раз можешь. Живи, радуйся, купи себе ВАЗ с автоматической коробкой, затонируй и гоняй на дачу помидоры сажать, ляпота сплошная, да и, к тому же, незаслуженная абсолютно — после семидесяти-то лет жесточайшего исторического эксперимента. И всё тихо-мирно, но только дай нашему мужику разгуляться, как похерит он все эти прелести одним махом и пойдёт в разнос губерния. Обидно, века целые уже прошли, а ни черта не меняется: вешали, стреляли, в лагерях гнобили, миллионы под танками немецкими схоронили, а нашему Ване всё одно по боку — знай себе ноет, что где-то тама, в ихних Европах, люди приличней нашего живут. Ему бы свою землю пахать, а он на чужую заглядывается, и никак совершенно ты его не переубедишь, а вот втянуть в какую-нибудь новую авантюру — это пожалуйста. Так что, думаю, если не мы, то кто-нибудь другой, и похуже, обязательно постарается, а значит, дело наше правое, и мы победим, вот так вот, коллега, — устало закончил Михаил свой воображаемый митинг и, засмеявшись, посмотрел на Алексея, — ну любит русский человек поболтать, ничего уж тут не поделаешь.
— Да болтай себе, пожалуйста, я ж разве против. Только не очень уж увлекайся, а то рассуждать всегда приятнее, чем делать, а ты, пожалуйста, не забудь, что, прежде всего, на дело меня подписал, я долго в подвешенном состоянии находиться не могу.
— Не переживай, дорогой ты мой товарищ, будет тебе дело, всё будет, и какава с чаем тоже непременно. Такая уж пошла, по-видимому, масть. Дам тебе знать, когда состоится первое общее собрание, там и познакомлю тебя с остальными, — Михаил деликатно опустил тот факт, что среди остальных пока что числились лишь двое, но теперь он был относительно спокоен: финансируемая группа обрела первого боевика, так что пятым желательно было всё-таки иметь ещё одного практика, но при наличии острой необходимости, то есть, проще говоря, если время совсем будет поджимать, он мог набрать и вовсе кого угодно, пусть даже и с тем, чтобы при случае от кого-нибудь потом и избавиться: пустить немного крови ещё до первой акции не помешало бы в качестве хорошей проверки на прочность, да и в целом окончательно убедило бы остальных членов в серьёзности начинания. Слово «член» он тут же решил при случае заменить на какой-нибудь более подходящий термин, но, как назло, кроме «адепт» в голову ничего пока не лезло.
— А всё-таки плохо, что ты испробовал ненависть раньше любви, — вывел его из оцепенения Алексей, разливая вторую бутылку. Только что из морозилки, тянущаяся вязкая жидкость приятно щекотала горло, радуя вкусовые рецепторы контрастом холодного с обжигающим действием спирта. Кухня в квартире Михаила являла собой образчик давно ушедшего в прошлое благополучия московской квартиры конца восьмидесятых: местами облупившийся кухонный гарнитур грязновато-жёлтого цвета, испещренный следами от чашек и стаканов дубовый раскладной стол в комплекте с расшатанными стульями, топорщащийся линолеум, укладываемый свежим толстым слоем каждым поколением, желавшим начать жизнь с нового в буквальном смысле листа, которых, таким образом, за неполные полвека накопилось штук семь, и под каждым лежали воспоминания о светлых надеждах, рутине ежедневного бессмысленного труда и в итоге — непременном для России пьяном разочаровании, когда вид из окна под портвешок с селёдочкой заменяет все без исключения жизненные горизонты.
Тем несчастным, кому незнакомо удовольствие выпивать, сидя на личном, персональном балконе, непринуждённо болтая с соседом о ценах на бензин, качестве зимней резины, дорожающей жизни и, непременно, дурах-бабах, не понять передающегося, наверное, уже в самом отечественном ДНК исключительного наслаждения собственностью. Тысячу лет не было у нас своего угла, заедаемые вшами дети копошились в грязных крестьянских избах, неожиданно сменившихся грубой действительностью пролетарских коммуналок, и лишь на излёте социалистической вечной стройки мы вкусили это чудо из чудес — отдельную жилплощадь. В ней, и только в ней кроется секрет нашей редкостной любви к домашним посиделкам с непременным обжорством и запоем, кухонным беседам далеко за полночь и соблазнению юных провинциалок под мерный гул работающего телевизора. Повеявшая из-за океана свобода, взвинтив рыночными механизмами цены на недвижимость до космических, по меркам обывателя, высот, сделала квартирные удовольствия и вовсе бесценными, при этом сосредоточив их на кухне, пока в соседних комнатах спали упорно отказывающиеся умирать родители и усиленно плодящаяся молодая семья старшей сестры. И тогда герой нового времени, мацая, облокотившись на плиту, грудь младшей, стал шептать ей вместо нежных скабрезностей обещания, что предки не вечны, и скоро они на законном основании займут освободившуюся широченную софу, чтобы, спешно расписавшись, перевести отношения в положенное русло, а пока, прямо здесь, хотя бы чуть-чуть, но поработай… сама знаешь, чем. Первый поцелуй, первый секс, первый даже минет если непосредственно и не происходил, то начинался в семи квадратных метрах провонявших борщом выцветших обоев, и, подобно давно ушедшим поколениям укладчиков линолеума, семьянины новой волны первым делом брали кредит на ремонт именно кухни. Любой сколько-нибудь серьёзный разговор, скандал или праздник требует привычного антуража.
— Есть определённые законы, по которым развиваются чувства, и нарушать их не всегда безопасно, — продолжал решивший, по-видимому, высказать этой ночью абсолютно всё, собутыльник, — если ты летишь на высоте десяти километров вопреки аэродинамике, то ты, скорее всего, падаешь. Не спорю, предсмертные ощущение пилота за штурвалом приговорённого самолёта гораздо сильнее, ярче и, наверное, прекраснее ровного потягивания обожаемого тобой вискаря, — указал Алексей глазами на уставленную бутылками внушительную полку, — пока двухпалубный комфортабельный борт несёт тебя навстречу чему-то очень интересному, но свободное падение имеет неприятное свойство весьма скоро окончиться столкновением с грешной землей. И вот выдержишь ли ты столь радикальное возвращение с небес обратно в суровую реальность, пусть даже и сделавшись за триста секунд штопора мудрейшим из людей, это, пожалуй, вопрос. Да и вообще — захочешь ли заново ступить на пропитанную керосином почву.
— Мать моя, да ты никак у нас тоже в философы записался. Не пугай меня, пожалуйста, хоть ты-то твёрдо стой на ногах, — очевидно, Алексея следовало держать подальше от всякой метафизики, ибо надорванный горем человек способен делать самые неожиданные выводы из, казалось бы, совершенно очевидных фактов, — лучше расскажи мне что-нибудь ещё про Марину, мне, честно признаюсь, нравится слушать тебя в моменты вдохновения, а когда говоришь о ней, ты прямо-таки расцветаешь.
— Зря я нацепил на себя эту маску недалёкого пролетария. Ты удивишься, но мудрость в некоторых случаях приходит и без участия образования, и я прекрасно понимаю, что ты хочешь увести меня к разговору на любимую тему, чтобы я встряхнулся, приободрился и ещё раз напомнил самому себе, что жизнь кончена, а план окончательного с ней расставания составлен и мною подписан. Позволь один совет: не делай типичной ошибки женщины, никогда не считай, что ты по умолчанию хитрее человека рядом — можешь обвести его вокруг пальца, плести интриги, но не расслабляйся никогда. На одной лишь излишней самоуверенности, в моём случае — женской, я лично выстроил здание безумной, страстной любви, о которой не мог даже и мечтать.
— И, я полагаю, несмотря на свою прозорливость, ты мне всё-таки об этом расскажешь.
— Почему нет. Расскажу, что такое цель и что бывает после того, как она достигнута. Тебе будет это полезно именно в твоём, по привычке оговариваюсь, в нашем деле. Ну, да мне простительно, учитывая, что весьма скоро я буду уже историей этого движения: первой, так сказать, жертвой борьбы во имя новой борьбы. Ты зря на самом деле переживаешь, если всерьёз считаешь, что скопировал большевиков и иже с ними, твоя мысль совершенно новая и по-настоящему уникальная, но почему-то ты панически боишься себе в этом признаться. Не переживай, бремя таланта тебя не раздавит, гений может быть только от искусства, а все остальные — мастеровые да плотники. Ну да вернёмся к теме доклада. Итак, самоуверенность. Бич и корень подчинённого положения женщины. Чем она красивее, тем больше ей хочется брать просто так, без напряжения и усилий, и вот здесь-то, пусть и непросто, но всё-таки можно её поймать. Открою маленькую тайну: абсолютно любой мужчина в состоянии заставить себя полюбить любую женщину, независимо от разницы материального, социального и иного положения, и пусть он даже будет совершенный урод, а она первая красавица всей планеты. Дело техники, основанное как раз на её самоуверенности. Когда-то мне хотелось унести этот секрет в могилу, ну да ладно. Потом, что греха таить, ты ведь тоже не очень-то и жилец, и так или иначе, но весьма скоро за мной последуешь: известное дело — революция пожирает своих детей, так что, может, и сохраним милый секрет от массового надругательства. Вот чёрт, опять я отвлёкся…
Итак, я в прошлый раз слегка приукрасил картину: после моего аппендицита Марина на самом деле меня ещё не полюбила, она просто заинтересовалась, хотя, понятно, для женщины это полдела. Ну да, половина её мне не была нужна, я же всё-таки страстно любил, и подавай мне всю целиком. Кое-как там заинтересованность дошла до постели, но впечатления в целом не ах. Ты не представляешь, что такое спать с женщиной, которой ты противен физически, то есть в прямом смысле. Как с человеком ей вроде с тобой очень интересно, но от поцелуя прямо-таки почти буквально выворачивает, поэтому даже в сексе старается задом от тебя отгородиться, чтобы не видеть. Здесь к вопросу о женской натуре: регулярно превозмогать отвращение лишь потому, что решила присмотреться к знакомому получше, это сильно. Какая же дикая в них сидит жажда новых ощущений, если ради таковых они готовы терпеть форменное надругательство над своим телом, хотя, пожалуй, оно и дано им как инструмент достижения новых эмоций. Я, может быть, где-то сумбурно изъясняюсь, но суть, полагаю, до тебя доходит. У меня странная черта: когда с увлечением о чём-то говорю, непременно получается как-то коряво. Ты, к примеру, наоборот: речь так и льётся, заслушаешься, а меня вот бог обделил. Всё-таки образованность и эрудиция — штуки в человеческом хозяйстве полезные. Вот видишь, опять отвлекся. Тебе, кстати, хотя бы интересно?
— Очень. Я как та девушка — уже готов к надругательству, лишь бы услышать историю до конца. Весь внимание.
— Это радует. Итак, подхожу я к такой дилемме: задел имеется, но что-то дальше нужно всё равно делать, иначе потухнет заинтересованность, и вот тогда уж точно конец. В ближайшей перспективе мне предстояла нелёгкая задача — скрыть за маской обычных ухаживаний настоящую страсть, сделать вид, что мой бог солнца — всего лишь понравившийся симпатичный фонарик на бульваре повседневности, как можно дальше оттянуть и не открывать себя, потому что влюблённый я для неё уже совершенно открытая книга, в которую чего ради в принципе лазить-то, а тем более, когда тебя в процессе имеет весьма непривлекательный тип. Кстати, в ощущениях от такого секса что-то особенное есть определённо: когда та, которая тебе дороже собственной жизни, лежит под тобой с закрытыми глазами и силится выдержать пытку, это настолько ужасно и отвратительно, что в какой-то момент кажется — большего унижения нельзя и представить, но вдруг становится непередаваемо хорошо. Похоже на описание полёта на сверхзвуковом истребителе, который набирает резко скорость, уши закладывает от шума и перегрузок, и тут же, перешагнув рубеж звука, эйфория абсолютной тишины, как будто ты достиг некой отправной точки, и теперь жизнь будет прекрасна всегда. Странное, необъяснимое ощущение, но именно потому и великолепное — это я снова про секс. Вообще в том, чтобы причинять боль любимому человеку, есть особенная, ни с чем не сравнимая красота: мне искренне жаль, что ты не смог и, наверное, уже не сможешь этого испытать, но Маркиз де Сад был далеко себе не дурак, когда добавил некоторой, я бы сказал, духовности в опостылевший рутинный процесс.
Итак, придумал я поехать в отпуск на Гоа, о котором только что рассказывал, и, натурально, взять с собой благоверную, хотя как раз верности на тот момент в ней было маловато, и надо испытать ту дикую бессмысленную ревность, которая не может найти себе выхода — обязательств-то никаких — чтобы понять, каково это — умирать и силой воли возрождать себя из праха чуть только не через день. Как я тогда с ума не сошёл — до сих пор не понимаю, ведь нагрузка на психику запредельная. Может, подсознательно хотел, утащив её подальше, хоть на две недели — уж на короткий-то срок, но обладать ею полностью или, в крайнем случае, не делить с кем-то ещё. С какой радости она согласилась, до сих пор не могу понять, но, видимо, решила в свою очередь точку поставить и разобраться с горе-водителем. Добрались мы до места, с отелем, к счастью, повезло, да и с номером тоже: один балкон, выходящий на запад в считанных метрах от океана, чего стоил. Тут тактика заканчивается и начинается стратегия: проигрывать раз за разом сражения, чтобы победить в войне. Пункт первый, он же самый сложный: дать ей понять, что она бревно, и лучше никакого секса, чем такое убожество. Убиваем разом двух зайцев: создаём ей не отягощённые противной физической близостью приятные воспоминания, а заодно намекаем, что вообще-то у меня бывало и лучше. Ничто так не ранит женщину, как мысль о том, что кто-то где-то когда-то превзошёл её в чём бы то ни было, а тут не хухры-мухры, сексуальность на кону: на избалованных жизнью красивых баб только такое и действует. Как ни странно, для меня оказалось тяжелее всего решиться и провернуть операцию, придравшись к какой-то мелочи, а непосредственно целибат я выдержал с честью: тут помогло и то, что в постели она была на самом деле чистый нуль, но, видно, привыкла быть любимой, потому что в другом состоянии это же чистой воды издевательство над мужчиной.
Дальше — больше: постепенно видимо охладеваем к объекту, так чтобы валялась целый день на пляже одна, благо в отеле с молодёжью не густо, можно быть спокойным, а нам, знаете ли, интереснее с книжкой да чаем. Конечно, ничего нового, «чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей», но это хорошо в теории или применительно к практике величайшего поэта своей эпохи, а простым смертным всё куда труднее даётся. Постепенно добавляем подчёркнутую холодность даже и к поцелуям, и окончательно переходим в формат нежной дружбы — такое заденет и самую толстокожую. Собственно, всё: дальше выдержать характер да не сломаться, и дело более-менее в шляпе — вместо того чтобы разъяснить себя окончательно, предлагаем её вниманию совершенную загадку, а там мучайся. Однако по прилёту остаётся в таком случае лишь одно: играть ва-банк. Ты должен её бросить. Без видимых причин, решительно и грубо, чтобы первый раз в своей розовой жизни она услышала от кого-то «Прощай». И тогда, даже если этот кто-то ей всё ещё безразличен, он тем не менее займет особенное, которое будет поважнее, чем первое, место среди её увлечений. Это непередаваемый кайф, когда идёшь по лезвию бритвы и рискуешь больше никогда её не увидеть, смотришь на фотографию и говоришь себе: «Это конец», потому что физически ощущаешь, как твоя любовь умирает. Когда знаешь, что скоро получишь её — не чувствуешь, а именно понимаешь. А понимать, мыслить, планировать, создавать или, наоборот, давить мне всегда удавалось. Вот только это оказался уже лишь трофей — торжество воли, характера и... ненависти: как я ненавидел её и себя за то, что убил эту страсть. Убил, чтобы не сойти с ума — а так ли нужен мне теперь ум? Зачем теперь все эти амбиции и свершения? Это даже хуже, чем Пиррова победа, потому что лучше было бы проиграть: утопить душу в грязи её тщеславия и умереть: одиноким, глупым, но дышащим, живым, — Алексей замолчал и будто вопросительно уставился на Михаила.
— Видишь, — отвечал тот, — как пел гимн любви, так всё коряво, а как дошло до чего-то посерьёзнее, так и полился стих из уст поэта. Разрушение вдохновляет больше, равно как и трагедия, которой, пожалуй, была и остается эта страсть. Знаешь, я и десятой доли твоего не пережил, но всё-таки мне думается, что, если бы не её страшная неожиданная смерть, то совсем со временем затухли бы твои чувства: вроде как перегорел.
— Потому и убил, — отрешённо проговорил он, — чтобы хоть что-то осталось.
Стало как-то неожиданно тихо, и лишь чувствовалось, как повисшая над ними гнетущим облаком пауза могла в любой момент разразиться самой что ни на есть грозой.
— Твою же мать, скажи, что ты в переносном смысле это только что говорил, недосмотрел, мол, сглупил и так далее, — Михаил смотрел ему прямо в глаза и чувствовал, как взгляд его стекленеет, а лицо превращается в недвижимую посмертную маску. Алексей задумчиво поглядел на лежавший на столе кухонный нож, которым не так давно строгал неприхотливую закуску, поднял глаза на собутыльника и, видимо, что-то для себя решив, спокойно ответил:
— Да, такая вот штука жизнь.
Та, кому непосредственно обращены были эти слова, преспокойно разлагалась сейчас на дне какой-нибудь второсортной речки, но, хотя Михаил и сделался уже агностиком и почти что фаталистом, составлять ей компанию явно не входило в его планы, а потому он инстинктивно, не давая разговору затухнуть, продолжал беседу, как будто не было только что никакой борьбы внутри сидевшего напротив убийцы, и они продолжали мило общаться, несмотря на превратившийся в грозное оружие разделочный нож. Его лезвие слегка переливалось в лучах светящей с улицы рекламы торгового центра, эргономичная пластиковая ручка откровенно предлагала себя расторопному хозяину, и вид этой холодной бездушной стали на несколько мгновений приковал взгляд. Вдруг неодушевлённый, казалось, предмет, начал медленно подниматься над столом, острием почти коснулся тела, но, неожиданно круто развернувшись, очутился к нему задом: Алексей вежливо, рукояткой вперёд, подавал товарищу снова превратившийся в обычную кухонную утварь предмет.
— Твоя очередь колбасу резать.
— Да, конечно, — очнулся Михаил, — что-то я задумался. Послушай, а как же те даги, их-то тогда за что, — он уже окончательно пришёл в себя и копался в открытой двери холодильника.
— За дело, как же ещё. Они действительно отбирали машины и при случае убийством не брезговали, это я наверняка узнал. Столкнулся с ними случайно, уже когда бомбил: нагло, белым днем, на глазах у десятка свидетелей выкинули на светофоре молодого парня из машины, и что взбесило — зачем-то полоснули бритвой по лицу, так что у того даже ткани разошлись: совершенно же без толку, дали бы по башке и ладно, им машину-то отогнать в какой-нибудь ближний гараж пять минут было нужно, он за это время трясущимися руками и ноль-два набрать бы не успел. Ненависть — это конечная точка, она может порождать только ещё большую ненависть, и, раз попав туда, обратной дороги уже нет. Мне нужно было продолжать кого-то ненавидеть, это стало единственным смыслом жизни, и я нашёл себе занятие на два почти года, но затем как-то резко охладел к роли борца за справедливость, стал искать чего-то ещё, а тут как раз ты.
— Тяжёлая у тебя, Лёш, судьба. Но всё-таки, повторюсь, буду надеяться, что ты к нам не за одним суицидом пришёл: много ещё полезного можешь сделать. Не буду врать — не хорошего, но именно полезного, а там — понимай, как знаешь. Сдаётся мне, не просто так ты всё это рассказал, вот только не обессудь, но я ни в судьи, ни, тем более, в священники не гожусь. Скажу, как думаю: за то, что ты сделал, только сам себя осудить и можешь, потому что один знаешь, мог ли, хватило бы сил поступить иначе; от этого и весь приговор — жертва ты или убийца. А теперь я, пожалуй, вызову тебе такси и отправлю домой, чтобы избежать этих утренних, чуть смущённых похмельных взглядов, натянутости выражений и молчаливого грустного завтрака: ты уж не обижайся, но люблю встречать новый день не связанный обязательствами ушедшего. Машину завтра заберешь.
Они распрощались показательно дружелюбно, как бы демонстрируя неизменность главного и в связи с этим бренность всего сущего, включая уголовно-наказуемые любовные похождения одного из них. Алексею было приятно раз в жизни поговорить с кем-нибудь начистоту, и хотя он плохо разбирался в природе подобной тяги откровенничать, зато явно чувствовал облегчение — от того ли, что излил душу, или вследствие спокойной реакции Михаила на его украшенный новыми деталями рассказ. Даже и самым сильным требуется время от времени поплакаться на жизнь не только отражению в зеркале, с которым, к слову сказать, к тому же весьма неудобно чокаться, а надорванный, хотя всё ещё и не сломленный, глубоко несчастный Леха уже давно не являл собой образчик лихой мужественности. Странно, но позже ему временами действительно становилось легче в компании этих потерявшихся утопистов, он чувствовал себя не настолько одиноким, когда видел рядом, если не совсем таких же, то хотя бы отдалённо похожих на него людей. Безысходность, которую он считал уникальным своим заболеванием, как выяснилось, царствовала практически повсюду и даже грозила стать оружием в руках нескольких инициативных товарищей, готовых с её помощью добавить немного соли в свою чересчур запресневевшую жизнь. Принадлежность к большинству огорчала его натуру индивидуалиста, но в то же время успокаивала зарождающейся смутной надеждой на терапию, которую непременно изобретут, стоит лишь проблеме сделаться чуть более массовой. Вообще он как-то раньше не рассматривал всерьёз перспективу жить надеждой на выздоровление от, казалось бы, смертельного недуга, но стоило признать, что сейчас ему, как больному, стало заметно лучше.
Алексей всё так же мало сомневался в неизбежности покинуть этот мир в самое ближайшее время, но это перестало быть для него навязчивой идеей, ежеминутным размышлением, преследующим несчастного повсюду, вместо этого превратившись в спокойное осознание грядущей смерти всякого живого существа, в его случае — лишь несколько более скорой. Жажда жизни, которую, как с удивлением обнаружилось, он так и не смог окончательно побороть, материализовалась в простой императив: «Живи, пока живёшь», и казалось удивительным, почему столь элементарная мысль не родилась в его голове раньше. Приходилось, так или иначе, признать действенность экспериментального препарата и поблагодарить судьбу, что для разнообразия, по-видимому, решила скрасить ему последние дни или месяцы — смотря по расторопности Михаила, перед гибелью. Что до самой идеи, то, признавая её жизнеспособность, он тем не менее решил по возможности устраняться от более тесного взаимодействия с группой, разумно мотивируя своё поведение одноразовым характером предстоящей работы: в конце концов, чем он меньше знает, тем другим же и лучше в случае провала операции, исключать который совершенно было бы верхом неразумности. В остальном жизнь и после судьбоносного знакомства протекала как-то до обидного тихо и спокойно, будто специально погружая его в омут безмятежности, чтобы тем больнее сделать будущее прощание, но Алексей не слишком обижался: взяв и без того сверх положенного, не стоило гневить бога, судьбу или кого-то там ещё, с кем он имел все шансы увидеться в ближайшее время.
Ирония состояла в том, что по завершении серии откровений Михаил, очевидно, назначался к зарезанию тут же, не отходя от кассы, а точнее кухни, и если бы не открывшаяся неожиданно возможность достойно окончить земной путь, Алексей, несомненно и почти уже привычно, обагрил бы руки кровью пока ещё невинного человека. Тому оставалось лишь поверить, что какая-то сила если не руководила, то, по крайней мере, направляла его действия в нужный момент, когда жизнь предоставляла возможность выбора, и одна дорога слишком очевидно вела к желанной цели.
Не менее вероятно, однако, смотрелась и версия кратковременного обострения мыслительных и аналитических способностей, когда того требовали обстоятельства, как, пожалуй, произошло в случае с Иваном, но каким образом на взмах его руки откликнулся идеально подходящий под разработанные им принципы человек с более чем необходимым к тому же опытом практической деятельности, не говоря уже о порядочной дедукции и умении долго и сосредоточенно работать почти что в подполье, оставалось пока непонятным. Прошлая его жизнь была полна случайностей, но то, что происходило с ним сейчас, больше напоминало движение по заранее спланированному сценарию, настолько удачно порой складывались обстоятельства. Мысль, казалось, обретала форму энергии, преобразовывавшей действительность в соответствии с текущими потребностями идеи, и, непоследовательная в деталях, в главном жизнь его теперь чётко следовала логике поставленной цели, несмотря, а иногда и вопреки собственным действиям или даже ещё лишь намерениям.
Ответственность, так или иначе, гнетёт каждого, и степенью независимости в принятии решений отличается по-настоящему свободный человек от судорожно ищущего ярмо раба. Но и сильнейшим из характеров требуется временами передышка, когда собственную волю можно хотя бы на короткий период или даже миг отдать на откуп чему-то, а лучше кому-то высшему: богу, провидению или, на худой конец, бессильному фатализму. Количество, продолжительность и возможность контролировать такие вспышки слабости одних возносит на вершину власти, а других превращает в поддакивающее стадо, вот только очевидность этой новой истины для Михаила всё ещё была кажущаяся. Желать иметь нерушимый фундамент для жизни из моральных устоев, недвусмысленных понятий о добре и зле, гуманности и сострадании не только похвально, но нужно обществу и человечеству в целом, вот только способно ли оно на самом деле на этот подвиг. Четыре пятых населения Земли плевать хотело на иное право, кроме силы, и ничего себе, справляется, не очень-то и спеша впитать в себя идеалы всеобщего равенства и свободы. Ветхий Завет в его понимании был верхом развития человеческого общества, когда десять понятных каждому правил регламентируют все основные аспекты жизни. Христианство, с его противным человеческой природе всепрощением, завело общество далеко в сторону от переданных Моисею основ, и появившийся вслед за тем Ислам стал лишь попыткой вернуться к утерянной в побеге за новизной целостности.
Разве не несправедлив Бог, который, бросив послушное стадо, ринется на поиски единственной неразумной овцы, потерявшей в него веру?! Почему в его царстве кающемуся грешнику радуются более, чем целой дюжине праведников, что это за высшая, недоступная простым смертным арифметика. Люди, которые устали тянуться к чему-то противному их природе, превращаются в материал для любого, по сути, эксперимента, не исключая и того, который, быть может, претворит в жизнь и он сам. Трудно бить растопыренными пальцами, нужна концентрация на чём-то единственно верном, отчасти потому, что, обленившийся от сытости мозг чересчур цивилизованного человека не способен более воспринять сколько-нибудь сложную мысль. Нужна педаль газа, на которую отчаянно можно было бы давить, и ничего больше: ни руля, ни тормозов, ни даже стёкол для обзора местности, чтобы и думать отвыкли, на чём и куда несутся на полном ходу, лишь тогда можно всколыхнуть это источающее зловоние и испарения болото, превратить его в бурный горный поток — чистый и несокрушимый. И хотя задачи, поставленные им самому себе, пока ещё исключали столь масштабное раскачивание основ, Михаил находил несомненно полезным размышлять об этом, разумно полагая, что ответ на вопрос об истинных мотивациях современного общества существенно упростит выполнение любой из стадий его лишь начавшего зарождаться плана.
Ситуация благоволила к развитию наступления, и он решил устроить первую встречу неполной ещё группы в самое ближайшее время, чтобы познакомить новоблагословенных товарищей, дать им немного притереться друг к другу, освоиться с новой ролью и вообще свыкнуться с мыслью, что всё это всерьёз. Нечто большее, чем просто заинтересованность, он, как ни странно, увидел на данном этапе у одного лишь Ивана, хотя именно с ним не обмолвился пока что и словом о деталях замысла, но казавшееся безошибочным чутьё подсказывало, что именно здесь он попал в самую точку. Бывает, что между двумя людьми сразу рождается какая-то особая связь, то, что в весьма упрощённом виде в народе именуется «рыбак рыбака», но по каким-то неосознанным признакам он чувствовал в нём своего, который сможет увлечься и поверить так же, как сделал это он сам, а быть может, даст ему ещё и дополнительный импульс творить.
«Творить» — это неожиданное слово пришло ему на ум случайно, как будто, разговаривая свободно на не родном всё-таки языке, вдруг удачно подбираешь, казалось бы, давно забытый со школьной скамьи термин и искренне потом удивляешься возможностям собственной памяти. Вот только о памяти ли идёт здесь речь. Разве воплощение в жизнь любой идеи не есть процесс творческий, хотя бы и требующий подчас вопиюще прикладного подхода? Чем отличается он от, к примеру, композитора, старающегося перенести на нотную бумагу рождающийся в его голове мотив. Если и есть здесь разница, то лишь в том, что его задача несравненно сложнее, ведь предполагает работу с гораздо менее предсказуемым, доступным и податливым материалом, чем нотная грамота, глина или акварель. Его Давиду предстоит по-настоящему сразить Голиафа, а не мирно прозябать под ласковым итальянским солнцем, подобно творению Микеланджело, пока разъяренная стихия или подобная ей толпа не превратят его снова в бесформенную груду мрамора. Он не может поехать в Лувр, чтобы там на примере величайших мастеров кисти учиться живописи, его техника не должна знать педагогов и авторитетов, ему предстоит чистое кристаллизованное творчество, результат которого, быть может, и не суждено когда-либо увидеть. Признание таланта живописца может и запоздать, но написанные картины от этого не исчезнут, а чем прикажете удовольствоваться на жизненном пути лично ему, кроме как сознанием раз за разом издевательски незначительного приближения к бесконечно далёкой цели.
Усилием воли отбросив меланхолию, он стал искусственно переводить себя на жизнеутверждающие рельсы, стараясь избежать опасного в таких случаях самокопательства. Михаил давно заметил, что анализировать собственную деятельность можно лишь в виде отдельно взятых фрагментов процесса достижения какого-либо результата, потому что стоит лишь попытаться охватить понятие жизни целиком, как становится до жуткого очевидно, что путь неверен, а цель предательски неочевидна. Любой человек, поразмышляв на тему «что я сделал за последние три года», найдёт массу поводов для радости от повышения зарплаты и карьерных успехов до уменьшения дозы потребляемого в пересчёте на чистый спирт алкоголя с литра до шестисот миллилитров в неделю, и даже если в последнем случае имеет место регресс, алкоголик легко успокоит трепещущую душу тем, что за это время смог осознать масштабы проблемы, решительно понял, что продолжаться так более не может и поставил цель выйти из кризиса, завести семью и умереть в окружении многочисленных внуков: с этой благой мыслью наперевес он нальёт в стакан еще двести и, взбодрившись, отправится пропивать унитаз за неимением в доме иных ценностей. Но поинтересуйтесь у самого успешного бизнесмена, доволен ли тот достижениями прожитой жизни и, если он будет искренен, непременно вздохнёт печально и лишь разведет бессильно руками. Копаясь в женских мотивациях и детских комплексах, великие философы прошлого оставили без внимания главный вопрос мироздания — для чего мы появляемся на свет и в чём состоит-таки смысл нашей, с каждым годом всё более горькой жизни; оставили потому, что ответивший на него автоматически теряет этот самый пресловутый смысл, подчиняясь неутомимому желанию закончить поскорее неясные метания — в силу того, что никакой цели на самом деле нет, а есть лишь пустота и вакуум, которые каждый пытается заполнить в силу более чем скромных возможностей слабого, испуганного существа.
Русский человек, в силу тысячелетней непрекращающейся трагедии его бытия, лучше других чувствующий известную дисгармонию наличия средства — то есть себя, и цели, то есть её отсутствия, — подчас склонен находить истину в самоуничтожении, надругательстве над собственным телом, как акте отчаяния, но в то же время бунте против безжалостной судьбы, не оставившей нам ни единого шанса на осмысление собственной роли. Пудовые вериги, голодный паёк и отказ даже от крыши над головой издавна на Руси носили формат узаконенного протеста наиболее сильных против самого бога, оставившего их прозябать на грешной земле без руководства к действию. Человек смертен, и любые свершения не способны разрешить этот величайший вопрос мироздания, а потому всё, что он делает, изначально бессмысленно, потому что не решает для него единственной, сколько-нибудь осязаемой задачи. Ему остаются сиюминутные удовольствия и неосознанная тяга к творчеству как единственному средству продлить существования хотя бы своего сознания. Искусство одно может оставить о нас след в вечности, но, упрощённое до предела утилитарностью современного мироустройства, оно превращается в руках образованного животного в желание попросту оставить как можно более зарубок на земной коре, по сути написать везде, где можно — «Здесь бы Вася» и надеяться, что стихия пожалеет его творчество, дав грядущим поколениям возможность прочесть его убогую оду собственной уникальности. Скажите женщине, что она непривлекательна, и она обидится на Вас безмерно, но обрадуйте её новостью, что она есть внешне точная копия вашей, к примеру, сестры, пусть даже первейшей умницы-красавицы, и станет в жизни одним непримиримым врагом больше. Неповторимость во многом нужна нам с той же целью: я живу, и когда-нибудь меня непременно не станет, но такого как я хотя бы больше не будет, в этом мой скромный, но всё-таки вклад в копилку мироздания.
Остановившись, Михаил оглядел страницу текстовой программы, наполовину исписанную его размышлениями, и улыбнулся. Он не вёл усталый дневник отчаявшегося, потерянного человека, но заполнял пустое белое пространство мудростью почти что бога, обретшего в жизни то, что было недоступно окружающим. Это увлечение появилась у него сравнительно недавно, то есть и раньше случалось ему записывать по большей части негативные впечатления о работе, высмеивать безалаберность коллег и тупость начальников, но всё это было лишь средством как-то примирить себя с действительностью, пока он не прочувствовал истинную силу слова, взявшись однажды полушутя фиксировать первые смутные наброски своей идеи.
Перечитывая по большей части пьяный бред, Михаил тогда наткнулся на парочку оригинальных мыслей, неизвестно как пришедших в его отягощённую алкоголем голову, и вынужден был признать, что хотя девяносто девять процентов мнимoго творчества отдавали тягомотиной самолюбования, оставшиеся несколько фраз вполне могли претендовать на звание откровения, посетившего его в момент, как он с трудом позднее вспомнил, совершенной невменяемости. Идея пришла к нему, когда, прервав самовлюблённый очерк о прошедшем дне, в котором главный, точнее — главнейший даже, герой презрительно взирал на суетящийся под ногами мир, отдельных представителей которого насмешница-судьба, к несчастью, поставила разительно выше его по социальной лестнице, начинающий литератор вдруг нервно вскочил, принявшись отчаянно слизывать с жидкокристаллического, по счастью, монитора разбрызганный виски. Секунду назад он весьма неосмотрительно шарахнул кулаком по столу, вспомнив, как недавно на работе экспат-француз прилюдно ласково потрепал его по шее в качестве дополнительной мотивации к расторопности. Со времён первых голливудских фильмов ему претила эта отвратительная фамильярная привычка западников похлопывать друг друга по плечу и смежным пространствам, и его прямо-таки коробило от мысли, что кто-то может позволить себе с ним подобное без риска получить в ответ по самой что ни на есть морде, и как бы в отместку за чрезмерную самоуверенность эта скотина накануне так издевательски дружески проделала означенную унизительную операцию. Пожалуй, он и простил бы этот офисный интим какому-нибудь пожилому боссу, но чёртов лягушатник был каким-то молодым сошкой-менеджером из смежного отдела, и тем противнее было сделаться объектом столь откровенного надругательства. Михаил долго помнил его смеявшийся взгляд, в котором прямо-таки читалось: «Ты стерпишь это, никуда не денешься», и, тонко чувствуя момент, рука исчезла за мгновение до того, как оскорблённый русский дух уже готов был врезать от души по наглой иностранной харе, отправив на свалку бытия полтора года каторжного труда и начавшую было подавать слабые признаки жизни карьеру.
С французами у Михаила вообще не складывались как-то отношения, и временами он жалел, что недотёпа Гитлер не выбрал в своё время эту нацию для показательного истребления, за что-то взъевшись на осуществлявших свой скромный гешефт евреев. Дышать стало бы не в пример легче, засели талантливый ефрейтор пространство от Эльзаса до Пиренеев скромными работящими бюргерами вместо ленивых загорелых бездельников, но история, тысячу лет исправно благоволившая стране галлов, и тут не изменила себе, по традиции чужими руками освободив беспечных парижан от гнёта очередного диктатора.
Он слизывал с покалывавшего язык статическим электричеством пыльного экрана остатки любимого напитка, когда впервые ощутил в себе приступ чёрной глухой зависти к этим никчёмным жизнелюбцам, умеющим в любых климатических условиях и государственных системах комфортно пристроить свой поразительно тощий, несмотря на жирную диету, зад и всячески процветать, успешно эксплуатируя коренное население. Открывшееся новое чувство было чуждо удовлетворению сообразно нанесённой обиде и по сути меньше всего стремилось к наказанию фамильярного коллеги, но, появившись однажды, уже не могло затухнуть в нём никогда. Эволюция ощущений происходила буквально на глазах: мечты о справедливой мести сменились глухой ненавистью, быстро переросшей в жажду деятельности. Документальность описания завершила процесс кристаллизации разрозненных мыслей в однородную крепкую массу идеи, со временем утвердившую полную власть над организмом, её породившем. Таким образом, усердная работа языком дала неожиданный импульс к появлению чего-то далеко за гранью привычных физических процессов.
Выплеснув на импровизированную бумагу тяготивший его груз невесёлых мыслей и попутно, с улыбкой, вспомнив ещё раз обстоятельства появления своего теперешнего фанатизма, Михаил с чистой головой приступил к планированию назревшей теперь первой официальной встречи членов группы. Он уже решил ограничиться пока четырьмя участниками, предполагая найти пятого уже в процессе активной деятельности, быть может, даже с помощью новых коллег, хотя функцию рекрутинга и не стоило так сразу делегировать, но время неустанно летело вперёд, заставляя идти на некоторые компромиссы. Нерешённым пока оставался один вопрос: вербовать или нет пятой женщину, точнее, конечно, девушку, но всё это опять были те же приятные хлопоты, учитывая, что сегодня им был пройден ещё один жизненно важный отрезок. Перед самим собой, собственным эго и идеей Михаил был сегодня чист, но знал, что надолго ему этого спокойствия определённо не хватит, хотя основное и было сделано: группа имела стартовое финансирование и подкованного в деле практика, так что объективно не стоило рисковать замыслом ради непременного полного укомплектования. В крайнем случае, он мог всегда представить ситуацию так, что пятый участник ещё не подготовлен для окончательного вливания в ряды, сославшись хотя бы на противоречивость имевшихся о нем данных и необходимость дополнительной проверки. Михаил всё-таки не расстался до конца с мыслью добавить в их милый кружок женщину, но всё более относил это на счёт приятной фантазии, нежели реально осуществимого плана, к тому же опасаясь внести элемент соперничества в компанию мужчин, где единственная дама волей-неволей станет мерилом их немногочисленных достоинств. Вербовать же уродину было противно его эстетически тонкому восприятию, и здесь он позволил себе слабость пойти на поводу у обаяния красоты.
Что до непосредственно встречи, то задача предстояла нелёгкая: требовалось не переборщить с внешней атрибутикой закрытого ордена, но в то же время не позволить сходке выглядеть милыми необременительными посиделками. Это не масонская ложа, где сборище мистиков озадачено абстрактным улучшением всего человечества, их задачи вполне приземлённые, а цели достижимы, так что не стоило делать из посвящения обряд, но дать бойцам осмыслить серьёзность или хотя бы реальность происходящего всё-таки требовалось. В этой связи уже на первом этапе Михаила неприятно поразила очевидная необходимость скрыть завесой тайны обстоятельства зарождения идеи и принципов формирования группы, так как картина тронувшегося умом алкоголика, слюнявящего монитор, вряд ли могла сподвигнуть кого бы то ни было на требуемые свершения. Более того, следовало добавить и к своему образу ореол давнего борца с режимом, но откровенность с Сергеем исключала возможность придания его серой личности дополнительно героизма, а потому следовало исходить из того, что есть. Безусловно, знак равенства между ним и остальными не слишком впечатлит романтичную натуру, к примеру, Ивана, но зато Алексей будет рад увидеть именно чёткую понятную организацию без признаков цезаризма у её лидера.
Из двух зол пока очевидно перевешивала последняя, так как решительная готовность Ивана импонировала, но кроме этого в активе у него не значилось пока ничего, в то время как опытный практик был на первом этапе необходим даже больше, чем источник финансирования: первая акция нужна была прежде всего для сплачивания самой группы, которая без этого рисковала со временем превратиться в хорошо обеспеченный клуб по интересам. В результате Михаил принял решение совершенно отказаться от каких-либо внешних условностей в пользу очевидной и понятной иллюстрации деятельности сформированной организации вкупе с как можно более неформальным знакомством её членов. Он набросал тезисы небольшой приветственной речи, продумал, как лучше представить каждого из участников и, подтанцовывая от удовольствия под игравшую где-то этажом ниже музыку, разослал на e-mail приглашение на открытие первого собрания «ораторствующих философов и философствующих ораторов». Текст бы буквально следующим:
«Уважаемые граждане Сочувствующие,
Оргкомитет клуба Ораторствующих Философов и Философствующих Ораторов (далее ОФФО) приглашает вас на открытие нового сезона необременительных посиделок с целью:
— взаимного обмена мнениями;
— изливания потоков желчи на головы друг друга;
— приятных рассуждений о бренности всего живого, неподатливости женщин (возможен подпункт о пользе мастурбации), преимуществах гордого одиночества и общего интеллектуального превосходства участников ОФФО над остальными смертными.
Место проведения собрания уточняется и будет сообщено дополнительно, дата и время указаны ниже.
Явка обязательна. С уважением, Председатель».
Подстраховываясь на случай раскрытия и провала до первой акции, он решил сопроводить их деятельность как можно большим набором внешних курьезов, чтобы иметь при случае возможность представить всё как милый розыгрыш — меры хотя и чрезмерные, но уж точно не вредные.
Что до Алексея, то он был настроен менее философски, стараясь, насколько возможно, объективно оценить ситуацию. Его новый знакомый был, конечно, не дурак, и в целом производил впечатление человека дельного, но только ведь, как говорится, это не профессия. Из того немногого, что удалось между делом узнать, следовало, что тот занимает хорошую для его возраста должность и вообще по современным меркам неплохо пристроился, так что — если вместо того, чтобы радоваться жизни в меру обеспеченного москвича, предпочитает заниматься сотрясением основ государственного строя, значит, действительно прорубило, хотя в причинах разобраться пока не удалось. У таких вот идейных обычно вторым уже словом вылезает перенесённая обида, какой-нибудь несмываемый позор или иная дребедень, бросающая их на путь недолгой борьбы, пока залеченное временем эго не успокоится и не вернёт протестующего на прежнее место, естественно, до нового, трижды объективного, но почему-то всегда задевающего его непосредственно всплеска несправедливости.
В случае Михаила не пахло застарелыми комплексами, давними обидами или страдающей от женского невнимания оскорблённой мужественностью, так что оставалось пока лишь догадываться, что привело его на путь настоящей борьбы. Если кто-то так вот запросто готов променять обеспеченное, в меру счастливое будущее на противозаконную деятельность, за которую родное государство радо будет отмерить по полной, радуясь, что наконец-то появится долгожданный прецедент, когда наказание будет соразмерно преступлению — ведь не всё же сажать за потасовки на митингах — цель его поневоле вызывает уважение. И то, что Михаилу где-то удалось уже раздобыть достаточное финансирование, без сомнения, говорило как минимум о его способностях организатора и косвенно свидетельствовало, что дело всё-таки стоящее.
В принципе, лично Алексей ничем особенным не рисковал, давно и верно решив не задерживаться на опостылевшем изрядно свете, разве что слегка обидно было бы так долго оттягивать конец, чтобы отдать жизнь за какую-нибудь ерунду, но выбирать не приходилось: неказистая, как говорилось в поговорке, жизнь столичного таксиста была небогата на способы достойно проститься со всем мирским, так что даже его демарш против озверевших вконец угонщиков закончился для него абсолютно ничем. В тайных закоулках своей души, жутко стесняясь подобного ребячества, он, тем не менее, надеялся, что случившееся с ним превратится в резонансный судебный процесс, на котором достойнейший представитель своего народа будет говорить о его личном понимании справедливости, вызывая против воли уважение всех, не исключая и обвинителей, спокойно до хладнокровности признает себя виновным единственно по законам взрастившего его государства, но никак не совести, и в заключение скажет, что, будучи мужчиной, не мог поступить иначе. Сочувствующая обвиняемому судья, в его фантазиях сравнительно молодая, не чуждая любви, тридцати с лишним лет женщина, привычно беспристрастным голосом вынесет суровый приговор и лишь в устремлённых на него глазах прочтёт несчастный осуждённый сочувствие и гордость за то, что есть ещё в этом мире настоящие мужчины.
Вскрыть вены в камере-одиночке, остаться в памяти страны как пример бескомпромиссной мужественности, для женщин сделавшись пожизненным эталоном, а для мужчин — предметом вечной зависти, возродиться затем в виде героя одноимённого романа, а, может быть, и фильма, напомнить миру, что русский дух всё ещё жив и способен громогласно заявить о себе, а то и вовсе спровоцировать волну хотя бы даже и насилия, но в память о бессмертном подвиге… такой лавровый венец любому придется по вкусу. Но, как назло, ни родственники убитых, ни органы правопорядка не могли или не спешили вершить в свою очередь правосудие, так что, спустя несколько месяцев, бывший всё время на виду Алексей смирился с перспективой оставить мир чуть менее достойно. И самому себе не признался бы он, что и в идее Михаила, и в совершённом возмездии грезилась тысячу раз униженному любимой женщиной мысль слегка покрасоваться напоследок, явить миру и ей, возможно, наблюдавшей за ним сверху, образ истинного себя, не мелочной тактикой презираемого неудачника получившего незаслуженную любовь, а взявшим её грубой силой, как нечто, принадлежащее ему по праву, законы которого устанавливает он сам.
В давно ушедшей прошлой жизни, уловив лишь только ещё проблески зарождавшегося у Марины интереса, способного перерасти в симпатию, он нарисовал в воображении черту, за которую обязался не переходить, чего бы ни сулила ему эта маленькая сделка с совестью, потому что, не имея возможности проверить это на практике, отчего-то интуитивно чувствовал — без любви прожить можно, но без самоуважения — никогда. И однажды, когда после месяцев оскорблений, насмешек и издевательств она, хитро улыбаясь, обняла его сзади и чуточку игривым после ночной пьяной тусовки голосом спросила у него, кто же та столь ревностно скрываемая им особа, ради которой он столь неожиданно её некогда покинул, не утруждая себя и минимальными объяснениями, ему следовало не вымученно хладнокровно ответить «не важно», но дать ей понять, что мифическая, никогда не существовавшая, кроме как в её воображении пассия, не просто девушка, но та, чьи достоинства перед остальными столь очевидны, что им стоит немедленно прекратить этот разговор и никогда не возвращаться к нему снова. Он должен был тогда решительно отказаться от неё, заставить себя плюнуть в это самоуверенное, никогда не знавшее слова «нет» лицо, и тогда она, возможно, полюбила бы мужчину и победителя, а не кропотливого интригана, но одна мысль о том, что, может быть, сегодня же ему придется навсегда проститься с ней и разом вычеркнуть из жизни всё, что до той поры наполняло её смыслом, когда цель уже так отчаянно близка, заставила его праздновать труса, и, зная, что, подогревая интерес пресыщенной блудливой сучки, он раз и навсегда встаёт на путь милостыни, которую и будет затем всю жизнь слезно просить, выставляя, подобно отвратительным язвам, напоказ свои мнимые достоинства, Алексей всё равно не смог победить в себе страх. С этого момента он был проклят, навеки покрыт несмываемым позором, от которого нельзя было даже скрыться, потому что если и возможно купить уважение других, то разве получится убежать от самого себя? Ползая на брюхе, он выторговал её любовь, и сознание этого так никогда и не покинуло его надорванной души.
В более, чем просторной квартире Сергея, назначенной быть местом первого всеобщего, если можно было так сказать про четырёх участников, сбора группы, определённые к знакомству будущие товарищи были собраны Михаилом в восемь часов вечера четверга. Выбор буднего дня был не случайным: это должно было лишний раз подчеркнуть сугубо практическую цель встречи и избавить от необходимости долгих посиделок. Скромному Сергееву жилищу было назначено поразить гостей широтой размаха, как когда-то был удивлён страдавший похмельем Михаил. В целом антураж был подходящий.
«Что собрало здесь этих столь разных людей, — размышлял Михаил, пока немногочисленные гости знакомились друг с другом, — действительно ли моя идея так увлекла их или они просто не хотят посвятить остаток жизни послушному служению собственным желаниям, изо дня в день повторяя священнодействие во имя требовательного желудка и эстетствующего члена. Почему императив отрицания всегда сильнее: мы с риском для жизни затеваем что-то кровавое, только бы «не». А что стоит за этим «не», получается уже вторично; видимо, это всё-таки сугубо русская черта, которая и делает нас опасно непредсказуемыми, раз нами движет мотивация со знаком минус: немец прётся на восток, потому что это даёт ему жизненное пространство, тысячелетний рейх, карьеру для себя вкупе с благополучием и процветанием будущей или уже имеющейся семьи, а наш Ваня поначалу сдаётся миллионами и бежит — потому что не хочет воевать за колхоз, а потом вдруг с непонятным остервенением идет вперёд на Берлин — не хрен немцу топтать его русскую землю, побаловались и хватит, к тому же тут ещё и спирт. Откуда такая страсть к разрушению, особенно заметная на примере катализирующего свойства алкоголя: перепившийся европеец станет пускать слюну в приступе самообожания, третировать официантов в ресторане, ощущая себя хозяином жизни, и два часа без роздыху рассказывать спутнице о себе любимом, то есть, в общем-то, проведёт время с пользой, а наш соотечественник обругает благим матом свою бабу, весь вечер будет искать повод для драки и проснётся на утро один в жесточайшем похмелье, совершенно без денег и частично без зубов. Хрень какая-то», — устало закруглил размышления Михаил, так как все уже познакомились и пора было приступать к основной части программы.
К слову сказать, настроение у приглашённых Ивана и Алексея было соответствующее: оба они поверили в Михаила, но как бы слегка и стеснялись этой веры, боясь прочесть в глазах другого что-то иное, вроде игрушечного интереса в социальных сетях, когда даже сообщение о пропавшем ребенке не заставит никого посочувствовать родителям, и, сделав перепост, получатель считает себя достаточным благодетелем, чтобы вычеркнуть из памяти скучную новость и заняться более приятными вещами: поглазеть на новые фотографии, наставить лайков и добавить пару комментариев. «Вдруг только один я реально повёлся», — почти что читалось на их лицах, и они подозрительно разглядывали друг друга после официальных приветствий и представлений. Михаил ожидал этого и приготовил подобающую случаю речь, а потому в любимом стиле начал с ходу наступление:
— Предлагаю для начала расставить все точки над i, а то больно мне не нравятся ваши кислые рожи. Всё это не фарс и не розыгрыш, мы не играем в какое-нибудь долбаное телешоу, а создаем абсолютно незаконную по меркам нынешней власти организацию, ставящую своей целью путём направленного террора избавить страну от наиболее чудовищных проявлений режима. Я сейчас проговорил не девиз или программный лозунг, а то самое, ради чего мы здесь собрались, и чем будем заниматься. В дальнейшем, смотря по результатам, то есть — если они будут положительными, мы, наиболее вероятно, расширим круг деятельности, но непосредственная задача на ближайшую перспективу — это создание эффективного механизма, как я уже сказал, адресного воздействия на облечённых властью. Отдельно подчеркну, что никаких конкретных требований у нас сейчас нет и не появится, пока группа не сможет полноценно функционировать, а именно — после первой успешной акции. Естественно, это не исключает необходимость подготовить заранее программу, придумать название и всю остальную атрибутику вкупе с механизмом распространения для воздействия на массового потребителя внутри страны, но, повторяюсь, эта задача вторична, так как мы не собираемся становиться хотя бы полулегальной политической партией или даже силой, и я хочу, чтобы все вы с самого начала хорошо себе это уяснили: тёплых правительственных кресел и просторных кабинетов никому здесь не светит, и максимум, на что мы можем рассчитывать, это закончить жизнь в эмиграции, а не в чекистском застенке. Такие дела.
Михаил сознательно сгустил краски, произведя то, что у нефтяников называется опрессовкой, когда по только что проложенным трубам пускают предельно возможное давление, чтобы проверить их на стойкость и течь. Оба новоприбывших просияли от удовольствия, так как в этот момент, видимо, гораздо больше опасались выглядеть глупо сейчас, чем погибнуть в мифическом завтра, так что теперь предстояло совсем немного: замазать их всех какой-нибудь кровавой антиправительственной программой, и тогда любому отщепенцу будет светить от наших доблестных, но малость параноидальных и жадных до чинов охранителей порядка лет пятнадцать строгача, так что путь назад будет раз и навсегда отрезан.
«Удивительно, насколько и здесь государственная машина близорука, — снова спокойно размышлял Михаил, — таким вот, как эти, начинающим террористам дать бы по жопе, прописать месяцок-другой фенобарбитала, поставить на учёт в местную дурку, и все дела. А вместо этого гнилая система отрезает им любой путь назад и заставит-таки пойти до самого конца: и даже если у этих, то бишь, у нас, — поправил сам себя Михаил, — и выйдет какой-нибудь жалкий пук вместо взрыва, то у других, хотя бы по счёту и десятых, что-нибудь очень даже может получиться. Эдак в случае удачи и выйдет, что боролись мы не с мощнейшим карательным механизмом, а играли в шашки с пятилетним неразумным ребёнком, и что это тогда будет за победа.
Вообще, мысли сегодня посещали Михаила всё больше грустные, хотя, казалось бы, начинало реализовываться то, чему он, или кто-то там за него, решил посвятить, ни много ни мало, свою жизнь, и вот, казалось бы, удачно прошёл один из самых сложных первых этапов — первичная вербовка в ещё не существующую организацию, люди подобрались в целом подходящие. Алексей и вовсе как нельзя лучше подходит на роль боевика — хоть пояс шахида одевай, есть достаточное для первого этапа финансирование, и всё в целом складывается неплохо, но он почему-то пока не ощущал того прилива энергии и охотничьего азарта, которые так любил и которых с таким нетерпением ждал. Replay первых сильных юношеских порывов не получился — может, от того, что сам он стал уже слишком циничен, или затею в целом нельзя было назвать шибко романтичной, а скорее всего потому, что в приступе бурной деятельности, что захватила его в последнее время, Михаил почти совсем перестал закладывать за воротник, и его привыкший к допингу мозг придерживал гормон счастья, намекая хозяину, что давно уже подобает случаю выпить. Он и не противился, пообещав себе непременно напиться в пятницу, которая с извечным жизнеутверждающим апломбом грозила наступить прямо-таки завтра, а потому он с тем большим жаром приступил к делу цементирования только зародившейся группы.
— Что ж, раз официальная часть завершена, — продолжил Михаил, — предлагаю всем выдохнуть и немного познакомиться. Вообще, думаю, имеет смысл сразу оговориться, что внутри себя мы будем обходиться, что называется, без чинов и излишней помпезности. Давайте подходить к делу так, будто речь и идёт о самом банальном предприятии, вроде открытия нового бизнеса — вы же не станете к соучредителю обращаться всегда на «вы» и начинать любую фразу не иначе как «глубокоуважаемый партнёр». Мы здесь теперь свои люди и в одной лодке, а потому наводить лишнюю тень не вижу смысла — поменьше мистики, высокопарного слога и больше конкретно о деле. Думаю, все это поддержат, — то ли предложил, то ли просто резюмировал он, после чего демонстративно плюхнулся в удобное вместительное кресло в гостиной Сергея, попутно не без приятности представляя, сколько и в каких позах модельной внешности красоток тот поимел на нём.
Сергей, подхватив заявленный тон, на правах хозяина квартиры предложил гостям виски, и все охотно согласились, только Михаил помялся немного, всё боясь, как бы завтрашняя, горячо желанная одиночная попойка не была размазана сегодняшним возлиянием. Впрочем, когда надо, он умел себя ограничивать, и сегодня установил меру в двести грамм, что для его многоопытной печени было эквивалентно двум бутылкам пива, выпитым начинающим алкогольную карьеру студентом первого курса: лёгкое приятное опьянения без последствий. Он отхлебнул отличнейший вискарь, погонял его немного во рту и, с видимым наслаждением заглотив, продолжил:
— На сегодня о делах больше не будем, для первого раза более чем достаточно. Место и время следующей встречи сообщу по телефону, пока обойдёмся без конспирации, а позже перейдём на безопасный канал связи. Вроде всё сказал, — Михаил обвёл присутствующих вопросительным взглядом и удовлетворённо продолжил: — давайте теперь знакомиться.
— Давай уж ты сам представляй нас друг другу, — улыбнувшись, предложил Сергей, — мы же не за школьной партой в новом классе и не разношёрстные родственники на свадьбе, так что уж будьте любезны, товарищ идейный лидер и вдохновитель.
— То есть ты не дашь мне нормально выпить, я так понял, — усмехнулся в ответ Михаил, — ну чёрт бы с ним, с тебя и начну, — вы видите перед собой, господа-товарищи будущие террористы, ярчайшего представителя отечественной золотой молодёжи: красив как Аполлон, умён, образован, самоуверен до невероятности, но, надо признаться, заслуженно, любимец женщин всех сортов и мастей, одним словом, породистый жеребец на хорошем папином содержании, и к тому же — неплохой руководитель, раз переданная ему с рук на руки отцовская контора, можно сказать, что и процветает. Чего ему в жизни не хватает, догадайтесь сами, потому как он этого не знает точно, но нам отдаёт себя в придачу с порядочным финансированием. Нравится тебе такая анкета?
— Вполне, — рассмеялся Сергей, — на первый раз сойду за романтичного сплиновато-долбанутого английского лорда.
— Онегина, друг мой, Женечку Онегина, — мы же в России как-никак.
— Договорились. Что остальные?
— Никто, то есть, не против такой интродукции? — спросил он Ивана с Алексеем и оба, улыбнувшись, ответили отрицательно. — Поехали дальше: Иван. Умный и честолюбивый, не нашедший лучшего применения своим способностям, чем подпалить хорошенько здание всеобщего благополучия и процветания. Такому дай волю, и будет новый Пол Пот: за плохо ещё понятную ему самому духовность отправит в застенки хоть миллионы, дабы помогли ему разобраться в самом себе. Хорош тем, что тормозов не имеет и крови не испугается. Угадал?
— Я, пожалуй, повторю Сергея и скажу, что для первого раза ничего себе, — он был неприятно удивлён прозорливостью Михаила, хотя и нагородившего много лишнего. Впрочем, это мог быть и просто удачный блеф, бросок наудачу, так что не стоит показывать виду, — успокоил он себя и приготовился слушать вердикт, назначенный Алексею.
— И последний, но не по значению, конечно, Алексей, — Михаил посмотрел на него многозначительно, и тот, встрепенувшийся было от фамильярности предшествовавших описаний, прочтя в его взгляде нечто, понятное лишь им двоим, заметно успокоился. — Итак, здесь придётся обойтись без юмора, так как Алексей человек серьёзный, переживший в жизни трагедию и совершивший достойный мужчины поступок, и поскольку оба этих бесценных опыта пока что, может, к счастью, недоступны остальным, я возьму на себя смелость поставить здесь точку. Захочет и сочтёт нужным — сам расскажет. Скажу лишь, что считаю его наиболее последовательным из нас в части претворения в жизнь основной идеи, которую он, вполне допускаю, не разделяет, но его ценности для группы, опять же поймёте со временем почему, это совершенно не умаляет. На этом всё, господа камрады.
— Про себя-то забыл сказать, — чуть грубовато бросил через плечо Алексей, наливая себе ещё виски. Налёт тайны придал ему чуть больший вес в глазах остальных, и он не преминул этим воспользоваться, чтобы малость привести в чувство слишком развеселившегося Михаила.
— Охотно, если плеснёшь и мне тоже, — и взяв, не вставая из кресла, протянутый бокал, снова заговорил. — Ваш покорный слуга трудится менеджером среднего звена, холост и бездетен, иногда пьёт, а всё свободное время посвящает с некоторых пор собравшей нас здесь деятельности. Сразу оговорюсь, в причинах которой не значится никакой личной трагедии, вроде конфликта с власть имущими и тому подобного. Так что вполне имею моральное право, как когда-то товарищ Сталин, именоваться в анкете напротив слова профессия — «революционер». Засим полагаю допрос законченным, равно как и мою личную роль антрепренера: советую присутствующим налегать на первоклассный вискарь, активно растапливать лёд неловкости знакомства в столь необычных обстоятельствах и в целом быть предоставленными самим себе. Пью за здоровье подельников, — провозгласил он тост, недвусмысленной шуткой пытаясь, второй раз за вечер, закончить дела и дать всем возможность самым банальным образом поговорить — хоть о бабах, за бокалом качественнейшего пойла — средство, которое он по праву считал не менее эффективным инструментом посвящения, чем обряды орденов иезуитов.
Маневр удался, и остаток вечера прошёл почти совсем без натянутости, которая если и присутствовала, то уже больше от разношёрстности подобравшейся компании, а не причины, их собравшей. Все, не исключая и самого Михаила, немного пасовали ещё перед слишком явным благополучием Сергея — как будто впервые попали в дорогой ресторан, Алексей уже начинал тяготиться навязанной ему таинственной ролью, Иван никак не мог забыть данной ему Михаилом характеристики, а последний больше всего переживал не за то, как наспех сколоченная группа переварит сегодняшний вечер, но боялся в приятной компании не уследить за мерой и тем подпортить себе любимейший и давно откладываемый вечер наедине с алкоголем. В результате после окончания он мог именовать первый опыт, прошедший без излишнего пафоса, удавшимся: он должен был убедить присутствовавших в серьёзности затеи как таковой и перспективах конкретно группы. Михаил с чувством удовлетворения признал, что из этой встречи он смог выжать максимум, и теперь ему в любом случае не оставалось ничего кроме как ждать, пока новая информация переварится и осядет в головах Алексея с Иваном — так как Сергей уже давно и предельно ясно высказал своё «Да», а потому решил забыть обо всём на одну неделю, чтобы посвятить это время по возможности лишь себе: он заслужил небольшой отпуск и намеревался провести его с максимально возможной продуктивностью.
ОРГАНИЗАЦИЯ
Он начал утро с холодного бодрящего душа, пришёл на работу к восьми утра, к обеду расправился со всеми делами настолько, что всё новое мог смело откладывать на понедельник, плотно и неожиданно вкусно поел в соседнем с офисом ресторанчике и вернулся в свой даже показавшийся уютным кабинет, чтобы, приглушенно рыгая — наследие хорошего воспитания — распланировать вечер.
Михаилу, признаться, хотелось метафизически напиться одному и, возможно, соединившись с космосом, увидеть парочку значительных сновидений, но утренний настрой слишком явно обозначил свои права на весь сегодняшний день и требовал непременного внимания к жизнеутверждающим позывам организма, требовавшем хлеба, зрелищ и неожиданно твёрдо сугубо телесных ласк. Последнее создавало определённое неудобство, так как русская женщина или девушка, хотя бы и тысячу раз влюблённая, в принципе не создана для приятного времяпрепровождения, если только целью, средством и вообще лейтмотивом оного не является лишь она одна. Михаил бесчисленное множество раз пытался объяснить женщине, что в его жизни может время от времени или хотя бы на долю мгновения присутствовать что-то ещё, кроме блестящей перспективы завоевать её руку и сердце, но тщетно. Они бились в истериках и жаждали одного: красивой очевидной лжи про собственную избранность и уникальность и, если не добивались оной от него, непременно уходили к более находчивому сердцееду. Он в целом был не против этой игры в условности, но иногда ему хотелось не натягивать на лицо маску и избавить себя хотя бы от тех незначительных, раз в полчаса, но непременных знаков внимания, которые должен был оказывать партнерше. Чёрт, он просто один вечер хотел побыть самим собой, закончив его приятным романтическим сексом, хотя бы и с длинной прелюдией при свечах, и стал бы даже в порыве искренней благодарности заботливейшим из любовников, но знал, что подобным желаниям не суждено осуществиться волею причудливого устройства женского сознания — малопонятного, но абсолютно уверенного в собственной правоте.
Размышляя таким образом, он позвонил знакомой проститутке Катрин, в девичестве Кате, и договорился, как обычно, «увидеться» — милое название для содержания будущего вечера, у него дома в восемь часов вечера. Кое-как досидев остаток дня в офисе, большею частью рассматривая в интернете фотографии голых, местами даже симпатичных юных дев, Михаил, настроив себя таким образом на подходящий случаю лад, отправился домой, заглянув по дороге в магазин, где приобрёл две бутылки Jameson и одну пино гриджио для сегодняшней гостьи: он всё-таки был джентльменом и шёл навстречу пожеланиями дамы.
Катрин была, как всегда, удивительно пунктуальна, учитывая не самое удачное время для путешествия на такси из другой части города. Это была одна из черт, нравившаяся Михаилу, хотя он и не мог взять в толк, как ей подобное удавалось: не приезжала же она, в конце концов, заранее, чтобы, сидя в такси, дожидаться урочного часа. Здесь, видимо, было хорошее, сугубо профессиональное чувство времени в сочетании с богатым опытом передвижения по городу в любое время суток — на момент знакомства два года назад она уже была опытной барышней, а значит, отдала-таки работе в общей сложности как минимум лет пять, за которые и научилась просчитывать дорогу эффективнее любого навигатора. Она была красивой для проститутки ценой пятнадцать тысяч на точке, которая при личном знакомстве обходилась в половину суммы плюс тысячу на такси и, главное, чуткой профессионалкой, быстро усвоившей незатейливое расписание постоянного клиента: раз до пьянки, раз в процессе и раз напоследок, в остальное время предоставленная сама себе Катрин справедливо находила такой визит необременительным и иногда даже умудрялась сделать в этот день ещё одну ходку, поскольку Михаил отправлял её восвояси никак не позднее трёх часов ночи.
Она появилась перед старым знакомым в неизменной короткой юбке, развратные сетчатые чулки возбуждающе обтягивали её стройные ноги, верх представлял собой расстёгнутую курточку, а под ней — топ и жёстким, специально чуть меньшим по размеру лифчиком, стянутые к центру груди. Катрин порхнула через порог, и он получил массу удовольствия, галантно снимая с неё верхнюю, если можно было так выразиться, одежду, чмокнул в щёчку, честно признался: «Выглядишь, как всегда, потрясающе», затем по установленной им самим процедуре вынул загодя приготовленные деньги и таким образом покончил с официальной частью.
Его гостья была не то чтобы уж слишком красива: обычная симпатичная девушка, среднего роста, с хорошенькими ножками, уже не такой и упругой грудью, но приятно загорелая, она просто умела добавить к своей привлекательности томный голос, лёгкость походки и движений — вообще что-то кошачье и непременно возбуждающее было во всех её манерах, и завершала свой образ качественным макияжем и нехитрым набором из юбки, чулок и сексуального белья. Всё вместе это давало Михаилу, да и кому угодно другому, простое и очевидное удовольствие — почувствовать себя мужчиной. Он мог легко познакомиться с такой же девушкой в клубе, и те, с кем он обычно в порядке обоюдного удовольствия делил свою постель, не уступали Катрин в привлекательности, но все они считали почему-то для себя оскорбительным сознательно, то есть непременно в их понимании искусственно, добавить себе чуть сексуальности и обольстительности, как будто это страшно унизительно для женщины — стараться возбудить мужчину.
Привыкший получать требуемое, Михаил и в личной жизни умел быть неплохим руководителем, но если он легко добивался выполнения всех своих сексуальных прихотей, которые часто со временем начинали даже нравиться его девушкам, то убедить их прибавить самую, казалось бы, малость — надеть нормальное бельё и чулки, да не таскаться при нём по дому в отвратительных бигудях, оказалось не под силу даже его организаторскому гению. Напрашивалось простое объяснение — потерпеть над собой двадцатиминутное надругательство пару раз в день проще, чем оставаться привлекательной постоянно, но если очевидно, что именно от твоей лени и бежит мужчина к любовницам и шлюхам, то стоит ли тогда рыдать ночами и изводить себя ревностью. Не исключено, что последнее было также жизненно необходимо прекрасной половине человечества, и в какой-то момент своей набирающейся опыта юности Михаил устало забросил решать этот глупый ребус, равно как и требовать женственности от подруг, предпочитая менять их почаще, чтобы прелесть новизны скрашивала недостаток остального. Именно поэтому он платил Катрин не за посредственный, в общем-то, секс, да ещё и в презервативе, что против воли ограничивает фантазию, но прежде всего оплачивал услуги пусть не слишком качественной, с по-русски хромающим сервисом, но всё-таки умеющей быть женственной гейши отечественного розлива, всё достоинство которой состояло в сексуальном антураже, напускной томности и, вследствие формата отношений, задаче трахать единственно его член, оставляя в покое уставший за рабочую неделю мозг.
Михаил не спеша предавался трудно объяснимому женщине, но понятному всякому самцу удовольствию — нежным, чуть похотливым ухаживаниям за своей гостьей, когда можно, отключив мозг, предаться пошловатым истинно мужским заигрываниям: игриво задрать и без того короткую юбку, чтобы похвалить симпатичные трусики подружки, похлопать хозяйски по попке, потрепать губки, при этом как-нибудь сознательно идиотски, но от того лишь более возбуждающе пошутить, вроде: «Ну, как наш ротик — готов сегодня хорошенько потрудиться?», получив в ответ, казалось бы, не к месту кокетничающую улыбку и заигрывающим тоном: «А как же, конечно», отчего звериная похоть вдруг пробежит нервической дрожью по всему телу, и безо всяких дальнейших вступлений и прелюдий руки остервенело, как бы сами собой, помимо, а если нужно и вопреки указаниям мозга, начнут снимать одну за другой приятные своей игрушечностью детали незамысловатого туалета, а их обладательница в это время проворно достанет из упаковки презерватив, чтобы одним быстрым движением опытных губ натянуть его на готовый к наслаждениям вздыбленный орган.
Пока Катрин привычно работала ртом, Михаил размышлял о том, как иронична, по сути, схема взаимоотношений клиента и проститутки. Лично он больше всего жаждал именно этой глуповатой прелюдии, возможности отпустить тормоза и отключить голову, чтобы дать выход, прежде всего, своим животным инстинктам, загнанным христианской моралью в самые недоступные глубины сознания, из которого они теперь усердно извлекались поспешно эмансипировавшим женским сообществом. Всё происходившее здесь могло бы также возбуждать и его девушку, которая тоже жила во власти, прежде всего, инстинктов и не меньше его самого получала бы удовольствие на месте причмокивающей Катрин, если могла бы выбросить из головы два десятка лет глупого ханжеского воспитания вкупе с надуманными нормами постельных приличий. И что-то подсказывало ему, что его подруге-профессионалке удалось совершить над собой это маленькое надругательство, потому что работала она всегда с каким-то огоньком, никогда не жаловалась на жизнь, которая, к слову, не спешила избавлять её от многих «неудачно съездили», но, не зацикливаясь на негативной стороне профессии, ей удавалось оставаться весёлой жизнерадостной девкой, и она охотно делилась своим редким даром с покладистыми клиентами.
Бесчисленное множество встречавшихся на его жизненном пути женщин, не пережив и десятой части моральных унижений и самой что на есть настоящей физической боли, которые выпали на долю Катрин, считали себя несчастнейшими из смертных и распространяли вокруг себя oреoл какой-то даже вонючей тоски — таким убогим было их нытьё, а его ночная бабочка с лёгкостью по его просьбе иногда рассказывала что-нибудь из собственной, не богатой на радости жизни, и будь то история трагической любви, летопись трудного переезда в столицу и быстрого взросления на ниве профессии, или просто пересказ какой-нибудь выпавшей на её долю слишком уж буйной фантазии не совсем, так сказать, ординарного клиента, всё передавалось легко и непринуждённо, потому что эта необразованная, но зато изрядно наученная жизнью представительница древнейшей профессии умела отделять прошлое от настоящего и уж тем более будущего. Михаил застал её карьеру в завершающей стадии: праведным трудом она скопила некоторую сумму, достаточную для покупки квартиры в родном городе, что открывало ей дорогу к тихому семейному счастью, а, главное — давало независимость, и Михаил хотя и думал с тоской о времени, когда пути их разойдутся, но всё же от души желал своей милой подруге всяческих успехов. Он вообще стал замечать, что имел определённую слабость к представительницам этого самого, возможно, нужного и востребованного ремесла, а точнее — лучшей их части: не обиженных на весь белый свет, блестящих ночных бабочек, умеющих радоваться жизни и отдаваться моменту, а иногда и просто хотя бы чуть симпатичному клиенту, не забивая себе голову условностями и прочей мелкой дребеденью.
Всё прошло как по нотам, и, выплеснув в стонущую, притворно или по-настоящему — кому какое дело, на четвереньках Катрин последнюю дозу накопившейся семенной жидкости, довольный любовник почувствовал накатывающую волну опьянения сном, и, поигрывая грудью второго размера, в то время как её хозяйка вызывала такси, немного задремал, покуда уже одетая гостья не разбудила его приятным нежным полушёпотом, лишний раз доказав, что не зря получает вознаграждение за работу, коли даже прощание шлюхи с клиентом умудряется обставить с очевидным изяществом.
— И что дальше? — ещё не успев не то что проснуться, а толком открыть глаза, Михаил уже задавал себе этот вопрос, который ознаменовал начало выходных, первых за долгое время, что рассчитывал провести в гармонии с собой.
Подобно неудачливому любовнику, жестоко третируемому равнодушной возлюбленной, он верил, что когда-нибудь всё переменится, и алчная стерва превратится в ласковую верную подругу, с которой так радостно идти рука об руку по дороге жизни. Каждый раз, приблизившись ещё немного к цели, он ждал, что благодарное нечто, заставлявшее его посвящать всё время служению идее, сжалится и даст ему хотя бы непродолжительный отдых, но тщетно: новый шаг рождал лишь отчаянное желание ещё больше продвинуться вперед, и конца этому пути не было видно.
В то утро начинающий лидер террористической группы впервые основательно задумался над тем, что ждёт его впереди, и перспектива неотвратимости сурового наказания пугала его меньше всего. Речь шла всё о том же: непрекращающаяся, день от то дня всё больше разгоравшаяся страсть творить, действовать и приближать момент, когда можно будет поставить удовлетворённую оценку done. Величайший соблазн почувствовать себя опять свободным и пещерный доисторический страх лишиться единственной путеводной звезды. Впрочем, рассуждать об этом снова недоставало времени, потому что пробудившееся чуть раньше тела сознание уже задало тон наступившему weekend’у и явно не собиралось отступать. Михаил в который раз наступил на те же грабли: ещё недавно казалось, что самое трудное позади, и вот перед ним снова неразрешимая дилемма. Время, которое неумолимо дышало ему в спину, подгоняя вперёд, и в этом случае заявляло свои права: сформированной группе требовалось относительно быстро найти применение, и на этот раз следовало быть предельно осмотрительным, продумывая каждую деталь, последствия, и в каком бы то ни было вдохновении не отдаваясь одной лишь интуиции. Впереди предстояла долгая, кропотливая работа, но прежде чем давать старт новой эпохе в истории отечественной демократии, следовало решить ряд образовавшихся неотложных вопросов. Первый из них состоял в том, насколько далеко следует заходить в разработке программы и деталей идеологической платформы нового общества, прежде чем громогласно заявить о себе посредством открывающей фестиваль насилия акции.
Озадаченный поиском членов группы, он не уделил в своё время достаточно времени теоретической проработке, разумно посвящая себя более приоритетным задачам, и в результате столкнулся с необходимостью делать это, что называется, с колёс. Нельзя было позволить группе сделаться хитом уголовной хроники, требовалось с самого начала заявить о себе как о политической, хотя прежде всего — боевой организации с набором интуитивно понятных задачей и целей. По счастью, вопрос стабильного финансирования был решён, по крайней мере, пока всё оставалось в текущих масштабах, а потому можно было дать относительную волю фантазии без оглядки на требовательных спонсоров, хотя бы и избегая при этом совершенных крайностей, могущих отрезать в будущем тот или иной источник творческого вдохновения. Всё ещё не вставая с кровати, по виду и размеру больше напоминавшей мягкую постель для новобрачных, Михаил продолжал копаться в своей голове, безуспешно пытаясь найти там решение назревшей проблемы, когда раздражающе громкий звонок телефона вывел его из задумчивости. Протянув руку за традиционно валявшемся где-то тут же на полу мобильным, он приготовился уже вывалить на злополучного нарушителя спокойствия всё причитающееся раздражение, когда прочёл на экране имя Сергея.
— Тебе что не спится в такую рань? — против воли с некоторой злобой сказал он вместо приветствия.
— Вообще-то уже первый час, — спокойно констатировал не удивившийся абонент, — давай встретимся где-нибудь в центре, поедим чего-нибудь вкусненького, обсудим вчерашнее.
— А что там обсуждать, всё прошло, как говорят бывшие девочки, для первого раза неплохо.
— Да я и не говорю, что как-то не так. Хотел теперь поговорить о будущем.
— Если хочешь предложить мне руку и сердце, то рановато: я недостаточно ещё прочувствовал, насколько мы сексуально совместимы, а без этого ни о каких серьёзных шагах не может быть и речи, — уже смеясь, ответил Михаил, — и чего тебе неймётся-то, впрочем, давай, конечно, мне нужно минут сорок на всяческий там моцион, ещё в постели лежу, и столько же, чтобы добраться внутрь Cадового кольца. Куда изволите?
После недолгой паузы Сергей сообщил место, которое, судя уже названию, являло собой образчик столичной помпезности, и для чего-то пообещав быть там на полчаса раньше, повесил трубку. Что до Михаила, то тот быстро поднялся, сделал несколько ленивых движений руками в стороны, которые почитал ежедневной зарядкой, и, не почувствовав, впрочем, особенной бодрости, поплёлся в ванную. Там он, улыбаясь, посмотрел в зеркало и, не в силах более сдерживаться, показал отражению язык. Действительно, придраться к самому себе у него не было ни малейшего повода: как-никак звали его дела группы, непосредственно один из её членов, финансовая стабильность, может быть, на кону, чуть заигрывая, полемизировал он с воображаемым начальником, тут хочешь-не хочешь, а нужно пока что проявлять известную мягкость.
— И сам не хочу, но есть такое слово «надо», — приведя финальный аргумент зеркалу, он приосанился, и с видом Александра Македонского после Гавгамел взял в руку зубную щетку и выдавил пасту. В продолжение нескольких минут великий полководец изволил чистить зубы, не сводя влюбляющегося трепетного взора с неожиданно полюбившегося лица, и, продолжая дурачиться, полез в душ, чтобы всё с тем же победоносным видом поливаться, матерясь, холодной водой, потому что горячую в это утро, как назло, отключили.
Михаил вообще был чемпионом по такого рода неурядицам. Надёжнейшая техника ломалась у него беспрестанно, именно в его квартире работающий бесперебойно у сотен тысяч жителей мегаполиса цифровой Интернет регулярно преподносил всё новые сюрпризы, так что и думать было страшно о том, чтобы подключить роутер и wi-fi, новый холодильник стандарта энергопотребления ААА+ ударял его током, операционная система на недавно приобретённом компьютере плевать хотела на новейшее железо и работала со скоростью древнего Pentium III, и даже собравшись единственный раз в сетевой московский гипермаркет, он умудрился прочесть на всех дверях огромного здания, казалось, навсегда оставленную в советском прошлом надпись: «Закрыто на учёт». Все эти, безусловно, мелочи, собравшись воедино, являли их обладателю картину прямо-таки роковой не расположенности к нему сугубо бытовой стороны жизни, и оставалось лишь надеяться, что эта вопиющая несправедливость будет чудесным образом компенсирована как-то ещё.
Проснувшись окончательно, благо ледяной душ имеет приятное свойство, ускоряя сердцебиение, дарить ощущение исключительной бодрости, одевшись в нечто, по его мнению, приличное, выпив на дорогу чаю и слегка даже опережая график, Михаил вышел на просторы родного спального района. Первый выходной день отпечатался на лицах жителей по-разному: мужчины постарше, сбиваясь в небольшие кучки, потягивали утреннее пивко, и видно было, как по мере наполнения чудодейственным нектаром интоксицированного накануне организма разглаживались морщины, и поначалу неуверенно, но с каждым глотком всё шире, растягивался страждущий рот в ласковую улыбку, и хмуро сдвинутые брови занимали своё обычное положение, констатируя гармонию тела и надорванной трагедией утра души. Женщины среднего возраста и выше спешили до возникновения обеденного столпотворения закончить все дела и совершить положенные случаю покупки, а потому на их лицах вопреки законам нерабочего дня читалась смесь деятельной озабоченности и торжества превосходства богатого житейского опыта, но вот по мере приближения к завершению марафона, пока ещё еле-еле, отдалённо начинает преобладать во взоре запланированное на вечер удовольствие просмотра любимых телепередач под тортик с чаем или даже самой что ни на есть настоечкой.
Последняя, как правило, сопровождает посиделки давних подружек, любящих беззлобно посудачить, обсуждая последние новости из жизни соседей, политиков и кинозвёзд. И если возможно было бы сравнить по шкале радости такие вот милые перемывания костей с чувствами, нахлынувшими на победителя Аустерлицкого сражения, то не исключено, что находчивый корсиканец на полпути бросил бы завоевание Европы и, движимый разочарованием, добровольно отправился бы на остров Святой Елены, отчаявшись познать в своей блеклой жизни истинное наслаждение. И тем не менее всё вышеописанное неизбежно меркнет перед волнующими сборами в гости полу-семейных мужчины и женщины, проживающих в так называемом гражданском браке, потому что «в гости» — это ломящийся, невзирая на очевидную незначительность повода, стол, на котором представлены во всём своём великолепии лучшие блюда русской, то есть давно уже советской кухни: запечённые в духовке куриные окорочка в чесночном соусе, непременный оливье, селёдочка под шубой, крабовый и даже какая-нибудь экспериментальная дрянь с грецким орехом и яичным желтком, нарезанный аккуратными тонкими кружочками багет, одним лишь видом подобного надругательства способный вызвать у всякого француза сердечный приступ, сдоба, шоколадный вафельный тортик, сливочные эклеры, и венчает это великолепие охлаждённая до вязкости в морозильнике, ослепительно прозрачная, играющая в свете хрустальной люстры, девственно закупоренная, но при том страстно манящая, она — богиня, мать, основа, базис, кворум и восторг в одной отдельно взятой пол-литровой амфоре. Собственно, ради неё здесь всё и собралось — от многочисленных блюд на столе до сияющих радостью гостей с помятыми цветами, вот только жаль, что с каждым годом меньше становится поклонников традиций, когда судорожно хватающиеся от потери равновесия за стены в коридоре мужчины крушат вешалки, а их чуть более трезвые дамы, придерживая грозящих осесть, а то и сразу лечь мужей, чуть заплетающимся языком лопочут хозяевам многочисленные благодарности за гостеприимство. И вот уже на глазах бывших товарищей, пока ещё стесняясь, полушёпотом один из них просит налить ему вина, сопровождая предательство лживой отговоркой про кучу завтрашних дел, данные кому-то мифические обещания, долг, ставшую пошаливать иногда печень и несёт прочий невнятный сумбурный лепет, призванный дипломатично оттенить его позор. В присутствии трезвого остальным становится неловко, «да ладно тебе, какие дела, и так почти не собираемся», но отколовшийся от коллектива бывший друг непреклонен и, презрев священный ритуал опрокидывания десерта, спешно ретируется задолго до окончания основного действия, оставляя на душе верных истинной дружбе мужчин едва различимый, но чем дальше, тем более заметный осадок. Он больше не пьёт, в том находя смутную надежду на обновление и грядущую счастливую жизнь, легкомысленно забывая, что первая в благородной Европе по уровню жизни страна веками жрёт ханку до зелёных чертей в глазах детей суоми, чтобы в понедельник неизменно выходить на работу, и, получая четыре тысячи евро в месяц за труд водителя грузовика, делать это лучше всех.
Михаилу также встретилась парочка суетившихся, куда-то явно спешивших молодых людей едва за двадцать, но он презрительно отмахнулся от перспективы заполнить воображение их убогими мыслями, которые все до единой сводились к предстоящей тусовке в дешёвом молодёжном клубе и выполнением традиционной свеpхзадачи: напиться, заплатить за вход, склеить телку и уложить всё это в ограниченный тысячью рублями бюджет. Ему милее было думать о квартирных попойках, где люди, не стесняясь, предавались доступным удовольствиям, нежели ассоциировать себя с повальной модой на кофейни, где пресные мины нынешней, так называемой, молодёжи, гробили бесценные часы, комментируя в сетях фотографии знакомых и тренируясь в искусстве растягивать две чашки капучино на минимум полдня.
«Всё как-то слишком обмельчало», — напевал он мотив только что выдуманной песни, рисуясь перед выглянувшим солнцем в роли достойного потребителя многочисленных продуктов фотосинтеза и ощущая себя человеком, а не коровой, жующей траву исключительно с целью снова жевать. Да и можно ли не радоваться, когда в погожий день идёшь, пружиня на молодых ногах, заниматься стоящим делом, попутно лениво предаваясь чревоугодию в каком-нибудь пафосном московском кабаке. «Судьба определённо ко мне сегодня благосклонна», — декламируя про себя очередной придуманный шедевр, Михаил попрощался с небесным светилом и, нырнув в переход, отправился на встречу с вышеуказанной субстанцией.
Спустя двадцать с небольшим минут последняя грозно предстала перед ним в виде требовательно оглядевшего его на входе администратора, коротко поинтересовавшегося: «Вас ждут?» Михаил отрицательно покачал головой, и тот с подчеркнуто мнимым сожалением резюмировал, что «мест, к несчастью, нет». Следуя какому-то плохо сознаваемому порыву, он не сослался и не позвонил тут же Сергею, но решил проверить, насколько унизительным окажется для него попытка зайти в фешенебельный ресторан без посторонней помощи.
— Может быть, я подожду в баре, — с надеждой в голосе спросил он, — у меня уйма времени, — последняя фраза, безусловно, звучала слабым аргументом, и, всячески давая ему это понять, охранявший вход цербер повторил:
— К сожалению, у нас так не принято, — и затем чуть грубовато подвинул его вправо, давая возможность пройти классической столичной паре: взрослому дяденьке в сопровождении хорошо отсиликоненной дамы, одетой в короткое обтягивающее платье. Проворная хостесс тут же отреагировала на их «нам бы покушать» и повела влюблённых вглубь манящей приглушённым светом залы. Привыкший администратор, ничуть не смутившись, выразительно посмотрел на Михаила, однако тот захотел почувствовать себя дерьмом до конца и потому, нацепив маску праведного гнева, спросил:
— Вы только что на моих глазах пустили других гостей и уверяете меня, что всё занято?
— У них было забронировано, — устало парировал начинавший раздражаться сотрудник.
— Как-то не похоже.
— Позвольте, это мне решать. Будьте так любезны, выйдите на улицу.
— Да нет уж, я могу подождать и здесь.
— Вы вынуждаете меня вызвать охрану.
— Сделайте одолжение, если это поможет найти для меня свободное место.
Типичный, в общем-то, диалог у дверей заведения, не имеющего в отличие от ночного клуба официального права отказывать во входе без объяснения причин. Ресторан, то есть предприятие общепита, как думалось Михаилу, не имел юридического права запрещать посещение кому-либо, если только тот не был пьян или несоответствующим образом одет, а поскольку в данной ситуации на нём были рубашка, туфли, брюки и вследствие усердия накануне Катрин ноль промилле алкоголя, ему стало интересно, посмеют ли они в буквальном смысле вышвырнуть непрошенного гостя вон.
— Я пока что с Вашего позволения сделаю звонок в Роспотребнадзор, — понятия не имея, какой из плодившихся как грибы государственных органов ответственен за эту несправедливость, он назвал первый из пришедших на ум и то ли угадал, то ли настойчивость его показалась достаточным аргументом для того, чтобы сделать исключение, но поймавшая молчаливый знак начальника юная хостесс, натянув приветственную мину, сказала: «Пройдёмте» и повела его по прямо-таки анфиладам этого, надо думать, храма кулинарного искусства — подальше от глаз смачно жующей публики.
— Мне нужен столик на двоих, ко мне придут, — и бедная девушка пришла в ужас от мысли, кого ещё сегодня занесёт к ним нелёгкая, ведь за просчёт одного могли запросто уволить и всю смену, а строчка в резюме с названием известной сети именно теперь была ей очень нужна.
— Хорошо, конечно, — с видимой покорностью судьбе констатировала она и указала ему на малопривлекательный столик на проходе, решительно отодвинув античного вида кресло.
— А поприятнее ничего нет? — счёл нужным поинтересоваться не в меру требовательный клиент, но вместо ожидаемой резкой отповеди или хотя бы укоризны увидел в её лице почти что мольбу, так что и непосвященному легко читалось: «Пожалуйста, не будьте так жестоки, я только что устроилась на работу, а меня ведь сегодня же в случае чего запросто уволят». И он улыбнулся как можно добрее, ответил: «Я Вас понял» и стал зачем-то усаживаться, когда объявившийся наконец Сергей тронул его сзади за плечо и, проговорив отчего-то растерянно: «У тебя по утрам мозг, однако, сразу не включается: я же сказал, что раньше буду», кинув девушке на ходу: «Спасибо, что проводили», увёл его за массивный диван у самого окна.
— И как тебя только пустили, — искренне удивился он, — похоже, заведение теряет марку, придётся скоро искать новое.
— Да, тотальное демократизирование всех и вся. Видать, кризис, — зачем-то соврал в ответ Михаил и больше не возвращался к подробностям своего решительного проникновения в логово гастрономической аристократии, — рассказывай, с чего вдруг такая нетерпеливость?
— Собственно, ничего такого, но почему бы нам не отметить первый успех? Ты, по-моему, заслужил.
— Если мы каждую фигню отмечать станем, то делом заниматься будет некогда, — помялся для приличия чествуемый и тут же добавил, — какие предложения?
— Не сомневался в идейной трезвости и прочей сознательности товарища, — чуть съязвил Сергей, — но я, как ты имел возможность заметить, консервативен до крайности, так что ничего, кроме загородного борделя или вкусно поесть в сопровождении джаза и пары знакомых, не могу предложить. Может, у тебя есть идеи?
Покопавшись слегка в сознании, Михаил с удивлением обнаружил, что ему всё равно. Это было, пожалуй, совсем уже невесело, потому что речь шла о любом на выбор развлечении, учитывая неограниченные в рамках, конечно, разумного финансы, абсолютно свободные выходные и близкого по духу компаньона, но ему вдруг стало безразлично, как устроить свой досуг, лишь бы в результате имелось минимум последствий вроде чрезмерного похмелья, тяжёлого постнаркотического синдрома или даже соседки по кровати, то есть он готов был на что угодно, при условии, что это не помешало бы на следующий день снова взяться за работу.
Мир стал для него залом ожидания, где опытные наркоманы уныло высиживают бесконечно тянущееся время до следующей дозы, и чем ни наполни его теперь, это будет уже лишь прозябание, пока убийственный состав не разойдётся снова по венам. Страшная аналогия подтверждалась и явственной тягой повышать неизменно дозировку, чтобы каждый новый рывок к цели был неизменно результативнее предыдущего, так что выводы напрашивались весьма неутешительные. Понимая и чувствуя зависимость, практически смирившись с нею, Михаил до последнего момента полагал себя хотя бы отчасти свободным, но теперь и редкие часы передышки, еще недавно, казалось, наполненные обманчивой эйфорией многократно усиленных положительных эмоций и ощущений, по сути перестали для него существовать: по-настоящему он жил теперь, лишь работая над идеей. «Неужели это стало сродни помешательству, — стремительно проносились в его мозгу шальные мысли, — а какие есть средства в борьбе с этим, кроме проверенного народного гвоздя, на котором можно при случае повесить давший трещину рассудок, а заодно и прилагающиеся полцентнера с гаком бесполезной в таком случае плоти. Невесело, но ведь никто же и не обещал один сплошной задор. Что это — слабость, которую нужно раздавить, или чувство самосохранения, запоздало включившее пожарную сирену?»
— Так что? — вывел его из задумчивости Сергей. — Каким манером желаете отпраздновать?
— Желаю хлеба и зрелищ: ты меня вытащил, так что и командуй дальше парадом, а я для разнообразия побуду в меру покладистым нетрезвым пассажиром этого поезда удовольствий. И начать предлагаю непосредственно здесь.
Дальнейшие события этого дня сопровождались в некотором роде алкогольной дымкой или туманом. Человек пьёт в силу различных мотиваций, но в России немаловажный фактор пристрастия к бутылке — это, в том числе, отсутствие воображения. Многомиллионная столица круглосуточных развлечений готова была предложить им десятки вариантов разнообразного досуга до прыжков с парашютом включительно, но русский дух в очередной раз возобладал и сузил число потребностей до банальных пьянки и баб.
Поочередно излив душу сначала одной из приглашенных девушек, а затем ослепительно белой раковине в туалете какого-то с большой претензией заведения, Михаил проснулся дома один с подобающей случаю острой головной болью и без малейшего представления, каким образом очутился в родной постели. С трудом исследовав отказывавшееся повиноваться тело на предмет ссадин или повреждений, он установил, что вечер, по крайней мере, прошёл без рукоприкладства или просто болезненных падений с опасной в иных случаях высоты собственного роста, вздохнул с облегчением и отправился с целью экономии времени и силы принимать душ и утолять жажду одновременно. Улыбнувшись на всякий случай зеркалу и убедившись окончательно, что худшего, по-видимому, избежать всё-таки удалось, он надолго приник к магически холодному источнику божественной влаги, а затем, движимый неожиданным порывом, лёг на дно ванной и стал наблюдать, как желанная прохлада медленно заполняла пространство вокруг, обволакивала его тело, успокаивала и где-то даже убаюкивала.
Через десять минут, последним усилием воли закрыв кран, Михаил откинул голову назад и провалился в желанную, спасительную полудремоту, когда спящий, казалось бы, мозг, всё ещё воспринимает сигналы жизни многоквартирного дома, завывание вентиляции, лязг посуды где-то далеко наверху и мерное постукивание какого-нибудь очередного золоторукого гостя из Средней Азии, превращающего унылую малогабаритную трёшку в предмет зависти родственников и соседей. Надорванный, бесконечно уставший мозг будто опасался потерять окончательно нить управления действительностью, чтобы не дать ретивому хозяину возможности очередным изощрённым способом отравить ему существование, нервно спал в полглаза, стараясь не погрузиться с головой в манившую забвением воду, отгонял, как мог, кружившие где-то ещё пока далеко грустные мысли и в целом жил надеждой на грядущее завтра, которое подарит бодрость тела, духа, ясность мысли и так далее по списку из всего того, что на долгие часы превратилось для него в непозволительную роскошь. Но вместо того, чтобы поддаться настроению мудрого и, что не менее важно, опытного в подобных делах серого вещества, Михаил будоражил себя необъяснимыми муками совести, переживал за неизвестность и всячески мешал себе как можно быстрее прийти хотя бы немного в чувство, с тем, чтобы уже тогда, осмотревшись и взвесив за и против, которые могли к тому времени появиться, озадачиться выяснением обстоятельств произошедшего накануне.
Бунтующая деятельная натура требовала разрешения всех сомнений немедленно, если нужно — вопреки сложившимся обстоятельствам, потому как, напомнило проснувшееся сознание, на кону было слишком много и требовалось незамедлительно выяснить, как далеко назад отбросила его вчерашняя постыдная непредусмотрительность. Преувеличивая размеры трагедии, в существовании которой ещё только предстояло убедиться, Михаил, подобно всем страдающим от пьяного беспамятства, забросил релаксирующие процедуры и, хотя слегка пошатываясь, но всё же вернулся в спальню и, оставляя на полу мокрые следы, принялся искать как назло куда-то запропастившийся телефон. Обострённая страхом мысль, по счастью, материализовалась в спасительный звонок, который раздавался почему-то из кухни, где на столе наличествовал странный натюрморт из обкусанного куска сыра, пустой бутылки из-под виски и пудреницы. Стараясь не забивать до поры голову анализом новых фактов, он посмотрел на телефон и тут же наполовину успокоился: звонил Сергей, что уже само по себе было добрым знаком и свидетельством в пользу не фатальности произошедшего.
— Живой? — вместо приветствия раздался в трубке бодрый голос давно проснувшегося человека.
— Относительно. Точно, что не мёртвый, и это по-своему обнадёживает. Как-то я вчера перебрал.
— Да я бы не сказал. Наоборот, был прямо-таки в ударе.
— А именно? Я, честно говоря, не так много ещё к тому же и помню.
— Что я могу сказать: ты многое потерял. Привёл вчера девушек да и меня тоже в совершеннейший восторг, но потом вдруг заявил, что наши примитивные удовольствия тебе обрыдли, важно, мол, только духовное, перепутал имя своей подруги, назвал её жертвой пьяного зачатия, но упорно при этом требовал на память её трусики. То есть снять их позже самостоятельно ты отказался наотрез, заявив, снова цитирую, что телесные наслаждения конечны, женщиной можно наслаждаться ночь, музыкой — жизнь, и ты, мол, по очевидной причине, выбираешь последнее, так что кое-как согласился в результате на пудреницу, вняв-таки аргументам девушки, которая не с первой, конечно, попытки, но всё же смогла объяснить, что брошенной сегодня одной ей непременно придется искать нового ухажёра на этот вечер, а отсутствие столь деликатного предмета одежды может навести мужчину на мысль о её чрезмерной доступности и вылиться уже в форменное изнасилование. Ты у нас, как выяснилось, тот ещё рыцарь, потому что, оценив разумность доводов, признал, во-первых, что поспешил несколько с версией об обстоятельствах её появления на свет, а, во-вторых, торжественно вручив ей номер своего телефона, на который она могла бы позвонить в случае угрозы насилия, строго-настрого при этом запретил беспокоить тебя по любому иному, то есть незначительному поводу. Напоследок посоветовал ей смотреть на обувь как на признак хорошего тона и в доказательство привёл свои, отродясь, по-моему, не чищеные штиблеты, закинув для иллюстрации обутую ногу непосредственно на стол, чтобы мы все смогли убедиться. По мне ты тоже слегка прошёлся, назвал чересчур легкомысленным, учитывая новые обстоятельства, и попросил впредь дословно не беспокоить тебя всякой ерундой, отвлекающей от работы. К счастью, здесь откровения закончились, так что на упорные расспросы девушек ты ответил, что, соблюдая уникальную, выработанную лично тобой диету, лепишь из получающегося в результате исключительно твёрдого дерьма горшки по образцам древнегреческих амфор и считаешь это новым словом в искусстве. Подвёл даже под это целую теорию, что-то там насчёт того, что творчество должно быть в первую очередь индивидуальным, а потом уже всё остальное, а твой, мол, метод, единственный, обеспечивает исключительную передачу собственной личности. Не был бы с тобой хорошо знаком, ей-богу, поверил, так всё это звучало убедительно, хотя, по-видимому, абсолютно спонтанно.
— Насчёт спонтанности это я соглашусь, — прервал его Михаил, — давай сразу к делу: то есть обошлось без эксцессов?
— Без них, но мы, честно признаться, все об этом жалели, если не сказать — переживали: ты же сказал, что грубо нарушил консистенцию и потому тебе предстоит минимум сутки чиститься, прежде чем сможешь заново приступить к формированию материала. В общем, мне поручено выяснить, что с глубокоуважаемым скульптором всё в порядке.
— Можешь быть спокоен и передать заверения в моём абсолютном здоровье и готовности приступить снова к работе непосредственно с завтрашнего дня, — изрядно напрягшись, выговорил он длинную фразу и как-то сразу почувствовал себя успокоившимся и затем тут же уставшим, — а теперь, с твоего позволения, я вздремну и на сегодня выйду из сферы чьих-либо интересов, — и с трудом дождавшись пожелания «выздоравливать», положил трубку.
Понедельник в очередной раз наступил стремительно, когда звук телефонного будильника вывел его из глубокого сна. Казалось, он должен быть выспавшимся и бодрым после шести часов пребывания в царстве морфея, но утро сыграло с ним привычно злую шутку, пытаясь свести на нет вчерашний энтузиазм. Это бывало с ним и раньше: засыпая накануне, с трудом можешь дождаться нового дня, такая бурная энергия бродит по венам, и, зарываясь вечером в подушки, уже обдумываешь планы на неделю, как вдруг оглушительным выстрелом звучит ненавистное пиканье, и, посылая нецензурные проклятия судьбе, плетёшься в душ, потом завтракать, с каждым жующим движением рта боясь снова отключиться, затем — штурм вагона метро, когда в ход идёт всё — от локтей до канцтоваров, и в результате, прикладывая бейджик на входе в офис, чувствуешь себя так, будто отпахал неделю в самом настоящем забое.
Именно так всё произошло и сегодня, с той лишь разницей, что, видимо, для разнообразия провидение, соригинальничав, подкинуло ему сумбурную полусонную стычку с каким-то не в меру ретивым пассажиром, закончившуюся всесторонним матюгальником и тасканием друг друга за грудки. Ничего, как водится в благородной Москве, существенного, но осадок всё-таки остался. Почему-то отказывался стираться из памяти гордый, самовлюблённый взгляд на удивление привлекательной спутницы раздражённого мачо, когда этот чёртов Отелло, стараясь перекричать шум подземки, орал ему в ухо: «Ты толкнул мою женщину». В сущности это «мою» и заставило его ввязаться в потасовку, чтобы как-то подмочить репутацию владельца в глазах его приобретения, но назначенная в собственность дама лишь ещё больше засияла от восторга, увидев, сколь яркий эффект производит она на безразличных, казалось бы, мужчин.
Большой город — замечательный приют для слабых, потому что через некоторое время толпа вынесла в распахнутые двери метро обидчика Михаила, растворив его в многомиллионном суетящемся муравейнике вместе с позором от только что пережитой унизительной сцены нелепой потасовки. Каких-нибудь десять лет назад он в ярости отделал бы нахала, не гнушаясь отсутствием повода и неподходящим антуражем, но с возрастом притупившиеся чувства стали искать компромисса, заменив легко воспламеняющийся тестостерон на непонятную жидкость, лениво перетекающую по дряхлеющим венам. Так было во всём, не исключая некоторых, почти ненавистных коллег и отталкивающе недоступных женщин, но это стало реальностью, спорить с которой оказалось на удивление непросто. Мелочность, чёртов поиск золотой середины убивал в нём мужчину постепенно, а значит, незаметно, лишь по прошествии точки невозврата издевательски показав ему в зеркале жизни обновлённое бесцветное «я». Протестовать было глупо и к тому же поздно, волей-неволей приходилось как-то мириться с новыми условиями, привыкать сторониться подгулявших охранников и хамоватых таксистов, которым, в отличие от него, фингал под глазом не сулил мгновенных неприятностей на работе, где толерантность и сдержанность являются первейшими добродетелями кроткого стада голодных стяжателей.
Пытаясь выкинуть из головы обстоятельства глупого неудавшегося утра столь многообещающей недели, Михаил переоделся в кабинете и уже собирался отправиться за полагающейся дозой кофеина, когда услышал в дверь по корпоративному деликатный стук. Повернув замок и готовясь напомнить нерадивому просителю, что до начала рабочего дня оставалось ещё целых полчаса, строгий начальник показательно резким движением открыл дверь и увидел в ней неправдоподобно сияющую физиономию Ивана. На долю секунды он забыл, что они по совместительству являлись коллегами, и его обдала по спине волна холодного ужаса, но в следующее мгновение паззл сошёлся, и, сменив чуть потерявшееся выражение на подобающее случаю недовольство дважды нарушенной субординации, всё-таки Михаил был лидером группы, равно как находился существенно выше на обычной карьерной лестнице, голосом несвоевременно потревоженного шефа произнёс:
— Тебе чего надо?
— Так, поздороваться зашёл.
— Ты совсем дурак или только прикидываешься? К чему нам демонстрировать лишний раз знакомство на людях?
— Но ведь нет же никого. Потом — я всегда могу зайти к тебе и по делу.
— Какому, если не секрет?
— Пожаловаться на бюрократизм твоих климаксических стерв хотя бы. Я молодой, хочу выслужиться, вступить во внутрикорпоративный конфликт за счастье родного отдела, всё очень даже сходится. Потом есть тысяча объективных причин, по которым нам теоретически следовало бы скрывать близкое знакомство, если таковое вдруг откроется: на самый крайний случай можно сказать, что мы гомосексуалисты, вынужденные покрыть мраком беспросветной тайны нашу чистую любовь.
— Надеюсь, ты при случае не собираешься делом это доказать.
— Для дела и не на такое готов пойти: это чтобы ты понимал. Впрочем, дисциплина есть дисциплина, и, если тебе это не по нутру, то я беру под козырёк, — закончил Иван и повернулся уже было выйти, когда Михаил жестом остановил его. Действительно, в их знакомстве не было ничего предосудительного, тем более после того, как накануне они по-английски тихо покинули вместе корпоративные посиделки, да и вообще на работе сколько-нибудь живой интерес вызывали сплетни лишь о том, кто с кем и, главное, насколько плодотворно спит, а остальное, за исключением, пожалуй, ещё непропорциональных зарплате приобретений, интересовало сотрудников так же мало, как угрожавшие миру глобальное потепление, цунами, вспышки на солнце и прочие объективные факторы, не имевшие пока что силы непосредственного воздействия на субъекты человеческой жизнедеятельности. Вроде как уменьшение популяции каких-нибудь милых редких медведей или заражение вод Байкала: при прочих равных, конечно, интересно, но когда шустрый коллега приобрёл на нетрудовые доходы приличную тачку, а у тебя при этом на заднице вскочил порядочных размеров прыщ, как-то само собой делается не до мишек на севере с их сказочными конфетными проблемами.
— Пожалуй, здесь ты прав, — способный легко и без надрыва, если требуется, признавать собственные ошибки, констатировал Михаил, — только пошли, спустимся в кафетерий, мне и без того всю неделю предстоит любоваться стенами этого кабинета, — и они прошествовали на первый этаж, где широко зевающая, гротескных размеров буфетчица из прямо-таки советского прошлого, разве что отсутствовала на внушительной груди неизменная пивная открывашка, разогрела им какую-то дрянь под видом круассанов и плеснула на дно стандартных чайных кружек положенную дозу эспрессо.
— Кофейные ещё моются, — заботливо объяснила Марь-Ванна, некогда безраздельно царствовавшая в школьной столовой, а теперь вследствие повсеместного кумовства вынужденная прозябать на совершенно «бесхлебной» должности, будучи уволенной новой директрисой по собственному, с целью освободить место юной пронырливой снохе, притащившейся из далекого Краснодара, чтобы, скрыв до поры чересчур вещественный плод давней любви, охмурить перспективного молодого сыночка, компенсируя обвисшую грудь опытностью и небрезгливостью побывавшей в сугубо провинциальном недолгом браке, но помолодевшей ввиду открывшихся перспектив любовницы. Обман, равно как и несоответствие реального возраста заявленному, выявился уже после того, как влюблённый студент поглумился над её телом достаточно, чтобы при случае затем почти двадцать лет исправно выплачивать алименты, но умудрённая жизненным опытом мать нерадивого отпрыска, потопав для проформы ногами и взвесив объективно преимущества иметь супругой единственного, как видно, в отца тупоголового чада, пронырливую бабёнку, которая возьмёт его под крыло, дав вволю передохнуть не старой ещё муттер, да к тому же, по крайней мере, убережёт дитятю от новых глупостей, дала высочайшее добро на спешно состряпанный брак, закатила приличную свадьбу и, пристроив родственницу к тёплому местечку, поехала вместо неё в свадебное путешествие, захватив с собой завуча по воспитательной части, известного пьяницу и совратителя малолетних школьниц. Который, однако, был душой, гитарой, организатором и предводителем любой внутришкольной попойки, да и вообще незаменимым кадром по части любых поручений, вследствие чего получил от новой директрисы лишь хороший нагоняй и дал слово джентльмена свято блюсти уголовный кодекс, не приставая к тем, кто младше шестнадцати, при этом не забывая, кстати, и про мораль, то есть избегать лавр первооткрывателя девичьих прелестей и, упаси боже, не экспериментировать с мальчиками. Школьный Микоян, переживший и без исключения поимевший всех директоров школы за последние двадцать пять лет, и вряд ли смутившийся, окажись среди них мужчина, так велико в нём было привитое советским воспитанием понимание роли исполнительного подчинённого, обещал, несмотря на возраст и неумеренное потребление спиртного, марафон безудержных, по меркам бальзаковского возраста дамы, сексуальных удовольствий, не исключая и почерпнутых у юности нововведений, коими так богато воображение неуверенно ступающих на прямой жизненный путь особ.
Всё в этой истории имело счастливый конец, за исключением судьбы новой труженицы кейтеринг-компании, вынужденной на склоне лет осваивать непростое мастерство исключительно трудовой деятельности. Утро, впрочем, как ей казалось, избавляло от необходимости чересчур лебезить с малолетними карьеристами, и, чувствуя себя в совершеннейшем праве до тех пор, пока стрелка часов не перешагнула установленный порог, за которым начиналась власть трудового кодекса, она ленилась сходить на кухню и принести с вечера помытые и готовые к использованию чашки. Это был её маленький протест, наряду с традиционным с некоторых пор голосованием против власти жуликов и воров, которые бесчеловечно выкинули пожилую, заслужившую всяческое доверие женщину из собственной дружной шайки. Верноподданническое её прошение президенту, красочно иллюстрировавшее факт симбиоза вопиющей несправедливости и оголтелой коррупции, не оправдав возложенных на него надежд, вернулось из администрации в управление занятости с ничего не значившей припиской оказать предусмотренное законодательством содействие в скорейшем трудоустройстве. Ретивые госслужащие быстро оформили её в какой-то гадюшник по специальности, и вот теперь она вынуждена была в пол-девятого утра стоять уже за стойкой в белоснежном фартуке, опасаясь многочисленных штрафов, изнывая от невозможности что-нибудь списать да к тому же улыбаясь приветливо двум годящимся в сыновья, чёрт знает что возомнившим о себе недавним пацанам. Эти, кстати, вели себя более-менее терпимо, не выпячивая корпоративные достоинства, разговаривали вежливо, без этого отвратительного налёта лёгкого снисхождения, с которым офисные крысы опускались до менее удачливых сотрудников пищеблока.
На взгляд опытной труженицы государственного учреждения, здешним сосункам было далеко до любого сколько-нибудь успешного чиновника, сделавшего карьеру в атмосфере тотального недоверия, интриганства и стремительно меняющихся ориентиров, так что было несколько даже обидно наблюдать, как без вреда для печени и вообще здоровья, избегая преждевременных седых волос и затравленного, вечно подозрительного взгляда, вчерашние голоштанники-студенты обустраивались в жизни, ездили на неплохих машинах, путешествовали по миру, а многие, объединившись в ячейки общества, вытягивали и неподъёмную московскую ипотеку.
Что-то неправильно было в мире, где можно вот так запросто получить образование и одним лишь упорным трудом, не прибегая к пёстрому набору средств подхалимства, ничем особенным не жертвуя и никого не предавая, добиться повышения, а то и вовсе сделать порядочную карьеру. В далёкой юности ей лично пришлось на своей шкуре прочувствовать воспетый в драматургии конфликт чувства и долга, когда её симпатичная подруга и коллега по столовой чересчур решительно отказалась спать с отвечавшим за их хозяйство Родионом Сергеевичем, не старым ещё полненьким мужичком, вечно причмокивавшим влажными сладострастными губами. Может быть, именно последнее и не позволило Аньке заключить полезную, в общем-то, сделку с совестью, так что многообещающая работница вылетела по статье как вышедшая на работу в состоянии алкогольного опьянения, что письменно засвидетельствовали двое коллег, и будущая заведующая столовой в их числе. Неподатливую беспартийную девку без опыта работы всё равно бы вытравили, так что пришлось нехотя пожертвовать дружбой, чтобы сохранить место и заодно выслужиться перед начальством, а чересчур щепетильная бывшая подруга отправилась мыть полы в какой-то заштатный нищий институт, да ещё и рада была хоть куда-то пристроиться после нескольких месяцев бесплотных поисков. Так вот приходилось им зарабатывать на цветной телевизор да импортный гарнитур, и грустно было взрослой женщине видеть, как целое поколение едва оперившихся галчат ретиво пашут на Дядю Сэма, чтобы, не пройдя через положенные огонь, воду и медные отчего-то трубы, наслаждаться заслуженными благами, не перешагнув ещё и двадцатипятилетнего рубежа.
Двое сидевших напротив продолжали мирно болтать, потягивая кофе, и хотя разговор, видимо, не касался работы, избегали громогласных восклицаний и подобного лошадиному ржанию смеха, которым иные местные завсегдатаи спешили демонстрировать позитивный настрой и общее довольство существованием. Грустно было наблюдать, как только устроившийся новичок, не получивший ещё своей первой зарплаты и отчаянно стесняясь пристроившегося за ним большого иностранного начальника, через месяц-другой обрастает для храбрости компанией таких же начинающих служителей дела туалетной бумаги со стиральным порошком или ещё какой дряни, производимой любимым работодателем, и превращается в наглого самодовольного придурка, свысока глядящего на всякого, кто не принадлежит к корпоративной касте.
Почему-то ей не было противно видеть, как плешивый, брызгавший от возбуждения слюной, так называемый мудрый руководитель нагло прижимался сзади к прелестям тогда ещё лучшей подруги, но вид этих мальчиков, наперегонки стремившихся лечь под жернова огромной заокеанской машины для переработки человеческого материала в послушный, трижды предсказуемый механизм, вселял глухую ненависть в её, казалось бы, давно разучившееся чувствовать сердце. Может, это был всего лишь подпитываемый телевизором, глухой к доводам рассудка патриотизм на грани шовинизма, но что-то внутри неё переворачивалось, когда молодые наши ребята, заглядывая снизу вверх в глаза тучных иностранцев, стремились лишний раз продемонстрировать всяческую готовность услужить и развлечь интересным разговором, абсолютно не стесняясь наблюдавших эту сцену коллег и уж тем более обслуживающего персонала столовой. Какому-нибудь отечественного разлива начальнику отдела в любом министерстве сам бог велел принимать отовсюду свидетельства верноподданничества, если вдруг его и занесло бы пожрать с народом, но что такого сделали эти янки, кроме того, что удачно родились под флагом с пятидесятью звёздами, чтобы сметь, так с виду демократично, похлопывать лоснящихся от удовольствия коллег по заботливо подставленному плечу? Здесь было что-то, на её взгляд, сродни их любви к меньшим братьям, когда, воспринимая собаку членом семьи, одновременно смотрят на неё как на неодушевлённую собственность, подвергая ремонту и апгрейду сообразно условиям сосуществования с остальной мебелью: кастрируют, удаляют когти или просто усыпляют состарившееся животное, заменяя его новым щеночком, чтобы растущий в семье ребёнок не травмировал свою юную психику, наблюдая, как старится и постепенно умирает некогда бойкий плюшевый дружок.
Но ещё большая злость кипела в душе Марии Игоревны, когда лицо её приобретало светящийся оттенок бейджа с укороченным, несмотря на внушительные лета, до одного лишь имени позывным. Случалось это в те редкие моменты, если какой-нибудь особо положительный интурист вдруг улыбался лично ей: дежурно, неискренне, но, тем не менее, адресно направлял ей частичку своей жизнерадостности, и тогда она, умудрённая жизненным опытом отставная королева общепита, не скрывая бурной радости и прямо-таки купаясь в лучах барской ласки, бросалась на полусогнутых исполнять любую прихоть снизошедшего до неё полубога, чтобы поймать на лету, как воздушный поцелуй возлюбленного, его брошенное уже на ходу thank you. На следующий день она встречала его сияющей улыбкой, но в большинстве случаев получала полный недоумения взгляд, быстро переключавшийся на выложенные под стеклом десерты, и, чуть не плача, не имея даже простейшей отдушины в виде возможности сорвать злость на следующем посетителе, она лишь сжимала руки в кулаки и мысленно проклинала зазнавшегося лягушатника, чтобы затем день ото дня, неделю, а хотя бы и целый месяц презрительно сжимать губы, лишь только ненавистный профиль засверкает в конце очереди. Тысячу раз клялась она себе не опускаться до убожества продавшихся западу студентов и тысячу раз нарушала данную клятву, с проворностью борзой собаки кидаясь на свист хозяина, лишь только последний снова покажет ей два ряда отлично выбеленных зубов, перечеркнув таким образом месяц-другой усилий несчастной женщины.
И без помощи Чехова узнала владелица приколотого к груди имени «Мария», как тяжело выдавливать из себя раба тому, кто большую часть жизни отдал служению рабовладельческому государству, и в этой борьбе с каждой проигранной битвой всё отчетливее мерещилась ей впереди безоговорочная капитуляция перед лицом, очевидно, более умелого противника. Сегодня тётя Маша решилась, однако, на редкую контратаку, зашла на кухню, сняла с полки две чашки для эспрессо, наполнила их подходящим содержимым, презрев грубо политику самообслуживания, лично поднесла утренним посетителем новый кофе в соответствующей посуде.
«Извините за неудобство», — покраснев, только и сказала она, поставив на стол две новые чашки, улыбнулась приветливо и, услышав от того, что был помоложе: «Спасибо большое, очень мило с Вашей стороны», — победоносно вернулась на своё место. В тот день она впервые на дежурную иностранную улыбку ответила такой же мнимо приветливой ничего не значащей дрянью, растянув губы в подчеркнуто официальную жидкую благодарность за столь исключительное внимание к её скромной персоне. Это была для неё не просто выигранная битва, но настоящая победа, отправная точка, Сталинград, после которого с неимоверным трудом, шаг за шагом, но пошла вперёд бывшая заведующая, смирилась окончательно с перспективой унылого ежедневного труда, переломалась и возродилась, точнее, заново родилась, чтобы хоть и с опозданием в неполные полвека, но всё-таки почувствовать, что человек может звучать гордо, если только сам, без посторонней помощи, не с целью добиться чего-то, а просто так, ради самого себя, поднимет голову и встанет на равных с тем, кому еще вчера приветливо болтал готовым на всё хвостом.
— Тётя Глаша сегодня в ударе, — скосил глазами Иван на буфетчицу, когда та отошла на достаточное расстояние, чтобы не слышать говоривших.
— Это кто? — более в виде подтверждения готовности продолжить разговор на данную тему, нежели действительно вопроса, сказал Михаил.
— Местная столовая прима. Тебе, как могущему позволить не глотать однообразный комбикорм в этой тошниловке, не дано знать радостей простых смертных, ибо сия Глафира, в девичестве Мария, не жалует вниманием нас, обычных, стоящих почти на одной с ней ступеньке социальной лестницы тружеников, предпочитая лебезить исключительно перед начальством, которое она безошибочно распознаёт по иностранной речи. Мы её в отделе решили называть Глафира Искандеровна Абергольц, и когда проходим стойку напротив неё, обсуждаем, случается, высокомерие и апломб этой особы, естественно, называя вымышленным именем. Ерунда, конечно, но всё-таки хоть какое-то веселье.
— Прямо-таки уж и мы, — оборвал Михаил, — подобную хрень только ты и мог придумать. Зря спешишь нацепить на себя лавры массовика-затейника столь узкого профиля. На корпоративе там или компанейском пейнтболе — пожалуйста, юмори и веселись, будь душой компании и хоть на гитаре «Лыжи у печки стоят» наигрывай, но в рабочее время смешить публику не поощряется, к тому же — подобным образом. Твоему боссу не нужно быть гением, дабы понять, что твоего воображения может при случае хватить и для её прозвища, а, насколько мне известно, дама она ещё та, постоять за себя умеет. Так что завязывай, у меня нет ни малейшего желания брать тебя на payroll, так сказать, нашей организации, мы же исповедуем идеологию советских рабочих театров: днём — у станка, а вечером после работы на благо родины занимайся, сколько влезет, любимым делом, если уж так невмоготу лицедействовать. В будущем всё, конечно, возможно, а пока мы на самообеспечении, так что, коллега, будьте любезны, трудиться с девяти до шести, расти по службе и вообще смотреться тем, кому есть что терять.
— Так я как раз и действую соотносительно Ваших указаний, — впихнул Иван слышанную на каком-то совещании понравившуюся смешную фразу, — и у босса я на самом лучшем счету, как отличник боевой, так сказать, и политической. Тружусь только что не сутки напролёт, по головам, конечно, не иду, поскольку не моё, но если будет на то воля товарищей — не побрезгаю и этим. Тем более что в нашем лепрозории карьеру сделать особенно много ума и не надо, сидят там одни девки, вечно жалующиеся на непомерную загруженность, а на самом деле просто неспособные организовать правильно рабочий процесс, над ними поставь хотя бы просто старшего, так запросто можно было бы половину уволить. Тебя, кстати, не удивило в своё время, как на самом деле неэффективно организовано использование изрядно так оплачиваемого персонала в западной компании? У меня так, честно признаюсь, был в некотором роде даже шок.
— Более-менее через это все проходят. Но вопрос в том, что лучше пока всё равно ни у кого не получается, если мы говорим о глобальных корпорациях. Потом — в итоговой стоимости продукта уже давно маркетинг составляет больше половины, и цифра эта будет только расти, вот и посчитай, сколько там остаётся с учётом производства на офисные нужды: условно десять процентов, которые можно было бы превратить в шесть-семь путём сложнейшей оптимизации, так не проще ли с тем же рвением поднажать на рекламу и накинуть гораздо больше. В условиях фактической монополии нескольких производителей каждого вида товара, и это в масштабах, извините, всей планеты, равномерное повышение себестоимости всеми игроками ничего не меняет, а то даже и лучше делает, поскольку увеличивает капитализацию компании в целом за счёт раздутых штатов, бюджетов и так далее. Хотя я не экономист, конечно, всё это не более чем мысли вслух с приставкой imho, но только что-то мне подсказывает, что в любой нашей госкорпорации, или ихнем, наоборот, посольстве КПД ещё ниже.
— Это да. Хотя местная бюрократия, может, и фору кому даст. Как мне нравятся все эти meetings, ты не представляешь. Собирается куча народу, которым лень писать даже e-mail’ы, и давай чесать про одно и то же: обозначили проблему, как водится, погалдели, поотбрехались от работы или, тем более, ответственности, и все, довольные собой, разошлись. Вроде как поговорили о насущной проблеме, и уже неплохо. Всё-таки возьми любое межведомственное совещание в отечественном каком-нибудь управлении: тут все с самого начала понимают, что по делу не будет ничего, эдакая месса, которую требуется банально выдержать, а потом разойтись по своим делам, потому что болтовня болтовнёй, а когда дойдёт до дела, скажут тебе, чтобы завтра было, и крутись как хочешь. Всё-таки есть у нас в обиходе некоторые ещё полезные атавизмы со времен Иосифа Виссарионовича, только плоховато они, конечно, ложатся на суровую действительность широты прав при общей узости обязанностей.
— Ты решил для пущей конспирации за властную вертикаль поагитировать?
— Да нет, конечно, к слову пришлось, хотя… если уж говорить честно, то, на мой взгляд, просвещённая диктатура — самая лучшая форма правления.
— Это ты не Америку открыл, только проблема в том, что просвещённой она оставаться долго в принципе не сможет. А вот имущественный ценз я бы точно вернул, плохо только, что это идет вразрез с любой современной идеологией. Никогда не мог понять, с какой радости полунищий необразованный Вася-алконавт имеет равные со мной шансы вершить будущее страны, в которой живёт, на секундочку, фактически за мой, честного налогоплательщика, счёт. И когда они только в Европе этой социалки нахлебаются уже, вот же под боком пример фактически власти олигархии в штатах, и замечательно живут, правда что вкалывают почище, чем негры полтора века назад на хлопковых плантациях, но зато американская мечта, как ни крути, страна открытых возможностей для тех, у кого голова на плечах есть. Хороший естественный отбор: тупоголовым — карьера на любимом заводе, фаст-фуд и смерть в шестьдесят от холестерина без лишней пенсионной нагрузки, решительным и способным — частный бизнес, возможность хоть космических заработков, медицинская страховка, шунтирование и все дела. Дарвиновская модель в чистом виде, а что может быть более жизнеспособно?
— Да куча всего.
— Не понял, — вышел из некоторого оцепенения Михаил.
— Извращённая мотивация. На самом деле человеку на фиг не нужно столько вкалывать, и если разуть глаза и правильно расставить приоритеты, любому янки лучше половину офисного времени проводить на пляже за игрой в волейбол, плаванием, серфингом и так далее, потому что это гораздо более эффективное вложение, если верно рассчитать всё тот же КПД. Поставь на чашу весов потребности современного мужчины, и что ты увидишь: куча неженатой публики сидит, плюясь, в России, хотя может себе позволить запросто свалить за бугор, а всё потому, что лучше в пробках, по разваливающейся инфраструктуре, с дороговизной, но зато в компании симпатичных молодых девочек. Единственная, по сути, причина, да если бы у нас бабы превратились в лошадеподобных английских леди, страна бы развалилась давно на фиг, потому что никто здесь в этом случае жить бы не захотел. Нам ведь потому отчасти коммуналки, нищета и прочие красные атрибуты были по боку, что самого главного никто не отнимет: без отрыва от работы стакан, а вечером — ничего себе мадам. Чего, спрашивается, не жить-то, такой парадиз ведь только сдуру можно развалить: водка, секс, безделье и стабильность, да на кой ляд нам сдалась эта демократия — язва заморская и ничего больше. Вторая по величине мировая империя находилась, как отошёл в иной мир отец народов, в состоянии непрекращающейся халявы, дарованной нам самой природой, которая понапихала везде полезных ископаемых: продавай не хочу, но вот повелись же на болтовню всяких там модных диссидентов, просрали страну.
— Предположим, а что ты этим пытаешься сказать?
— Только то, что если грамотно поездить по ушам, нас можно втянуть в любую авантюру, и мы ещё сами впереди паровоза резво побежим бросаться в пропасть. Что за страсть к бурной деятельности и переменам? Могли бы жить сейчас, подобно французам, работая с трёхчасовым обеденным перерывом и не слишком-то в остальное время перенапрягаясь, но надо было заиграться в пролетарскую диктатуру. Поиграли, сломали, бросили, ладно: посиди немного, не дёргаясь, и будет тебе не Франция, так хотя бы Польша, но всё-то нам подавай вперёд и сразу. Любим мы аванс заранее прогулять.
— Дорогой ты мой философ, время без десяти девять, прощайся с дамой своего сердца за прилавком, и пошли для разнообразия потрудимся на благо второстепенного работодателя, который нам, к слову, исправно платит не самую плохую зарплату. Если ты по утрам любишь порассуждать на отвлечённые темы, то не обижайся, меня с собой не зови, я тебе сам прожектов нарисовать могу целую прорву. По делу всё равно тут не поговоришь, так что давай на будущее или о погоде, да о бабах, либо пока в офисе каждый сам по себе. Надеюсь, не слишком травмировал нежную психику?
— Трудновато, но держусь, босс, — отшутился Иван и, попрощавшись, направился к лестнице, в то время как далёкий от страсти к рекордам Михаил неизменно предпочитал лифт.
Стартовавший нетипичным утренним кофе день решил, казалось, и дальше продолжать свой путь исключительно стремительными перебежками, ненадолго останавливаясь передохнуть, прежде чем снова броситься стремглав к очередной цели. В начале десятого утра к нему прокралась одна из сотрудниц и, попросив десять минут для разговора на личную тему, уселась напротив любимого руководителя. Погипнотизировав сначала шефа долгим молчанием, Валентина, девушка лет двадцати шести, приятной, хотя и далеко не яркой наружности, отличавшаяся спокойным нравом и похвальным умением выполнять свою работу, практически не докучая начальству, выдержав положенную этикетом паузу, набрав для верности полные лёгкие кислорода, на выдохе объявила: «Я беременна».
Сообщение было весьма неожиданным, а, учитывая прелюдии и обстоятельства, и вовсе походило на признание неопытной в деле контрацепции молодой секретарши не в меру жизнерадостному шефу, так что в первые несколько секунд Михаил с ужасом штудировал память, дабы удостовериться, что в последние — судя по отсутствию видимых признаков зарождающегося плода — три-четыре месяца он ни разу не напивался до беспамятства в компании сидевшей напротив сотрудницы, пока та не поспособствовала размышлению многозначительным: «Вы один способны меня понять». Логичным казалось предположить, что не имевший пока ещё позывов к родам, начальник мужского пола знает о её горестях несколько меньше, чем, к примеру, отец будущего чада, или любая, хоть раз побывавшая в роли матери коллега-женщина, но Валя была неумолима: «Если не Вы, то больше никто». Последнее и вовсе попахивало лёгким помешательством не в меру впечатлительной девушки, в связи с чем корректный Михаил аккуратно уточнил:
— А чем вызвано такое предположение? — в ответ на что подававшая до того момента надежды бухгалтерша выложила на стол, как видимо, только что использованный тест на беременность. — Я имел в виду, что заставляет Вас, тебя, да чего уж теперь… — поправился Михаил, — считать, что надеяться, кроме как на меня, больше некого.
— Если ты, — вспомнила корпоративные стандарты опечаленная будущая мать, — не дашь мне повышение до ухода в декрет, то место займет Алка, и тогда я ещё лет десять буду сидеть на одном месте.
Ситуация начинала понемногу обрисовываться в нечто поддающееся анализу и свидетельствовала о следующем: залетевшая, судя по отсутствию кольца на безымянном пальце, не совсем запланировано мадемуазель с чего-то взяла, что освободившееся недавно по случаю увольнения место предназначалось именно ей, но неожиданная беременность спутала все карты, и теперь не обойтись без вмешательства босса, который спит и видит, как бы помочь ей сделать блистательную карьеру. Несмотря на аллегоричность, весьма типичный для женского коллектива случай, а значит, вполне удостоверившись в непричастности к отцовству, можно было несколько более уверенно продолжить душещипательную беседу:
— Хорошо, Валя, а что заставило тебя думать, что главный претендент на освободившуюся позицию именно ты?
— Как что, Вы сами, — снова запуталась в обращениях девушка, — ты же сказал мне, когда поздравлял с днём рождения, между прочим, при всех, что я удачно сочетаю в себе качества хорошего сотрудника и привлекательной женщины.
— М-да, аргумент, — прокашлялся Михаил, — позволь мне взять некоторый тайм-аут — подумать, и напомни, пожалуйста, когда тебе нужно уходить в декрет.
— Вообще не скоро, но я бы не против лечь по бумагам на сохранение, тем более что там в зарплате особо не проиграешь, а врач знакомый мне всё выпишет. Но тут уж, конечно, не от одной меня зависит, сам понимаешь, — многозначительно закончила будущая мама.
— Понимаю-понимаю. Так что дай мне неделю, пожалуйста.
— Неделя — это много, мне нужно крайний срок послезавтра, потом врач уходит в отпуск, а он знакомый сестры, ну как знакомый… любовницей она была его раньше, но сейчас они разошлись уже, так что дёргать специально из отпуска она уже не может, тут объективно по-другому не получается.
— Я постараюсь, а теперь извини, у меня срочный e-mail от… — и он назвал первое попавшееся в выделенном жирным шрифтом списке имя топ-менеджера.
Всё это, конечно, напоминало сцену из быта молодой семьи, когда недавний счастливый супруг лишь только ещё приоткрывает для себя новый мир заскоков благоверной, всё ещё не веря, что такое бывает на самом деле, и в глубине души надеясь, что всё как-нибудь да рассосётся. Тем не менее, оставлять такой маразм без внимания непозволительно, поскольку тот имеет свойства добавить порядочную головную боль в расписание любого начальника. Разъяснять в данном случае безосновательность претензий на повышение значило бы ещё более распалять подхлёстываемое разбушевавшимися гормонами воображение женщины, которое в иных случаях умеет охватывать масштабы, в сравнении с которыми двенадцать подвигов Геракла — лишь жалкая летопись дворовых приключений шестилетнего пацана, а потому требовалось, заручившись резолюцией менеджера по персоналу, отправить на следующий день несостоявшейся руководительнице всяческие сожаления по поводу неожиданной потери алкаемой должности. Поступок этот коллектив, скорее всего, расценил бы как предательство интересов одной из них в пользу сохранения удовлетворительного рабочего процесса со всеми вытекающими негативными имиджевыми последствиями для него, как руководителя, но зато на корню рубился прецедент, когда больная фантазия отдельно взятой сотрудницы может сделаться реальностью вследствие одной лишь самоуверенной тупости.
Далее по списку, будто и вправду сглазил, оказался запрос из офиса в Штатах, где прямо в теме сообщения было приписано: «Please reply asap». Термин as soon as possible в понятии дисциплинированного пунктуального Михаила выдавал, мягко говоря, недальновидность отправителя, неспособного или, чаще, не имеющего полномочий установить жёсткий deadline, тем более, когда отправляешь из-за океана запрос в дикую холодную страну, где к тому же на дворе совершеннейшая ночь. Последнее, впрочем, мало смущало отчаянно страждущего просителя, который дважды в течение стандартного техасского рабочего дня переслал свой оставленный без ответа запрос и даже не поленился позвонить на рабочий телефон, о чём свидетельствовал пропущенный вызов, начинавшийся на единицу, так что, видимо, лишь забив в поисковик: «Какого дьявола эти русские недоумки игнорируют мои звонки», бедняга уяснил, наконец, для себя факт существования часовых поясов. И хотя глупая самоуверенность, с которой второстепенные народы отсчитывали свой день не по расписанию Нью-Йоркской биржи, а руководствуясь каким-то там солнцем, всё-таки задевала патриотичного американского коллегу, он был достаточно современен и толерантен, чтобы, не придираясь к мелочам, радеть более всего о результате, а посему главнейший в компании вопрос стал неактуален в 18:01, когда в заснеженной Москве как раз наступило рабочее утро. Это, кстати, была одна из причин, по которой все — от рядовых сотрудников до высшего руководства — предпочитали устраивать собрания в начале десятого, чтобы, протянув за сонной утренней беседой час, отрезать Филадельфию, последний оплот особо рьяных капиталистов от связи с большой землей. Сибири в этом смысле повезло особенно, так как при наличии сноровки там можно было корректно динамить и парижскую штаб-квартиру, но сволочи-французы не всегда давали выиграть даже и один лишь день, уверенно добиваясь требуемого, несмотря на совершенно отвратительное качество мобильной связи за Уралом, где начиналась, по мнению ещё Гитлера, одна сплошная безжизненная пустыня. И если незадачливому фюреру история дала-таки шанс убедиться в поспешности сделанного предположения, современные труженики ХМАО и ЯНАО все в один голос твердили благородному европейскому начальству, что живут в аду, и нечего цивилизованному изнеженному богатейшей инфраструктурой паризьену ловить на бескрайних просторах отечественного нефтегазоносного севера.
Получалось так, что железный занавес давно рухнул, но предубеждение от этого никуда не делось, скорее, наоборот, успешно эксплуатируемое, лило воду на мельницу попрятавшихся в сибирских болотах, хорошо оплачиваемых, но часто плохо доступных отечественных руководителей. «С Дону выдачи нет» — гласил известный девиз казачества, и переиначенный на новый лад, вполне исправно служил потомкам Ермака, если требовалось вдруг и надолго оказаться в полнейшей информационной и прочей изоляции. Важность грамотного использования административного ресурса познали, однако, не одни лишь наследники царства коммунизма, и часто высокопрофессиональные иностранные консультанты, приезжавшие в московский офис устанавливать какой-нибудь новый безумно дорогостоящий софт, не могли затем по целым месяцам снова въехать в Россию, чтобы оживить угробленную смелым экспериментом систему, сталкиваясь с вопиющей несправедливостью и бюрократизмом отечественных консульств и посольств, которые, несмотря на титанические усилия протокольного отдела и все положенные согласования вышестоящих государственных органов, последовательно и нагло препятствовали выдаче желанным специалистам въездных виз.
Во всём этом милейшем обоюдовыгодном кавардаке несколько, пожалуй, неуютно чувствовали себя одни лишь немцы, упорно отказывавшиеся читать сообщения между строк, не боявшиеся, а может быть где-то в глубине ностальгирующей души любившие устремляться восточнее линии Архангельск-Москва-Волгоград, исполнительные до зверства зверские исполнители, которые с немецкой обстоятельностью чихали на все эти ужимки и прыжки, копошились каждый в своём огороде и при случае всячески мешали жить остальным участникам рабочего процесса. Их традиционно не любили за въедливость, старались от греха подальше не допускать до высоких начальственных должностей, но как-то всё же терпели, так что те составляли традиционный национальный анклав, вроде своих недавних предков в Поволжье, и в целом сосуществовали с коллегами если не мирно, то избегая открытой конфронтации, благо щедрая на жестокие уроки история научила их не тягаться со всеми разом.
Следующим пунктом меню всякого стоящего руководителя был обязательный перерыв на кофе после тяжкого, во всех смыслах, утра понедельника. Западная демократичность требовала от всех без исключения озадачиваться данным процессом самостоятельно, и лишь ушлый начальник службы безопасности имел в своём распоряжении целый штат услужливых официантов в зелёной форме, которые, расставив бдительные посты на пути возможного следования боссов-экспатов, не привлекая таким образом внимания последних, таскали в кабинет любимого шефа целые подносы с многочисленным яствами и напитками, прикрытые неизвестно откуда бравшимися ослепительно белоснежными тканными салфетками. Михаилу, как и остальному офису, было интересно, каким магическим образом умудрялся крупнейший клиент местного буфета никогда не платить за данные кейтеринг-услуги, но среди талантов комиссара тайной офисной полиции это был лишь один из многих. Александр Игоревич плохо ладил с компьютером, так что КПД его упорного девятичасового труда исчислялось в среднем одним электронным сообщением в день, не имел ни малейшего понятия о грамматике, фонетике или хотя бы происхождении английского языка, смутно представлял себе круг собственных обязанностей и, предпочитая не мозолить по возможности глаза часто менявшемуся начальству, тем не менее, в течение десяти с лишним лет раз за разом умудрялся сделаться для каждого совершенно незаменимым, так что те последовательно закрывали глаза на незнание языка, офисных программ и прочих элементарных вещей, без которых обычному человеку невозможно даже устроиться на работу в западную компанию. В своём роде это был уникальный случай, который при более пристальном рассмотрении ставил под сомнение, ни много ни мало, всю дарвиновскую теорию эволюции, поскольку данный конкретный индивид, открыто презирая её законы и ни на йоту не изменившись в угоду новому государственному строю, работодателю, приоритетам, морали и вообще философии жизни, успешно процветал в обновленной ойкумене, умудряясь отщипнуть далеко не самую безвкусную часть.
Именно его и встретил Михаил у кофе-машины, куда тот регулярно в течение дня поднимался два этажа, поскольку мог здесь встретиться с кем-нибудь из линейного руководства и лишний раз польстить самолюбию чахленького экспата, чуть заметно прогнув перед ним в рукопожатии свою мощную спину. Иностранному гостю приятно было лишний раз почувствовать себя под защитой эдакого былинного русского богатыря, да к тому же сознавать над ним определённую власть, которая, впрочем, как быстро становилось известно при непосредственном контакте, заканчивалась разносторонним изъявлением верноподданнических чувств, поскольку к иному труду бессменный руководитель охранки не был приспособлен в принципе. Он, может, и рад бы был как-нибудь взять, да и на самом деле поработать, но как-то всё не складывалось — и то одно, то другое, а чаще — бурная личная жизнь, заставлявшая его подолгу отсутствовать в офисе, мешали ему сосредоточиться на чём-нибудь конкретном, так что приходилось довольствоваться чем бог послал, хотя главным, покрытым мраком вечной тайны его достоинством было всегдашнее соответствие внешней стороны несуществующей деятельности всем без исключения корпоративным стандартам.
Призванный работать с подрядчиками, он, хотя и плохо знал по именам сотрудников охраны, зато те, в свою очередь, не исключая и особо отличившихся карьеристов, пробившихся на хлебную должность непосредственно из-за парты начальной школы Средней Азии, то есть не выучившие по-русски более ста слов, тем не менее, наизусть знали сравнимый по объёму материала с хорошей повестью, катехизис, именовавшийся политикой компании, так что нежданной эрудицией ставили в тупик и самих проверяющих, демонстрируя такую осведомлённость, что оставалось лишь диву даваться умению их руководителя воодушевлять. Регулярные, вследствие той же политики, собрания, по большей части состоявшие из сугубо нецензурного обсуждения успехов и неудач подведомственного подразделения, вкупе с обещаниями послать не справляющихся прямиком в разнорабочие на цементный завод, что в понятии многих было пострашнее абстрактного «на хер», на страницах корпоративного Интранета превращались в интеллигентные обсуждения приоритетов развития отдела и отрасли в целом, подчёркнуто вежливые прения сторон, разъяснительную работу и по-отечески твёрдый наказ и дальше высоко нести знамя своеобразной гвардии бойцов секьюрити.
К слову, всё это, как положено, излагалось на хорошем английском, так что даже Расул из жаркого Узбекистана объяснялся на языке, которому позавидовали бы Шекспир и Байрон вместе взятые. То же касалось и положенных ежемесячных отчётов, таблиц, графиков и папок — всё было в наличии и всё в идеальном порядке, так что и лезть смысла не было. Система, по-видимому, достигла идеальной точки своего развития, потому что любое ценное указание реформистской направленности, полученное сверху, выполнялось немедленно и рьяно, но всегда безрезультатно, лёгким бризом проходя по заложенному на века капитальному строению корпоративной безопасности. В остальном же дисциплина была совершенно поразительная, и доведённые до автоматизма охранники, готовы были, если нужно, броситься под встречную машину, чтобы дать высокопоставленному иностранцу спокойно перейти улицу, за что, кстати, и получали существенно повышенный, сравнительно с другими объектами, оклад, заслуженно считая себя элитой внутри бесцветной массы зелёных мундиров, а строгий, хотя и не часто справедливый начальник, сделался для них тем, что поэт назвал «слуга царю, отец солдатам».
Сегодня, за неимением более достойного объекта внимания, Александр Игоревич удостоил разговором Михаила, не брезгуя сказать время от времени что-нибудь приятное и рядовому менеджеру или сотруднику:
— Как выходные? — дежурность вопроса подчёркивала ни к чему не обязывающий формат беседы двух встретившихся у кофеварки коллег.
— Ничего особенного, у тебя? — поддержал необременительный диалог Михаил.
— Да тоже так себе. С девушкой расстался.
— С какой из? — и Михаил поймал на себе недоверчивый взгляд, поскольку известный любвеобильностью повелитель охраны был отчего-то уверен, что никто в целом свете не подозревает о его разносторонних во всех смыслах интересах, хотя смазливые посетительницы регулярно провожались ретивыми подчиненными мимо ресепшн к нему в кабинет, где, быть может, тут же и подвергались оприходованию непосредственно на рабочем столе.
— Да всё с той же, — последовал уклончивый ответ.
— Ясно. Не сошлись, наверное, характерами; сочувствую, — и, поспособствовав таким образом выходу из затруднительного положения, он плюхнул в кофе два кусочка сахара и поспешил убраться к себе в кабинет, на случай, если заскучавшему покорителю женских сердец захочется поразглагольствовать на отвлечённые темы.
Кофе пришёлся как нельзя кстати, потому что пока Михаил не спеша путешествовал на другой конец этажа, к нему, по наблюдению исполнительных сотрудниц, наведался Ронуальд из персонала, от которого ему так удачно, не без некоторого содействия Ивана, удалось недавно сбежать. Несостоявшийся разговор носил явно неофициальный характер, поскольку дотошный француз не оставил на столе даже записки с просьбой как можно быстрее связаться с ним, что запросто мог себе позволить, учитывая начальственное положение. Можно было спокойно выпить с таким трудом добытый напиток, но перезвонить настойчивому мсье всё-таки требовалось. Сочетание француз-hr-щик-директор не обещало ничего хорошего в случае любой конфликтной ситуации, что важно, независимо от степени вовлечённости или даже виновности обвиняемой стороны, и даже опытный в деле отшивания страждущих аналитиков Михаил понимал, что с этим по виду миленьким дяденькой себе дешевле не меряться лишний раз размером детородного органа.
Придав лицу в меру подобострастное выражение, что, как хорошо известно опытным в деле вылизывания профессионалам, то есть любым, сделавшим независимую карьеру сотрудникам, придаёт необходимый оттенок и непосредственно речи, он набрал требуемый номер и в ответ на дежурное западное телефонное приветствие, состоявшее почему-то из имени абонента, посетовал chere colleague, что отходил по делам в момент исторического пришествия и готов в виде полагающегося извинения лично предстать пред очи повелителя отдела персонала, на что тот посетовал, что именно сейчас несколько занят, но позже несомненно ещё раз посетит смежный отдел, благо идти совсем не далеко. Ситуация выходила так себе, потому что ничего не значивший для непосвящённого диалог и последовательность действий говорила смышленому клерку о том, что злопамятному, а потому глубокоуважаемому боссу из далекой Байоны требуется услуга несколько за гранью установленных норм и правил, не выполнить которую, хотя бы и с риском быть пойманным и уволенным, невозможно.
Размышляя о вариантах безболезненного выхода из складывающегося положения, он перебрал варианты действий от бегства на больничный и неправомерного физического воздействия на объект до прямого соглашательства с искусителем.
В принципе, Михаил с самого начала по опыту знал, что так или иначе ему придётся склониться к финальному варианту, но, дабы очистить совесть и не корить себя в случае чего за недальновидность, перебрал и другие возможности, не исключая насильственного прекращения трудовой деятельности вышестоящего коллеги, но так как последнее в случае неудачи грозило вполне реальным тюремным сроком, а первое, в худшем случае, закончилось бы увольнением без компенсации с рядовой формулировкой «по собственному желанию», то выбирать было особо и не из чего. В результате не успел он ещё толком свыкнуться с мыслью о вынужденном риске, как в офис зашёл непосредственный возмутитель спокойствия и, демонстративно закрыв за собой дверь, уселся напротив.
Вопреки опасениям, суть вопроса состояла в необходимости оплатить шустрой арендодательнице неустойку за вынужденный ремонт сданной внаём компании только отремонтированной квартиры, которую с виду приличная иностранная семья за неполные два года пребывания успела превратить в некое подобие развалин Колизея, с той лишь разницей, что в данном случае было кому предъявить счёт. Обычное, в общем-то, дело, но шустрые экспаты, как правило, успевали отбыть к новому месту службы, пока владельцы жилплощади опомнятся, так что головная боль разбирательства целиком ложилась на компанию, вследствие того, что де-юре переведённый в другой регион сотрудник никакой, иначе как моральной ответственности перед прошлым работодателем не нёс. В данном же случае не в меру активная хозяйка успела состряпать вместе с независимыми экспертами акт, подготовить юридически грамотную претензию и под роспись всучить растерявшейся супруге внушительную кипу документов, из которой объективно следовало, что незадачливому арендатору требуется уплатить ей сумму, эквивалентную примерно тридцати тысячам долларов. Следуя корпоративной политике, пойманный с поличным до официального перевода сотрудник нёс полную материальную ответственность за подобные шалости, разве что юрисконсульт компании обязан был судиться с потерпевшей стороной за корпоративный счёт, но в данном случае виновность была слишком очевидна и к тому же документально подкреплена, а потому начатое сейчас дело грозило тянуться многомесячным, дурно пахнущим шлейфом за мсье Ронуальдом и вылиться в изъятие у того всей без исключения подлежащей уплате суммы. На практике, впрочем, за чуть ли не столетнюю историю компании такого не случалось ни разу, и оба участника обоюдонеприятного диалога хорошо понимали, что как бы там ни было, а лично господин директор в любом случае ничего не заплатит, но вовлечение в процесс высших сил до главы представительства включительно могло несколько повредить его реноме, а потому тот стремился тихо, по-семейному, обделать это дельце, ко всеобщей радости, кроме, разумеется, компании-работодателя.
Михаил вздохнул с облегчением, потому как и взятый, что называется, с поличным на авторизации такого счёта, он вряд ли подвергся бы сколько-нибудь строгому не то что наказанию, а даже взысканию, благо и последний дурак здесь сообразил бы, где злосчастная собака зарыта и почему это вдруг остался незамеченным дополнительный счёт за квартиру могущественного hr-щика. Корпоративный бог, по-видимому, повернулся к нему для разнообразия лицом, а потому главной задачей теперь сделалось, тонко сбалансировав, намекнуть хитрому французу на щедро оказываемую услугу, но в то же время и не переиграть в спешно протягивающего руку помощи бесстрашного героя, чтобы не вызвать обратной реакции у потенциального благодетеля. Поскольку переинтриговать этих сволочей всё равно невозможно, находчивый финансист решил играть в открытую и подчёркнуто бесстрастно заявил, что эта операция по вполне очевидным причинам требует от него взять на себя чуть более положенного ответственности, но он будет рад оказать данную услугу, избавив и без того занятого босса от назойливых притязаний, благо всем хорошо известно, как тот умеет ценить подобное. В ответ ценитель как можно более многозначительно улыбнулся, пожал руку и, поблагодарив, сообщил, что подведомственный отдел отправит по внутренней бухгалтерской системе на авторизацию запрос сегодня же, чтобы всем стало наконец-то легче ввиду разрешения этой хлопотливой проблемы.
История, однако, этим не закончилась, поскольку вследствие очередного, не вполне успешного апгрейда системы запрос сотрудника отдела персонала, вместо того чтобы пройти как обычно через финансы, то есть в данном случае Михаила, и, получив первую авторизацию, закономерно окончить свой путь у бдительного Ронуальда, который в силу должности принял бы окончательное, страдавшее лёгким оттенком субъективизма решение, направился какому-то недавно переведённому из сибирской глухомани молодому карьеристу-аналитику, который, подобно всем страждущим быстрого взлёта покорителям корпоративной лестницы, отличался въедливостью, подозрительностью и гипертрофированным эго. Преодолев означенное препятствие, как свидетельствовал график согласований, всё шло бы по установленной схеме, но обойти неудобство оказалось не так уж и просто.
После нескольких новых запросов, где означенный кост классифицировался по-другому, стало очевидно, что молодого покорителя столицы обойти нет совершенно никакой возможности, и Михаил голосом читающего эпитафию близкого родственника сообщил в hr о возникшем непредвиденном обстоятельстве. Можно было в душе, конечно, и позлорадствовать, но быстро отходчивый, он к тому же объективно рад был случаю без особого риска заиметь повод хотя бы раз в жизни обеспокоить высокого начальника, что при удачном стечении обстоятельств могло стать поворотным моментом во всей карьере. И хотя ближайшие планы руководителя группы шли несколько вразрез с законопослушной деятельностью, Михаил понимал, что продвижение по служебной лестнице необходимо ему и как источник повышенного дохода, и в качестве важного отвлекающего фактора, потому что кто станет искать полупомешанного террориста среди благополучных успешных менеджеров оплота западного бизнеса в России.
Засланный тюменский аналитик обладал, по-видимому, массой достоинств, но, к несчастью для себя, не в полной мере освоил мастерство корпоративной flexibility, то есть умение лавировать в течение огромной бюрократической машины, где требуется подчас действовать не очевидно прямо, но принимая во внимание многие субъективные обстоятельства. Отклонив все запросы исполнительной девушки из отдела персонала, тот остался глух к её многочисленным доводам, приведённым в телефонном разговоре, и, сославшись на строгую корпоративную политику, закрыл, как ему казалось, надоедливый вопрос. Ссылаться в таком случае на якобы общие для всех правила — это как требовать от президента нищей африканской республики соблюдать конституцию псевдодемократического государства и быть уверенным, что получишь за это орден вместо пули, а потому раздражённый необходимостью так много времени уделять ерундовой проблеме мсье Ронуальд, естественно, не снизошел до жалкого исполнителя, но вставил по первое число его шефу, обвинив последнего в несовершенстве системы, за которую тот по сути не отвечал, но зато, как оба понимали, запросто был бы сурово наказан, если вверенные ему недоумки и дальше продолжали бы корёжить из себя аудиторов Большой Четвёрки.
Неписаная субординация, как всегда, сработала на ура, и очень скоро Михаил поставил «ок» на долгожданный заказ и, дабы лишний раз засвидетельствовать всяческое почтение, лично отрапортовал о сделанном. Бестолковый аналитик всё-таки слегка подпортил эффект, поскольку впечатления быстро решенной проблемы не получилось, но искренние сожаления о досадном недоразумении, казалось, всё же легли бальзамом на израненную переживаниями душу высокого начальника.
День таким образом приближался к обеду, а среднестатистический руководитель, как водится, до сих пор не сделал для родной компании ничего стоящего. В активе, однако, имелась возможность посвятить уже непосредственно работе оставшиеся полдня, так как все офисные дела оказались неожиданно сделанными, и повеселевший Михаил приступил к разработке того, о чём ещё сам не имел ни малейшего понятия. Решив озадачиться теоретической частью, то есть проработкой идеологии, он быстро уяснил для себя, что ничего конкретного у него нет. Не то чтобы это всерьёз теперь удручало, время первых сомнений осталось давно позади, и его путеводная звезда неоднократно с тех пор давала ему понять, что всё так или иначе перемелется в весьма удобоваримую муку, так что не стоило лишний раз паниковать и загонять себя в угол мыслями о безысходности. В конце концов, теперь у него имелась в наличии самая что ни на есть группа, и можно, а точнее — нужно было привлечь к мозговому штурму. Выходило, однако, не так гладко, поскольку Алексей хотя и был, несмотря на отчаянное желание скрыть это, весьма неглупым человеком, но сразу решительно попросил избавить его от чего-либо, за исключением непосредственно практической деятельности, и, таким образом, оставались Сергей, тоже чихать, в общем-то, хотевший на идеологическую подоплеку нового, приятно будоражившего кровь развлечения, и Иван, выбранный больше по наитию. После недолгого размышления он остановился на кандидатуре последнего в силу обстоятельства номер один, которое гласило, что неплохо бы получше узнать этого кота в мешке, и номер два, с тупой очевидностью иллюстрировавшего отсутствие кого-бы то ни было ещё. Успокоив себя прямо-таки вопиющей объективностью причин, Михаил решил пренебречь телефоном и лично прогуляться до офиса товарища, а заодно поинтересоваться, на какую галерку занесла его судьба.
Отдел персонала — в любом другом месте локомотив корпоративного состава из классных, как иногда называют по громкоговорителю на вокзалах РЖД, вагонов, был в их коллективе отчего-то принижен, что сказывалось как на условиях существования — они занимали, точнее, ютились в дальнем крыле последнего этажа, так и на отношении к несчастным, всех без исключения, коллег: it-шников и водителей, извечно презираемый офисный пролетариат, уважали больше, нежели доблестных кадровиков, по большей части женского пола, часто просиживавших на работе часов по четырнадцать кряду. Казалось бы, простая логика должна была подсказывать вести себя чуточку скромнее с теми, кому регулярно приходится сдавать как минимум отчёт об издержках, и в чьей власти, при случае, не отнести на счёт компании те или иные траты, равно как и не идти сломя голову навстречу, если какой-нибудь ушлый, но не отягощённый лишним барахлом экспат захочет, к примеру, использовать часть неиспользованной на перевозку личных вещей порядочной суммы в счёт оплаты квартиры, если опять же сумма арендной платы за последнюю превышает установленный для его позиции лимит. Но нет, все привыкли требовать от hr то, о чём должны были скромно просить, и мало-помалу сами девушки смирились с неизбежностью зависимого от всех и каждого положения, уже не пытаясь сломить прочно установившийся порядок вещей. Хотелось, безусловно, грешить в сторону мсье Ронуальда, ленившегося озадачиться несправедливым положением вверенных ему провидением аборигенов, но вряд ли дело было лишь в недостатке у того миссионерского рвения: лично его фигуру все без исключения, очевидно, побаивались, так что, окажись подчинённые в состоянии на низовом уровне отстаивать собственные права, никому, пожалуй, и в голову бы не пришло жаловаться всесильному, злопамятному начальнику, так что в откровенно бедственном положении им оставалось винить лишь самих себя.
Взору Михаила предстала обычная в стенах кишкообразного мансардного кабинета картина заваленных бесчисленными папками рабочих мест, за которыми сгорбленные, посеревшие от усердия сотрудницы, не отрываясь, вколачивали во всевозможные базы малопонятные каракули суетящихся посетителей, пока те раздражённо нудели про очередные два доллара, истраченные на благо работодателя, но не добавленные своевременно к зарплате. Случалось, что и хорошо оплачиваемые боссы не гнушались представлять к возмещению в буквальном смысле центы, и оставалось лишь догадываться, какой такой продуктивной деятельностью заполнены будни тех, у кого хватает времени заполнить подробный бланк, собрать причитающиеся чеки и, подписав у непосредственного руководителя, сдать авансовый отчёт на сумму, которой хватило бы разве что на одну поездку в метро. Педантичность служит плохим оправданием откровенному идиотизму, но вездесущая политика капитала проповедовала истинно сталинское отношение к кадрам, которые и здесь, как оказалось, решали абсолютно все, а потому следовало закрывать глаза на всяческие там странноватые шалости.
Дважды обойдя знакомое пространство, Михаил так и не обнаружил требуемый объект, а потому обратился за помощью к коллегам Ивана, которые махнули рукой в направлении переделанной под кабинет угловой каморки, более похожей на камеру, с начинавшимся непосредственно от пола трапециевидным потолком, в которую богатое воображение занимавшего просторный кабинет супервайзера поместило Ивана и ещё двух человек. Дышать в отрезанных от общей системы кондиционирования шести квадратных метрах возможно было лишь тем, что предварительно многократно уже выдыхалось, так что Гринпис остался бы доволен оригинальным ноу-хау в борьбе с парниковым эффектом, крыша в солнечный, даже зимний день, нагревалась безбожно, а потому всем присутствовавшим жизненно важно было добиться повышения не позднее конца весны, иначе в противном случае их ждал бесславный конец в виде долгой и мучительной смерти от удушья.
— Как ты насчёт вместе пообедать? — задал невинный вопрос Михаил, на который Иван откликнулся, по-видимому, чересчур живо, так как, презрев регламент безопасности передвижения в границах этого мини-офиса, больно ударился головой о стоящий почти вплотную к его спине шкаф.
Отстояв положенную очередь и второй раз за день насладившись видом широкой души и оболочки буфетчицы, они сели за столик чуть поодаль, чтобы поговорить, насколько было возможно без свидетелей, но не успели они обменяться и банальным «приятного аппетита», как перед Михаилом возникла подобострастно улыбающаяся рожа очередного стажёра из отдела маркетинга, которого изображавший радушие, а скорее просто маявшийся от безделья шеф зачем-то лично познакомил с каждым, к кому он мог вломиться с такой ерундой, не рискуя поиметь в результате могущественного недоброжелателя. Вопрос: «Можно к вам присоединиться?» в корпоративной столовой в принципе не предполагает отказа, если только вас не разделяет совсем уж пропасть в служебном положении, что на практике маловероятно, поскольку начальство предпочитает ланчевать за пределами опостылевшей конторы, а потому наиболее предприимчивые ходят туда группами, достаточными для того, чтобы полностью оккупировать пространство отдельно взятого стола и избежать таким образом сомнительного удовольствия общения с незнакомыми личностями.
Беседа за столом, где нарушена гармония, будет ежеминутно затухать, не давая никому из участников удовольствия насладиться если не компанией, то хотя бы однообразной жратвой, так что в результате единственное время, которое рядовые несчастные клерки могут посвятить себе и таким образом получить хоть немного удовольствия, окажется безвозвратно утерянным из-за одного нечуткого дурака. В данном же случае и вовсе наличествовал лишь недавно принятый на работу, но чуть не всем известный уже лизоблюд, стремившийся монотонными движениями шершавого языка пробить себе дорогу к вершине властного олимпа, но временно, по случаю низовой стартовой позиции и недостаточных ещё навыках ориентирования на местности, подлизывавшийся ко всякому, кто попадался ему на пути. Хуже и придумать было нельзя, особенно если представить, как тот по-собачьи преданно будет заглядывать в глаза и задавать подряд одни и те же вопросы, на которые сподобилось его воображение: «А Вы давно в компании? А какую позицию занимаете? А где учились? А Вам здесь нравится? А меня зовут»… Звали его, кстати, Гена, и это довершало образ решительного кретина, впрочем, себе на уме, который обязательно найдёт-таки после долгих изысканий начальника, коему приятна будет грубая лесть ручного пуделя, и он пристроит того у себя в ногах, мирясь с отсутствием практической необходимости держать в отделе бесполезную штатную единицу. Всегда удобно иметь под рукой в одном лице мальчика для битья, посыльного, внимательного слушателя и исполнителя несложных личных прихотей, вроде пачки сигарет, подарка на день рождения дальнего родственника или бутылки холодного пива, но в планы Михаила не входило заведение домашних питомцев, а потому, опередив приготовившегося дать решительную отповедь Ивана, он неожиданно грубо ответил страждущему «пошел на хер». Выражение, мягко говоря, неуместное в стенах оплота западной культуры, так что Геннадий немного даже похлопал глазами прежде, чем услышанное обрело для него реальность действительно свершившегося факта, хотя, впрочем, и не произвело действительно ошеломляющего эффекта: глупо улыбнувшись, он пожал плечами, и, задев в спешке несколько стульев, почти бегом переправился на другой конец зала, убедился, что вокруг не осталось свидетелей его позора, и счёл инцидент исчерпанным. Непростительное в других обстоятельствах хамство, в этот раз, наоборот, вызвало улыбки сдержанного поощрения на лицах сидевших поблизости, так сильно успел всех достать жаждавший стремительного покорения служебной лестницы Геныч, и вопреки опасениям, не принесло успевшему тут же пожалеть о сказанном Михаилу ничего, кроме пары лишних очков в глазах местных дам и уважения мужчин-сослуживцев, в жизни не решившихся бы на такой, в их глазах, настоящий поступок.
— Не моё, конечно, дело, но ты бы поумерил амбиции, товарищ лидер, — спокойно заметил Иван, пристально глядя ему в глаза.
— Здесь ты прав, забылся немного: всё утро доставали, но это, конечно, не оправдание, — самому себе тихо ответил Михаил и всё-таки добавил, — приятного аппетита.
— Благодарю, тебе тоже, — и они принялись черпать ложками суп-пюре малопонятной консистенции, так что, не будь на раздаче красноречивой надписи «грибы-вешенки», никогда бы не узнать им вернейшего рецепта сильной продолжительной изжоги. Кое-как заглотив традиционные уже полвека и, несмотря на самую радикальную ломку политической системы, первое, второе, салат и компот, чудесным образом эволюционировавший до морса, они могли с чувством выполненного плотоядного долга откинуться на стульях и, сдерживая подступающие к горлу неэстетичный звуки, наслаждаться обществом друг друга. Поговорить о чём-либо серьёзном не было возможности по очевидной причине соседства многочисленных коллег, к тому же явно заинтересовавшихся до сей поры отвратительно пресным супервайзером из бухгалтерии, а потому Михаил решил лишь наметить, так сказать, границы будущей деятельности Ивана:
— Мне от тебя кое-что нужно будет. По твоей, думается, части.
— Могу в ответ констатировать заинтересованность, заинтригованность и за… — Иван попытался добавить для комплекта какое-нибудь третье подходящее слово на «за», но его оборвали.
— Задрал ты ёрничать. Давай после работы заглянешь ко мне в гости побеседовать о насущном. Ты, кстати, успел какую-нибудь зарплату уже получить, а то не стесняйся, на такси уж деньги в кассе взаимопомощи найдутся?
— Всё в порядке, встаю потихоньку на ноги.
— Поднимаешься, значит, с колен, — пошутил Михаил, — похвально. Ладно, раз о делах закончили, можно и просто так поболтать, тем более не тащиться же тебе в этот термозиндан на сорок, — он сверился с часами, — тридцать пять минут раньше положенного. Какого тебя в эту задницу-то посадили вообще, ваш чудо-босс туда хотя бы заходил?
— Если ты про Ронуальда, то нет, конечно, его сиятельству не положено травмировать нежнейшую психику правдой о тяжком положении вверенных холопов, при том что пристанище наше официально имеет статус временного, и хотя, чувствую, просидим мы там ещё целую вечность, суть дела это не меняет: всего-то надо перетерпеть немного, проявить commitment, а сколько там это «немного» продлится, это уж как звёзды на небосклоне распорядятся. Но вообще жить можно: я раньше трудился в частном бизнесе, там и не такое бывает. К тому же сумел достать порядком офис-менеджера, и тот обещал провести нам отдельный — не то чтобы полноценный кондиционер, но какую-то напольную штуку, которая специально выведенным патрубком будет загребать всё-таки самый настоящий воздух с улицы. На самом деле ерунда это всё, полмира всю жизнь пашет в конторках, где приточно-вытяжная система, это открытое окно и выхлопные газы с прилегающей вплотную проезжей части, а нам и вовсе помалкивать бы: ещё недавно партия сказала, и, хоть в аварийном сарае, но черти макет улучшенного сливного бачка за оклад в три копейки и стабильность на горизонте. А не будь пресловутой нефтяной иглы, так давно бы уже по четырнадцать часов за швейными машинками сидели бы наши сине-белые воротнички и ещё спасибо говорили за миску риса щедрым на побои узкоглазым хозяевам.
— Скажи, ты всегда любую бытовуху переводишь, как минимум, в планетарный масштаб?
— Да, но не от страсти всё преувеличивать: на большом экране и издалека всегда лучше видно именно детали. И ещё терпеть не могу это наше исконно русское, унылое нытьё с утра до вечера про тяжёлую жизнь и непомерный объём работы. Наши все бабы воют без устали, но хоть бы одна резюме своё закинула куда, так нет же: все боятся перемен, но грязью поливать ненавистного работодателя не перестанут, вот это-то и бесит. Если тебе так всё обрыдло, то, кажется, пора бы и рискнуть, пока жизнь совсем ещё за горизонт не зашла, но, сколько наблюдаю это картину, одно и то же: пока за сороковник не перевалит и сырой землей отдалённо не запахнет из распухшей больничной карты, девяносто процентов не дёрнутся. Зато потом, как водится, гуляй рванина: работу поменять, с мужем или женой развестись, детей пинками в общагу институтскую спровадить, старых друзей поменять на новых молодящихся коллег — и вперёд через цирроз печени к светлому будущему, — характер Ивана не терпел поверхностности и к любой, даже самой незначительной проблеме старался подходить с неспешной основательностью, которой позавидовал бы и патологоанатом с двадцатилетним опытом.
Отчасти по этой причине его часто избегали знакомые и коллеги, стараясь не приглашать занудного ментора на весёлые необременительные попойки, так как дотошный до въедливости Иван обладал удивительной способностью нагонять скуку на любую, пусть даже самую многочисленную компанию, если только последняя рискнула посадить его за общий стол. Хорошо образованный, он редко находил себе противника под стать, который был бы в состоянии подсбить чуточку спесь с начитавшегося всего и вся эрудита, а если и попадался кто-либо, желавший поставить на место зарвавшегося умника, на них тут же махали руками, умоляя прекратить или хотя бы перенести за отдельный столик ненужный спор. До этого, впрочем, никогда не доходило, поскольку люди этого типа не могут существовать без зрителей, и лишённый трепетно внимающих слушателей, хотя бы и самый животрепещущий вопрос неизменно терял актуальность по мере уменьшения количества массовки. Чужое мнение было, по сути, безразлично Ивану, но поскольку грех этот давно сделался повсеместным, то и судить за него строго уже перестали. В то же время он был не чужд здоровой любознательности, и если кто-то демонстрировал осведомлённость в области, где он почему-то не чувствовал себя знатоком, надоедливый зазнайка тут же превращался в самого терпеливого ученика, жадно ловившего каждое новое слово. Быть может, именно потому он сразу проникся уважением к Михаилу, что тот первым открыл и начал исследовать нечто, до той поры существовавшее в сознании Ивана лишь в виде смутных непонятных желаний и странных, часто отчаянных порывов, но никогда в виде готовой оформившейся мысли, и тем более идеи. Уйдя в тень добровольно, он надолго смирился с главенствовавшим положением их лидера, как смелого конкистадора и решительного первооткрывателя.
— Не знаю, как по мне — так условия скотские, — продолжил старший товарищ, — я бы тебе не советовал, конечно, доставать всех жалобами, но как-нибудь дай понять своему непосредственному руководителю, что ты будешь слёзно просить у него улучшения жилищных условий, пока смерть не разлучит вас, чтобы со временем при одном взгляде на тебя без всяких напоминаний всплывал у него в воображении образ задыхающегося исполнительного трудяги, не смеющего беспокоить шефа своими проблемами и потому стойко переносящего все без исключения невзгоды. Ты ему таким манером быстро оскомину набьёшь, и хотя тебя одного, но непременно переместит на тёплое, а точнее — прохладное уютное местечко, чтобы только не бояться встретиться лишний раз взглядом по дороге из сортира в кабинет. Мы всё-таки ещё можем стараниями человеколюбивых капиталистов позволить здесь себе такую роскошь как совесть, и не советовал бы тебе недооценивать подобный инструмент воздействия на руководство. По-твоему, что заставляло вашего чистокровного, как породистая лошадь, француза давиться в прошлый раз немецким пивом, которое противно его утончённой натуре уже в силу географии происхождения бренда? Он, может, бедняга и вовсе в туалете потом два пальца в рот засовывал, чтобы поскорее освободить благородный желудок от этой сивухи, но тем не менее ведь цедил помаленьку и ещё чокался притворно радостно с сотрудниками. Представь, чтобы отечественный чиновник подобного уровня, то есть, как минимум, начальник управления, такой ерундой страдал: да он за отдельный стол ещё и на возвышении сядет, чтобы простые смертные лишний раз на ассортимент его не заглядывались, и будет коньячок потягивать, кстати, французский, так что куй это самое железо, говорю тебе: способ проверенный. Весь этот западноевропейский оскал капитализма на деле милый такой человеколюбивый Масса Том, который больше всего боится, чтобы у него в офисе, не дай бог, кто не разрыдался, потому что, насмотревшись на столь душераздирающую сцену, он потом себя всю жизнь корить будет, что не смог утешить или поддержать, а то ещё и вовсе сна лишится. Наши все думают — это оттого, что работаем в Москве, и у нас тут конкуренция да какой-никакой кадровый голод, но я лично ездил по делам конторы в самую что ни на есть провинцию, где такая работа — предел мечтаний, и готов только что не официально засвидетельствовать, что постановка рабочего процесса и отношение там совершенно идентичное, так что даже перебарщивают часто, потому что провинциальные клуши с поразительной быстротой убеждаются в собственной значимости и чуть только не незаменимости, а потому свежую кровь вливать приходится довольно-таки часто. Таким манером у них там что-то вроде менструального цикла получается, но жизнь ничему совершенно не учит: всё также вчерашнему полунищему работяге четырёхкратное повышение зарплаты, страховка медицинская, карьерные перспективы и всё по списку, ну и сносит нашему Ване башню, так что даже на радостях воровать начинает. Он, может, и побоялся бы тронуть хозяйское добро, но, когда везде сплошной плезир, то его зачаточное сознание работает в одном направлении: вот оно, Эльдорадо, нашёл-таки золотую жилу, а раз схватил удачу за хвост, так нечего и лицом, так сказать, щёлкать. Так что, главное, Ронуальду не намекай даже на вопиющую несправедливость, а просто капай по чуть-чуть на психику супервайзеру, и, кстати, очень удачно, что именно ты кондиционер вам туда выбил: лишний раз начальство оценит, что не только мозг компостировать умеешь, а ещё и сам не промах, когда прижмёт. В целом правильной дорогой идёте, товарищ, для незнакомого с корпоративной структурой, интуиция у тебя хоть куда, так что не удивлюсь, если со временем карьеру сделаешь, только вот — как бы так не вышло, чтобы ни к чему она тебе тогда сделалась.
— Об этом, мне думается, рано ещё беспокоиться, или ты меня сегодня чем-то порадовать намерен?
— Если только выпивкой. Обойдёмся без спешки. Послушай, а мы ведь с тобой звучим со стороны как два педика, готовящихся к первой романтической встрече при свечах с продолжением: такая, помнится, была у нас рабочая версия совместных утренних посиделок?
— Именно, так что, видимо, остаётся мне повторить насчёт верной дороги.
— Вот уж не сказал бы, предлагаю пока ещё совсем не поздно переключиться на женский пол, — Михаил деликатно заменил привычное выражение «бабы» в силу того, что некоторые представительницы упоминаемой группы сидели достаточно близко и могли услышать обрывки разговора: безусловно, недостаточные, чтобы уловить суть, но отдельные словечки могли неприятно шокировать давно отвыкшие от подобной дискриминации на работе ушки, хотя бы вне стен офиса они и продолжали с гордостью носить это имя, подобно знамени превосходства над менее удачливыми соперницами, — у вас там водится кто-нибудь симпатичный, а то у себя мне, сам понимаешь, табу: лиса не ворует в ближнем курятнике.
— Честно говоря, на мой вкус, который у меня, чтобы ты знал, с претензиями, особенно никого. Есть одна испанка, но это явно не тот случай: через год-два её, как водится, переведут, так что готов поспорить, что она ищет себе что-нибудь исключительно стабильное. Правда, работает на такой позиции, что и меня запросто может продвинуть, но как-то претит зависеть от женщины, да и чего, спрашивается, ради, в свете сам знаешь чего.
— Да, аргумент. Я, кажется, знаю, о ком ты говоришь, и не хочу тебя с ходу расстраивать, но, по-моему, перспектив особых нет. За Пиренеями очевидный перебор смазливых мужиков, а один из них даже как-то приезжал к ней в гости и засветился в офисе: на такого глядя, и пошатывается, наверное, гетеросексуальное начало в мужчине.
— Я надеюсь, совсем-то не рухнули основы?
— Нет, слуга покорный Ваш, по счастью, устоял, но пропасть мужеложства почти уже разверзлась перед ним: даже спустя год с лишним вдохновляет, как видишь, на белый стих, а ты всё издеваешься, — Иван и правда улыбался, но сдерживался, чтобы не смеяться в голос и не привлекать таким образом внимание усердно жующих коллег. Человеческий коллектив легко отчего-то доходит до крайней степени снобизма, так что и малейшее проявление чувства на публике становится прямо-таки неуместным, и в результате кое-как решаются на него лишь неопытные новички, да и те быстро принимают новые правила игры, спеша нацепить на юное лицо унылую маску сосредоточенности и преждевременной взрослости. С какой целью добровольно погружают себя в атмосферу серости собранные под одной крышей молодые женщины и мужчины, остаётся, наверное, загадкой и для них самих, но факт в том, что шумно веселящийся на глазах у всех коллега вызывает отторжение, порой граничащее с антагонизмом, в результате чего единая общность людей дробится на привычные полусемейные мелкие группы, с виду движимые единственным желанием защитить свой маленький скромный мирок от посягательств любой свежей мысли или хотя бы лёгкого дуновения таковой.
Они встретились, как запланировали, в квартире Михаила, причём Иван приехал позже, так как вынужден был задержаться и разгрести очередной нескончаемый завал. Раз отринутый на первой же встрече призрак тайного общества не беспокоил, к счастью, никого из участников группы, которые явно получали удовольствие от общения без лишних церемоний тайного ордена. Иван продолжал начатый как раз на эту тему разговор:
— Вся эта мишура с уставами, декларациями, посвящениями, обрядами и прочая хрень нужна, чтобы нагонять побольше тумана на обывателя. Хорошо, что ты не болеешь этим.
— Здесь нужно отдать должное alma mater, только я имею в виду своего чудесного работодателя. Как ни крути, но в чистом виде американская корпоративная культура управления предполагает прямолинейность и очевидность всех отношений, где во главу угла ставится логика прибыли. Так легко сказать, но никому ведь до них не удавалось, хотя очевидность этого признавали задолго до корпоративного бума.
— Что, позвал? — в характере Ивана была эта странная черта мгновенно без перехода переключаться на совершенно другое: будь то разговор или какое-то дело, если это другое он вдруг осознавал важным.
Михаил подхватил предложенный тон, тем более что это вполне укладывалось в его планы. Этот будущий Троцкий его, конечно, временами коробил, но он был действительно умный и, главное, убеждённый в своей правоте идеалист — как раз то, что от него требовалось. А устроить термидор всегда успеется, уж этому история научила.
— Придумай мне название. Чтобы просто и интуитивно, как «землю крестьянам» у левых эсеров.
— Уже придумал, — перебил Иван. — Я, признаюсь, обдумывал это, и начну с небольшого предисловия. Пожалуйста, выслушай, не перебивая, а потом, если захочешь и сможешь, не оставь камня на камне.
— Согласен, как скажешь, — почти радостно выпалил Михаил, и от этой собственной, почти детской непосредственности в предвкушении готового решения задачи, которая самому ему оказалось не по зубам, его снова в душе передёрнуло.
— В названии и символе изначально — ещё до того, как ты начнёшь думать о том, что хочешь сказать, должно быть заложено противоречие, ещё лучше — протест. Оно должно резать глаз и слух, одним сочетанием слов или символикой вызывать одновременно — именно одновременно — и поддержку и антагонизм.
— Уже интересно. Молчу, молчу, — поспешил ответить Михаил на чересчур требовательный взгляд Ивана. Издержки работы с творческими — да ещё и, возможно, талантливыми людьми.
— Слишком грубый пример, но это как какой-нибудь еврейской боевой террористической организации, действующей на территории Палестинской Автономии, взять себе в символ свастику. У израильтянина это вызовет сначала злость, потом осознание аналогии с методами, решительностью и бескомпромиссностью — даже в вопросах общечеловеческой морали — борьбы, потом, весьма вероятно, даже поддержку именно этой идеи со свастикой, потому что ассоциировать себя с немцем, хладнокровно сжигающим шесть миллионов в печах, а потом также спокойно ставящим на четвереньки всю Европу гораздо приятнее, чем со своим соседом-лавочником. Как и всё гениальное, такое уже придумано, названо PR-ом и успешно отработано на шампунях и прокладках, но почему это не применяют в более серьёзных вопросах, не понимаю. Я вначале думал, что слегка самонадеян, и в вопросах управления государством это делается просто более тонко, так, чтобы не было заметно стаду, но вот твоя затея меня как раз и убедила в обратном. Плоховато же пасут это стадо, если в нём появляются такие овцы как мы. Видя твою искреннюю заинтересованность, я ощущаю себя прямо драматургом, закрутившим удачную интригу, — Иван простодушно улыбнулся, снова резко перейдя на совершенно другой уровень разговора. Теперь он был похож на рассказчика блестящего анекдота, заинтриговавшего слушателя, и, уверенный в победе, он уже заранее смеялся и получал удовольствие не меньшее, чем его слушатель.
— Короче, РОА. Русская Освободительная Армия. Возможно, самый противоречивый момент Великой Отечественной, умный смелый лидер, миллионы преданных бойцов, конфликт чувства, долга, чёрта с богом и всего со всем. Ты только вникни, здесь и яркая аббревиатура…
— Заткнись, — зло перебил Михаил. — Сука. Гениально, — он произнёс это отчётливо, почти что по слогам, но в то же время быстро, так что его вазомоторные реакции, казалось, отпечатали каждую букву. Вдруг, как будто переняв Иванову манеру, лицо его просияло простой и искренней улыбкой. — Не обижайся, тебе не понять, каково это Сальери слушать Моцарта.
— Я и не обижаюсь. Ты даже не представляешь, как я рад, что тебе именно не то что понравилось, а ты нутром уловил суть, ещё даже не успев осмыслить. Осмысление потом тебе только докажет всю правоту, но первый рефлекс сработал безотказно, значит, название именно бьёт в цель.
— Вряд ли меня стоит рассматривать как фокус-группу, но пока что соглашусь. Рассказывай детали.
Михаил знал, что будет слушать вполуха, он и сам теперь бы развил эту мысль не хуже. Ему просто нужно было заставить Ивана говорить, чтобы, увлекшись, тот не заметил его раздражения: тем, что пропустил мимо ушей замечание о Сальери — мог бы для приличия поспорить, и тем, что записал его в середняк, чья реакция показательна как реакция туповатого большинства. «Да, тяжело мне будет с ним, но без него тяжелее. До поры», — успокоил себя Михаил и, отбросив этим на время неприятные мысли, стал слушать этого своего личного Троцкого.
— Тут не только в названии дело. Армия — само по себе слово звучит притягательно. Армия — это сила, погоны и лампасы, штабные и генералы. А уж русскому-то человеку — тем более спокойнее чувствовать себя под защитой или даже сапогом военных, лишь бы не в нежных руках чекистов. Вспомни, как популярен был в своё время Лебедь, афганец Громов, даже Грачёву, Паше-мерседесу, и то отдавали должное за преданность Ельцину и неизменную смелость в решительный момент. Путин был впервые избран народом прежде всего как сильный верховный главнокомандующий, могущий навести порядок и попутно замочивший в сортире несогласных. А плеяда наших полководцев Второй мировой во главе с весьма противоречивым Жуковым и вовсе вне критики у большинства до сих пор. Тут, в целом, надо признать, расчёт-то верный: лучше и приятнее при случае бороться с произволом военных, швыряя коктейли Mолотова в танки на улицах, чем издыхать от пыток в сырых застенках какого-нибудь очередного МГБ. И не менее важно, что, используя историческое название, мы сразу обретаем какой-то серьёзный базис, как бы перенимаем у предшественников их цели и задачи, и наплевать совершенно, если они нисколько не соответствуют действительности — важно, чтобы на первом этапе обывателю нужно было про нас только услышать краем уха, чтобы составить себе какое-то своё собственное, но зато уж наверняка полное о нас представление. Понимаешь, нам не нужно будет подробно и нудно — помимо того, что это небезопасно, объяснять, кто мы и что делаем: это заявлено уже одним названием. А дальше переиначить можно как угодно. Вот хотя бы для примера два полярных варианта: РОА во вторую мировую боролась с кровавой властью комиссаров и чекистов, и мы продолжаем её дело на ниве, значит, борьбы с нынешней ФСБ-шной кастой во благо демократии. И наоборот, вот хотя бы с прицелом на национальный вопрос: РОА ставило своей целью создание национальной русской армии и самоопределение России прежде всего как русской православной нации, и потому мы, продолжая её дело, стоим за построение сильного государства с мощной центральной властью. Кто там сможет наверняка проверить — история-то запутанная и архивы подчищены ещё в советское время, так что — в общем доступе несколько манифестов да прочая мелочь, опровергнуть которую легче лёгкого.
Вот, кстати, очередная поразительная близорукость советских и постсоветских вождей: ставить гриф секретно на самые резонансные исторические расследования, оставляя желающим, вроде нас, простор для воображения и импровизации. Опубликуй всё как есть, без утайки, и, горькая или нет, но эта правда будет единственной истиной, которая, по крайней мере, защитит от более опасных подтасовок. Но я отвлёкся, вот тебе третий вариант — РОА хотела на немецких плечах дать закрепощённым Советами нациям право на самоопределение и поэтому: «Берите суверенитета, сколько сможете», виват развалу по границам федеральных округов. Последний вариант не очень, конечно, но я сейчас больше для иллюстрации гибкости подхода, что точнёхонько укладывается в твою концепцию универсальности объекта возмездия — так я позволил её себе назвать. Это там, где ты говорил, что полярные массы в обществе в целом недовольны всем абсолютно, поэтому можно работать на чьём угодно финансировании. Грубовато, но как-то так.
Я вот что ещё хотел тебя спросить важное: мы же с тобой, как бы лучше сказать, кастовые революционеры… Хорошо, хорошо, — поспешно замахал руками Иван, — догадываюсь, ты не очень жалуешь это слово, но я лишь для определения, дефиниции, так сказать. Так я продолжу, — Михаил одним движением глаз сказал: «Да», и этот жест, смесь аристократизма римского цезаря с бандитской самоуверенностью Аль-Капоне, показался Ивану несколько преждевременным. — Так вот, я к тому, что мы не страдаем излишними предрассудками, и почему бы нам не подумать о поиске финансирования и поддержки внутри страны или даже в самом Кремле, где, готов поспорить, немало обиженных или обойдённых ниспадающим потоком благ. Давай рассуждать трезво. Америкосам мы совершенно ни к чему: если отбросить их вопли насчёт прав человека в России и прочего, то для них ситуация идеальная — единственная держава, могущая быть гегемоном в Евразии, всё больше загнивает в бюрократическом болоте, уменьшает своё народонаселение, понижает уровень образования и стахановскими темпами наращивает сырьевую составляющую экономики. При этом западный крупный бизнес почти что неприкосновенен, а деньги от продажи нефти и газа неизменно попадают обратно к плательщикам — в виде покупки гособлигаций на средства стабфонда или банально посредством коррупционной составляющей, утекая обратно в виде инвестиций в недвижимость, туризм, платы за образование и прочего. То есть мы, де-факто, гарантированно и почти по себестоимости поставляем развитым странам свои энергоресурсы. Да имей они нас колонией, им бы дороже встало кормить достойно аборигенов, тратиться на экологию да иметь ещё и головную боль с нашим свободным волеизъявлением. Пример Аляски здесь более чем показателен: оказалось проще и дешевле закупать даже стремительно дорожающую нефть у нищих Венесуэлы и Нигерии, чем добывать её у себя. Европе мы нужны по тем же причинам, да плюс прибавь к тому, что им совершенно неинтересно иметь на границах оба возможных варианта нашей деятельности: сильную демократическую державу, способную действительно отстаивать свои интересы, или, наоборот, нищего соседа с пошатнувшейся центральной властью, ненадёжными поставками газа, но зато до зубов вооружённого ядерными боеголовками.
— Положим, что так, — вмешался Михаил, — но почему бы штатникам не заиметь с нашей помощью послушный сильный противовес нарастающей мощи Китая. Ваше мнение, коллега, — счёл нужным немного пошутить он, потому как разговор становился похож на лекцию по геополитике.
— Моё мнение, коллега, — поддержал Иван предложенный юмористический тон, — состоит в том, что нарастающая мощь Китая — не более чем мыльный пузырь, который лопнет, как только их миллиард с гаком ситуайенов захотят пахать на вредном производстве по четырнадцать часов в сутки больше, чем за миску риса вечером. И тогда эту полезную функцию возьмут на себя страны Юго-Восточной Азии. И если США в такой же ситуации с полвека назад развернули экономику на внутреннее потребление, а потом ещё и захватили корпоративной сетью весь мир — ведь идеальная модель, не имеющая ничего общего с отжившим голым колониальным экспортом на рынки сбыта: мы в самом государстве, силами его рабочих и из его ресурсов производим продукт, который эта же страна потребляет, а себе забираем всю прибыль. А эта замечательная мировая резервная валюта, когда за добавленный одним кликом какого-нибудь Бернанке триллион долларов для Америки инфляцией расплачивается остальной мир, а на выдуманные, ничем не обеспеченные деньги покупаются реальные многомиллиардные производства по всему миру. Одно сплошное Эльдорадо — у Китая нет ни одного из этих механизмов, разве что, с большими оговорками, внутренний спрос, но почти нищий, не способный вытянуть производственные мощности целиком экспортной экономики, да ещё при условии повышения себестоимости.
— Вам, коллега, лекции по экономике читать, а не с режимом бороться, — уже смеялся Михаил. — Ты уж прости, я не со зла, так сказать, но тебе бы родиться лет сто назад, чтобы как раз застать в расцвете лет шатающийся по миру призрак коммунизма — ох, и наделал бы ты, я чувствую, делов.
— Дела нам и сейчас хватит, правильно бы взяться. А почва в нашей стране, да и на западе, будет поблагодатнее даже, чем в начале прошлого века. Но я, коллега, слегка отвлёкся.
— Нет уж, ты отвлекись и давай про почву.
— Хорошо, но только чтобы потом непременно вернуться к насущному.
— Идёт.
— Тогда про почву, коллега, — всё так же, как бы шутя, приготовился говорить Иван. Он показательно прокашлялся и даже попытался изобразить, как наливает воду из графина, но это оказалось сложновато, а потому он лишь поправил воображаемый галстук, напустил на себя вид придурковатой радости от собственной роли, какая бывает у детей, читающих взрослым заученное стихотворение, стоя на табурете в центре комнаты, и торжественно начал: — Почва, мой дорогой коллега, на мой субъективный взгляд, у них там в загнивающем, как изволил высказаться наш национальный лидер, западе — здесь я подразумеваю по большей части Европу, подготовлена похлеще, чем даже у нас. У их тридцатилетней молодёжи сейчас без необходимости труда обеспечены все основные потребности: они сыты, в тепле, образованы, вокруг масса безопасного секса, бесплатных развлечений — Интернет, кино, телевидение и музыка и, соответственно, совершенно отсутствует мотивация начинать какую-либо трудовую деятельность. И это на фоне стареющей нации и упорно отказывающихся умирать пенсионеров. То есть это уже само по себе готовит основу для настоящего экономического кризиса, а не той жалкой встряски, что идёт сейчас. А где не в порядке экономика — там жди социального взрыва.
И теперь второе, и главное: человек инстинктивно не способен пребывать в праздности, ему постоянно требуется какая-то деятельность, это банально заложено в нас на уровне ДНК, потому как, если ты днём ничего не делаешь, организм плотоядного подсознательно опасается, что к вечеру тебе нечего будет есть. Возьмём для примера инстинкт размножения — даже помноженный на два миллиона лет эволюции, он всё равно остался гегемоном над благоприобретёнными моралью, институтом брака и прочими атрибутами современного общества. И получается так, что трудиться бессмысленно, но жажда деятельности никуда не пропадает. А тут ещё вдобавок праздный человек больше думает, размышляет, переваривает кризис среднего возраста, который очень даже серьёзный, ведь природа не предполагает хищника живым после расцвета его молодости: стареющий волк никого уже не поймает, а значит, закономерно сдохнет от голода. Именно отсюда, на мой взгляд, все эти ничем не вызванные горькие думы о смысле бытия, бренности всего живого и потеря вкуса к жизни: мозг функционирует и даже с годами расцветает, но ДНК уже включило отбой — кина больше не будет, электричество давно закончилось. Кто-то ищет самореализации в детях, и это даёт некоторую существенную отсрочку, а иногда и вовсе придаёт смысл, но уже не собственной жизни, а банальному существованию во имя труда на благо детей, так как уж здесь точно придётся трудиться — не в офисе, так дома памперсы менять. Этот слой для нас потерян, но он и не нужен, потому что инертен и, спасая потомство, всегда предпочтёт убежать, нежели бороться.
И получаем мы на выходе такую картину: мужчина — возьмём для характерности с обеспеченными основными потребностями, сверх меры думающий, не работающий, при этом обуреваемый жаждой деятельности, но не находящий сколько-нибудь достойного или даже приличного предмета, чтобы приложить свои силы и амбиции. Откуда, думаешь, взялся норвежский Брейвик: да не будь у них мусульман вообще, он выбрал бы себе другую, единственно верную цель, и также перестрелял бы амёбоподобных соотечественников. Собственно, и мы из того же теста, но просто чуть практичнее и циничней, потому что выросли в такой чудесной стране как наша. Всем сейчас до зарезу нужна идея, вот здесь-то я тебя и услышал, и потому что ты раньше меня это понял и даже заложил ей основы практического применения, я и поднял лапки и обязался служить верой и правдой. Нам не хватает самого, казалось бы, малого, но в то же время и огромного: эту идею нащупать. Для России она очевидна и привычна, ляжет как по маслу: борьба или просто ненависть к власти — наша национальная забава вот уже почти два века, но что подкинуть им, я пока не знаю. Не обязательно что-нибудь прямо совсем стоящее, сейчас, мне думаются, схавают и попроще, лишь бы дали бога, которому можно молиться.
— И жертвы приносить, — прервал его Михаил.
— Не совсем понял?
— Странные вы с Сергеем люди: оба неглупые, оба понимаете такие тонкости, про РОА я вообще молчу, по тебе правительственный pr плачет, а не можете допетрить до элементарных вещей. Да не нужно ничего, то есть что-то нужно, но что — не суть важно. Я Сергею долго рассусоливал, но ты и так поймёшь: убей за идею, и она покажется стоящей; заставь за идею умирать, и люди в неё поверят. На первом этапе не обязательно даже нужна жертвенность — хоть под дулом автомата, но чтобы бросался на танки, и тогда все уверуют и примут, а там и добровольно в огонь полезут. Ничего же нового, повторяюсь, чисто раннехристианский подход: развратных циничных римлян пленила новая вера, за которую на их глазах люди шли умирать. В мире, где человеческая жизнь есть первейшая ценность, кровь и насилие привлекают больше всего.
— Однако, недурно, коллега, — развеселился Иван, — эдак мы заварим порядочную кашу.
— Ещё как заварим. Но раз у тебя так хорошо получается, давай размышлять дальше. Что с идеологической платформой? Нужно сделать какое-то воззвание, которое можно было бы распространить после первой акции, или ещё что-то подобное.
— Есть у меня на этот счёт одна пока ещё только версия, — медленно, чуть растягивая слова, начал Иван, — хотя, признаться, должным образом проработать и обдумать её не успел, но почему бы, тем не менее, с тобой не обсудить. Итак, вот моё мнение: действовать нужно совершенно наоборот, то есть нам как раз нужна, прежде всего, тайна, распаляющая любопытство и где-то вызывающая даже зависть. Мы претендуем называться силой, а потому следует обходиться без прямой, так сказать, рекламы, но быть чем-то вроде тайного ордена, любая информация о котором недоступна серому обывателю. Во-первых, таким образом нельзя будет нас каким-либо образом дискредитировать, во-вторых, это более чем полезно для конспирации, ну и, наконец, интрига всегда притягательна: ты же не станешь смотреть фильм с заранее известным концом.
— Предположим, — вмешался Михаил, спеша высказать тут же родившуюся мысль, — но не даст ли это возможность системе, в свою очередь, интерпретировать наши действия как им заблагорассудится. Можно ведь в таком случае говорить, что такая-то акция есть не более чем теракт с кавказским следом, и тогда никто даже и не узнает про существование и деятельность группы.
— Не согласен. То есть первые одна-две акции — да, но дальше мы сможем говорить со всеми уже языком исключительно действия. В нашей стране со времён Союза никто отродясь не занимался тем, что уничтожал наиболее одиозных представителей отечественного чиновничества, поэтому, выбрав для начала какую-то генеральную линию, можно донести до населения мысль, не сказав единого слова. Первое, что мы сделаем, должно быть по возможности масштабным, чтобы не столько заявить о себе, сколько сбить с толку наших доблестных чекистов: те уже давно привыкли выдавать желаемое за действительное и потому ринутся искать на Кавказе да закручивать гайки всяким там НКО и несогласным, чтобы первое лицо видело масштабность развернутой деятельности и таким образом не сомневалось в эффективности. Они там, безусловно, совсем не дураки, но прецедента деятельности, подобной нашей, у них нет, так что пройдёт достаточное количество времени, и мы сможем провести несколько акций, прежде чем они поймут, где вообще собака-то зарыта. Вот тогда, когда терять в части этой деконспирации станет уже нечего, можно и обнародовать, но только одно лишь название и факт существования организации и подпольного движения, потому что наш российский гражданин слишком уж скептик, чтобы верить чему-то, в чём его отчаянно пытаются убедить. В этом смысле группа должна быть самодостаточна, и вообще плевать мы вроде как хотели на чьё-то там мнение и поддержку масс: нас лично достал этот бардак и потому действуем.
Современный человек привык, что все вокруг политические силы с ним активно заигрывают как с симпатичной женщиной: им нужно откровенно пренебречь, и вот тогда ему станет интересно. После первой же акции мы все будем замазаны выше головы, опять же для этого она должна быть масштабной, поэтому, в том числе, Сергей с его финансовыми возможностями никуда уже не денется, разве что эмигрирует в какую-нибудь далёкую латинскую дыру, ну так ведь останется же отец родной, которого можно в этом случае шантажировать: тому есть что терять, потому что, узнай ответственные товарищи, чем его сынок занимается, враз превратят ручного олигарха в сидельца, а то и вовсе на тот свет отправят. Без политической программы мы, что очень важно, непредсказуемы, и в этом наш козырь: можем в любой точке России зарвавшегося чиновника в собственном доме взорвать, попробуй тут за всем уследи. Перемещения все можно совершать через промежуточный пункт на расстоянии от пятисот до тысячи километров от места действия, скажем, прилетел ты в один город самолётом, а оттуда автобусом, да с пересадкой добрался уже до цели, снял квартиру вроде как на длительный срок, на липовый паспорт и пошёл себе действовать. В идеале вообще арендовать сразу пять-шесть зачуханных двушек в разных регионах, объяснив хозяевам, что жилплощадь — в качестве гостиницы, иногда чтобы приезжать, и всё: налогов ведь никто платить не станет, а значит, и о жильце будут молчать в тряпочку. У нас к тому же давно в бедных районах жильцы с соседями по лестничной клетке даже не здороваются, и вообще всем наплевать, что за стенкой происходит, лишь бы тихо и его лично задницу не трогали. Поначалу отлежаться всегда можно, а под конец и акцию какую провести.
Технически всё это продумать особого труда не составляет, наши пребывающие в эйфории информационного века служители закона писаются от восторга, что всё везде прослушать могут и по мобильному телефону, да через соцсеть отследить, но элементарных вещей не понимают: личное общение сведено всем этим долбаным прогрессом на нет, а значит, достаточно тебе не пылить в Интернете да отказаться, не привлекая внимание, от мобильника, и никто тебя уже не найдёт, потому что механизмов доинформационного сыска не осталось по причине невостребованности. Чего проще: осознано поместить себя в полный технологический вакуум, устраивать только еженедельные встречи в установленном месте, почаще меняя таковое, — и попробуй найди. Опять же можно при необходимости затаиться хоть на несколько лет, или вообще закруглиться с деятельностью, хотя последний вариант мне, честно говоря, не хотелось бы рассматривать. Тут, если только кого-то всё-таки схватят, ну да и на этот счёт можно разработать схему, в которой исполнители будут знать минимум, всё это детали, я даже зря в них сейчас углубляюсь. Главное, ещё раз повторюсь, мне кажется, это совершеннейшая как раз тайна организации или, лучше, ордена. Даже при расширении сети можно организовать всё таким образом, чтобы ликвидация одной группы низовой цепи не влияла на ситуацию в целом.
— Об этом я уже думал, практическая сторона вопроса особых сомнений не вызывает, меня интересовала идеологическая проработка деятельности, и, должен признать, хотя и удивлён, да и план твой сомнителен, но внимания это, так или иначе, заслуживает. Мысль неплохая: есть такая магическая сила, которая творит ей одной понятную справедливость, и никто с этим поделать ничего не может. Весь пропагандистский аппарат государства остаётся не у дел, потому что грязью поливать и компрометировать некого, а удар по имиджу системы огромный: на её теле появляется язва, и весь огромный механизм карательной машины ничего с этим поделать не сможет. Это в целом укладывается в те принципы, которые я изначально разработал. Очень даже возможно, кажется, начинаю понимать, что ты и прав, без объявленной программы действий у каждого чиновника или его разбаловавшегося не в меру сыночка будет на подкорке жужжать назойливой мухой эдакая мыслишка, что вот могут же меня сегодня запросто грохнуть ни за что ни про что, кто знает, что этим чертям в голову взбредёт, потому что правила выбора мишени и вообще игры, равно как и возможности организации, а первая мощная акция должна быть в этом смысле более чем показательна, никому совершенно не понятны, от такого не убережёшься и не откупишься, — вот где настоящий-то страх. Ещё потому, что начальник твоего областного УМВД, давно отвыкший делать что-либо, кроме как «вопросы решать», бздит не меньше, а то, может, и вовсе на деле не спешит расследовать происшествие, опасаясь, как бы его самого за излишнюю ретивость не наказали. А это ведь тоже мысль: один такой прецедент, и посмотрим, станут ли в другой раз копать по-настоящему. Они ведь на деле за двадцать с лишним лет ни одного по сути организатора терактов так и не нашли, а повесили всё на более-менее известных деятелей чеченского подполья, которые случайно, может, засветились, их и уничтожили. А ещё вероятнее — там наготове всегда есть пара-тройка лидеров мусульманских экстремистов в хорошо охраняемом подвале, или даже убитых, нужно лишь раньше времени такое не обнародовать, и вот тебе готовый рецепт на все несчастья: новый теракт, пускаем в новости утку, что такой-то заявил о своей причастности, под камеру даём указание наказать, и вот не прошло и года, как нашли, и в результате спецоперации замочили, только извините, что не прямо-таки в традиционном клозете, зато в остальном всё как заказывали. ЦРУшники долбаные, премудрые караси, выдумали красивую историю, да может, сами в неё и поверили уже давно, благо здание кое-как само ещё держится. Слушай, это даже неинтересно как-то получается, не вышло бы избиения младенцев.
— Ты что-то раньше времени Аркольский мост-то перемахнул, — вызывающе скептически отреагировал Иван, — никто не говорит, что есть здесь что-то невозможное, но вот расслабляться я бы точно не стал, как бы там удачно дела ни складывались. Ты не забывай, что нами теоретически могут от греха и штатники заняться, имея хорошую резидентуру, здесь это запросто, потому что им критическое ослабление нашей центральной власти тоже совершенно ни к чему, а уж тем более — если запахнет идейностью и дисциплиной: они этого дела во Вьетнаме нахлебались и знают, что с таким хрен поборешься. Так что будем мы в полном враждебном окружении, тут уж как пить дать. А впрочем, да и фиг ли, мало что ли история знает случаев, когда хорошая идея подминала вокруг всё и вся. Жаль, что проверить мы это можем лишь одним способом, но хотя ставки и высоки, шансы очень даже приличные: лично я верю, надеюсь, и ты тоже.
— Как, по-твоему, иначе, зачем мне было группу формировать? — даже усмехнулся Михаил.
— Это да, конечно, я так, лишний раз убедиться, а то вдруг ты возьмёшь да и передумаешь. Понимаешь, чувство опасности обостряет восприятие и усиливает все ощущения, по-моему, оттого много бравых вояк, что без войны не могут: рискнув горячо любимой личной шкурой, совершенно иначе, должно быть, чувствуешь и самые простые вещи, хотя бы и банальную сигарету. Представь, с каким наслаждением затягиваешься ею после, скажем, успешного штурма, в котором обе стороны понесли значительные потери. Должно быть какое-то особое, уникальное по-своему ощущение, иначе откуда столько добровольцев на любой войне. Наверное, по-настоящему чувствуешь жизнь, лишь только избежав смерти, когда её дыхание всё еще слегка морозит лицо. Оно не зловонное, нет, это тихая белая пелена бескрайней снежной пустыни, маняще спокойная, умиротворенная. Окончательная.
— Куда-то тебя не туда занесло, партайгеноссе, хотя тема, безусловно, интересная.
— Ещё как интересная. Знаешь, иногда мне кажется, что мы все тоже ищем этой самой войны, но именной той, которая нам понятна и кажется стоящей. Не шибко приятно разбросать кишки по танку ради чьего-то далёкого политического рейтинга, а тут цель выбираешь сам, себе под стать, так, кажется, отчего не повоевать-то, — Иван замолчал и пустым, глядящим в пространство взглядом ненадолго уставился на собеседника, но тут же опомнился и, фыркнув подобно коту во время принудительного купания, натянуто рассмеялся, — такая вот мысль насчёт таинственности и всего прочего. Ты однозначно подумай, потому что это лишь наброски, сырой весьма материал, но что-то стоящее из него вполне можно вылепить, а я подожду высочайшей рецензии. Ещё задачи будут?
— Нет пока. Но война твоя мне в голову засела. Только всё-таки здесь что-то другое, не такое поверхностное. Так или иначе, нужно всё обдумать, и спасибо тебе за РОА, большое дело.
— Усигда пожалуйста. Ну что, может, тогда по одной всё-таки заслужили?
— Поддерживаю, коллега, — согласившись таким образом покончить с делами, шутливо ответил Михаил и, неожиданно резво выпрыгнув из кресла, принёс из кухни бутылку, замороженный в полиэтиленовой упаковке лёд и пару бокалов. — Первый тост за плодотворную деятельность!
Этим вечером обошлось без существенного продолжения — вследствие того, что будний день решительно не ассоциировался у умеренного в питье Ивана с поклонением Бахусу, да и Михаил, мягко говоря, не стремился предстать перед ним в весьма нелицеприятном образе, а другой, как свидетельствовала практика, ему в состоянии хорошего подпития никогда и не давался. Чокнувшись ещё пару раз в знак уважения, гость быстро откланялся, сославшись на ждавший ранним утром обоих офис родной компании, и, договорившись начать утро с совместного кофе, они оставили друг друга наедине со своими мыслями. И если Михаил, хлопнув ещё грамм сто на сон грядущий, скоро привычно отключился, то Иван чувствовал себя на вершине блаженства. Он был далеко не глупый, в меру приземлённый человек и сознавал, что пока что это всё лишь игра в воображаемых солдатиков, рисунки нового мира палочкой на белом песке жаркого летнего пляжа, пока более сообразительные на вид обыватели плещутся в своё удовольствие в тёплой, как парное молоко, водичке, но это уже было кое-что. Голая теория, возбуждающие фантазии о власти, исторической миссии и себе в роли вершителя судеб целых народов, но даже если все это и окажется фарсом, он предпочтёт и дальше отчаянно водить по карте импровизированной указкой, покуда остальные удовлетворяют убогий набор потребностей стареющего тела.
Они пока ещё группа школьников-филателистов, на собрании после уроков объявивших себя покорителями вселенной, но если всесильная государственная машина готова и за такое отмерить им при случае лет по двадцать владимирского Централа, значит, не такой уж и ерундой они занимаются. Михаил абсолютно прав — ценность идеи во многом определяется количеством жертв и затрат на пути к достижению цели, поэтому и цель его трудноопределима, критерии успеха отсутствуют, зато набор средств определён более чем основательно. Интересная получалась ситуация: Иван отчётливо понимал мотивацию, которая вследствие риска сурового наказания заставляет его принимать всерьёз эту пока ещё ловлю бабочек сертифицированным безопасным сачком, но в то же время он в первую очередь на себе чувствовал, как безотказно система работает. И пусть они, быть может, пока лишь копируют модель поведения нынешней оппозиции, набирающейся самоуважения с каждым новым уголовным делом против её участников, но цыплят всё-таки считают по осени, и в отличие от жалких демонстраций и призывов действовать в рамках правового поля, изредка перемежаемых ребяческим хулиганством, их группа планирует нечто, мягко говоря, посерьёзнее протестного движения.
Какой только идиот придумал этот термин, тоже мне — бунтующая фрикция. Иван откровенно недолюбливал всех многочисленных, почти что узаконенных хаятелей режима за бесхребетность, пассивность, бессилие на грани импотенции… и ещё за то, что те в своё время отказались от щедро предложенных им услуг. Это случилось ещё на заре набиравшей обороты волны протестов, до первых многотысячных митингов, когда принадлежность к несогласным стала массовым увлечением, а затем и просто модой, необходимым атрибутом столичной прогрессивности, как некогда значок спортсмена-разрядника на лацкане идеологически выдержанного пиджака. Его встретили более чем радушно, и после непродолжительной проверки — кадры просеивались и здесь, новоприбывших слегка щупали на предмет сочувствия партии власти и её ненавистному молодёжному крылу, раздали брошюры, и по окончании двух небезынтересных лекций на тему правого дела и загнивающей бюрократии отправили на первое задание — под палящим солнцем десять часов стоять с малопонятным транспарантом у профильного министерства в ожидании хоть какого-то внимания прессы. Вместе с ним активистов набралось шесть человек: четверо прыщавых студентов младших курсов и одна сияющая сознанием исторической роли, невысокого роста девушка, одетая в розовый топик, облегавший её впалую грудь, и короткую джинсовую юбку, с трудом натянутую на мощные раскормленные бёдра. Образ довершали копна густых волос в носу, чёрные армейские берцы и громадных размеров тёмные очки, почти что полностью скрывавшие её лицо. Добровольно взяв на себя роль главной энтузиастки, она выкрикивала лозунги громче всех, подбадривала остальных и даже пыталась хватать за руки прохожих, равнодушных к целям их почётной миссии. В меру способностей заигрывая с товарищами по оружию, Анютка, он навсегда, казалось, запомнил её имя, ни на секунду не забывая о важности задачи, время от времени отвлекалась от необременительного флирта, чтобы дать остальным ряд ценных советов касательно того, как следовало лучше всего протестовать. Несчастных студентов она заставляла сначала размахивать транспарантом, потом, оставив лозунг в стороне, хлопать ритмично в ладоши, чтобы завершить перформанс синхронной ходьбой на месте с одновременным зачтением списка грехов трепетавшего от подобного натиска органа исполнительной власти. Иван демонстративно абстрагировался от основного действия и, встав чуть поодаль, мечтал о долгожданном автозаке, который унесёт его в желанный мир прохлады и спокойствия ближайшего отделения, где в тишине уютного кабинета, для острастки предварительно подержав несколько часов в клетке, у него возьмут показания, погрозят кулаком, выпишут штраф за административку и, хоть бы даже и с пинком под зад, но отправят восвояси, подальше от этого нескончаемого позора.
— Ты что такой инертный? — вывела его из задумчивости раскрасневшаяся Аня. Прыгая на солнцепеке, она несколько перегрелась, и влажный пот, скапливаясь на шее, стекал ниже к тому, что принято называть у остальных женщин ложбинкой, обильно пропитывая розовый топик. При ближайшем рассмотрении у неё оказались ещё и усы, жиденькой полоской соединявшиеся с растительностью в носу, так что если очертить маркером круг, получился бы вполне узнаваемый знак мерседеса. Молодую активистку, видимо, задела пассивность чуть более взрослого партийца, и она решила силой своего исключительного женского обаяния привлечь его к общему делу и задору.
— Инертным бывает газ, — снизошел до реплики Иван, с тоской взирая на служителя порядка, скучавшего рядом. Он попытался изобразить на лице крайнюю степень непочтения, достаточную для немедленного задержания, но объект его психологической атаки в ответ лишь углубился в мобильный телефон.
— Ты там давай без выдерябивания, — бойко ответила молодая революционерка, применив, по-видимому, ей одной известный термин, — мы должны привлечь внимание общественности.
— К чему? — всё так же равнодушно поинтересовался он.
— К проблеме. И хватит тут всякое, за дело!
— Тебя кто назначил тут главной?
— Кто следует. Так что давай, подчиняйся, или вылетишь из движения на фиг, — поставила точку в прениях Анюта, для большей убедительности пихнув его кулаком в грудь.
Иван в ответ лишь молча сдал ретивой начальнице транспарант и, дав себе слово во всём спокойно разобраться, наутро снова пришёл в штаб-квартиру движения. На этот раз его встретили куда менее радушно, сухо разъяснили необходимость, в первую очередь, кропотливым ежедневным трудом доказать преданность делу, а уж потом мечтать о выступлениях на митингах и более серьёзных акциях.
— Анна, к примеру, три года усердно работала, чтобы стать руководителем вашей ячейки, — добавил суровый партиец весомый аргумент, — мы — серьёзная организация с уставом и кодексом поведения, и, учитывая, какие масштабные задачи стоят перед нами и вообще движением, Вам следовало бы понимать, что прежде всего усердием и дисциплиной можно добиться здесь результата, а не своевольни-чани-ем, — видимо напрягшись, он всё-таки осилил многотрудное слово. — В дальнейшем попрошу Вас строго исполнять указания и не ставить под сомнение «компэтэнцию» и авторитет старших. Ещё вопросы будут? — по-начальственному чуть нетерпеливо уточнил так и не представившийся борец с произволом властей.
Иван, следуя уже привычной стратегии, оставил без внимания последнюю реплику и, грубо отпихнув какого-то задохлика, вошёл в приёмную-кабинет кого-то там, очевидно, главного. Коротко представившись и изложив суть дела, он сказал:
— Зачем Вам использовать меня, образованного человека, в качестве бессловесного мяса на этих горе-митингах? Я могу заниматься сотрудничеством с прессой, редактировать программные статьи, вести интересный блог о своей деятельности, а Вы хотите отправить меня простаивать часами на улицах. Мало у вас для этого охотников?
— Желающих действительно мало, — спокойно ответил тот, — наша деятельность должна быть, прежде всего, слышна и видна, иначе мы никому не будем нужны, то есть прекратится финансирование и всякая поддержка, вследствие чего мне тупоголовый одиозный дурак важнее, чем самый талантливый политолог. Считаю, что ответил на Ваш вопрос и более в движении Вас не задерживаю, — и он махнул пригласительно рукой просунувшейся голове, демонстративно переключив внимание на вошедшего. В дверях его намеренно задела плечом всё та же Аня, злобно огрызнувшись: «Конформист хренов», так что Ивана, наконец, прорвало:
— Мать твою, девочка, ты хотя бы отдалённо представляешь себе значение слова конформизм? — но его обступили вчерашние прыщавые рыцари и вежливо, но настойчиво попросили «оставить в покое Анну, равно как и помещение».
Этот опыт трудно даже было назвать разочарованием, так сильно походило всё произошедшее на какой-то идиотский фарс, будто имбецилы-подростки из туповатой заокеанской комедии играли в бойскаутов, попутно с трудом преодолевая нескончаемый пубертатный период. Лишь ассоциировать себя с подобным идиотизмом Иван после случившегося считал бы в высшей степени унизительным, а о том, чтобы попробовать силы в смежной похожей организации, не хотелось и думать. Он вспомнил чью-то ставшую известной фразу, которую читал когда-то в юности у Довлатова: «После коммунистов я больше всего ненавижу антикоммунистов». По обе стороны баррикад раскинулось бескрайнее царство соцобязательств, тщеславия и мнимой идейности, и казалось вполне логичным, если бы нити и тех, и других заканчивались в руках у одного опытного кукловода.
— С Вами Бог? — обратился к нему с вопросом иностранный проповедник какой-то новой секты, когда обуреваемый горькими думами несостоявшийся ярый противник беззакония вышел из дверей метро, и, кивнув утвердительно, с размаху двинул в зубы глашатаю единственно верного учения, выпуская наружу скопившуюся ярость и попутно давая старт блистательной карьере молодого апостола, так удачно, на зависть всем пострадавшего за веру, что старался посеять в страждущих душах жителей грубой азиатской страны. Удар пришелся вскользь, и, вытирая платком лившуюся из разбитой губы кровь, тот взирал на агрессора с победоносной кротостью, и в глазах его читалось великодушное прощение, да какое там: отпущение всех грехов.
— Just one of those days, sorry, — ответил по-английски на молчаливый укор обидчик и, оставив побитого в приятном недоумении касательно загадочности порывов русской души, быстро зашагал вперёд, пока ретивые синие дядьки не укатали его за рукоприкладство в адрес верующего интуриста.
В тот день рухнула очередная его мечта о самоопределении, и, перестав бредить лаврами несгибаемого диссидента, он на время погрузился в мир виртуальной реальности, чтобы там ненадолго забыться, а по возможности заодно сколотить могучий клан из то ли кОры, то ли корЫ, подняв воображаемый меч за свободу, равенство и братство. Покорить сердца жителей нового мира, однако, не хватило усидчивости, и, получив неоднократно по мордасам от тринадцатилетних пацанов, облачённых в какую-то механическую дрянь, Иван плюнул устало на очередной проект, решительно послав к чертям подальше глупый мир по обеим сторонам монитора, который не даёт как следует реализоваться его недюжинным способностям. Он продолжал верить в исключительность судьбы, но делал это теперь более осмотрительно, придирчиво, из страха перед новыми разочарованиями, выбирая, чем ещё занять жаждавшую деятельности и впечатлений натуру.
В нынешнем обществе отчего-то считается полезным и верным полагаться лишь на собственные возможности и недюжинную силу, добиваться шаг за шагом желаемого, рисковать, падать, вставать и в результате всё-таки побеждать, но если кто-то по умолчанию верит в исключительность столь банальной материи как он сам, то непременно тут же объявляется чуть только не помешанным, а то и вовсе круглым дураком. Как вышло, что новый мировой порядок усвоил любимый сталинский принцип «незаменимых у нас нет», и каждая сколько-нибудь известная личность рассказывает на камеру одну и ту же историю про многолетнюю кропотливую работу, удачу — конечно, куда же без неё, и так далее по пунктам вплоть до материализации всех без исключения детский мечтаний, но никто не признаётся, как всё было на самом деле. «Гений тем и отличается от развившегося таланта, — обдумывал Иван новую мысль по дороге на работу, — что доподлинно, с момента осознания себя личностью, не просто догадывается, а знает, что провидение назначило ему особую роль, и хотя это не исключает упорного труда и подчас многолетних бесплотных исканий, уверенность в необходимости, а, точнее — предопределённости непрекращающихся поисков, пусть бы и длиною в жизнь, сопровождала его всегда». Отец в период длительного прозябания под общей семейной крышей, возвращаясь поздно ночью из театра, где играл лишь второстепенные роли, пытался внушить ему, что сознание собственного величия есть первый признак убожества, но его нравоучения закончились, когда в одиннадцатилетнем возрасте чересчур быстро начавший соображать сынок однажды не спросил его в ответ: «А разве приземлённость может быть высокой?» Традиционно нетрезвый родитель справедливо почувствовал камень, брошенный повзрослевшим отпрыском в огород его посредственности, и уже было замахнулся впервые в жизни на кого-то из домашних, когда вдруг бессильно опустил руку на стол и тихо ответил уже не ему, а бутылке: «Может быть, ты и прав».
С тех пор недолгие три года до окончательного помутнения рассудка не прекращавшего горько пьянствовать родителя, последний считал его в семье за старшего, так что и оставленные на продукты деньги, когда мать изредка уезжала в отпуск одна, передавал тут же сыну, который ведал, несмотря на юный возраст, семейным бюджетом. Трудно сказать, насколько сильно повлияло такого рода преклонение на лишь начинавшую формироваться личность, но, перешагнув шестнадцатилетний рубеж, Иван привык не страшиться ответственности, навсегда потерял всякое уважение к разнице в возрасте, предпочитая судить о человеке исключительно непредвзято, и, сделавшись порядочным скептиком, попутно разочаровался в ценностях какой бы то ни было семьи.
Не самый плохой багаж, если избрать путь беспринципного карьериста, но, не видевший путеводной звезды на погонах вплоть до самых генеральских лампасов, равно как только что совершенно не чуждый стяжательству, он долгие годы метался, подобно воспетому в стихах перекати-полю: не чувствуя ни цели, ни твёрдой почвы под ногами. Безусловно, соблазнительным казалось на заре юношеских мечтаний посвятить себя ревностному служению системе, чтобы, заслужив причитающуюся благодарность, брезгливым жестом протягивать какому-нибудь провинциальному гаишнику устрашающую корочку, но слишком велика была цена за столь невинное удовольствие: долгие годы виляния хвостом и ежедневные тренировки в подобострастном заглядывании в глаза старшему вкупе с нескончаемым унижением в конце концов убедили его отказаться от карьеры госслужащего в пользу наполненной воображаемым достоинством работы офисного клерка. И всё-таки это стало лишь базисом, необходимой материальной составляющей для поисков чего-то, действительно стоящего, и почти что задавленный спешившими на очередной девятичасовой рабочий день пассажирами метро Иван, тем не менее, продолжал блаженствовать. Идеальной ему всё-таки представлялась картина, когда, избавленный от унылой необходимости вкалывать пятидневку, он сможет целиком сконцентрироваться на деятельности группы, в которой решительно положил себе занять второе место, оттеснив, как ему казалось, слишком ретивого Сергея, и такие мечты лучше всяких удовольствий скрашивали борьбу за выживание в жестоком мегаполисе, но пока, очевидно, требовалось ещё потерпеть.
Всё шло как нельзя лучше, поскольку того, что изначально внушало ему наибольшие опасения, не было и в помине: группа была создана не во имя пресловутого протеста в рамках правового поля, но с самого начала организовалась как решительная сила, которая плевать хотела на всё, что мешало осуществлению поставленных целей. И хотя с последним — он был далеко не близорук и потому быстро уловил эту слабость Михаила, всё ещё казалось не до конца понятным, средства достижения были выбраны правильные, путь назад отрезался сразу и окончательно, а самое главное — его идея неприятия мнения масс была вчера более чем благосклонно воспринята. Меньше всего ему хотелось зависеть от чьего-либо мнения — не из-за болезненной страсти к независимости, но вследствие очевидного понимания, что симпатии толпы есть материя непрочная и к тому же переменчивая, а потому гораздо перспективнее было бы работать по указанию чётко осознающего, что ему надо, кредитоспособного заказчика, нежели искать поддержку в народе, который давно перестал интересоваться чем-либо, кроме собственной шкуры. К чести их лидера стоило отметить, что тот, подобно всякому способному организатору, умел видеть сильные стороны других, а потому сразу и, по-видимому, больше интуитивно определил ему роль теоретика-идеолога, и уж Иван-то наверняка знал, что тот не прогадал.
Утром, наблюдая сменявшиеся павильоны станций, он переминался с ноги на ногу от нетерпения, предвкушая казавшееся уже традиционным утреннее совещание руководителя с его правой рукой, и ни одна опаздывавшая на свидание девушка не вызывала в нём подобного волнительного трепета, как этот утренний кофе. Сияя от удовольствия, он пробежал вверх по левой стороне эскалатора, дабы выиграть лишнюю минуту, и, вынырнув из подземки навстречу неожиданно солнечному утру, быстро зашагал в сторону офиса. Его новый друг, впрочем, на этот раз не блистал пунктуальностью, и, устав ждать его появления непосредственно у дверей кабинета, Иван вернулся в свою каморку, где принялся разбирать поступившие за ночь e-mail, не забывая каждые десять минут набирать заветный добавочный. Без четверти девять знакомый голос сказал в трубке: «Алло».
— Вы, однако, изволили опоздать, дорогой друг, — шутливо поздоровался Иван.
— Сомневаюсь, чтобы за этим последовало сколько-нибудь суровое наказание.
— И тем не менее: как быть с утренней встречей с повелительницей буфета?
— Отложим. Мне сегодня некогда, сам позвоню, когда освобожусь, — и, не дождавшись хотя бы самого банального «ок», Михаил повесил трубку.
Это напоминало разговор влюблённого с объектом его страсти, которая не спешила отвечать ему взаимностью и, кстати, не считала нужным хотя бы из вежливости скрывать свою холодность. Подобная, казалось бы, мелочь, тем не менее, сильно резанула впечатлительного Ивана, который отчего-то уже полагал себя чуть ли не лучшим другом их лидера. Ему не приходило в голову принять в расчёт привычный жизненный цикл пьющего человека, у которого утро в силу одной лишь привычки неизменно хмурое, даже если и не сопровождалось накануне обильным возлиянием, но в этот раз мнительность не смогла переломить общего жизнерадостного настроя: чересчур свежа была память о вчерашнем вечере, и слишком масштабной представлялась задача, чтобы примешивать здесь столь низменные эмоции и инстинкты. Помятые лица начинавших скапливаться коллег мало-помалу вытеснили неприятные воспоминания и вернули начинающего революционера в привычный мир рутины, духоты и нескончаемой бессмысленной переписки.
Михаил и думать забыл об условленном накануне, благо, спешно раскручивавшийся маховик деятельности группы требовал от него всё новых решений. Ещё вчера перед ним во весь рост стояла проблема теоретической проработки замысла, а сегодня оказавшийся издевательски способным Иван готов был взять на себя все идеологические аспекты, освободив его для чего-то, по-видимому, более важного. Или судьба в очередной раз улыбалась ему, или кто-то там наверху сильно торопился материализовать удачно подброшенную идею, для чего окружал его способными исполнителями, но, так или иначе, требовалось сделать следующий шаг, о котором, к несчастью, имелось весьма поверхностное представление. Он знал, что руководитель и, тем более, лидер может позволить себе выглядеть некомпетентным, ошибаться, наказывать без вины, срывать злобу на попавшемся под руку подчинённом, но одного ему не дозволено ни при каких обстоятельствах: сомневаться в правильности выбранного пути, а у него и представления не было, в каком направлении следует двигаться дальше.
«Нет опыта загранкомандировок», — как говорили в советском прошлом, отказывая в загранпаспорте. А откуда ему взяться, если не пускают, но наиболее ушлые граждане СССР всё-таки умудрялись обойти сей философский парадокс, так значит и ему следовало подобным же хитроумным образом сделаться опытным подпольщиком, сидя в кресле патриота и честного налогоплательщика. Задача непростая, хотя и не невозможная, благо в данном случае щедрое провидение удачно подкинуло ему богатого опытом Алексея, вот только каким образом можно было выудить у того необходимые сведения, не сделавшись в глазах лектора несведущим школьником, — был тот ещё ребус. На поверхности лежало простейшее, казалось бы, решение: поднаторев при содействии всезнающего Интернета в азах террористической деятельности, затем пригласить коллегу обсудить некоторые детали и таким образом получить ответ на мучившие вопросы, но вопреки мифам о свободной трибуне, глобальная сеть оказалась неожиданно бедна не то что описаниями какого-нибудь нашумевшего подполья, но даже сколько-нибудь удобоваримой историей ВКП(б), или народовольцев, красочно описывая состав и деятельность, но обходя гробовым молчанием схему организации, непосредственно процесса, наиболее яркие прецеденты вербовки, допущенные ошибки и так далее. В успехе первых и провале вторых неизменно фигурировали какие-то абстрактные настроения крестьянства или рабочего класса вкупе с недозревшей или, наоборот, подходящей социально-политической ситуацией, так что складывалось прямо-таки толстовское впечатление, будто всё в этой жизни подвержено случайному крику рядового солдата «Вперёд» или «Отрезаны», а кто там стоит во главе движения и каким причудливым образом ставит на колени матушку-Россию, на общую температуру по больнице совершенно не влияет.
Официальная история государства российского всегда далека была от действительности, со времён монголов грубо пренебрегая фактической стороной дела, но в последние две сотни лет и вовсе, как оказалось, существовала в параллельном собственном мире, где жизнь шла по привычным, хорошо понятным законам и факты старательно подгонялись под имевшийся в наличии государственный строй. А поскольку по нынешним временам большевизм не признавался более несомненным счастьем народов, то и предшествовавшие ему убийства, взрывы и прочие шалости как-то незаметно приобрели в многочисленных описаниях характер рядовой уголовщины, не претендовавшей более на предвестник нового миропорядка.
Он уже приготовился, было, раскрыть объятия начинавшей аккуратно подступать депрессии, когда новая мысль неожиданно вдохнула в спешившего в очередной раз отчаяться свежеиспечённого лидера изрядную дозу самоуверенности. Прежде чем подходить к детальной проработке первой, да и всех последующих акций, ему объективно требовался стабильно функционирующий источник информации, чтобы, не вызывая подозрений многочисленных охранителей порядка, по запросу получать всё, что могло потребоваться: от личных дел приговорённых справедливейшим из судов до номеров телефонов, адресов проживания членов семьи, планов расположения кабинетов в правительственных зданиях и так далее. Без этого подготовить и, главное, осуществить без роковых последствий для деятельности группы сколько-нибудь приличную акцию возмездия вряд ли представлялось бы возможным, и именно здесь ему объективно требовалась помощь имевшего средства и связи дражайшего Сергея, которому сам бог велел поручить разработку как минимум двух независимых каналов оперативных сводок. Чуть только не подпрыгнув от удовольствия, он тут же набрал номер и после короткого приветствия начал:
— Мне бы встретиться с тобой по делу, ничего особенно срочного, но желательно не откладывать в долгий ящик.
— Только нам двоим?
— Да, предпочтительно у тебя, разговор не более чем на полчаса.
— Спасибо, конечно, за столь трепетную заботу о моём личном времени, — шутливо съязвил в ответ Сергей, — но в таком случае позволю себе смелость тебя сразу не отпустить.
— Это как Вам будет угодно, дорогой товарищ, — подхватил предложенный тон Михаил, — так когда изволите быть свободным: готов предложить Вам любой будний день на неделе с девятнадцати ноль-ноль и до утра включительно.
— Я, мой нежный друг, прямо сегодня могу при необходимости соизволить. Так шо, дило за Вами.
— Хохол из тебя неважнецкий. Давай тогда сегодня буду у тебя после работы, только уж не обессудь, цветы и шампанское не обещаю.
— Don't worry, у нас своё. В таком случае — до встречи вечером.
— Увидимся.
Михаил повесил трубку и дал волю охватившей его радости, покрутился несколько раз на вращающемся стуле, пробарабанил по клавиатуре и уже готовился скорчить какую-нибудь не слишком интеллектуальную рожу, когда вспомнил, что не закрыл жалюзи стеклянной двери и стены, отделявших его от слегка удивившихся такому буйству подчинённых. Их шеф, по уверению всех без исключения коллег и знакомых, был флегматичный непробиваемый сноб, а тут вдруг только что в пляс не пустился. Извечная западная открытость, выражавшаяся в минимальном количестве стен, большая часть их которых всегда стеклянные, произвела во вверенном коллективе едва ощутимое, но повсеместное оживление.
— Наш, похоже, бабу завёл, — выразила общее мнение сидевшая ближе всех к импровизированной сцене молодая бухгалтерша, — как кузнечик прыгает.
— А с виду такой бука, знать бы раньше, — слегка разочарованно подхватила её вполне привлекательная соседка, привычно следуя извилистой дорогой женской сущности, пожалев о том, что кому-то ещё достался, как оказалось, вполне жизнерадостный, в меру перспективный, хотя и малость помятый мужичок.
Так или примерно так подумали все наблюдавшие сцену сотрудницы, чуть поскрипывая зубами от злости при мысли, что прибрать к рукам начальника могла и какая-нибудь предприимчивая шустрая коллега из смежного отдела, да и вообще стоило бы заранее присмотреться. И хотя у большинства из них всё было неплохо на личном фронте, а некоторые так и вовсе были влюблены, остаток дня их не оставляла досада на то, что первой рассмотрела в гадком утёнке задатки будущего лебедя не в меру ушлая конкурентка. В Азии люди уверены, что если по-настоящему чего-то захотеть и поверить в чудо, то нужно лишь потереть статую Будды, чтобы желание непременно исполнилось. Дайте такую возможность женщине, и она умрёт, втирая в несчастную статуэтку бесконечные прихоти, не успев в агонии новых желаний и мгновение насладиться имеющимся.
Весь день в честь удачно найденного выхода из затруднительной ситуации Михаил заслуженно предавался абсолютному ничегонеделанию, лишь несколько раз вынужденно прервавшись, чтобы ответить на особо важные звонки. Нужно быть офисным сотрудником, вкалывающим пятидневку с девяти до шести, чтобы знать, какое это несказанное удовольствие — за много часов не сделать в пользу любимого работодателя совершенно ничего, банально просидев весь день, уставившись в монитор, лазая в Интернете, выбирая бытовую технику, прицениваясь к будущим крупным покупкам, заказывая давно назревшую мелочёвку, развлекаясь сплетнями и психологическими тестами, а то и просто коротая время за рассматриванием девушек в откровенных купальниках. Что-то истинно русское есть в этом удовольствии нагреть родную контору, видимо, потому, что такое поведение сродни тому же воровству, поскольку крадётся хорошо оплачиваемое время, а стырить что-нибудь с работы есть удовольствие закреплённое с молоком матери, так отчего же не потешиться иногда безвредным, в общем-то, разгильдяйством.
Как и всё наследие Советов, привычка эта бьёт, прежде всего, по её обладателю, которому на следующий день, как правило, требуется задержаться сверх меры, чтобы разгрести кучу дел, накопившихся за наполненный нескончаемыми удовольствиями предыдущий, но эта простая логика неизменно блекнет перед тонким наслаждением, хотя и несколько опосредованно, но все же плюнуть в рожу опостылевшему эксплуататору. По той же причине уровень загруженности, размер зарплаты и самые блистательные карьерные успехи совершенно не влияют на степень недовольства жизнью и офисной её частью любого отечественного сотрудника, являющегося красочной иллюстрацией к сугубо национальной пословице: «Сколько волка не корми, он всё равно в лес смотрит». Наивным европейским аналитикам следовало бы один раз провести во всех без исключения фокус-группах простое анкетирование из одного вопроса: «Считаете ли Вы компенсацию за Ваш труд достаточной?», чтобы раз и навсегда убедиться в принципиальной невозможности удовлетворить русского человека, и затем путём нехитрого сговора единовременно уронить планку зарплат до уровня средней паршивости африканской страны, вот только большой брат, незаинтересованный в резком снижении покупательной способности очередной корпоративной колонии, вряд ли позволит нарушить права зажравшихся аборигенов.
В восемнадцать двадцать, как дисциплинированный, в меру преданный делу, а значит, не больно-таки спешащий покинуть офис вовремя супервайзер, Михаил отсчитал привычные шестьдесят ступенек, приложил к считывателю пропуск и, выйдя на улицу, почувствовал себя по-настоящему усталым: очередной трюк замысловатого человеческого организма, страдающего от кабинетного безделья более, чем от самой кропотливой срочной работы. Ощущение было вполне знакомо, он знал, что скоро обман раскроется, и подбадриваемый желанным окончанием рабочего дня мозг даст хорошего пинка обмякшему телу, придав тому необходимые энергию и бодрость, так что требовалось лишь немного потерпеть. Чуть потолкавшись в загруженном метро и проехав несколько станций до вопиюще центральной части города, в которой располагалось скромное жилище Сергея, он вышел на волю и пошёл знакомой уже дорогой к старому, дореволюционной постройки дому на набережной, где стоимость квадратного метра жилья была сопоставима с ценой виллы на Филиппинах, традиционно включающей ещё и двух-трёх пожизненно приписанных к ней неутомимых домработниц. В очередной раз удивляясь, к чему может привести избыток свободной денежной массы в отдельно взятой стране, Михаил преодолел бдительного консьержа, каждый раз испуганно переспрашивавшего, не ошибся ли господин адресом и отказывавшегося поверить в очевидно невероятное, пока спокойный голос хозяина апартаментов не уверил его в реальности происходившего надругательства, и зашёл под свод четырёхметрового потолка.
— Кстати, пока не забыл, нужно озадачиться новым местом сбора. Мало того, что у тебя здесь везде камеры, так ещё и несчастный блюститель порядка на входе отродясь не забудет, если к такому респектабельному во всех смыслах джентльмену начнут регулярно, хотя и нечасто, шляться разные там сомнительные личности. Озадачу пока Алексея поисками, а с тебя самая малость — депозит и аренда пока за три месяца.
— Хорошо, завтра пришлю к тебе курьера с наличными. Предпочтения по жилплощади есть? И сколько нужно?
— Какая-нибудь двухкомнатная халупа в спальном районе недалеко от МКАДа и чтобы поблизости конечная станция метро, от которой ходят автобусы в пригород. Тысяч тридцать пять, сорок в месяц максимум.
— А на кого оформим?
— Да ни на кого. Попросит, например, прислать ему образец договора по почте, а потом вместе с копией левого паспорта с курьером подписанный и пришлёт. Он же бизнесмен, занятой человек, однако, а квартира нужна пару раз в месяц — переночевать командированным коллегам: любой хозяин с радостью такому сдаст, если нет в доме ценной бытовой техники, а наш арендатор, к тому же, человек окажется не столичный, доверчивый, аванс даст под честное слово и сдуру переплатит ещё тысяч пять лишних, кто такого станет лишний раз дёргать. Жадность у нас — ещё тот двигатель прогресса, так отчего же не воспользоваться.
Пройдя в знакомую уже гостиную, где радушным хозяином уже поставлена была на стол бутылка односолодового виски и пара наполненных льдом бокалов, Михаил на правах старого уже знакомого плеснул в оба резервуара магической жидкости и, завалившись в кресло, спросил:
— Всё хотел спросить: чего у тебя нет домработницы?
— Почему? Есть. Только приходит она два-три раза в неделю и предварительно согласовав время, когда меня нет. Не терплю чужих людей в своем личном пространстве, честно говоря, и с водителем мирюсь с трудом, но самому баранку крутить не хочется.
— Отчего так?
— Ненужные стрессы. Если ты не ездишь на машине, то, может, и не заметил, какие все стали нынче смелые: каждый второй кретин на ржавом ведре чувствует себя вправе посигналить или нахамить через окно хотя бы и самой дорогой машине. Поскольку любой университет Туманного Альбиона имеет в числе обязательных программ традиционный бокс, я вполне могу постоять за себя, но вот только все эти настоящие мужчины неизменно пасуют и концентрируются исключительно на дорожной ситуации, стоит попросить их уделить три минуты драгоценного времени и припарковаться на ближайшей обочине: или не слышат вообще, у них же там особенная звукоизоляция в дорогих отечественных авто, или, если совсем допекут и прижмёшь их, с ходу лезут с извинениями, так что и охота всякая пропадает. Опять же глупо в одиночку переделывать ментальность целого класса людей. Одно время всерьёз думал на базе социальной сети что-нибудь вроде движения придумать, да отец на дыбы встал, но в данном случае он прав объективно: со стороны будет смотреться, будто избалованный сынок олигарха со скуки бьёт морду честным труженикам, а папаше такой имидж ни к чему, сейчас и так за любую ерунду прижимают, только повода и ждут. Так что привычно отправился я по пути наименьшего сопротивления.
— Как непроста, однако, жизнь скромного богатого москвича. Наверное, ты прав, хотя мне, как потребителю услуг исключительно общественного транспорта, по большому счёту всё равно. Итак, к делу, сначала непосредственно задача: нужен универсальный источник информации, на первом этапе один, в дальнейшем нужно будет два и независимых друг от друга. Лучше всего, думаю, подходят наши доблестные чекисты, у них же наверняка доступ ко всему и вся, а главное — не любят они официальных запросов ни внутри себя, ни, тем более, в смежные ведомства, и всё как-то больше, насколько я знаю, там на словах. Удобно, если концы припрятать нужно будет. Как этого добиться, безусловно, решать в первую очередь тебе, но мне кажется разумным выйти на какого-нибудь подходящего майора-подполковника, обделённого щедростями столичной природы, а вопреки расхожему мнению, там таких довольно, и подсадить его на финансирование. Если даже он со временем и догадается, кому сливает данные, то, скорее всего, первый будет молчать и ещё нас при случае прикроет: ещё одно преимущество именно этой конторы, поскольку здешние товарищи наверняка скомпрометированного коллегу от греха шлепнут, чтобы не выносить сор из избы, и наш прикормленный друг уж точно будет знать, как там принято реагировать на подобные неприятности. Такие вот у меня соображения.
— Задача непростая, но, думаю, справлюсь. Времени у меня сколько?
— Сколько нужно, в разумных пределах, конечно — не полгода же тянуть. А в остальном — терпеливо ждём тебя и не дёргаемся пока.
— Ладно, кстати, есть у меня альтернативное, скажем так, предложение. Один мой знакомый по совместительству является единственным горячо любимым сыном одного генерала как раз из этой конторы. Вербовать его, конечно, не вариант, но использовать теоретически можно. Он порядочный жизнелюб, не зря же мой тёзка, — улыбнулся Сергей, — но родитель его держит не то чтобы совсем уж в ежовых рукавицах, но и расправить крылья совсем не даёт, потому как долг, отчизна да и голова может полететь, если отпрыск где набедокурит. В итоге Сережа всё больше выплывает на компанейской натуре и папиных связях, если кто из друзей ненароком похерит наше суровое законодательство, да и вообще спокойнее возить в машине полсотни граммов кокса, если такой милый дружок рядом, но, очевидно, роль эта его всё-таки тяготит, потому что независимости здесь ноль, а нельзя сказать, что он такой уж совсем приземлённый: на мой взгляд, не без способностей парень, извилин уж точно больше, чем одна. У него втихаря от отца налажен контакт с парой его замов, или там подчинённых, я деталей не знаю, и он через них решает, как модно говорить, вопросы, за которые те иначе и не взялись бы, потому как генерал не без слабостей: на что-то закрывает, так уж и быть, глаза, но в целом вроде как даже патриот, а может, просто боится, не знаю, но так или иначе, офицеры в его управлении явно не жируют. Получается милый такой взаимовыгодный альянс: сынок подрабатывает на комиссии со сделок, а погоны могут всегда сказать, что бескорыстно помогали отпрыску, боясь испортить настроение и печень горячо любимому папаше. Опять же никому из них не с руки в случае чего друг друга выдавать, да и, думается мне, плевать они на самом деле там хотели на всё, кроме собственных интересов, а тут всё-таки сын могущественного генерала получается заложник их спокойствия, так чего ещё надо: для них же люди не более чем рабочий материал — что свои, что чужие. Сыровато, конечно, всё это, но присмотреться стоит.
— Тут тебе и карты в руки, действуй, только уж поосторожнее, пожалуйста. Мы никуда не спешим, речь идёт об одном из столпов нашей будущей деятельности, так что лучше строить основательно, и если появятся у тебя насчёт этой версии малейшие сомнения, бросай сразу, и будем вместе думать, что делать.
— Хорошо, ещё что у нас на повестке дня?
— Да всё, пожалуй, — Михаил хотел было рассказать об идеологических успехах Ивана, но решил всё-таки до поры воздержаться: не стоило так вот запросто обсуждать деятельность одного члена группы с другим, да к тому же не хотелось сегодня больше думать о работе. Он хорошо знал, что завтра с утра та напомнит о себе сама, — я, наверное, тогда уже и пойду, — неуверенно проговорил он, отчего-то боясь обидеть хозяина.
— Ты прямо как плохо воспитанная девушка, которую целый вечер охмуряли, привезли домой, напоили порядочным шампанским, а она вдруг просит вызвать ей такси. Непорядок, знаешь ли. Давай уж куда-нибудь выдвинемся.
— Дорогой камрад, так сложилось, что мне приходится ежедневно вставать в шесть тридцать утра, чтобы успеть, не спеша, добраться из своего чудесного спального района до офиса к положенным девяти утра, и опаздывать я никак не могу. К тому же, твои мудозвоны никак не могут закончить проект, за который меня ежедневно имеет самое что ни на есть вышестоящее начальство, поэтому благодарю за приглашение, но попрошу отложить мероприятие хотя бы до четверга, — и тяжести утренней побудки, и запаздывающий проект вместе с кипящим сексуальным негодованием шефом Михаил выдумал, но почему-то не хотелось ему без подходящего случаю предлога манкировать предложением Сергея, который мало того что был неизменно гостеприимным и охотно таскал его за собой, так ещё и терпел пьяные заскоки нового товарища.
Выходя из подъезда фешенебельного дома, он в который раз удивлялся, каким же чудесным образом случилось так, что богатый успешный мужчина не поддался соблазну завести удобного податливого друга-лизоблюда, готового за скромные объедки с барского стола быть, смотря по ситуации, занимательным рассказчиком или слушателем, шутом, побитой скулящей собакой, жадно ловящей каждое движение разгневанного хозяина, да в принципе кем угодно, лишь бы была на то воля шефа. Представляя себя в роли сильного красивого повелителя всего и вся, Михаил сомневался, что смог бы устоять перед соблазном отдаться целиком маняще притягательной разгульной жизни, и вдруг ужаснулся мысли, что благодарит судьбу, избавившую его от этого испытания. Коли именно его жизнь породила в результате идею, то лучшего не стоило и желать, а значит, все ошибки и разочарования следовало почитать за редкостную удачу, изрядно поспособствовавшую скорейшему появлению главного. Всё, что предшествовало моменту рождения этой мысли, было необходимо, безошибочно и верно, окончательно сделавшись историей, не терпящей сослагательного наклонения. Несмотря на пытку ежедневной борьбы, колоссальное напряжение, в котором пребывал он вот уже многие недели, и постоянный страх неудачи или провала, новоиспеченный лидер больше не желал себе иной судьбы, кроме той, что пока лишь приоткрыла ему завесу величайшей тайны, суть которой он, тем не менее, твёрдо решил постичь.
Дома его ждало редкое удовольствие: пить с очевидным сознанием выполненного долга, а за последние дни он объективно сделал очень много, оказалось приятнее всех известных ему доселе наслаждений. По-видимому, в дело здесь вступали уже непосредственно гормоны, которые мозг щедро источал в благодарность за проделанную работу, потому что ощущения сделались объективно сильнее, причём даже не на порядок, а в несколько раз. Первые минут двадцать Михаил просто бродил по унылой тесной квартире, повторяя одну и ту же дорогу из комнаты через ванную в кухню и обратно, неизменно заглядывая по пути в зеркало, чтобы насладиться видом победителя с заслуженным бокалом в твёрдой руке. Он впервые в жизни любил этого человека в отражении, чувствовал, какую силу источает его взгляд, находил черты лица если не чересчур привлекательными, то очевидно волевыми. Но главное — были всё-таки пылавшие доисторическим огнём глаза, в которых сквозь зауженные волной наслаждения зрачки виделось нечто, против воли наводившее ужас, и как всякое животное, страшась неизвестности, он каждый раз спешил уйти, чтобы никогда больше не прикасаться к непознанному, но в ответ сознание лишь тихо командовало «вперёд», изнеженной рукой пресыщенного аристократа отправляя на убой дрожавшее от страха тело. Ощущения нарастали так сильно, что он стал всерьёз подозревать, не подсыпал ли глупой шутки ради Сергей что-нибудь в его виски, но рассудок знакомым образом с каждым новым глотком погружался в мягкую негу, контуры действительности, как обычно, сделались плавнее, вот только безотчётно пугающее чувство прекрасного упорно отказывалось его покидать.
«Собственно, why not, — размышлял он, заново наполняя быстро опустевшую тару, — чем не аналог наркотическому опьянению, ведь если химия любви реагирует на запахи, выделяя в мозг страждущего положенную дозу серотонина, то почему иная, более мощная страсть не может благодарить хозяина похожим образом, хотя бы и без помощи вкушающего желанные ароматы носа. Вот в чём, наверное, отчасти, смысл тяжёлых наркотиков: получать небывалое удовольствие, не прилагая усилий, вроде как биться в конвульсиях сильнейшего оргазма без помощи женщины, с которой нужно знакомиться, заинтересовать, заинтриговать, затащить, наконец, после таких вот бесчисленных «за» в постель: хлопотно, долго и бесперспективно, если можно разом перейти на уровень выше… Вот опять о бабах, интересно, это когда-нибудь вообще кончится», — и, боясь, как бы дальнейшие размышления не испортили его одинокий вечер позывами грозившей проснуться плоти, Михаил переключился на хорошо знакомый вид из окна и попытался сосредоточиться на чём-нибудь по возможности нейтральном. Стараясь разглядеть интересное в окнах напротив, он не заметил, как понемногу влил в себя добрые пол-литра, отяжелевшие веки напомнили, который час, и он решил поискать интересные пейзажи за гранью привычной реальности, в очередной раз провалившись в осознанные сновидения.
Осознанные — это, конечно, было громко сказано, потому что осознанно он только засыпал и просыпался, но контролировать происходившее во сне ему никак не удавалось. Лазая по многочисленным сайтам и форумам, он обнаружил, что владеющие подобной техникой как-то неохотно делились своими навыками, как если бы это был наркотик, которого может не хватить на всех. Может быть, жить в иллюзии снов было так прекрасно, по сравнению с убогим существованием на поверхности, что носители знания боялись заразить своим увлечением весь мир, который тогда перестанет пахать, сеять, вырабатывать тепло и электроэнергию и вообще поддерживать их существование. Глупая мысль, но другого объяснения в голову не приходило, разве что нет никаких осознанных сновидений, и всё это очередная мода, вроде йоги со своими вариациями асанов и виньясов в виде храпов и посапываний. Никто ведь так и не смог доподлинно выяснить истинное предназначение сна: в то время как организму достаточно дать мозгу лишь физический отдых, мы проживаем целые параллельные жизни в мире, где нет законов, кроме тех, что, пусть и неосознанно, но создаём мы сами. Это альтернативное, каждый раз новое мироздание, и оставалось лишь надеяться, что наука-таки оседлает этот феномен ещё при его жизни.
Провал. Есть. Он почувствовал, как что-то начинает окутывать его. Последние мгновения сознания: мысль работает как-то очень медленно, ты понимаешь, что погружаешься. Последний шанс вынырнуть и…
Михаил шёл в процессии монахов с непокрытыми головами. «Не католики», — подсказал исторически подкованный ум, но тут проявился слух, и это наблюдение стало лишним. Процессия пела что-то заунывно-религиозное, вроде «Боже, царя храни», но только на более подобающую тему. Как ни старался, слов разобрать не получалось, хотя пели на русском или старославянском. Сознание во сне способно убрать на задний план лишнее, чтобы тем проще сфокусировать на цели. Подняв голову, он увидел, что впереди процессии на развёрнутом покрывале волокут тщедушного, замотанного в саван по самые глаза, но ещё живого человека. Во рту у него, наверное, был кляп, хотя под тканью этого и не было видно, но он даже не мог издавать обычного мычания. Пленник — а был ли он пленником? — даже и не пытался вырваться, но только переводил взгляд с одного на другого, идущих в первой линии монахов. В этом взгляде не было ненависти, вопроса или обвинения. Но при этом что-то было такое, по-детски простое и непритязательное — удивление, скорее даже недоумение, что стало причиной подобного фарса, потому как связанный явно не верил в серьёзность намерения окружающих. К слову сказать, Михаил тоже не представлял себе, чего ради развернулось это представление, но, оказавшись его участником, он отчётливо почему-то сознавал, что всё это происходит всерьёз, и, то ли из страха, то ли от желания не нарушить ход событий, тоже стал что-то неразборчиво напевать себе под нос, как когда-то в школе нудел «Гаудеамус», не зная и слова из великого гимна студентов. Глаза связанного приковали его к себе. Так, должно быть, смотрел на своих обидчиков Акакий Акакиевич в гоголевской «Шинели», и этот взгляд останавливал даже самых ярых насмешников. Николай Васильевич, наш бедный классик, не имел, видимо, дела с современным отечественным духовенством, которое никакого взгляда не испугается и не устыдится. Не спеша, сосредоточенно, идут они дальше вперёд. Михаил понимал, что ничего хорошего вся эта экзальтация не сулит, но всё-таки, увидев вдалеке отрытую могилу, вздрогнул, и холод пробежал у него по позвоночнику. Несчастный пленник: лёжа на своем покрывале лицом к процессии, он не видит ещё финала своего короткого путешествия, всё так же продолжая вопросительно оглядывать впереди идущих. «Зачем вы меня обижаете?» — прямо-таки читается в этих глазах. Процессия подходит к могиле, неожиданно быстро — никаких последних напутствий и слов — хоть бы и убийство, а всё же монахи как-никак, пленника сбрасывают как мешок — он переворачивается и летит лицом вниз, и тут же расторопный могильщик бросает вдогонку заранее, видимо, подготовленный огромный камень. Какой-то глухой удар на дне могилы, но там глубоко, и потому не видно. Процессия даже не остановилась, но так же мерно, что-то нудя себе под нос, прошла мимо.
«Суки», — подумал он про себя, хотя можно ли осудить казнь, если не знаешь её предыстории? Да и казнь ли это вообще, а вдруг это какая-то ассоциативная форма возмездия? Может, этот несчастный насиловал детей и забивал их камнями, а может, наоборот, всего лишь усомнился в догматах своего монастыря и за это был похоронен, а удар камнем — лишь капля милосердия для отбившейся, но когда-то послушной овцы. Возможно, все участники процессии были на суде, слушали доводы обвинения и защиты, может, они сочувствовали осуждённому, но скрывали это, чтобы не разделить его участь, но именно Михаил, случайно заставший финал процессии, уловил гениальность этого нового правосудия. Негласный неизвестный суд, непонятно из кого состоящий, просто отправляет на смерть осуждённого — без предъявления обвинения, предоставляя ему и окружающим гадать о вине преступника, и что-то подсказывало ему, что они все обязательно догадаются, припишут обвинённому соразмерную вину силой одного воображения, а может, и сам преступник найдёт в своих прошлых поступках или даже скрытых нереализованных желаниях причину сурового, но справедливого приговора.
Как божье правосудие не знает адвокатов и залов суда, так и его земной филиал должен наказывать лишь по своему усмотрению. По-настоящему поверить человек может только непонятному и неизвестному, а если к этому прибавить ещё и страх карающей десницы, то можно добиться почти абсолютного, а главное — искреннего подчинения. Как видно, Иван всё-таки прав, если только… — но писк телефонного будильника оставил его без ответа.
Молодость отчаянно притягательна. Этот задор на грани сумасшествия, когда «похер» звучит неизменным ответом на все сомнения и страхи, которые очень скоро будут составлять большую часть так называемой взрослой жизни, вытесняя из неё непосредственность и энергию юности, превращая в расчётливый середнячок, пекущийся лишь о собственном благополучии и забывая по ходу скучнеющей пьесы даже и про удовольствия. Этому удивительному времени свойственен, прежде всего, порыв, не знающий границ и мнимых приличий, а потому каждый раз новый и непредсказуемый — когда подобно гонке на мотоцикле, не знаешь, что ждёт тебя за следующим поворотом; надо признаться, это будоражит кровь посильнее кокаина на склоне мужественности.
Сергей не понимал, для чего его благополучным друзьям требуется добавлять в этот нескончаемый полёт какой-нибудь ещё химической дряни. Если за первые четверть века ты в Париже побывал раз пять, в Амстердаме семь, четырежды на Ибице и к тому же успел исследовать все притягательные курорты Юго-Восточной Азии, на кой ляд тебе сдалось дополнительно подогревать свою ничем не ограниченную, на грани эйфории свободу? Человек, видимо, в принципе не способен удовольствоваться не то что малым, но даже и очень многим, и, по-видимому, это заложено где-то на уровне подсознания, иначе как объяснить такое добровольное искусственное состаривание. Очевидно и понятно желание иногда добавить наркотических красок в скучную жизнь повзрослевшего мужчины, но зачем же отнимать у себя бесценные мгновения молодости, без меры расходуя весьма ограниченный её запас?
Отец никогда не разговаривал с ним на эту тему, да и что он мог бы ему сказать, потративший лучшие годы на работу в уничтожающем ритме, но Сергей чутьём понимал, что лучше уберечься от чрезмерных наслаждений, порождённых в его понимании только лишь ленью обставить свою жизнь весельем без дорогих присадок и логично со временем убивающих любую способность радовать себя без помощи извне. Он и без того часто вспоминал утверждённого на роль канала информации, одного из редких своих «великосветских» приятелей, к которому неизменно чувствовал привязанность, несмотря на полную противоположность их образа жизни, и, хотя его, кстати, тёзка и был младше на четыре года, он всегда общался с ним подчёркнуто на равных вследствие одного характерного обстоятельства.
Младший Сергей был отчаянным прожигателем жизни в противовес подёрнутому сплином сибариту товарищу, но он был, пожалуй, единственным, кто делал это естественно и красиво. Порядочно хорош собой: выше среднего роста, с подтянутой жилистой фигурой профессионального танцора, к тому же обладал отдающей лёгкой приятной женственностью, изящным лицом, располагающей улыбкой и густой копной от природы светлых, длиной чуть ниже подбородка волос. Секрет его обаяния, под действие которого непременно подпадал всякий, заключался в цельности натуры и потому умению отдаваться моменту сполна: он никогда не рассуждал, зачем ехать куда-то, будет ли там весело или в наличии женский пол, а просто ехал, не раздумывая, и так во всём. Тёзка не планировал, не взвешивал и не просчитывал варианты, а просто-напросто от души веселился, абсолютно не представляя, где окажется в следующие полчаса, и уж тем более — в каком месте и компании застанет его сон или рассвет. Он весь был один воплощённый порыв, и даже колёса ел не для того, чтобы стало весело, а потому что уже хорошо, а будет ещё лучше. Заглотить таблетку экстази только для того, чтобы под звук плеера рвануть на мотоцикле в ночь за две сотни километров в первый пришедший на ум захудалый соседний облцентр — было для него также обыденно, как его сверстнику спонтанно отправиться поесть в ресторан, когда вроде бы собирался провести вечер дома, и в этом против воли угадывались черты сильной личности, которую Сергей-старший привык считать не иначе как свободной от наркотиков и чрезмерных соблазнов.
Не загони его жизнь в атмосферу беззаботного непрекращающегося веселья, тот, вполне возможно, достиг бы силой одной лишь своей энергии много больше других, при условии, конечно, если удалось бы верно её направить. Цельность натуры — тот же талант, который невозможно приобрести хотя бы и самым тяжким трудом, но зато легко растерять, не найдя ему достойного применения. И хотя время, в отместку за перманентную наркотерапию, слишком не щадило юного лица, и тёзка в свой неполный четвертак вполне себе тянул на тридцать с небольшим, всё так же уверенно, весело и заслуженно чуть свысока смотрели его глаза на мир вокруг, который он, по-своему, тоже покорял, выжимая из него всё до капли в угоду поразительно неунывающей жизнерадостности своего характера.
Была, однако, ещё одна, непонятно каким чудом взявшаяся черта в натуре так называемого младшего, которая вызывала в Сергее временами почти чёрную зависть, а именно — независимость собственного мнения: не вытверженная, как школьный урок или привитая многолетним жизненным опытом, а просто очевидное понимания личного я, как неподверженной любому стороннему влиянию субстанции. Старшему тоже была присуще эта, безусловно, достойнейшая и к тому же полезная черта характера, но то было всё-таки одно из достижений на пути самосовершенствования, а потому требовало постоянного шлифования и доработки под воздействием хотя и задавленного, но всё же далеко не побеждённого тщеславия, которого у тёзки, по-видимому, просто не было.
Сергей вообще считал тщеславие грехом для убогих и относил его к разряду самых унизительных человеческих слабостей и потому нещадно уничтожал любые, даже отдалённые его признаки в себе постоянно, а тут, как бы в виде издёвки судьбы, перед ним однажды предстал этот порхающий с лёгкостью херувима и небрежностью победителя, тоже в некотором смысле хозяин жизни, хотя и на свой собственный, удобный лад. И хотя старший — как по возрасту, так и по уму, чувствовал своё неоспоримое превосходство над бестолковым тёзкой, его, как бритвой, резала одна слишком очевидная мысль: последний никогда, ни при каких обстоятельствах не позволит добровольно втянуть себя в авантюру, вроде деятельности их только сформированной группы. И даже, распорядись судьба как-то чересчур не в его пользу, тёзка всё равно нашёл бы способ, даже отменно служа любой системе, сохранить свою индивидуальность. Он банально принадлежал себе и только себе, невосприимчивый ни к чему, кроме порывов юношеского сердца, ищущего, куда бы приложить столь чрезмерно отмеренную на одного отдельно взятого человека энергию. Уже это делало его сильным. А может быть, даже сильнее — на этой мысли старший товарищ всегда жёстко обрывал себя. И хотя было несколько даже приятно наблюдать, как бездарно расходуется столь редкий талант — а Сергей иногда позволял себе эту безусловно низменную радость, тем не менее, приходилось признать, что то был осознанный выбор настоящей личности; а заодно и вздохнуть с облегчением, что младшенький не пошёл по стопам родителя, до сих пор верой и правдой служившего замечательно сконструированной карательной машине ФСБ.
И хотя привлечь тёзку к прямой деятельности не представлялось возможным, да было и не нужно, поскольку трудно найти в их штатном расписании место для такого жизнелюбца, папины связи последнего заставили освежить их слегка потухшее общение в ближайший weekend, который связанной общими интересами компанией решено было провести, ни много ни мало, в Бангкоке, не смущаясь десятичасовым прямым перелётом и разве только прибавив в угоду столь объективно неприятному обстоятельству пятницу и понедельник на транспортные расходы. Идея, как и следовало ожидать, принадлежала тёзке, который вообще был объективно силён на выдумки, когда дело касалось развлечений всех мастей. Набралась внушительная команда из одиннадцати человек, и своим двенадцатым числом, превратив их некрепкий пока ещё коллектив в почти официальных апостолов новой веры в чудодейственное свойство органической химии, Сергей добавил поездке налёт некоторого респектабельного безделья, так как известен был своим здоровым — а, по мнению большинства, чрезмерным — консерватизмом в части увеселений.
Основная группа единомышленников добиралась до аэропорта вместе, но Сергей, сославшись на обстоятельства, предпочёл встретить их прямо в Домодедово, решив таким образом избавить себя хотя бы от части алкоголя, который ему, так или иначе, но всё же непременно предстояло вылакать за период краткого путешествия. Компания из пяти девушек и шести молодых людей прибыла на регистрацию почти вовремя и, шумной гурьбой побросав багаж, поскольку щепетильные дамы, даже отправляясь на три дня в тропики, не могли обойтись без внушительных по размеру и количеству туалетов, ввалилась в благородно тихий до сей поры бизнес-зал, тут же превратив его в скромный перевалочный вертеп невинного юношеского разврата, повергая в уныние остальных притихших пассажиров.
Трава, которую все они выкурили по дороге, была специально для этой цели заранее подобрана им в расчёте на долгое путешествие и поэтому носила ярлык «с позднячком», начиная всерьёз действовать где-нибудь через два часа после приёма. Где и какими силами выращивались такие перлы, а, главное — каким образом младший их находил, оставалось извечной загадкой и поводом для зависти коллег по расколбасному цеху. Разграбив отдельно взятое помещение, путешественники двинулись на посадку, где их, как обитателей бизнес-класса, заботливо пропустили первыми, таким, в числе прочего, незамысловатым способом оправдывая стоимость билета.
Салон ожидаемо был почти пуст и представлял собой собрание взрослых, по большей части, дяденек и их малолетних спутниц, да парочка ярко выраженных командировочных высшего звена прохлаждались в сторонке: несчастные ещё не знали, что добровольно или нет, но им предстоит сегодня попасть под бьющее без промаха тёзкино обаяние и провести ночь в поклонении Бахусу и прочим весёлым и шумным товарищам, коими так изобилует греческая мифология. Молоденькие помощницы толстеньких папиков, впрочем, оживились заранее, не дожидаясь официального старта веселья, предвкушая весёлую тусовку, а то, если повезёт, и милый романтичный перепихон в туалете на высоте десяти тысяч метров, пока благоверный будет похрапывать в трансформированном в лежанку кресле. Ночь обещала им, быть может, последнюю возможность порадоваться жизни перед последующим двухнедельным тяжким трудом на благо отдельно взятого детородного органа и сопредельных поверхностей, которые, как им было не понаслышке известно, имеют свойство изрядно оживляться под воздействием свежего морского воздуха и натуральной белковой пищи.
Проводница набором усталых заученных жестов проиллюстрировала как всегда непонятную тягомотину касательно спасения пассажиров самолета на водах, загорелись таблички «Пристегните ремни», и лайнер стал выворачивать на взлёт.
Кому не знакомо это приятное ощущение нарастающего гула самолёта, который везёт тебя в приятную даль, набирает скорость, и вот уже перехватывает дыхание, когда, прилепившись к иллюминатору, смотришь на стремительно удаляющуюся землю, похожую на наборный конструктор или компьютерную игру. Рейс был тайский, и правила свято соблюдались, в том числе — касательно невозможности сервировать грамм сто крепкого непосредственно во время набора высоты, но подготовившаяся заранее молодёжь откупорила заготовленные бутылки колы, разбавленной виски и коньяком, и, галантно предложив окружающим присоединиться к веселью, основательно приложилась. Наиболее сообразительные из двухнедельных секретарш, нашептав работодателям что-то воркующe нежное, тут же присоединились к шумной компании. Соглашение обоюдовыгодное, поскольку, не имея возможности хоть сколько-нибудь воспользоваться их профессиональными навыками на борту, сердобольные хозяева юной плоти разумно предпочли отпустить их попастись немного в дороге, заодно избавляя себя от необходимости выслушивать привычную ахинею.
Девушки приободрились и стали активно знакомиться с новыми попутчиками, аккуратно выясняя маршрут последних и на всякий случай оставляя некоторым свои контакты. Курортные романы имеют то очевидное преимущество, что изначально ограничены временем совместного пребывания под сенью пальм, а потому стимулируют обе стороны отбросить как можно больше условностей, чтобы урвать в короткие несколько дней, или, как в данном случае, часов максимум доступных удовольствий. Опять же не стоит легкомысленно сбрасывать со счетов и тонкое удовольствие содержанки наставить рога опостылевшему папику, тем более приятное, если непосредственно у того за спиной. Всё обещало буйное продолжительное веселье, нужно были лишь не перебарщивать и держать себя в руках, пока разнесут ужин, чтобы насытившиеся пузики с чистой совестью завалились дрыхнуть, предоставив молодым особам желанную свободу.
План сработал на удивление чётко, и через два часа после взлёта пожилая часть салона, предварительно натянув непроницаемую ткань на глаза и вставив в положенные места беруши, в полном составе выразительно храпела, пока молодое поколение развлекалось всеми доступными в ограниченном пространстве способами. В числе прочих удовольствий, движимые привитым с детства инстинктом чистоты, соединившиеся для этой цели в пары молодые люди и девушки посетили уборную, откуда после непродолжительного туалета возвращались очень довольные, хотя и несколько обмякшие. Вскоре, однако, вечеринка стала отдавать рутиной, и, поменявшись для разнообразия партнёрами, они ещё раз совершили вышеуказанный променад, чтобы затем, с чувством дважды выполненного долга, снова вернуться под нежное покровительство старшего поколения, дружелюбно посапывавшего на своих местах. Поскольку ни старший, ни младший Сергеи в освоении уборной сознательно не участвовали, то и держались чуть больше остальных, верные удовольствию непринужденной мужской беседы, изредка прерываемой брудершафтом с проходившими рядом девушками. Разговор принял несколько философствующий характер и свёлся к грустному созерцанию бестрепетного падения юных красавиц.
— В зависимости нет ничего плохого — было бы в радость зависеть, — поставив ударение на последний слог, Сергей-младший придал слову особенный, впрочем, одному ему понятный смысл, и затем, довольно улыбнувшись, закончил мысль неожиданно резко, — но вообще, конечно, бабы дуры, но лучше уж так, чем вообще без них. Вот посуди — направились они в сортир трахаться: а где тут интрига, завязка, основное действие и как там ещё в школе было. На хрена мне этот отдельный половой акт, я, может, хочу вздыхать и упражняться в красноречии, а она мне так сразу и даёт. Тут и удовольствия, получается, никакого — воткнулся и привет. То есть, положим, оно правда, что теперь для неё секс — штука необременительная, контрацептивы там и все дела, да и оргазм у них, говорят, сильнее и продолжительнее: полнейшее, в общем, равенство и братство, но всё ж элемент заигрывания должен быть. Если не я с ней, то пусть она со мной, а я буду ломаться, как девочка, рискуя, что она соскочит и на другой автобус пересядет, пусть смешит меня и всячески добивается, а я, так уж и быть, присмотрюсь и выводы сделаю. Когда-то давно в школе была у меня любовь из класса постарше, так я с ней в четырнадцать лет целый почти год за ручку проходил, вздыхал, целовал и стихи писал даже. Удовольствие неописуемое, где такое теперь встретишь. Это, может, не слишком естественно, но всё же как-то человечнее, — и он задумался над приятными воспоминаниями.
— И в результате, полагаю, ваша первая брачная ночь навсегда отпечаталась у тебя в памяти, — пытаясь не дать товарищу уйти в себя, уточнил старший.
— Отпечаталась, да, но не ночь. Прихожу как-то к ней домой, жила она на восьмом, с цветами и учебниками, домашнее задание вместе делать, но часа на два раньше положенного, тренировка у меня в тот день отменилась, а её на лестничной клетке девятого последнего вместе с подругой приходуют пара старшеклассников, вроде бы даже меняясь по ходу дела, так что я сначала и не поверил, реально думал, что сплю. Ущипнул себя — не помогло, решил башкой помотать, чтобы проснуться, но, дёрнувшись со всей дури, об дверь лифта и долбанулся, нашумел, короче. Спускается тогда снизу порядочный такой амбал, застёгивая на ходу ширинку, смотрит на меня и не шибко так дружелюбно спрашивает, какого мне здесь моржового надо, а я в таком полнейшем трансе, что и страха не чувствую: протянул ему цветы, сказал: «Передайте, пожалуйста, Анастасии и скажите, что Серёжа заходил». Повернулся к нему спиной, нажал кнопку лифта, который, как назло, успел, зараза, уехать, и стою жду, когда мне сзади череп проломят: райончик у неё был криминальный, и народец там водился тот ещё. Но парняга оказался с пониманием, гаркнул снизу: «Настюх, к тебе пришли», а сам пошёл на двоих подругу пока доделывать.
Так вот к чему я это: любовь моя несбывшаяся юбку поправила, лифчик застегнула и спорхнула ко мне сверху, как ни в чём ни бывало, с ходу выдав мне, что там наверху ребята, значит, за Таньку, вторую, то бишь, подрались и борются, отсюда и пыхтение. Ну а она, значит, их разнимает в силу девичьих скромных способностей, только всё пока безуспешно, да и мне лезть не советует, у них там давняя история соперничества, в общем, нашла коса на камень. Глаза у неё горели, засаленная вся, я тогда не понимал, но в щель-то между перил всё до этого успел подробно рассмотреть, как её там, наклонив, отделывали, но после где-то так пяти минут этой психотерапии чувствую, что начинаю потихоньку ей уже верить, то есть буквально не глазам своим, а той лапше, которую она мне навешивает. Мало того, она же, бедняга, из-за меня кончить толком-то не успела, а потому ещё, слегка поездив по ушам, отправила меня часа на три ещё погулять под тем предлогом, что Танька очень будет стесняться, если меня увидит, да и вообще она же подруга, не может её в такой безумно тяжёлый период бросить, в конце дошла до того, что и меня ещё обвинила, будто приперся не вовремя и чуть только всё не испортил, когда у той, можно сказать, судьба решается. На прощанье размазала мне по губам привкус амбаловой спермы, запихнула в лифт и строго наказала больше такими выходками её не раздражать.
Так когда я вечером всё-таки припёрся и попытался уж, казалось бы, после всего-то ей в трусы залезть, она меня, даром что на отходняках была, отчитала по полной, вмазала пощёчину и выгнала в шею, так что ещё месяц потом ей телефон обрывал, писал слезливые письма с извинениями и раскаяниями, пока не осознал, что потерял, значит, сиё прекрасное создание на хрен и навсегда. Хотя ещё года три, наверное, шлялся вокруг её дома, всё надеясь снова встретиться, но её предки, кажется, пристроили от греха жить в общагу ПТУ, куда как раз после девятого класса и перевелась, так что я и след потерял. Всяких там сайтов Одноклассников тогда не было, родителей я спрашивать почему-то боялся, а скорее — больше хотел её вроде как неожиданно встретить, поразить взрослостью, мужественностью и самой что ни на есть широтой взглядов, так, чтобы не прося снова прощения, тем не менее его всё же выпросить. Так вот к чему я тебя тут всем этим грузил: я вот за такой тип женщины, которая умеет всё и даже больше. Сейчас таких не осталось уже совершенно, и дело не в том, что я повзрослел, потому что такой вот Настьке, как любви, все возрасты покорны: охмурит, построит, использует и выкинет. Тут как раз курнул недавно лишнего, и, чтобы припустило, как-то взял дома с полки книжку первую попавшуюся, оказался Лермонтов «Герой нашего времени». Очень там неглупая фраза, не помню, как дословно, но смысл в том, что перепробуем мы всех баб, пока не найдём ту, которая нас на дух не переносит, и вот тут-то самое постоянство, самый кайф наш и начинается, я так разумею, потому что нас строят. Это же борьба, постоянная такая война, сражение за сражением, за каждый поцелуй или невинное даже прикосновение, вот где разгуляться мужской натуре, а на этих вот глянь, — он указал рукой в сторону засыпающих от усталости товарищей, — всё, их удовольствие закончилось, давление сбросили, желаний ноль, кроме поспать. А теперь прикинь — вместо этого десятиминутного траха десять часов за ручку её держать, на полусогнутых бегать и ловить момент, чтобы поцеловать, да ещё если под хорошим кайфом — это же театр, на хрен Шекспир со всеми ихними Гамлетами и прочими чудиками, да я в гробу видел эту поспешность. То есть здесь важный момент, — он поднял в знак особого внимания указательный палец, — я не говорю, что все поголовно должны быть такими, но вот есть у меня дама сердца, которая меня елозит и третирует, но чисто для физиологии у меня тоже должна быть отдушина, иначе я от спермотоксикоза рискую двинуться совсем.
— Идея, что и сказать, в меру оригинальная, — осторожно начал боровшийся со сном Сергей, — но неужели совершенно нет возможности объединить твои высокие порывы с физиологией?
— Да что ты, в самом деле, — прервал его, видимо, раздражённый младший, — тут именно суть в том, чтобы всё отдельно, как гарант наш говорит — мухи от котлет. Ты главного так и не понял: пусть моя дама сердца кому-то в свою очередь будет такой же отдушиной для лезущей из ушей спермы, а моя физиологическая пассия, наоборот, для кого-то недоступной королевной, но элемент недосягаемости должен быть обязательно. Нужно любить только тех, кто тебя на дух не переносит, но при этом умеет красиво построить, только в этом случае всё имеет какой-то смысл. Посуди сам: как бы ты бабу не хотел, но если это взаимно и она тебе при каждом удобном случае даёт, то через год-два надоест до тошноты, хоть бы совсем недавно ты от страсти на стену готов был лезть. Незавершённость, если так понятнее, но непременно должна присутствовать, а проблема в том, что повывелись настоящие бабы, все они теперь норовят взаимно друг от друга переться, ЗАГС с маршем этого, — он пощёлкал нетерпеливо пальцами, — как его, говнюка, Мендельсона, потом развод и горя побольше, чтобы потом всю жизнь вспоминать, как над тобой понадругались, использовали, загубили единственную молодость и бросили ради бывшей лучшей подруги. Тут сценарий всегда один и тот же, судьба-злодейка бьёт без промаха ключом по голове, да так им и надо: где нет высоты полёта, там не бывать и настоящему счастью. Я, блин, прямо-таки поэт, — несколько удивившись, закончил свою речь оратор и, не обращаясь больше к слушателю, уставился в окно, в котором виднелась лишь однообразная каша облаков.
Это невнимание к собеседнику было в данном случае очень кстати, поскольку Сергей, устав выслушивать исповедь тёзки, уже несколько минут дремал, сломленный ночью, мерным убаюкивающим шумом двигателей и добротным, купленным явно не в отечественном duty-free французским коньяком, что бойко разносили миниатюрные шустрые тайки. Он явно настроился добиться за этот weekend всего, что требовалось — в силу одной лишь привычки неизменно побеждать.
Откровения Ивана на тему названия, равно как и неожиданно быстрый успех Сергея на ниве организации канала информации, вдохновили Михаила устроить второе по счёту собрание, которое, к тому же, можно было провести в специально арендованной на нужды группы квартире, которую также в рекордно короткий срок подыскал Алексей. Как таковой необходимости встречаться не было, но хотелось, а, может быть, и объективно даже требовалось собрать всех, чтобы, отрапортовав об успехах, лишний раз подчеркнуть, что дело решительно движется вперёд, и не за горами нечто гораздо более существенное. Каждому следовало, таким образом, напомнить о личной причастности и дать понять, что время, когда теоретически можно было дать задний ход, безвозвратно ушло. Факт вступления в, так сказать, преступную связь с Сергеем-младшим, и первый аванс, переданный в виде проверки жизнеспособности источника, уже некоторым образом компрометировал всех: заяви, к примеру, Сергей на следствии, что они планировали организовать похищение дочери усердного государственного служаки, и вчерашние друзья по интересам получили бы вполне реальные тюремные сроки, а раз хотя бы отдалённый преступный сговор был налицо, грех было им не воспользоваться. Не то чтобы Михаил сколько-нибудь сомневался в ком-то из членов группы, но скорее — понимая, что до первой серьёзной акции ещё очень далеко, хотел косвенно продемонстрировать начало активной работы, обещавшей рано или поздно принести требуемые плоды.
Традиционно назначив встречу на четверг, он прибыл на место раньше других, чтобы лично впервые в жизни осмотреть настоящую конспиративную квартиру. Иногда, видимо, в качестве проверки на идейную профпригодность, сознание подбрасывало ему некоторые сомнения относительно возможности осуществления смелого замысла, и хотя лично в его голове подобные размышления долго не задерживались, другие в такой ситуации могли и не проявить должной твёрдости, а потому следовало оставаться начеку, особенно на первом этапе деятельности. В тот вечер снова посетила его соблазнительная мысль проверить группу на прочность чем-нибудь, не связанным напрямую с будущими акциями, хотя бы лишь для того, чтобы предварительно замазать хорошенько всех её членов, но желанная проба пера утыкалась в проблему выбора подходящего объекта возмездия, который не вызвал бы подозрений у остальных и одновременно не наделал бы раньше времени шуму.
Недолгая, но отчаянная борьба с замком входной двери прервала размышления Михаила, и, одолев в конце концов детище отечественных мастеров, он вошёл внутрь. Жилище представляло собой Г-образный коридор из примыкавших к нему двух комнат, небольшой кухни и общего санузла, в целом, весьма ожидаемая картина. Ремонт был явно сделан ещё поколением семи- или восьмидесятников и с тех пор дополнился лишь стиральной машиной, холодильником, микроволновкой да новым унитазом, в остальном являя собой нетронутый оазис советской действительности, что, впрочем, идеально соответствовало назначению квартиры, в которую никакой вор даже в полном беспамятстве не полезет. В гостиной, а лучше сказать — зале помещался огромный, судя по весу, дубовый стол, грозивший развалиться диван — ещё одно относительно современное добавление к наследию страны советов, хорошо знакомый шкаф-стенка и потёртое старое кресло, подаренное хозяевам ещё, как видимо, бабушкой. Венчала картину репродукция «Девятого вала», криво висевшая ровно посередине свободной от мебели стены, и серая тюль на окнах, впитавшая столько грязи, что неплохо могла служить и в качестве полноценных, едва пропускающих свет штор. Всё это напоминало сцену из красочного быта провинциальных алкашей, и в очередной раз Михаила обдало жаром ощущение наигранности происходившего с ним, как будто он зашёл за сцену и увидел изнутри малопривлекательную изнанку декораций эффектной постановки.
Актёры, впрочем, должны были скоро прибыть, и в ожидании начала действия он вернулся на кухню, нашёл в полках более-менее чистый ковш и, набрав воды из-под крана, поставил его греться на конфорку оказавшейся рабочей старой газовой плиты. Пошарив ещё и обнаружив распечатанную пачку порошкообразного, отчего-то сероватого чая, именовавшегося, тем не менее, чёрным, он стал терпеливо ждать, когда первые робкие пузырьки на поверхности воды превратятся магическим образом в кипяток. Отчего-то вспомнилось определение калории как энергии, необходимой для того, чтобы подогреть литр воды на один градус, и, предсказуемо озадачившись вычислениями, Михаил не заметил, как сидя задремал. Его вывел из небытия звонок в дверь: вода успела целиком выкипеть, а запах раскалённого железа наполнил и без того душную кухню, но огонь всё ещё горел, так что хотя бы об отравлении газом речь, по счастью, не шла. Тем не менее, голова болела, и, распахнув предварительно окно, он прошёл в коридор и открыл дверь.
— Ну и задница, однако, — сказал вместо приветствия Сергей, переступая через порог, — я, конечно, всё понимаю, но переплатили бы уж лишние тысяч пять-десять, тем более, что контора, я то бишь, платит.
— Тебя никто ведь не просит сюда переезжать, — закрыв дверь, ответил оказавшийся не слишком гостеприимным хозяин, — зато по части паспорта арендатора всё прошло как по маслу.
— Похоже на притон из постсоветского детектива.
— Спешу тебя разочаровать: дешёвых проституток и наркотиков здесь нет.
— А чего ради я тогда пёрся в такую даль? — слегка разрядил атмосферу Сергей.
— То есть удовольствия лицезреть меня ему недостаточно? — превозмогая головную боль, Михаил старался поддержать предложенный слегка шутливый тон.
— Нет, ну почему же. Это я так — что, нельзя и поломаться?
— Не возбраняется. Пытался тут не очень удачно заварить чаю, предлагаю продолжить опыты.
— В отличие от Вас, уже, по-видимому, заражённого начальственной болезнью, я предусмотрительно захватил нечто более подходящее, — и он достал из кармана плоскую бутылку, — вот только сам лично воздержусь, потому как за рулём. А вот после, если соизволите для разнообразия составить компанию, это запросто.
— С нашим удовольствием, тем более что завтра пятница.
Неизвестно почему, но с момента первого знакомства они сохраняли в общении шутливо-официальный стиль, зачем-то стремясь скрыть друг от друга очевидную взаимную симпатию, которая вследствие повсеместной гомофобии давно пополнила ряды безусловных табу современного человека, и, если хорошо воспитанный доктор Борменталь не стеснялся признаваться в любви профессору Преображенскому, подразумевая здесь лишь самую искреннюю привязанность ученика к талантливому учителю, то его нынешние соотечественники, нетвёрдо подчас знающие, в какой руке следует держать вилку, если наличествует ещё и нож, почтут за сильнейшее оскорбление и гораздо более невинное свидетельство мужской дружбы, так что и банальное «ты меня уважаешь?» побоятся спросить, не выпив предварительно для храбрости эдак примерно с литр. К несчастью, общество склонно доходить в порицании до истого фанатизма, а потому и два обладающие независимым мнением человека были, тем не менее, вынуждены держаться подчёркнуто холодно, когда дело касалось планов на взаимно приятное времяпрепровождение.
Сергея привлекала в новом друге, прежде всего, спокойная, к слову — ничем существенным не обоснованная, уверенность в верности пути, на который тот однажды решительно ступил, и полное невнимание к последствиям такого шага: от тяжёлой кропотливой работы до весьма вероятного печального исхода всего предприятия. Глядя на всё происходящее пока лишь с точки зрения увлечённого человека, он видел исключительное торжество неведомой силы, целиком сконцентрированной на единственной цели, и этот мощный поток неизвестно откуда бравшейся энергии всё больше манил его. Здесь было нечто, что он упустил в своей, казалось, более чем насыщенной жизни, и если бы не Михаил, то это главное, возможно, навсегда осталось бы за бортом, пусть бы и трижды комфортабельного шикарного лайнера, которое представляло собой его блеклое, как выяснилось, существование.
Привычно, по-хозяйски загребая обеими руками новые ощущения, он не подозревал, что похож на всезнающего студента-физика, пытающегося через призму вызубренных законов мироздания усвоить, чтобы затем непременно пропустить через себя, проповедь страстно верующего иезуита. Произошёл обычный, по сути, конфликт двух мировоззрений: духовного и материалистического, но в данном случае последнее отчаянно тянулось к неясному свету, готовое и ради первых блеклых отблесков расстаться со многим, что верой и правдой служило ему все долгие годы, наполненные успехом и чуть приевшимся уже вкусом многочисленных побед. Перед ним было существо как будто из другого мира, внешне вполне сносно уживавшееся с окружающей средой, но внутренне давно покинувшее опостылевшее измерение, и оставалось лишь надеяться, что это был шаг на уровень вверх, а не вниз. Привычные мотивации, задававшие тон жизни всех без исключения знакомых ему людей, оказались чужды малопривлекательному почти уже алкоголику, усердно ковылявшему собственным путём; притом Михаил не был классическим неудачником: неплохо стартовавшая карьера, желание и умение организовать что бы то ни было, не забывая, кстати, и личные интересы, обещали ему вполне сносное, если не блестящее будущее, которое логично завершилось бы американской грин-картой, домом в Хьюстоне и молодой красивой женой-соотечественницей, прельстившейся многочисленными заокеанскими прелестями — чем не желанная картина для вчерашнего безродного нищего отпрыска развалившейся страны. Очевидно, что в сравнении с весьма скромным набором удовольствий, которое тому удалось испытать на своем веку, это должно было казаться много более притягательным, чем даже Сергею прожить остаток дней в нескончаемом потоке наслаждений, но вот однако Михаил плюёт на всё без видимого сожаления и увлекается идеей, реализация которой также не принесёт ему ровно ничего существенного, особенно если принять в расчёт громадный риск провала. И тем не менее — вот он, встречает его в задрипанной хавире и только что не светится в предвкушении собрания группы, так что же это за зелье такое, которым столь несправедливо его обнесли, — так думал Сергей, пока объект его исследований шарил по кухонным полкам в надежде отыскать посуду, более-менее подходящую для распития благороднейшего из напитков. Конференц, так сказать, зал производил впечатление удручающее, и слегка запутавшийся в своих рассуждениях, он порешил сегодня же в более подходящем месте приоткрыть хотя бы слегка при помощи хорошего алкоголя завесу роковой тайны.
Остальные двое горячо желанных гостей прибыли весьма скоро и почему-то вместе, как оказалось, встретившись непосредственно около подъезда. Попросив сложить телефоны в импровизированной прихожей, собрав всех за столом и включив на доисторической магнитоле радио, создававшее хороший шумовой фон — приём, разученный им по долгу службы у корпоративного начальства, не меньше любых заговорщиков боявшегося быть прослушанным вездесущей службой безопасности, Михаил дежурно поблагодарил собравшихся и начал, как всегда, запросто:
— Дела у нас, товарищи, такие: как видите, имеется первая конспиративная квартира, при помощи Сергея мы имеем хороший канал информации, который, впрочем, сейчас ещё проверяется тестовым случайным запросом, а благодаря воображению и находчивому уму Ивана группа и движение в целом получили наименование Русской Освободительной Армии, по аналогии с известным, надеюсь, всем присутствующим эпизодом Второй мировой войны. Название, сразу оговорюсь, пока лишь рабочее, но, думаю, автор сможет вам при случае объяснить и доказать, так что поздравляю в целом с началом подготовительной пока, но всё же активной деятельности. Адрес сей замечательной жилплощади прошу запомнить и нигде не фиксировать, дубликаты ключей раздаст Алексей, на все вопросы соседей при случае учтиво отвечайте «не разумеем-с», представляясь несведущими командировочными из далёкого, скажем, Томска. Вряд ли, кстати, таковые вообще возникнут, поскольку напротив живет не шибко буйный алкаш, а соседняя квартира сдаётся, кажется, приезжим рабочим, так что отсутствие стороннего интереса почти гарантируется.
Все мы сегодня также сделаемся счастливыми обладателями безымянных сим-карт разных операторов для постоянного канала связи: пока что таскать с собой дополнительные трубки нет никакой необходимости, раз в день-два включайте их проверить входящие сообщения, и пока довольно. На подготовительном этапе обойдёмся без игры в шпионов: все когда-нибудь имели опыт телефонного разговора на щекотливые не слишком законные темы, и потому особого труда обговорить что-либо между строк не составит. Из последних нововведений в области связи: e-mail адреса с паролями, которые прошу не менять: все зарегистрированы через посредство интернет-кафе; пожалуй, что и всё. Объяснять, что пользование указанными средствами запрещено для иных, кроме деятельности группы целей, полагаю, не нужно. Всё как в добротной белой компании, в общем.
А теперь, собственно, ради чего я всех тут собрал: моё лично мнение состоит в том, что идеологическая подоплека деятельности группы важна, быть может, ещё более, чем сама деятельность, и мы с Иваном на этот счёт уже кое-что обсудили. Но я хотел бы услышать мнение всех, равно как и в дальнейшем все подобные аспекты подвергать анализу, brainstorminгу, или как хотите, но обговорить нужно; как минимум — это своего рода отработка на миниатюрных фокус-группах, тем более что все присутствующие, как на подбор, люди разной судьбы. Это не симпозиум и не научные прения, а просто так, под вискарик, которого сегодня, к несчастью, всего одна пол-литровая бутылка, потрепаться о деле и высказать мнение в любой форме, хоть матом, лишь бы было доходчиво. Если никто не против, — Михаил не прочёл на лицах порицания, — отработаем приём на чём-нибудь второстепенном: навскидку, что думаем по поводу «Россия для русских» и всей этой ура-патриотичной лабуды — по пути нам с ними или нет? Кому как не тебе, — указал он на Ивана, — начинать, а мы подхватим, — тот будто только и ждал приглашения говорить, потому что начал сразу же, без подготовки, как любимый преподавателями студент-отличник.
— Итак, камрады, по национальному вопросу, а я полагаю, лучше сформулировать именно так, — в полушутливом, как всегда на людях, тоне начал Иван. Это будет, как впоследствии все привыкнут, смесь по возможности глубокого смысла и лёгкого юмора, которую неизменно старался преподносить Иван, кода речь шла о более чем одном собеседнике. Только Алексей, каким-то своим личным пролетарским чутьём недолюбливавший таких вот кристальных теоретиков, ухмыльнулся чуть злобно, но как истинный, опять же, пролетарий, панически боящийся отделиться от коллектива и потому неизменно повинующийся общей парадигме настроения — эволюционировавшее за век индустриализации и большевистского террора мужицкое чувство круговой поруки, смирился с неизбежностью лекции и даже попытался настроить себя на конструктивный лад. Оратор даже прокашлялся, увидев всеобщую готовность его выслушать.
Некоей ахиллесовой пятой, если вообще можно считать подобное слабостью, было непременное желание Ивана хоть иногда, но находиться в центре внимания, причём непременно слушателей. Он очень грустил по прошедшим временам, когда в компании подрабатывающих в одной фирме молодых людей мог поражать начитанностью и эрудицией девушек-студенток экономических факультетов средней паршивости вузов, и они только что не с открытым ртом внимали его плавно текущей речи. Тогда все они были одинаково молоды, почти что бедны, и в редкие свободные минуты безудержно веселились, не думая о карьере и отчасти справедливо полагая, что будущее ещё принесёт им довольно материальных и прочих благ, а потому сейчас можно и даже нужно пожить текущим моментом, не озадачивая себя излишними размышлениями. То был его слишком золотой век, в котором он, вопреки разумным доводам всех вокруг, не понимавших истиной мотивации, отчаянно пытался задержаться, одного за другой провожая друзей и подруг на новые, пока ещё низовые, но обещавшие известную перспективу должности в крупных западных компаниях. А затем собирал по большей частью бывших уже коллег на регулярные сходки, чтобы как раньше всем вместе напиться и сотворить что-нибудь отчаянное, посмеяться над странностями коллег и сказочной тупостью клиентов, а потом всей гурьбой завалиться в чью-нибудь свободную на ночь квартиру и там, разбредаясь парами кто куда, продолжить хоровод молодости и веселья.
Однако время безжалостно шло вперёд и не сверяло стрелки часов с алкающим вечной молодости Иваном, в результате чего он так и остался на прежней работе, получая год от года незначительные повышения и радуясь, что хотя бы эти стены напоминали ему о лучшем времени жизни, потому что бывшие друзья, а особенно подруги, добровольно-принудительно засасывались в водоворот новой, открывшейся им жизни, которая, на их неопытный взгляд, выгодно отличалась от студенческих попоек. Они и на прошлой работе составляли костяк самых лучших, сочетая в себе работоспособность, обаяние и привлекательность, а разбросанные по разным враждебным лагерям, вынуждены были ещё более сконцентрироваться на карьере, и результаты, так или иначе, не заставили себя ждать. В течение каких-нибудь пяти-семи лет они порядком преуспели на корпоративном поприще, и вот уже Иван стал получать вначале тёплые, полные искреннего сожаления сообщения о невозможности поприсутствовать на значимом событии, но раз от раза эти послания становились утилитарнее и холоднее, пока не превратились в короткие сообщения в facebook: «Не смогу, я на конференции в Бельгии» или «Извини, приехало начальство из head-office» и так далее. Их давно уже закружил вихрь недоступных прежде впечатлений: путешествия, дорогие покупки, автошкола и ипотека придушили так и не успевшую расцвести молодость, и они уже почти с раздражением отвечали на настырные послания бывшего коллеги и друга. К тому же им уже не хотелось снова быть Лёхами, которых можно шутки ради напоить в хлам и сфотографировать в обнимку с резиновой бабой, или Машками, готовыми в известном подпитии быть нагнутыми прямо на кухне в меру, то есть пропорционально выпитому, симпатичным коллегой. В их новой реальности они были уважаемыми менеджерами, у которых уже появлялись свои личные подчинённые, улавливавшие привычки начальства, и они постепенно начинали сознавать, что способны внушать страх и вершить судьбы таких же, как когда-то они, недавних бывших студентов.
Тщеславие и самодовольство сломило для начала не слишком стойких девушек, а потом одного за другим и мальчиков. С последними, помимо прочего, было и другое: Иван всегда был в кампании если не абсолютным, то, как минимум, идейным лидером, придумывал развлечения, распределял роли и обязанности, ведал бюджетом, и если в студенческой общине ему, как объективно самому достойному, с радостью передали бразды правления, то новоделы от корпоративной этики вдруг сочли для себя оскорбительным подчиняться неудачнику, хотя бы он и был им другом в каком-то полуреальном мифическом прошлом. Они даже посбили с него спесь, пригласив собраться уже исключительно мужскую компанию сначала в хорошем недешёвом ресторане, а потом в такого же рода клубе, и с плохо скрываемым язвительным удовольствием наблюдали, как быстро стушевался их бывший предводитель перед доступным лишь избранным московским блеском. Они давно уже забыли, что Иван всегда был самым яростным противником пафоса отечественного розлива, и даже пойдя на сознательную жертву — к слову, он меньше всего думал о материальной её части, ради, казалось, ещё друзей, не смог, тем не менее, перебороть отвращения и, хотя и извинившись, но всё же слишком быстро уехал.
Диссонанс в повзрослевшем — или, правильнее сказать, раньше времени постаревшем оркестре стал слишком очевиден, и дирижёр, хотя и с сожалением, но теперь уже окончательно оставил фальшивящих музыкантов, чего те и не заметили, ещё некоторое время встречаясь с невинной целью покуражиться пусканием пыли друг другу в глаза, пока уравниловка рабочих грейдов не стала слишком очевидной. Приятно хвастаться погонами генерала или хотя бы полковника в кругу капитанов и майоров, но гораздо труднее найти удовольствие быть старлеем среди лейтенантов, к тому же со дня на день ждущих такой же звездочки. И новоиспечённые офицеры ожидаемо спустились в казармы к рядовому составу, встретив здесь почёт и уважение, местами даже заискивание, с приятностью отмечая, как молодые рекруты женского пола, намного свежее и симпатичнее их некогда юных подруг, отдавали им то, что именуется словом «должное», хотя стоило бы говорить «заслуженное»: изрядно потрудившись, успешные на вид менеджеры среднего звена вкушали причитающийся им от жизни набор стройных и приятных на ощупь благ.
Иван решительно, а в отсутствии этой черты его трудно было упрекнуть, она даже часто слишком главенствовала в этом чересчур ранимом сознании, порвал с прошлым и обратил свой взор на новое поколение молодых коллег, находившихся от него в слегка, точнее, совсем чуть-чуть — его карьерные мечтания были далеки от высот сверстников — подчинённом положении: достаточным для того, чтобы волей-неволей признавать его авторитет, но и не слишком высоком, чтобы ограничить ему, как инородному начальственному телу, доступ к молодой тусовке. В которой он сначала с некоторым удивлением, а потом решительным презрением обнаружил полное отсутствие чего-либо живого или хотя бы непосредственного: новое поколение охало про переработки, жаловалось на отсутствие времени для личной жизни (во времена его молодости такая проблема банально не стояла, так как три-четыре часа сна в сутки считалось достаточным) и было в целом занято поддержанием своего образа в социальных сетях, мало заботясь о насущных наслаждениях. Побывать в крутом ресторане Новикова, быть засунутым презрительной хостесс в самую задницу и весь вечер ловить на себе снисходительные взгляды официантов, пережёвывая безвкусную массу, считалось вполне себе закономерной платой за возможность выложить в профайл снятую на айфон фотографию с указанием места на интерактивной карте. И если в случае с бывшими друзьями Иван ещё попытался переломать себя в угоду изменившейся ситуации, то здесь лишь бессильно опустил руки, понимая, что при всём желании не сможет уподобиться этому стаду.
Идеалист от рождения, он, правда, придумал себе спасительный план приобщения к поколению «Дома два», решив непременно влюбиться в какую-нибудь хорошенькую молоденькую девочку из помешанных на статусах и лайках, чтобы на её хрупких плечах ворваться в обновлённую действительность, попутно сбросив с себя налёт преждевременной взрослости, и даже сумел развить в себе требуемую симпатию к милой девушке Маше, лишь недавно перешагнувшей порог двадцатилетия, и потому твёрдо уверенной, что весь мир — вот-вот, ещё минутку и упадёт к её породистым ногам. Она смотрела на вдруг облюбовавшего её старшего коллегу как на временную тихую гавань, из которой ей тем проще будет совершать пиратские вылазки в поисках блистательного фрегата, набитого золотом, на которое так приятно будет променять молодость и привлекательность. Безошибочным женским чутьём она сознавала, что статус занятой, то есть недоступной девушки, с одной стороны, отпугнет от неё ухажёров, желающих только необременительного траха, а с другой — добавит интриги и подхлестнёт интерес претендентов на нечто большее. Опять же всегда выгоднее иметь на чаше весов не только свою красоту, но и высокую мораль вкупе с незапятнанной честью порядочной девушки, что, во-первых, лишний раз покажет страждущему кристальную чистоту алмаза, а во-вторых и главных, заставит незадачливого любовника тем больше приятностей вывалить на противоположное стальное блюдце, чтобы оно непременно перевесило букет из её достоинств: грубая мужская похоть, неожиданно помноженная на уважение, частенько даёт в результате порядочную страсть, которая сулит её объекту значительные преференции в борьбе за место под солнцем.
Впрочем, Ивана, имевшего свои собственные цели, мало смущала слишком откровенная мотивация новой подруги, наоборот, он ждал с нетерпением, когда проснувшаяся ревность подхлестнёт его чувства, и удовольствие от обладания юным телом перерастёт во что-то более существенное: хотя бы и безответное, но зато уж точно способное выбросить его из насиженного гнезда, придать импульс, стимул и всё в таком случае причитающееся. Раньше ревности, однако, в его организме развились хламидиоз и ещё какая-то дрянь, так что стало невозможно и дальше изображать наивного влюблённого, а потому, устроив подруге для проформы известную сцену и даже сподобившись на оплеуху, Иван попрощался с мечтой о возврате молодости и выставил Машу за дверь, не забыв, впрочем, порекомендовать адрес хорошей клиники, на случай, если когда-нибудь вдруг на рабочей пьянке в порядке ностальгии залезет на неё снова. Сухой остаток из всей этой истории был так себе: он отчётливо осознал себя в совершенном одиночестве, без карьеры, перспектив, а главное — без сколько-нибудь серьёзных желаний. Ему, конечно, мечталось иногда взобраться на высшую ступень властного олимпа и силами послушных стражников режима поломать жизнь зарвавшимся бывшим дружкам, но он всё-таки понимал не столько невозможность подобной затеи, сколько непозволительную мелкость такой лавочной мстительности, и потому лишь изредка представлял в своём воображении трусливо заискивающих перед его властью предателей ушедшей молодости.
Он прозябал. Не в одиночестве, которое мало смущает человека с богатым или хотя бы в принципе наличествующим внутренним миром, но в вакууме, который не в состоянии был чем-либо заполнить. Считавший гороскоп не более чем суеверием, он, тем не менее, был ярчайшим представителем Водолея, родившись, впрочем, под знаком Стрельца. Где-то там, на небосклоне что-то слишком явно не срослось, потому что даже в его внешности сквозило не то чтобы нечто лёгкое, но какое-то явное отсутствие приземлённости и вообще желания чувствовать сколько-нибудь твёрдую почву под ногами. Чуть долговязый, с удивительно правильными чертами лица и большими выразительными глазами, Иван лучше всего смотрелся бы, бросая порывистыми движениями кисти яркие краски в стоящий на унылом холодном чердаке мольберт, где, голодая и не больно-таки страдая от порицания современников, он творил бы будущее живописи, чтобы, как всякий гений, быть оцененным по достоинству лишь когда его кости давно истлеют в безымянной могиле среди бездомных и нищих. Эта картина часто занимала воображение несостоявшегося Ван Гога, но, к несчастью, столица России на удивление плохо приспособлена для самоотверженного труда на грани выживания, потому как все сколько-нибудь живописные чердаки в ней давно переделаны под престижные пентхаусы, а даже если бы и нашёлся один свободный, то прозябать в нём при минус тридцати всё-таки было бы несколько сложнее, чем дышать на окоченевшие руки в скованном суровой европейской зимой Париже. Страна наша в принципе-то не больно легкомысленна в силу одного уже климата и уж тем паче — не благоволит неясным порывистым движениям жаждущего самовыражения сердца, а потому редко и весьма неохотно прощает романтически настроенным юношам и гораздо более мелкие ошибки молодости.
Взвесив все pro и contra, Иван вполне разумно решил обождать до лучших времён с крестом живописца, но тут же, следуя логике деятельной натуры, взялся активно приближать это самое время. Поднажав на руководство и выбив, а точнее — выклянчив себе как ветерану повышение, он задался целью в течение двенадцати месяцев скопить сумму, достаточную для того, чтобы на два-три года покинуть Родину в пользу какой-нибудь недорогой страны Юго-Восточной Азии, где можно было бы на берегу океана или хотя бы залива, отрешившись от суеты, попробовать себя в роли творца: для начала не неба и земли, но хотя бы пары-тройки полотен, а там — как пойдёт. Представления о живописи у него не было никакого, но это с лихвой компенсировалось цельностью натуры и чрезвычайной уверенностью в себе, а потому операция накопления прошла успешно в заданные сроки, отчасти в силу того, что коренной москвич, проживавший до сих пор вместе со стареющей родительницей, был избавлен от необходимости платить за арендуемое жильё или хотя бы обычную квартплату, которую целиком покрывала пенсия любящей матери да так удачно, что оставалось даже и на пожрать.
Очевидное и неоспоримое преимущество такого рода натур в том, что они умеют посвящать себя чему-то всецело и абсолютно, совершенно при необходимости забывая о простых, да и вообще каких-либо человеческих слабостях. Отмерив себе пять тысяч рублей в месяц как минимальные расходы на период сколачивания отпускного капитала, Иван ни разу не вышел за самому себе обозначенные рамки, ухитряясь одеваться, передвигаться по столице, стричься, следить за собой и вообще поддерживать подобающий новой должности образ на весьма скромное содержание. Пенсионный фонд, думается, выделил бы ему хорошую часть бюджета на PR, оформи он своё предприятие в виде рекламы бесчисленного количества возможностей и развлечений, доступных среднестатистическому российскому пенсионеру, но так далеко фантазия будущего живописца не шла.
Таким образом, откладывая по две тысяче долларов в месяц, он через год предстал перед начальством любимой компании и, не страдая отсутствием находчивости, а тем более практичности ума, роняя попеременно слезу, поведал по секрету директору и по совместительству совладельцу фирмы страшную историю о жутковатой онкологии, которая требует от него немедленно отбыть на лечение в Израиль, потому лишь в этом случае, пройдя дорогостоящий курс какой-то новаторской экспериментальной химиотерапии и последующих двух лет восстановления, у него есть призрачный шанс выжить и снова явиться на глаза любимому руководителю для исполнения возложенных на него обязанностей. Легенда продумана была настолько тщательно и презентована столь качественно, что далеко не щедрый в иных случаях босс предложил даже на свой страх и риск подписать с ним контракт и частично компенсировать лечение в счёт обязательной отработки в будущем по аналогии с применяющейся схемой по оплате обучения сотрудников, получающих, к примеру, MBA. Предложение застало смертельно больного врасплох, но он обещал непременно подумать, догадавшись, впрочем, посетовать, что вся сумма уже предоплачена за счёт проданной квартиры тут же образовавшейся сердобольной бабушки, которая теперь вынуждена ютиться вместе с дочерью и внуком в тесных полста метрах, так что, грешным делом, наверное, не слишком и желает измучившаяся старушка скорейшего выздоровления больного. Шеф настаивать не стал, и, ухватившись за возможность сойти в собственных глазах за великодушного человека и при том не мучаться совестью за выброшенные на ходячего покойника деньги, поспешно развёл руками и многозначительно произнёс: «Кто бы это… ну, да что уж теперь… раз и так всё…», — у него был поистине неподражаемый дар излагать практически любые свои мысли без помощи существительных и глаголов, которые он по какой-то причине отчаянно невзлюбил с самого детства.
В виде благодарности он устроил отъезжающему шикарную отвальную вечеринку за счёт компании, на которой вследствие врождённой деликатности и по традиции избегая более чем односложных частей речи, скрыл от коллег истинную причину неожиданного ухода горячо любимого сотрудника, придумав отправить его в длительное путешествие с целью обрести самого себя, и, втайне гордясь собственной находчивостью, глубокомысленно подмигнул — доступный ему одному замысловатый фокус — поперхнувшемуся от такой прозорливости Ивану. Некстати в русле только что озвученной выдумки пожелав последнему скорейшего возвращения домой, сияющий директор оставил его, наконец, в покое и в течение менее чем одного часа накачался коньяком до полной и безоговорочной отключки — последний из серии талантов, который он великодушно напоследок явил умирающему.
Отряхнув прах со своих ног, обутых в зимние ботинки, и вручив в холле аэропорта старушке-матери набор подобающей декабрю одежды, Иван быстро просеменил по рукаву, поданному к регулярному борту Тайских авиалиний, и во всех смыслах окрылённый сел на своё место. Перелёт в нирвану был ожидаемо подпорчен отправлявшимися в короткий отпуск соотечественниками, умудрявшимися напиваться даже вопреки достойной восхищения бдительности бортпроводниц, так что очень скоро салон эконом-класса являл собой однообразное месиво расплывающихся красных лиц с редкими вкраплениями напуганных детских глаз. Публика, впрочем, в то время была ещё не слишком «турецкообразная», а потому обошлось без совершенного свинства, вроде облёванных проходов и курения в туалете, но в целом дорогие россияне привычно утвердили в полёте примат самой что ни на есть звериной материи над явно стушевавшимся духом. К ночи, однако, море более-менее улеглось, так что за исключением жаждавших продолжения банкета нескольких поднакидавшихся сверх меры молодых девиц, время от времени смачно чесавших выбритые перед самым отпуском подмышки и другие более интимные места, общество производило по большей части удовлетворительное впечатление, и разве что храп да неестественные позы, в которых спали некоторые особенно уставшие мужчины, выдавали национальную принадлежность затихших туристов.
С рассветом праздник было возобновился с прежней силой, но тут уж к наведению порядка подключились слегка опухшие спутницы: ещё накануне верные боевые и алко- подруги, достаточно эмансипированные, чтобы улететь за счёт щедрого партнёра на милый сердцу край земли, по части остальной деятельности были не мастерицы, а потому, не зная по-английски ничего, кроме «hello» и «thank you», предпочли сохранить попутчиков в относительно трезвом состоянии, чтобы те смогли найти дорогу к стойке трансфера или, не дай бог, провести сложнейшую операцию по пересадке на другой рейс. В итоге приземлявшийся самолёт можно было изнутри принять за чартер немецких путешественников, так чинно и благородно чавкали за завтраком его обитатели. Сойдя с трапа — почти элитный в Москве рейс на Бангкок по прилёту магическим образом превращался во второстепенный борт из не больно-таки горячо любимой России, Иван первый раз в жизни почувствовал непередаваемую радость от встречи с вечно горячим и влажным Суанапуумом, как гордо именуют тайцы свой международный аэропорт, корёжась от противного уху азиата обилия согласных в туристическом варианте «Суварнабхуми», и тут же почувствовал, что выбор был сделан правильный.
Не имея чёткого плана действий, он пробыл два дня в Бангкоке, затем отправился на острова и в течение последующих двух месяцев с некоторым удивлением, а позже недоумением, убедился, что тонкая душевная организация никак не мешает ему предаваться ежедневному буйству телесных удовольствий, а морской климат меньше всего располагает к какой бы то ни было деятельности — умственной или физической. Открытие не из приятных, учитывая, что прибыл на другой конец света он прежде всего для работы, которую на тот момент считал призванием, а потому справедливо обвинив во всех грехах нерасполагающую к труду обстановку тайской туристической мекки, Иван решил сменить место дислокации и поискать мольбертных вдохновений в соседних Вьетнаме и Лаосе, чтобы закончить путь в Камбодже, по дороге приобщившись к величию могучих одухотворённых предков, выразившемся в каменном великолепии Ангкор-Ват.
Всемирно известное чудо света показалось ему нагромождением булыжников в джунглях, а поскольку впечатление усугублялось ещё и несоразмерными ожиданиям, уже по-настоящему подавленный, он в тот же день, презрев тактику экономии, взял такси и отправился на побережье. Неестественно красная дорожная пыль, нищета и безысходность вокруг явно не способствовали поднятию боевого духа, а посему усталый путник на выезде из города запасся на всю дорогу пивом с закусками, чтобы, глядя из окна приличной машины с кондиционером, радовать себя хотя бы сознанием личного превосходства над копошащимися то тут, то там полулюдьми. Через два часа его организм ожидаемо запросил остановку, чтобы избавиться от лишней жидкости, и, коротко скомандовав водителю «стоп», он, пошатываясь, вышел из такси и пошёл справлять нужду за ближайший заброшенный сарай. Ветхое строение оказалось домом семьи из доброго десятка человек, которая не преминула вся без исключения высыпать на улицу, дабы изобличить нарушителя покоя и различного рода духовных ценностей. Поднялся порядочный гвалт, неудачно выбранное место для пит-стопа оказалось началом маленькой деревни, всё население которой, побросав необременительную работу, бросилось поглазеть на нарушителя. К несчастью, место, обильно помеченное Иваном, было предназначено ячейкой местного общества для приготовления пищи — единственного, что есть святого в жизни всякого азиата, и по всему выходило, что незадачливый пьяный фаранг помочился в самую душу столпившихся вокруг низкорослых моралистов. Тут же вспомнив наиболее яркие кадры из «Охотника на оленей» и «Апокалипсис сегодня», тот разом вполовину протрезвел, оценил произошедшее и глубоко вздохнул.
Ситуация выходила не из приятных: один, посреди дикой нищей страны, желанная начиненная деньгами и ценностями добыча как для таксиста, так и для местных, которые его в лучшем случае съедят, а в худшем — отправят до гробовой доски от зари до зари вкалывать на рисовом поле в изрядном отдалении от единственной магистрали. Надеяться на проезжающие автобусы или машины также не имело смысла, поскольку все они, как он предварительно выяснил, отправлялись самое позднее в одиннадцать утра, и именно по этой причине ему пришлось взять такси после обеда. Иван посмотрел на водителя, впрочем, без особой надежды, и попытался знаками показать тому, что очень сожалеет о случившемся недоразумении. Резким, всё ещё пьяным движением разведя руки, он задел одну из галдевших рядом женщин и тем ещё более усугубил бы собственную участь, если бы таксист, подобно всякому азиату, по-собачьи чуявший слабость, не поспешил принять этот жест за раздражённое недоумение происходящим и откровенное наплевательство на все уголовные, моральные и этические нормы этого зоопарка вместе взятые.
На взгляд опытного бомбилы, одинаково хитрого и алчного на всём пространстве земного шара, данный жест выдавал в его владельце аристократическую привычку брать и делать всё, что ни заблагорассудится его высочайшей персоне, а потому взять на испуг непочтительного фаранга представлялось маловероятным. Настроенный, тем не менее, поживиться, он быстро подошёл к кому-то, видимо, главному в этом бардаке, перекинулся с ним несколькими фразами, и, изогнувшись в подобострастном поклоне, от имени сияющего вождя или кого-то, особенно здесь важного, после десятиминутного объяснения на отвратительном английском донёс-таки до окончательно протрезвевшего Ивана основную мысль: не желает ли тот, в виде компенсации оскорблённой семье и племени в целом, вступить в безраздельное владение парочкой оскорблённых его поступком детишек, которые иначе всю оставшуюся жизнь в родной деревне будут носить клеймо позора и умрут в голоде и непременном одиночестве, потому что кто же таких — ведь господину, наверное, предпочтительнее девочек, возьмёт потом замуж, в то время как ему, чуждому средневековых дикостей, просвещённому европейцу на такие суеверия совершенно начхать. И пусть его не смущает официальная сторона дела: детки с гарантией и ручательством, да к тому же без каких-либо обязательств — станут себя плохо вести, можно выгнать в шею, а то и вовсе суп сварить…
Выражение лица уяснившего, наконец, суть сделки Ивана можно было назвать хотя и ошеломлённым, но всё же весьма противоречивым, и боясь, как бы богатый фаранг не сорвался с крючка, переговорив ещё раз со старшим, Моу, так просто и коротко звали таксиста, тут же добавил, что по его личной просьбе и рекомендации соплеменники готовы пойти сверх меры ещё на ряд исключительных уступок, а именно — повысить для большей утилитарности, так сказать, применения, возрастной ценз, а заодно и обеспечить приличный ассортимент за счёт участия в смывании родового позора всего племени: коллективный разум, знаете ли, брат за брата, в общем, Вы выбирайте, а они тут между собой разберутся, никого не обидят.
Толпа тут же отхлынула, и вместо неё перед всё ещё недоумевающим осквернителем выстроилась дюжина совершенно голых детей раннеподросткового возраста обоих полов. Дождавшись, пока клиент в полной мере проникнется возложенной на него миссией, водила елейным голосом тихо зашептал в самое ухо, назвал цену и счел нужным заметить, что надо-таки уважить и выбрать, а иначе народ, сами понимаете, дикий, всякое может случиться. Сделка с европейской совестью была заключена блестяще и выдавала опытного дельца, поскольку Иван до конца жизни мог уверять себя, что стал рабовладельцем поневоле, единственно, с целью спасти собственную жизнь, а потом… потом как-то втянулся, да и жалко стало бросать: не в том смысле, что «уплочено», а куда же их потом было девать.
Железо было горячо и ковалось профессионалом, который в довершение заверил, что подыщет на побережье отдельный, не бросающийся в глаза домик, да и вообще не оставит вниманием только образовавшуюся молодую семью. Дрожащей рукой новоиспечённый муж указал по очереди на трёх особей женского пола, не торгуясь, отсчитал полагающуюся сумму и, накинув таксисту пятьдесят долларов за труды, подошёл к машине, устало повалился на заднее сиденье, открыл пиво и, воткнув наушники, предоставил водителю завершать сделку.
Машина стояла чуть впереди, и он сидел спиной, но в боковое зеркало видел, как прижимистый Моу бранился по поводу причитавшихся ему денег, пока выбранные для лучшей жизни быстро одевались в какие-то обноски и не шибко слезно прощались навсегда с родственниками и убогими полуразрушенными лачугами, которые с тех пор зареклись называть своим домом. Затолкав их в машину, с этого момента и на все последующие полгода ангел-хранитель, переводчик и помощник Ивана проворно юркнул за руль, завёл двигатель и рванулся с места. Оставшуюся дорогу владетельный князь разглядывал окрестности и листал музыку в плеере, боясь повернуться и встретиться взглядом с неким, что ждало его впереди. Он пока ещё не мог по-настоящему осознать произошедшее, свыкнуться с новой ролью, понять, как и что предпримет дальше — пока…
Человек, впрочем, наиболее способное к эволюции, а точнее — приспособляемости существо, и потому Иван достаточно быстро, впрочем, не без помощи дяди Моу, как он его окрестил, вжился в новую роль и почерпнул из неё максимум не только удовольствия, но и практической пользы. Его мазня так и осталась мазней, но обрела за эти несколько месяцев непрекращающегося самоутверждения направление и что-то непередаваемо авторское, так что не исключено, что когда-нибудь, по мере приближения цивилизации к тотальной серости, его полотнам суждено быть выставленным на обозрение благодарным восторженным потомкам. Ивана, однако, подвела новая роль мужа и почти что отца большой семьи, а потому он меньше чем за год, умудрился истратить с таким трудом накопленные деньги, и хотя мог пристроиться работать гидом, предпочёл оставить навечно в памяти многомесячную эйфорию безбедного существования, полного наслаждений и творчества, нежели цепляться за временную работу и как-то существовать. Были и другие субъективные обстоятельства, заставившие его спешно покинуть гостеприимную Камбоджу, но к былому он так никогда и не вернулся, разочаровавшись в искусстве как достойном средстве самовыражения. Натура творческая должна раз и навсегда поселиться в мире собственных грёз, и даже более того — перестать отличать их от материального окружения, а понятие реальности навсегда выбросить из лексикона. Наигравшись вдоволь кистью, Иван понял это со всей очевидностью, но так же бесспорно было для него теперь и то, что ему мало бескрайних просторов собственной мысли: деятельная натура требовала грубой, прикладной реализации, пусть даже и малопонятных всё ещё порывов.
Таким образом зерно идеи Михаила легло — в его случае — на более чем благодатную почву, а образ хорошо финансируемой организации с явочными квартирами и прочей захватывающей атрибутикой, уважение коллег по опасному цеху и, главное, наличие слушателей вдохнули в него силу, по сравнению с которой первые яростные порывы юности смотрелись жалким ребячеством. Ивану нужен был слушатель, или хотя бы возможность говорить, право слова, за которое иной русский человек, не задумываясь, рискнёт и жизнью: чтобы назавтра в бой, но сегодня непременно «прошу слова, товарищи» на партсобрании, дабы обвинить неудачливого командира в предательстве, чтобы увидеть, как твоё, ещё недавно никому не интересное мнение обретает сначала бумажную форму резолюции, а через каких-нибудь пару часов и более конкретный, совсем не метафизический смысл в виде девяти граммов свинца в затылок пусть даже невинного человека. И тогда гордо поднимет голову наш человек, теперь уже точно с большой буквы, и почти даже радостно сложит её в какой-нибудь яростной атаке или по навету такого же, как он, любителя осуждать, но зато тебе, Вася, бессловесному русскому лаптю, дали право вслух высказать своё никчёмное мнение.
Иван, конечно, как и все страждущие говорить, обрёл поначалу покой на страницах собственного блога в livejournal, но очень скоро понял, что посетители этой «свободной трибуны» либо просто убивали время, посиживая положенные девять часов в офисе, либо, так же как и он, искали лишь повода высказать свои мысли и мыслишки, вступая в перепалку комментариев с единственной целью привлечь внимание к собственной персоне. Это слишком очевидно не могло унять ораторский голод, а тут у него вдруг появился шанс на практике опробовать некоторые из близких ему идей. Присутствие же в их рядах Сергея, представителя того редкого типа людей, который внушал Ивану известный трепет, окончательно на первом этапе убедило его в ценности всей затеи, и он охотно подчинил свою волю интересам общего дела. Он получил за это хорошие дивиденды, так как был действительно очень неглуп, обладал богатым воображением аналитика и как-то само собой поначалу занял место Геббельса, не идеолога фашизма, но практичного и умного претворителя в жизнь требуемых идей. Это не шутка — впервые в жизни почувствовать себя нужным: не начальнику для работы или девочкам-коллегам для развлекательной болтовни, а по-настоящему необходимым группе самодостаточных сильных людей, связанных общей и к тому же стоящей целью. И если на него сначала и смотрели слегка снисходительно, прежде всего, даже сам Михаил, то скоро его день ото дня расцветавший осознанием собственной полезности мозг стал необходимой составляющей группы, и он сам, как обладатель столь ценного механизма, был принят в ряды окончательно и бесповоротно со всеми прилагавшимися к нему тараканами.
— Итак, по национальному вопросу. Думаю, нам не стоит сбрасывать со счетов этот потенциальный механизм борьбы с режимом, тем более что сами господа власть имущие его активно используют: вместо того чтобы дать, например, субъектам федерации решать судьбу разрастающихся мусульманских общин, и тогда оставалось бы только бессильно руками разводить перед западными коллегами: «Извините, мол, воля народа сносить мечети да депортировать мусульман обратно на Кавказ», наши отцы нации держат ислам в виде насущного каждодневного внутреннего врага, которому лишь сильная центральная власть мешает разрастись совсем до масштабов повального шариата, и тогда пишите письма, что называется. Страх перед чуждой идеологией побеждает недовольство системой и с примесью патриотического империализма перерастает в простую бытовую установку: пусть бюрократ и ворюга, но хотя бы свой, русский. Идея неплохая, но имеет в долгосрочной перспективе одну неприятность: растравливаемый таким образом антагонизм общества на фоне с каждым годом увеличивающейся остроты проблемы однажды непременно перестанет ждать милостей от природы и, взяв в свои руки орудие возмездия, благо у нас чуть не каждый десятый имеет разрешённый охотничий ствол, пойдёт творить национальную справедливость подручными средствами. Сила порядочная, но дезорганизованная вo множество фанатско-фашистстких отдельных организаций, не имеющих общей программы и лидера. Так почему бы, в том числе, не привлечь их на нашу сторону и хотя бы как средство дополнительного устрашения, — Иван замолчал, вопреки традиции уложив свою речь в пару минут, и вопросительно посмотрел на присутствующих.
— Лично я против, — первый ответил ему Сергей. — Русский националист — что либерал у Достоевского: националист без цели. Сам процесс — это да, приятно: руками в фашистском приветствии помахать, сильным себя почувствовать, погром устроить; весело и, по сути, безопасно, а для некоторых, ангажированных властью для устрашения интеллигентных протестующих, даже и прибыльно. Этот тип слишком себе на уме, свинтит непременно от любого сильного чиха, а уж какой там, когда жареным запахнет.
— Слегка чуть больше меры презрительная, по-моему, — подключился Михаил, — точка зрения, но в целом я поддерживаю: нам не по пути, да и ни к чему эта массовость и затейность. Задачи у нас другие, в ключе которых это просто балласт, а подталкивать в пропасть национальную проблему — значит рисковать получить плохо контролируемый массовый порыв: классический русский бунт, и тогда только успевай ноги уносить, в ход пойдёт и правый, и виноватый.
— Всё это, конечно, как всегда, звучит красиво, — неожиданно подключился молчавший обычно в таких случаях Алексей, так что от неожиданности все разом повернулись в его сторону, — но вам, то есть нам, конечно, не хватает практиков. Теоретиков навалом, а работу грязную делать пока, кроме меня, некому. Вам бы на эту тему подумать, может, спецуру какую обиженную привлечь, тем более — деньги есть. Хотя, кто его знает, у этих-то, как известно, бывших не бывает, но в любом случае бойцов у вас маловато, точнее, я один и есть. Время, конечно, терпит, но что-то делать всё-таки нужно. А насчёт фашистов этих — да, согласен, толку не будет, у них это такой затянувшийся юношеский роман с формой да свастикой, мама не позволит слишком разгуляться: чуть надавит на совестливого сыночка, он расплачется да и сдаст всю контору. Это та же мода, что и религия, я, когда готовился провернуть дело, много таких собраний посетил: болтовня, мордобой да бомжа подрезать или насмерть забить, а чтобы что-то посерьёзнее — это не про них. Одно слово — хобби, как принято теперь говорить — субкультура, но, по-моему, больше этих, как их, эмо себе вены повскрывало, чем наших сильных русским духом бойцов пало в неравной борьбе десять на одного чурку. Отчаянных там нет, а вам других не нужно, так по-моему, — он умолк так же неожиданно, как и заговорил, пожал плечами для пущей выразительности, мол, я сказал, что думал, а вы, умные образованные люди, уж решайте, что с этим делать, и, видимо потеряв интерес к дальнейшему обсуждению, встал, чтобы налить себе ещё виски. — А лёд есть? — только и спросил он.
— Вряд ли, если только ты сам же не приготовил, когда хату нанимал, — ответил Сергей, и всем стало как-то даже немного смешно от того, как быстро Леха свернул дискуссию, походя надавив на их теоретические выкладки очевидным превосходством своего личного практического опыта.
— В целом, для начала очень даже ничего, — резюмировал Михаил, — отсутствие результата, как хорошо известно, есть тот же результат. Коллективный разум сообща подтвердил, что выбрасывать ладонь в нацистском приветствии нам не с руки, что и требовалось доказать. На этой положительной ноте, если других вопросов нет, предлагаю расходиться с разницей в десять минут, — по очевидным причинам, собравшихся лишь во второй раз членов недавно сформированной группы пока что более занимало присмотреться повнимательнее друг к другу, нежели тратить время на дискуссии, а потому, в меру удовлетворённые и лишний раз, как надеялся их лидер, прочувствовавшие серьёзность собственных намерений, они стали по одному покидать гостеприимное, хотя и местами изрядно пооблупившееся жилище.
Первым ушёл Сергей, многозначительно кивнув Михаилу, который, в свою очередь, подобно капитану, покинул судно последним и, выйдя на улицу, в ключе им же установленной минимальной конспирации прошёл с полкилометра в направлении обратном метро, после чего, воспользовавшись специально выделенным номером, сообщил дожидавшемуся, где его следовало забрать. Приятно удивлял тот факт, что Сергей не пренебрёг могущими показаться надуманными правилами, и тут же ответил на звонок по новому телефону: казалось, все воспринимают затею всерьёз.
— Предлагаю сегодня для разнообразия банально поесть рыбки у г-на…, — назвал он имя известной сети, когда Михаил сел в машину.
— Раз уж ты в очередной раз платишь за клиента, тебе и решать. Хоть в пельменную.
Сергей резко тронулся и, рванув через центр подальше от диковатого, на его взгляд, спального района, чуть снисходительно наблюдал ряды стоявших в бесконечных пробках малолитражек средней руки, потому как лично его верхние конечности лениво задавали направление лучшему представителю немецкого мирового автопрома. Стараясь навести разговор на желаемую тему, он решил перестраховаться и начать издалека:
— По-моему, революция — отнюдь не глубокая, а как раз очень простая идея, лежащая на поверхности. Важно, помимо прочего, не дать массовому зрителю или даже участнику понять это, поддерживать иллюзию глубины и неординарности их поступка. Ломать существующее и обвинять государство легче, чем последовательно пробиваться на поверхность дерьма. Общество, которое три поколения назад прогнулось под необразованного сапожника, теперь хочет видеть себя героем нового протеста. Потому что это просто — собраться и прогуляться по бульвару, да ещё почувствовать себя бесстрашным революционером. Готов поспорить, что каждый из романтических юношей в протестной толпе мечтает оказаться в автозаке — он об этом будет рассказывать молоденьким студенткам, типа — посмотрите, какой я неординарный, смелый борец за ваше будущее, разве можно такому, как мне, не давать. Да он с радостью и отмотает какой-нибудь трёшник, благо, на зоне с ним — пострадавшим от мусоров борцом — ничего слишком плохого не стучится. Зато какой багаж, какую можно придумать душераздирающую историю: политический заключённый, сам министр внутренних дел утвердил приговор и навязал судье, опасный заговорщик, которого власть пыталась убить в тюрьме, но он выдержал, не сломался, остался верен идеалам свободы и так далее от печки и до горы. Знаешь, почему они не протестовали пять лет назад? Не модно было. А модно было учиться в государственном каком-нибудь университете управления, строить планы на дворцы да яхты и представляться «безжалостный карьерист, пойду по головам и трупам, добрый день». Так откуда столь неожиданно взялась эта мода на оппозицию? Тут ключевое слово не оппозиция, а импотенция. Дать пару выйти в паровозный свисток, ни черта не меняя в сути вещей. Нам — Газпром, вам — борьба за гражданские права. Слишком много карьеристов, идущих по головам, это тоже опасно — могут и родных деток подвинуть.
— Ты переоцениваешь талант наших правителей. Скупить телеканалы, раскрутить административный ресурс — это их прямые очевидные действия. Глупо подозревать чекиста в нетривиальности идей.
— Не глупее, чем недооценивать противника, — возразил Сергей.
— Что об этом знает ленивый барчук вроде тебя?
— Хотя бы, что он тоже читал Достоевского. Перестань навешивать на нас ярлыки, неужели до тебя не доходит, что, вступая в группу, человек уже начинает меняться. Возьми своего вроде как уже и любимчика Ивана — добрый такой Дед Мороз, помогающий деткам и переживающий за бездуховность нации: ему скоро через этих долбанных деток перешагнуть раз плюнуть будет, хотя до сих пор, наверное, на благотворительные организации пашет.
— Ещё как пашет, — смеясь, ответил Михаил.
— Именно, и я же не говорю, что это плохо, но не живи с образами людей, которых ты в своё время сюда привёл. Меня же ты записал как истаскавшегося Дон Жуана, ищущего новых впечатлений и только делающего вид, что ему есть дело до восстановления справедливости в виде возврата частично отобранной папашиной собственности. Положим, что так оно и было, я и сам не помню, но сейчас мне действительно интересно.
— Умеете такие как вы бить по самому больному месту. Мне не заинтересованность нужна, а кое-что побольше.
— Опять же, ты себе вбил в голову, что нужна. Со своей заинтересованностью я на своём месте сделаю то, что от меня тебе потребуется. Не удивительно, что революция пожирает своих детей, я бы тебя первого и пожрал, чтобы ты не обосрал идею подростковыми комплексами.
— Можно с этого места поподробнее, пожалуйста.
— С удовольствием. Да, тебе пришлось в жизни тяжелее, чем, например, мне, и ты вынес из детства и юности гораздо меньше уверенности в себе, больше комплексов и фобий, но эта, честно сказать, не бог весть какая трагедия выковала твой характер. Или ты сам его там чем-то выковал — какая теперь, к чёрту, разница. Ты получился беспринципной мразью, но при этом эрудированной и достаточно обаятельной. Я, уж прости, избегаю слова харизма, но, может, и она у тебя проявится ещё, тем более что и возможности пока не было. Всё, успокойся, ты оседлал эту идею, она развивается по твоему плану, научись уже что ли получать удовольствие от сознания собственного не величия, конечно, но, хотя бы, некоторой значимости. Чего тебе не хватает, я не понимаю. Люди за тобой пойдут, кто-то уже пошёл, давай, может, бабу какую примем, чтобы она влюбилась в тебя без памяти и трепетала перед героем своих романов и ночных мастурбаций. Хотя, уж извини за комплимент, не похоже, чтобы у тебя были проблемы с женщинами, скорее уж с пьянкой.
«Наверное, выслушивать это противно, наверное, меня унижают», — думал Михаил, но почему-то спокойно, и почему-то его во всём этом обливании грязью больше всего смущало одно:
— Ты отклонился от темы. Оставь меня в покое, оно того не стоит, — он с удивлением понял, что не рисуется, а на самом деле так считает, — значит, по-твоему, все эти протесты — не более чем плод деятельности тех, против кого они протестуют?
— Приятно, что не зацикливаешься на себе. Я не то чтобы совершенно уверен в этом, но как-то всё слишком подозрительно. Подумай, ведь это идеальный вариант оппозиции: для запада — нате, утритесь, у нас десятки тысяч на улицы выходят и выражают своё несогласие, какая же мы на фиг диктатура; для внутреннего потребления ещё лучше — нет сильного лидера и, что главное, нет единства — пока что это лоскутное одеяло из разных или вообще диаметрально противоположных настроений, целей и мотивов, и пока они вынуждены быть вместе, чтобы как-то заявить о себе, но в этом-то и ловушка: стоит им добиться хоть капли реальной власти, как вся коалиция развалится в борьбе за эту каплю. Это нежизнеспособная оппозиция, которую как будто искусственно уверяют в обратном: идут на мелкие уступки, разрешают шествия и так далее; будто хотят сказать им: ребята, вы сильны, мы прямо-таки растеряны, не знаем, что делать. Как игра в прятки с маленьким ребёнком: взрослые упорно делают вид, что не могут его найти, вслух выдвигают версии, лазают по шкафам, хотя жопа этого пацана торчит из-за дивана, но если найти его слишком быстро, он разноется и испортит весь вечер.
— Я готов, может быть, с тобой согласиться, что нынешние массовые протесты — всего лишь хобби и повод познакомиться и влюбиться для молодых и добавить осмысленности в свою жизнь для более зрелых. Но почему бы этому увлечению не перерасти cо временем в настоящую страсть, нужно лишь помочь это естественному, в общем-то, процессу. Мы им покажем на практике, что можно заниматься и более серьёзными вещами, чем шляться в толпе по улицам, пытаясь заклеить своей активной гражданской позицией девушку посвежее.
— А не страшновато ли им будет заниматься или хотя бы открыто поддерживать более серьёзные начинания? Не забывай, что своими акциями мы непременно раскрутим репрессивный маховик государственной машины и дадим моральное оправдание подобным действиям. Нас не назовут модным словом «маргиналы» или как-то ещё, мы будем террористы, не знающие ни бога, ни чёрта, и если я согласен с тобой по части непосредственно деятельности, то ресурсов выиграть информационную войну у нас будет несравненно меньше, потому как любая попытка оформить свою позицию будет нести в себе риск для конспирации.
— То есть ты совершенно не веришь в наличие собственной объективной точки зрения у нынешних, скажем так, недовольных граждан? Не забывай, пожалуйста, про Интернет как средство всё-таки коммуникации. Это открытая платформа для дискуссий даёт нам серьёзный шанс быть понятыми, минимально декларируя что-то самостоятельно. Что ты так упорно не веришь в осмысленность действий кого бы то ни было, кроме себя самого?
— Потому что у них нет для этого сколько-нибудь собственного независимого мнения.
— Слушай, а ты хоть когда-нибудь встречал человека, на которого бы смотрел не сверху вниз? Я начинаю опасаться, что это у тебя нет собственного мнения, кроме привитой с рождения уверенности в однозначном превосходстве.
— Порадую тебя, есть в моей жизни такой человек. Зовут Андрей, мы знакомы ещё со школы, хотя последние лет пять я его редко видел. Как-бы его получше тебе описать… Он внешне совершенно обычный, в меру симпатичный, мужественный и так далее. Уже в школе это был незаурядный ум, и чем мы больше взрослели, тем очевиднее это становилось. К тому моменту, когда я закончил получать самое что ни на есть наивысшее образование, Андрей вполне мог посвятить себя любой из областей: написать книгу, доказать теорему Ферма или изобрести какой-нибудь двигатель на альтернативном источнике топлива: всё, я практически в этом уверен, получилось бы у него с одинаковой лёгкостью. Но вместо этого он занялся, даже не знаю, как это называется, столярничеством что ли. То есть строгает из дерева мебель ручной работы, уверяя, что это самое лучшее применение его времени: не просто делать что-то, а именно руками и видеть материальное воплощение собственного труда. Признаюсь, меня это изрядно озадачило, и я искал в этом, зная Андрея давно, какой-то величайший философский смысл, уж никак не менее глубокий, чем у конфуцианства и буддизма, но ни до чего же абсолютно додуматься не смог. Пока мне не пришла в голову мысль, что нет здесь ничего философского, общечеловеческого или ещё там чего. Это его собственный путь гармонии с окружающим миром, пусть действительно неординарный, но ему под стать: он может добиться всего, но именно сознание, что он может позволить себе это в любой момент, и делает его спокойным наблюдателем, радующим себя простым физическим трудом. Это не поза, не лень, а именно спокойное ощущение собственной силы, настолько неоспоримой, что ему даже скучно её применять к нашему столь податливому миру: тут нет вызова его способностям, и он ждёт задачи, которая будет достойна его интеллекта. Наша группа, уверен, такой задачей бы ему не показалась: даже с учётом реализации всех твоих планов, приход к власти в стране, которую ставили на карачки все, кому не лень, — для него слишком убогая головоломка. Не знаю, чем он занимается сейчас, но почему-то думаю, что до сих пор строгает, размышляя и наблюдая. Мы ровесники, так что он ещё даже не перешагнул тридцатилетний рубеж, и времени у него предостаточно.
— Интригующая личность, а почему ты перестал с ним общаться или хотя бы поддерживать отношения?
— А это и есть ответ на твой вопрос. Надоело смотреть снизу вверх. Даже не это, а, понимаешь, здесь — в смысле, в своём обычном окружении, я всегда был образованный, умный, обаятельный там, в общем, лучший, а рядом с ним всегда чувствовал себя не то чтобы ниже, с этим я спокойно и даже охотно мирился, рядом с Андреем я всегда отчётливо осознавал себя галимым середняком: обычным, серийным гомо сапиенсом, незначительной эволюцией обезьяны, которая всего-то и научилась жрать ножом и вилкой. Это жуткое ощущение; быть последним ничтожеством лучше, потому что живешь с надеждой или хотя бы с глупыми мечтами, что всё ещё наладится. Ты будешь бредить об удаче, которая вдруг принесёт тебе деньги и славу, а вместе с ними и смоет налёт убожества, ты можешь действительно чего-то добиться и испытать невиданную массу удовольствий, поднимаясь с самого дна и на каждой ступени получая свою заслуженную долю наслаждений. Борьба, унижения, лишения и разочарования — ничто по сравнению с чувством безысходности, рядом с ним я понимаю, что всё бесполезно, можно совершить что угодно, но всё равно не выбиться за рамки обыденности, когда критерием служит он. Я как-то полувсерьёз посоветовал ему основать что-то вроде секты имени самого себя, и первый охотно вступил бы в неё. Мы собирались бы, смотря по погоде, на улице или дома, садились в кружок и просто слушали бы его, позволяя себе редкими короткими репликами поддерживать дискуссию. Хороший клуб по интересам — никаких целей и задач, просто внимать концентрированной мудрости и всё.
— Ничего себе история, хотел бы я познакомиться с твоим Андреем, внять опять же чему-нибудь помудрее.
— Это я, пожалуй, и мог бы устроить, только вряд ли это пойдёт на пользу делу. Оно для него слишком скучно, а вот добавить сомнений в твою и без того, по-видимому, измученную голову он наверняка сумеет.
— Почему же это тебя так волнует? Лишняя проверка твёрдости взглядов только пойдёт на пользу. Потом — мне просто интересно; могу я позволить себе такую маленькую слабость. Единственное, что я попросил бы тебя сделать — это посвятить Андрея в нашу затею: именно с позиции участника, вроде как предложить и ему тоже. Потому как я хотел бы поговорить с ним именно об этом, а не просто набраться общечеловеческой мудрости. Надеюсь, ты не станешь обижаться на такой сугубо практический подход к своему идолу? Но ты абсолютно уверен, что он не болтлив? Как модно было говорить лет сто назад — «отвечаешь головой».
— Как в себе: повторюсь, для него мы рыба мелкая. Так что давай попробуем.
Михаила очень заинтересовал этот Андрей, да и кто бы удержался от соблазна познакомиться с эдаким телесным олицетворением вселенской мудрости. Он достаточно хорошо успел узнать Сергея, и было несомненно, что такой как он не прельстился бы сомнительного качества объектом для почти что поклонения. Даже и при наличии такой возможности делать его членом группы не имело смысла: у них и так уже хватало теоретиков-интеллектуалов, и он был больше озадачен, как добавить к ним ещё одного практика. Безусловно, открывать так запросто кому-то постороннему тайну существования их группы было верхом легкомысленности, а то и вовсе идиотизма, но он уже дважды успешно доверился своей интуиции и потому стал почитать её неким фарватером, которого следовало держаться, в глубине души начиная уже верить, что в такие моменты им руководила некая, быть может, высшая сила, избравшая его на роль… какую — Михаил всё ещё не мог до конца понять.
Потеряв всё-таки час с небольшим в вездесущих московских пробках, друзья прибыли к месту назначения и, войдя через стеклянные двери, очутились в просторном холле. Услужливая хостесс повела их через зал, пестрящий изрядно обнажённой женской плотью: четверг, большинство клубов не работало, и невостребованные покорительницы мужских сердец и того, что пониже, потягивали сок в надежде, что остановившийся переждать затор на Ленинградке состоятельный принц соблазнится в этот вечер не только рыбой. Об этом заведении Михаил слышал уже от многих коллег, единодушно рекомендовавших посетить сей «милый ресторанчик», и, видимо, просадивших тут недельную зарплату, если только они не последовали примеру декольтированных со всех сторон девушек. Под девизом «гуляй, рванина» и взаправду, хотя и ненадолго почувствовав себя охаживаемым клиентом, он воздержался от заказа разве что омара, в остальном решив испытать глубину кошелька товарища. Стоимость проектов, которые не бог весть как успешно вытягивала контора Сергея, легко позволяла таскать горячо любимого decision maker-а по такого рода заведениями хоть три раза на дню как в набившую оскомину столовку, но Сергей теперь стал более чем просто исполнительным поставщиком, а потому некоторая отдалённая неловкость всё-таки преследовала указательный палец, чуть только не наугад тыкавший по весьма объёмному меню.
Столичная кухня — дело известное, повара фешенебельных ресторанов с трудом и весьма нечасто попадают в запрошенную чересчур придирчивым клиентом прожарку, и хорошо, если надменный рибай окажется более сырой, чем требовалось — услужливые официанты после недолгого, почти необременительного препирательства унесут кровавый, расползающийся по тарелке кусок полежать ещё немного на плите, с истинно плебейским высокомерием презрев основное правило мясной кухни: не подогревать и уж тем более — не дожаривать стейки. И хотя с дарами моря в целом дело обстоит попроще, вследствие того, что за двадцать лет развитого капитализма могучие капитаны ресторанного бизнеса каким-то чудом всё-таки смогли организовать регулярные самолётные поставки охлаждённых морепродуктов, отечественное разгильдяйство чем дальше, тем более уверенно сводит на нет и это очевидное достижение. Испортить свежую рыбу трудно, но русский человек способен возвести свой личный протест на высоту поистине недостижимую иным смертным, последовательно и скрупулёзно подсовывая тупым, но очевидно более удачливым богачам-посетителям сибассов, вкусом напоминающих старый добрый советский минтай.
Клиенты, впрочем, не сильно-то и жалуются, благо ресторан на просторах от Владивостока до Бреста как был, так и остался местом, где себя показать да на других посмотреть, разве что стремительный прогресс внутривидовой коммуникации добавил к нему функцию съёма молодых и красивых обрюзгшими и богатыми. За неубранную вовремя пепельницу или вызывающе пустой бокал здесь принято громогласно переживать более, чем за безвкусный пресный ужин, который, если не спровоцировал полнейший коллапс пищеварения, считай уже оправдал потраченную на него внушительную сумму. Надежды на иностранных гениев кулинарии также не оправдались, поскольку какой же поистине талантливый, любящий своё дело творец променяет, хотя бы и ради трижды более высокой зарплаты, требовательных, но умеющих по-настоящему ценить его произведения, близких по духу гостей на сиволапых, накачанных пачками наличных, хамоватых госслужащих и переодевшихся в бизнесменов вчерашних братков?! На выходе мы, по большей части, имеем европейский неликвид, которого на родине на пушечный выстрел не подпустили бы и к фритюрнице в фаст-фуде, зато в Москве их именами охотно называют целые этажи, зазывая нетребовательных гостей ласкающей слух романской фамилией шеф-повара, способного с завидной средиземноморской лёгкостью зажарить артишоки до консистенции травертина, раз именно так когда-то поступала успешно перешагнувшая вековой рубеж подслеповатая бабушка маэстро. Наши, впрочем, в перерывах между усердным пережевыванием очередного шедевра усердно нахваливают автора, тем паче, если тот пару раз в день лично обойдёт подведомственную территорию, не брезгуя диковатыми аборигенами, с которых, по его справедливому мнение, довольно одного того факта, что трудится для них самый настоящий интурист из благородной старушки Европы. Стоит лишь обратить внимание, насколько осуждающе, но никогда не сочувствующе посматривают сидящие вокруг на вежливо излагающего свою жалобу посетителя хоть бы и первого по шкале дороговизны кабака, чтобы, вздрогнув, тут же смутно припомнить какие-то неясные капли из Чехова, актуальные и спустя целый век да дважды круто сменившееся государственное и общественное устройство. И так везде: в автосалоне машин премиум класса мы, хищнически озираясь, украдкой садимся в дорогое авто, пока неудачник продавец отвлёкся на телефонный звонок, и лишь когда тот похлопает нас покровительственно по плечу, неловкость потихоньку спадает. В магазине дорогой одежды, где властвует не клиент, а получающий неполную тысячу долларов, возомнивший себя хозяином стажёр-продавец, в пятизвёздочном отеле, стесняясь попросить у слишком занятого портье положенный по многолетней программе лояльности бесплатный апгрейд класса номера, в самолёте…
— Ваш суп, — вывела Михаила из задумчивости официантка, поставив перед ним глубокую тарелку с плещущейся на дне жидковатой бледно-жёлтой массой.
— Благодарю, — автоматически ответил воспитанный гость, слегка напрягшись от взгляда напротив.
— Миш, ты замечал за собой эту привычку: уходить в себя, просто так погружаться, как будто и вообще отключаться от происходящего? — спросил немного удивлённый Сергей.
— Да нет, как-то не замечал. Я же чаще всего один, даже в офисе кабинет отдельный.
— Нет, конечно, ничего страшного, — более походило на успокоительный аутотренинг для себя, нежели больного, — но я как-то раньше не замечал ни у кого и слегка даже опешил: поводил ладонью тебе перед глазами, а ты ноль эмоций.
— Перестань нагнетать, пожалуйста: банально не выспался, к тому же постоянный в последнее время стресс даёт о себе знать, зачем дёргаться-то, — примирительно закончил Михаил и, вооружившись ложкой, поводил по керамическому дну, — это вообще съедобно?
— Дурака не валяй: хочешь, чтобы было съедобно, давай завра сядем на самолёт и рванём на пару дней во Францию. Хлебай себе спокойно, небось, не помрёшь: тоже мне, любитель двухзвёздных Мишленов нашёлся.
— Почему двух, я слышал, что максимум это три.
— В три звезды ходят только наши и китайские олигархи, больше дураков земля нигде не народила. Три — это для ресторана, значит, можно расслабиться хотя бы на год-два, но не рвать прямо-таки жилы, а в двух, особенно если недавно ещё было три, все в постоянном напряжении — клиента только что в буквальном смысле на руках не носят, хоть бы и в сортир, а кухня — это вообще непрекращающийся театр военных действий в борьбе за высочайшее качество. Впрочем, и там, и там порции мизерные, чтобы ты мог как можно больше попробовать, всю палитру вкусов, так сказать, оценить; у них-то отечественные рестораторы и взяли эту моду, правда, одним размером и ограничились, особенно не вникая в остальное, а уж Мишленовские звёзды… да проще здешнему хозяину генеральскую получить.
— Умеешь ты подбодрить. А зачем ходишь сюда?
— А куда ещё? В Москве ценник служит одной единственной цели: отсеять людей чужого круга. В сетевой забегаловке вчерашнему студенту, дрожащему от страха потерпеть финансовый крах, пока его подруга листает меню, вряд ли понравится богатенький мужичок, заказывающий шутки ради двадцать блюд подряд, так же и наоборот: здесь я наверняка гарантирован от совершенного уж быдла, девочки за столиками, может, и одеты в безвкусные, жутко короткие платья, зато, сняв его, я могу быть уверен, что обнаружу под ним дорогое бельё, качественную эпиляцию везде, где следует, ну и квалификацию достаточную, конечно. Это не так уж мало, если подумать и к тому же принять во внимание тот простой и очевидный факт, что большинство постоянных клиентов этих мест деньги по-настоящему не зарабатывают, а потому и переживать особо о том, что выложишь тысячу евро за вечер, гарантированный от перспективы лицезреть мордобой, особо не стоит. Тебе это может показаться диким, мне — нормальным; что делать, но бытие, видимо, всё-таки определяет сознание, — Сергею наконец-то принесли салат, и он принялся вяло, без аппетита ковыряться в нём. — Вот принесли мне блюдо, — он сделал ударение на последний слог, — как и просил, без лука, и уже хорошо, поверь моему богатому опыту.
— Я тогда вообще не понимаю, на что в этой стране, кроме баб, можно деньги тратить.
— Так, по сути, и не на что, только с одной оговоркой — так везде. Помешательство общества на сексе — это попытка найти всё ту же твою идею, опереться о что-то основополагающее и бесспорное, как первейший из инстинктов — размножение. За две сотни лет неоднозначного прогресса, мировых войн и политических экспериментов человечество разочаровалось в своей социальной природе и пытается снова найти себя в животном начале. Тщеславие (включая церковь как один из инструментов) ожесточенно борется за власть над умами, но доступ к свободной информации и дискуссии всё большее число людей приобщает к простому созерцанию, когда минимальные блага обеспечиваются политически уже неистребимой системой социального общества.
— Ты чего там сожрал такого? — прервал его Михаил.
— Да так, ты не пугайся: просто вспомнил свою давнюю студенческую работу. Её, кстати, раскритиковали за чрезмерно однополярный взгляд на проблему или что-то вроде этого. Как раз самый активный критикан больше всех и бегал за девочками, а, по-моему, кстати, и мальчиками не гнушался, хотя был и араб. Он всё на духовность напирал, которая, вроде, как у них там активно взращивается на доходы от нефтедолларов, и не фига мне, значит, судить со своей убогой колокольни о таких высоких материях.
— Похоже тебя, мой сверхблагополучный друг, тоже на определённом этапе жизненного пути мучили сомнения, а то и чуть ли не страхи.
— Было такое дело, — проговорил Сергей медленно, делая ощутимые паузы между словами, будто выигрывая время на обдумывание следующей фразы, и вдруг прямо спросил, — что есть твоя идея, прежде всего, для тебя? Точнее так: что она тебе даёт такого, чего нет у меня?
— Якорь, — помолчав, ответил Михаил, — что-то настолько очевидно выше остального, чего угодно, не исключая даже и жизни, что становится невообразимо легко: естественно, во всём, кроме непосредственно реализации главного. Вообще-то это и не самое важное, но тебе, по-моему, не хватает именно этого. Остальное со временем поймёшь сам.
— Любишь ты говорить загадками, — и завсегдатай фешенебельного ресторана принялся с неожиданным рвением поглощать блюдо из креветок.
За исключением снисходительного обсуждения активно поедаемой пищи, они не сказали в этот вечер друг другу больше ни слова, замкнувшись каждый в себе и будто не желая именно сегодня допускать чужого на территорию собственных одиноких размышлений. Добравшийся домой уже на такси, Михаил, тем не менее, чувствовал уже, казалось, привычную радость от сделанного за день непростого дела, и хотя ей далеко было до недавнего, всё ещё будоражившего воображение приступа счастья, следовало признать, что и повод в этот раз был решительно менее значительным. Он даже уснул на удивление спокойным, крепким сном, подарившем ему столь необходимое пополнение щедро растрачиваемых в погоне за ежедневными свершениями сил.
СИМПТОМ
Следующие несколько дней должны были пройти под знаком всестороннего позитивизма, вызванного недавними успехами на ниве претворения в жизнь идеи. С какой стати именно сейчас получил он долгожданную передышку, осталось тайной непредсказуемого провидения, ведь если не так давно Михаил почти молил даровать ему хотя бы жалкий тайм-аут, то сейчас, преодолев крутой подъём, идти стало намного легче и вполне можно было восстановить дыхание в процессе неспешной, только что не совсем уж прогулки.
Что-то, похожее на негу, было в этом ежедневном наслаждении неземным спокойствием, настолько сильным, что даже привычные возлияния Михаил на какое-то время забросил, не чувствуя ни малейшей необходимости дополнительно подогревать комфортную температуру сознания. Всё было так, как и должно быть: мелкие бытовые проблемы не могли претендовать и на миллиметровую отметку на шкале его переживаний, работа, на свежий взгляд, оказалась милым необременительным времяпрепровождением с хорошей компенсацией, seniority, или, попросту, достаточная выслуга лет гарантировала успешное трудоустройство в похожий мир корпоративного разгильдяйства, если текущий оплот капитала вдруг да и решит от него избавиться, женщины… ну да с личной жизнью у Михаила всегда был полный швах, так что стоило ли переживать о том, что неизбежно. Это была заслуженная награда, дни, подряд наполненные эйфорией беззаботного, почти детского счастья, и даже мысль о том, что однажды утром сон закончится, и лишь открыв глаза, неудовлетворенный нервный параноик в нём снова начнёт отчаянно работать, приближая шаг за шагом осуществление того плохо осознанного нечто, что составляло теперь его существование. Мозг щедрыми пачками выбрасывал колоссальные дозы эндорфинов, так что любое действие или телодвижение приносило наслаждение, и можно было лишь догадываться, какое счастье в подобном состоянии погонять мяч или даже шайбу, заняться самым что ни на есть спортом, узаконенной игрой для взрослых, в которой последние большей частью безуспешно стараются хоть на миг ещё раз обрести ощущение навсегда потерянного детства.
Спокойствие на грани забвения — разве не это величайшее наслаждение, ради которого принимается абсолютное большинство наркотиков? И хотя, несмотря на консервативную приверженность к алкоголю, Михаилу и приходило иногда на ум, что нечто важное в этой жизни, быть может, проходит мимо него, эти сомнения остались далеко в прошлом, в то время как настоящее признавало лишь один единственный, пусть даже и совершенно не химический элемент.
Вскоре, однако, эйфория уступила место страху, как-то не сразу появившись сначала на задворках сознания лёгкой тоской по привычной деятельности, в чём, пожалуй, и не было ничего удивительного. Ему хорошо было знакомо это ощущение скуки, неизменно преследующего любого, кому довелось познать и впитать ритм большого шумного города, когда и самое прекрасное европейское курортное местечко в компании очаровательной спутницы по прошествии семи-десяти дней превращается в унылый зал ожидания долгожданного рейса назад в пыльную, душную или, наоборот, промозглую Москву, но отравленное гарью естество отчаянно стремится к истокам: унылым своей геометрической правильностью артериям мегаполиса. Гордо называя подобное чувство ностальгией, в такие дни он часто привычным способом проматывал пленку событий, подсаживаясь на виски, дабы заглушить раздражение, порождённое видом моря, идиотски улыбающихся лиц отдыхающих и суетящейся в многочисленных кафе обслуги; ошалелый от детского смеха и набившего оскомину красочного заката, раз за разом вопреки логике психически здорового человека, заставлявшего его нарушать привычный ритм дня, дабы попрощаться с огненно красным солнцем, Михаил еле удерживался от того, чтобы поцеловать бетон столичного аэропорта, лишь только нога путешественника ступала обратно на родную землю, где его ждали бесконечные радости средней успешности москвитянина: унылая квартира в спальном районе, внушительный ряд из бутылок на кухонной полке, ставшие чуть только не добрыми друзьями проститутки и опостылевшая работа, исправно поглощавшая две трети лучшего времени молодости вследствие единственной разумной причины — больше его все равно некуда было бы деть. Спокойно резвясь где-то в глубинах коры головного мозга, лёгкое недомогание постепенно развивалось в болезнь: пресыщенность незаслуженным отдыхом эволюционировала в удовольствие от сознания, что вскоре он всё-таки вернётся в обычный ритм, и тогда работа, выйдя на первый план, снова наполнит его жизнь столь необходимым смыслом.
На второе утро Михаил пожалел, что давшая передышку страсть запаздывает с возвращением, на третье испугался, а на пятый день, безуспешно попытавшись разбудить в себе былую энергию, запаниковал. То, что подчас в сердцах именовалось проклятием, оказалось наслаждением высшего порядка, без которого незадачливый наркоман не мог теперь сколько-нибудь долго существовать, контуры ненужной реальности день за днём уходили за горизонт вместе с пасмурным светом, но утро не приносило желанного облегчения. Чтобы заработать на дозу, можно кого-нибудь ограбить или даже убить, но вещество, до тех пор усердно производимое его мозгом, не нуждалось в убогих материальных стимуляторах и, по сути, жило в его организме само по себе, легко управляя порабощённой бренной плотью и легко оставив её, лишь только увидело в этом какой-то смысл. Известный поисковик в ответ на «Как сделать так, чтобы», предлагая на выбор наиболее частые запросы, неизменно ставил на первое место «меня отпустило, пожалуйста», но у сотен тысяч пережравших химической дряни подростков всех возрастов была и всегда будет надежда на то, что когда-нибудь, но кошмар опьянения всё-таки пройдёт, а начинавший терять нить времени Михаил был лишён и этого последнего утешения. Кляня и распекая насмешницу-судьбу, сделавшую его оружием малопонятной для смертного идеи, он и подумать не мог, что первый более всего нуждается в ней, и может быть, ради того, чтобы поставить на место зарвавшийся кусок мяса, и была предпринята эта передышка, а с ней — ощущение бесцельно прожитой жизни, сознание собственного ничтожества, бесцветное будущее вкупе с полным отсутствием каких-либо желаний… какой уж тут, к чёрту, отдых.
По слухам, некогда одному весьма способному и при этом не лишённому известного чувства юмора существу потребовалось семь дней, чтобы сотворить полный несовершенства мир, а несчастный Михаил вот уже пять как ничего ровным счётом не делал. Взбодрив себя обжигающе холодным душем и поблагодарив вышеуказанного юмориста за будний день, он быстро собрался и только что не побежал в направлении метро, чтобы как можно быстрее достичь желанных этим утром дверей офиса. План его был гениален и прост, как истеричная попытка упившейся трагедией расставания вперемежку с водкой женщины вернуть оставившего её мужчину силой одного лишь пьяного обаяния да неправдоподобной сексуальности, и подобно тому, как безобразная, отталкивающая баба призывно раздвигает ноги в ожидании любимого повелителя, в результате быстро перемещаясь в объятия унитаза, так и потерявшийся команданте слишком много поставил на утренний разговор с коллегой Иваном. Последний с издевательской чёткостью усвоил наказ лидера не озадачивать его делами группы за корпоративными завтраками, а потому вынужден был принимать участие в необременительной болтовне, вместо того чтобы полунамеками, но хотя бы обмолвиться о главном и таким образом попытаться спровоцировать в опустошённом сознании нечто наподобие цепной реакции.
— Знаешь, кого больше всего терпеть не могу? Наших отечественных так называемых менеджеров, — последнее слово Иван умышленно проговорил через звучное «е», — два часа будут висеть на телефоне, объясняя что-то с помощью трёх, с позволения сказать, слов: шоб, чоб и давай, но так в результате ничего организовать не смогут. У них речь не просто бедная, она нищенская какая-то, её даже и замусоренной не назовешь, потому что там и этого нет.
— Далась тебе эта речь, филолог несостоявшийся.
— Предположим, что не сдалась. Но КПД всей этой так называемой деятельности только что не совсем отрицательный: трёп на трёпе, а в сухом остатке вечно получается какой-то жалкий пук и не более. Иногда, когда слышу, прямо-таки хочется надеть серую форму и в плавном замедленном ритме поливать, поливать всё это сборище из mp-40.
— Ты, наверное, думаешь, что, презирая все вокруг, рискуешь максимум сделаться снобом? Но поспешу тебя огорчить: за очередным поворотом тебя вполне может ждать самая обыкновенная паранойя, — Михаил искусственно обострял ситуацию, но его собеседник и не думал обижаться; довольный и счастливый, он запивал помятый круассан бледноватым кофе и продолжал блаженствовать.
— Нет, я не то чтобы против, но они же все, как один, уверены, что работают, не покладая рук, устают ведь, вкалывая по девять часов в сутки, а поставь любого из них красить забор — так он от рака лёгких раньше помрёт за перекурами, чем закончит.
— Скажи, а ты ничего такого не ешь для стимулирования умственной деятельности? А то знакомый мой старый подсел на якобы не вызывающий привыкания невинный препаратик, отпускающийся без рецепта, и за два месяца вошёл в такое пике, что ещё полгода в нормальный ритм возвращался. И как и тебе — до всего ему было дело.
— А ты не сам ли утренний приём чего-нибудь жизнеутверждающего пропустил? — передразнивая чуть презрительную интонацию, бросил в ответ Иван. — Не могу я болтать о машинах и бабах — ни то, ни другое не интересует меня в достаточной степени, а о чём-то посерьёзнее здесь по очевидным причинам говорить нельзя: так и что ты на меня, спрашивается, взъелся? Или там, — он многозначительно качнул головой в сторону, — что не гладко?
— Да нет, в порядке всё. Как обычно, у меня только ступор какой-то, — Михаил, очевидно, боялся раскрыть перед ним все карты, — настроения нет, настроя тоже. Несколько дней уже какая-то апатия: чем, интересно, такую меланхолию лечат?
— Уж точно не посиделками за мнимым кофе и видом на обширный, как наша родина, зад буфетчицы. Сходил бы развеялся, могу и компанию составить, если будет желание.
— Хорошая мысль, я подумаю. И буду компанию иметь в виду, раз уж Вы столь щедры.
— Всегда пожалуйста, а мне, извини, пора бежать: стажёрам на испытательном не принято опаздывать, — и он быстрым шагом направился в сторону лифтов.
Далее по плану у Михаила следовал рутинный день в офисе, сопровождаемый начавшей всё более уверенно подступать депрессией, замыкавшей магический круг безысходности: психологически задавленному человеку намного труднее, встав на ноги, осмотреться и принять верное решение, а значит, и надежды на выздоровление оказывались призрачными. Выздоровление… ещё так недавно он называл это болезнью, и вот теперь ошалело мечется по знакомым углам, надеясь отыскать где-нибудь хотя бы отблеск некогда жизнестойкого вируса, но тщетно: последние следы его исчезли в подпрыгивающей довольной походке Ивана.
Жизнь, лишённая цели, вдруг оказалась глупым нагромождением неясных телодвижений, призванных зачем-то развлекать ставшую ненужной, обессмысленную плоть, кормить её вкусной жратвой, заботиться о ней, продлевать как можно дольше опостылевшее существование во имя одной лишь надежды, проснувшись утром, снова почувствовать неясное, но от того не менее несомненное желание — встав с постели, всего себя посвятить чему-то важному, чему-то, по сути, единственному.
Последующие восемь часов, исключая положенный щедрым трудовым законодательством перерыв на обед, Михаил предавался самой бурной деятельности: в попытке забыться третировал подчинённых, форсировал неприятные разговоры с коллегами и руководителями всех мастей, распекал подрядчиков, не исключая, кстати, и контору Сергея, доставал всех многочисленными e-mail и в целом умудрился в кои-то веки потратить всё без исключения рабочее время на нужды непосредственно работодателя — фокус, который редко кому удаётся повторить хотя бы однажды за весь срок многотрудной карьеры. Следуя, впрочем, корпоративной логике, начальство не особенно было осчастливлено проснувшимся неожиданно вулканом различных поручений и советов, а потому вынуждено было слегка осадить чересчур активного сотрудника, неожиданно прямым текстом предложив ему успокоиться и перестать доставать всех вокруг. Дисциплинированный менеджер покорился — отчасти в силу привитой многолетней практикой исполнительности, отчасти благодаря начавшим осваивать пространство возбуждённого пищевода двумстам миллилитрам как всегда хорошего вискаря, своим подчеркнуто седативным действием успокоившим возбуждённые нервы.
В пять минут седьмого он уже толкался в очереди наиболее ретивых коллег к турникету, успев оценить одинаково стыдливо потупленный взгляд на лицах всех, покидавших рабочее место непосредственно после финального свистка, и в очередной раз отметив разительный контраст между официальной политикой компании, уверявшей, что своевременное окончание рабочего дня есть признак хорошего организатора, и суровой правдой жизни многотысячной организации, предпочитавшей не замечать, как многие особенно усердные труженики ежедневно нарушали сей импровизированный кодекс чести. Стараясь не обдать спиртовыми парами окружающих, а потому не слишком успешно маневрируя в толпе, Михаил задел локтем милую девушку с ресепшн, наступил на ногу какому-то, по-видимому, командированному, но в результате всё-таки оказался в числе первых на улице. Следовало не терять ни минуты, поскольку транспортный коллапс по случаю окончания рабочего дня уже начинался, и метро не было исключением: замешкавшийся рисковал потерять лишние пять минут, толкаясь в стеклянных дверях, и таким образом упустить хороший момент рвануть в не переполненном ещё вагоне навстречу долгожданному приюту в районе кольцевой, а то и вовсе опоздать на электричку, идущую в пугающее неизвестностью замкадье. Он приехал домой, почувствовал себя бесконечно усталым и, последним волевым движением установив на телефоне будильник, упал на кровать.
Быстро провалившись в глубокий сон, Михаил обнаружил себя стоящим в очередной, на этот раз что-то уж слишком длинной очереди, только окружающая действительность разительно переменилась. Вокруг была не просто темнота, но тьма, готовая, казалось, поглотить и растворить любого, кто рискнет один на один остаться с ней. Конец очереди терялся во мраке впереди, а сама она производила какое-то едва заметное мычание или даже гудение, будто растревоженный пчелиный улей. Прислушавшись и сфокусировав на предмете ослабленный слух, стоящий последним Михаил разобрал было детали ближайшего разговора, когда стоявший через два человека впереди обернулся к нему и, предупредив меланхоличного вида пожилого мужчину: «Я перед Вами, будьте любезны не забыть», подошёл к слегка обескураженному новичку. «Платон Евграфович», — представился он и протянул руку. «Паша», — соврал зачем-то Михаил и ощутил крепкое с претензией на мужественность рукопожатие. Это был среднего роста полноватый человек за сорок, одетый в хорошее пальто и добротные, сшитые явно на заказ ботинки. В лице его было что-то ребяческое, и если бы не пенсне, придававшее некоторую серьёзность, то непропорционально большой нос, смеющиеся по-детски глаза и подрагивающие полные жизни розовые щеки не позволили бы Михаилу сдержать невольный смех, пока тот старался придать себе вид сосредоточенной мудрости.
— С прибытием Вас.
— Куда, могу я для начала узнать?
— На покаянную дорогу, в очередь всеобщего очищения, на путь самопознания, в стойло — так тоже говорят некоторые. Вы, позвольте полюбопытствовать, помэрли уже или так, на экскурсию? — в его подчёркнуто интеллигентной, вычурно книжной манере говорить, по-видимому, против воли проскальзывал южнорусский говор, потому как, раскрыв свою национальную принадлежность, он сразу густо покраснел, сменив самодовольный вид на чуть заискивающий.
— Да я не в курсе, честно говоря, — почему-то очень спокойно ответил Михаил.
— Ну, это-таки нетрудно проверить, молодой человек, — говорком одесского лавочника из бабелевских рассказов прошамкал резво новый знакомый. — Позвольте полюбопытствовать, как здесь оказались?
— Не припоминаю, — порывшись в памяти, ответил Михаил.
— Таки, я Вас тогда поздравляю, — всё с тем же еврейским акцентом подхватил Платон Евграфович, — это означает, что Вы точнёхонько спите и непременно нас покинете по прошествии определённого времени. Очень Вам по такому случаю завидую, но также и сожалею, что видимся мы с Вами в первый и последний раз.
— Откуда же такая уверенность? — не очень стараясь поддержать беседу, но всё же заинтересовавшись, спросил новоприбывший.
— Таки, мой хороший, таки, мой молодой человэчек, я Вас сейчас буду просвещать.
— Это замечательно, но никак нельзя обойтись без «таки» и всех этих семитских причмокиваний?
— Вы не любите евреев?
— Отнюдь, но Вы ведь не еврей, тогда зачем этот акцент?
— М-да, еврейский вопрос, как я погляжу, в нынешнюю пору утратил свою остроту и даже, быть может, актуальность. Жаль, буду скучать, откровенно говоря, одним развлечением меньше. Товарищ, что перед Вами, например, готовил не так давно операцию сродни моисеевой по перемещению означенного народа куда-то к чёрту на кулички и очень некогда болезненно отнесся к моему шутливому говорку. Вы не смотрите, что он молчит: очень любит пощекотать нервы разговорчиками на больную тему. Это я, в том числе, чтобы его раздражить изображал из себя дитя израилево, но он научился-таки меня игнорировать. Ну да revenons a nos moutons, как говорят французы, хотя этот язык, насколько я смог уяснить от этого же товарища нынче там, — он указал пальцем вниз, — не в почёте. Итак, Вы, дорогой мой счастливчик, по лёгкому недоразумению попали временно туда, откуда обычно возвращаться не принято. Сон — это такое интересное состояние, в котором сознание, душа если хотите… кстати, как у Вас там нынче по части души, всё так же не модно?
— Да нет, наоборот, от попов нет прохода, — ответил Михаил, начинавший понимать происходящее.
— О, це добре, извольте видеть, мой дорогой товарищ Крепов, я был-таки прав, когда говорил Вам, что не продержится Ваша метаморфоза долго, а Вы-таки всё отказывались мне верить, — товарищ Крепов при этих словах злобно обернулся на Михаила, дёрнул массивной шеей, прорычал что-то нечленораздельное и, видимо, ругательное, но быстро затих и снова уставился в затылок впереди стоящего. — Ну тогда скажем, что душа может покидать ненадолго бренное тело. Лично я, впрочем, всегда был за то, чтобы называть это сознанием, которое, как доказывает наше с Вами здесь нахождение, и безо всякой души вполне себе может претендовать на бессмертие, но, так или иначе, суть не в этом. А дело в том, мой дорогой Павел, что стоим мы с Вами в самой что ни на есть очереди к апостолу Петру, который будет определять — пускать нас в райские кущи или отправлять от греха в ад, хотя по мне — так тысячелетние стояние и само по себе выйдет похуже любого ада. Проблема наша, а хотя Вы и временный у нас гость, но достаточно скоро по местным меркам займёте своё место на постоянной основе, состоит в том, что божественность чужда каких бы то ни было реформ, преобразований или даже улучшений. В своё время заботливый Иисус поставил у ворот Петрушу с мечом и дал ему наказ жёстко просеивать поступающие людские массы — хорошо выражение, да, это я у товарища Крепова научился, у Вас так ещё говорят?
— Нет, — Михаил отрицательно покачал головой, и оратор прямо-таки засиял от радости.
— Вы изволили проспорить, товарищ Крепов, и, надо сказать, я очень рад. Вы знаете, он мне таких страстей порассказал о том, что вы там у себя в России учудили, аж страшно. Ходят слухи, что даже там, — поднял он на этот раз вверх палец, — всполошились изрядно, потому как уж на что они ко всему привычные, но тут вышел совершеннейший перебор. Хотели опять несчастного сына отправлять разбираться в этом деле, а он, понятно, не восторге: «Папа, говорит, зачем мне снова туда, этим поцам ведь что в лоб, что по лбу, только время потеряем». Но отец, известное дело, личность суровая, порешили всё-таки заслать гонца, да по счастью и так, как выясняется, всё развалилось. Опасались, думаю, уж очень. Впрочем, послушав товарища Крепова, это не удивительно — подчинить единому сознанию миллиарды. Океан ведь тоже состоит сначала из капель. Тут единственный, может быть, раз за всю бывшую и будущую историю человечества жалкие, тленные, тщедушные тела замахнулись на такое, что и местным-то управителям не под силу казалось, и взялись-то хорошо, но что-то не срослось. А уж я бы первый от души повеселился — вот была бы штука.
— Позволю себе прервать Вас, — переняв тон рассказчика вмешался Михаил, — но откуда Вам всё известно в таких подробностях?
— О, мне здесь посчастливилось встретить замечательного человека, одного из первых христиан, но изволившего подвергнуть сомнению некоторые из догматов, а потому вынужденного отстоять общую очередь. Так вот он дошёл до самого конца, но, подойдя непосредственно уже к цели, вдруг плюнул, развернулся и пошёл обратно, предпочтя небытие этому, как он выразился, «жалкому фарсу». Так он прошёл всю очередь назад и ушёл ещё дальше назад в неизвестность, но по пути с кем-то перекинулся парой фраз, а мне, как я был тогда последний, и вовсе напоследок излил душу, да и пропал совсем. Так что я хотя и не первоисточник, но всё же заслуживаю некоторого доверия. Но если Вам, впрочем, неинтересно…
— Да нет, отчего же, очень. Продолжайте, прошу Вас.
— Извольте, о чём я? Так вот — про людские массы. Поначалу христиан было немного и глубокоуважаемый Пётр очень даже ничего себе справлялся, но прошло несколько веков, и христианство, как Вы и сами хорошо знаете, распространилось чрезвычайно. Помирать стало страсть как много народу, и переварить этот поток душ стало прежним манером невозможно, но стражник наш и при жизни-то был не слишком смел, про троекратное отречение-то помните, а тут оробел совершенно. Потом он всё ж-таки не чиновник, ни тебе доложить как следует, ни момент подходящий поймать не сумеет, а потому кое-как своими силами сделал из одной очереди десять, потом сто, затем тысячу, чтобы не смотрелось чересчур внушительно, и распихал их аккуратно по пространству, которое у нас тут для посвящённых как воск податливо: крути как захочется. Сейчас этих очередей, надо думать, миллионы в такой же степени, а он знай себе принимает по одному из каждой пару раз в день, и с виду всё выходит очень даже чинно. За должность очень переживает: поставил его сын вопреки отцовской воле да субординации, продвинул, так сказать, близкого товарища, очень он ему полюбился за время земного странствия. И получается, что нагородил тот делов, а сказать страшно, любимого учителя подведёт, да и Сам, как выражается товарищ Крепов, по голове не погладит. А мы мучаемся, ну дак потому мы грешники, то вроде бы всё в целом и правильно. Опять же, рано или поздно каждый ведь дойдёт, хотя бы и за нескончаемое число лет, но как времени у нас здесь нет в наличии, то и срок этот получается весьма условный, так что стоим себе и в ус не дуем. То есть бывают, конечно, буяны или просто любители обойти сложившийся порядок, но никто ещё из этих экспериментаторов не возвращался, пропали как один. Опять же по слухам верный стражник, чтобы начальство каким-нибудь малейшим, но всё же несанкционированным грешком не разозлить, мало кого и пускает, а всё больше шлёт в объятия люцифера, так что, может, лучше здесь постоять лишнего.
Говорят, однако, что по национальному признаку проскочить всё же легче, как-никак — свои люди, оно и логично, потому я акцент и разучиваю. Что ж делать, эти, известное дело, везде пролезут, такой уж народ. То есть, насколько я смог понять, Пётр не совсем уж лапоть, и как-то очереди всё-таки классифицированы по национальному там признаку, религиозному, ещё какому. Раньше думал, что и по степени греховности, но вот товарищ Крепов меня в этом своим присутствием разубедил: на его фоне меня, грешного, можно сразу в архангелы посвящать. Так или иначе, но собирается в каждой очереди народ более-менее свой, может, чтобы хоть поговорить было о чём, ждать-то придётся порядочно. Так что чистокровные идут вроде как отдельно, но если сойти за ихнего, каким-то случаем пролетевшего мимо торы со всеми вытекающими приятностями, то всё-таки шансов больше: так болтают, а я, как говорится, за что купил, за то продал, ну да Вам об этом думать ещё рано. Интересно будет, если Вы каким-то чудесным образом запомните произошедшее с Вами сейчас, что-то Вы тогда поделывать станете, как думаете?
— Честно говоря, не знаю, — задумался Михаил, — но судя по Вашим рассказам, особенно это ничего уже не изменит.
— Вот тут помочь не могу, потому как информации достоверной не имею. Древний мой христианин жаловался, что чуть не на глазок Пётр определяет, кого куда отправить, но как-то слабо верится: хоть ему и перепало от божественной мудрости, но всё же картотека какая-никакая, а должна быть у них, иначе совершенно неприличнейший содом получится, эдак они и всяких там Нечаевых понапропускают. А уж тем только дай срок, они и здесь бомбы бросать начнут, такой народ.
— Чем они Вам-то не угодили? — улыбнулся Михаил.
— Не люблю я беспорядок, дорогой Вы мой Павел. Худой мир лучше плохой войны, какой ни есть. Закон всё-таки лучше, чем такие господа как вот товарищ Крепов. Опять же у нас на Руси бунт никогда ещё не приводил к чему-либо стоящему или хотя бы заслуживающему чего-либо, кроме единственно порицания. Нашему народу, даю несуществующую более руку свою на отсечение, издревле не хватает простого созидательного труда, не ради какой-нибудь великой идеи, а так, на самом простейшем бытовом уровне, единственно для собственного обогащения и последующего удовольствия. Мы же всё стремимся украсть или отобрать, иначе откуда, как Вы думаете, это отчаянное желание отнять у богатых с тем однако, чтобы непременно разделить все поровну. Это именно тот же грабёж, быстрое обогащение под прикрытием личины справедливости, потому-что отнимает непременно бедный, которому приятнее здесь и сейчас урвать небольшой кусок, нежели полжизни работать, чтобы в результате хотя бы и получить вдесятеро больше. Вы думаете, что они с этим куском делать станут? Да какое там думаете, Вы знаете: они его пропьют и прогуляют непременно, и скажите, скажите мне, разве это не так?
— Не совсем, если быть точным. Вам разве товарищ Крепов не рассказывал?
— Товарищу Крепову в этом вопросе у меня веры нет по одной простой причине: он идиот. Его собственные же, так сказать, братья, приговорили неизвестно за что к расстрелу и скоренько прикончили в том же самом подвале, где он до того исправно уменьшал лучшую часть народонаселения матушки-России, а он как был патриотом своей извратившейся до неузнаваемости родины, так им и остался. Это фанатик, причём фанатик добровольный, самый страшный то есть, для такого ничто не будет препятствием, если только кто-то укажет ему на единственно верную цель.
— Да, мне бы такой как раз не помешал, — неожиданно вырвалось у Михаила, — товарищ Крепов, у Вас как там, — подражая Платону Евграфовичу, указал вниз Михаил, — потомства или хоть какого помёта не осталось на гражданке?
Гордый винтик машины пролетарской диктатуры в ответ на это приоткрыл рот, затем сжал губы и высунул на мгновение кончик языка, после чего, отвернувшись, принял знакомое положение.
— Это он Вам в лицо плюнул, — пришёл на помощь Платон Евграфович, — у нас тут с материей по очевидным причинам дела обстоят неважно, поэтому мы ничего не потребляем и в свою очередь никаких веществ и отходов не производим, а усвоенная за долгие годы усердного труда привычка, как видите, осталась. Скажите мне, дорогой Павел, так неужели наша многострадальная Родина снова плодит на своем теле этих паразитов-революционеров?
— Есть такое дело. Один из них, быть может, стоит сейчас перед Вам, — инстинктивно выпрямив спину, ответил Михаил.
— Послушайте, милейший, разве богатая — да какой там богатая, это у нас была богатая, а теперь богатейшая уже история не научила Вас достаточно? Неужели Вы не понимаете: единственное, что может спасти Россию — это отсутствие каких-либо ещё потрясений. Пережить насилие товарищем Креповым и его сподручными — это подвиг, который совершила наша Родина, но она не может делать это беспрестанно. Дайте ей отдохнуть, взрасти новыми плодами, и Вы увидите как, пусть медленно, но она будет расцветать, и, конечно, уже лишь Вашим детям суждено будет застать этот расцвет, но это всё же лучше, чем снова низвергнуть её в пропасть очередного дикого эксперимента, из которого она, скорее всего, уже и не выберется. Неужели до сих пор не понимают у нас столь простых вещей?
— Да все всё понимают, Платон Евграфович, только все и всё, с тех пор как Вы в бозе почили, очень поменялось, да и со времён этого тоже, — кивнул он в сторону прислушивавшегося Крепова, — хотя нет, пожалуй он ещё поймет. Никогда нам, — почему-то немного гордясь в этот момент принадлежностью к идейному немногословному товарищу на фоне болтливого интеллигента, — дела не было до России и её проблем, именно это вы понять не могли, да и не хотели. Что тогда, что сейчас мы претворяем в жизнь идею, которую лишь предстоит сделать великой, а пока это лишь порождение ума одного, в крайнем случае нескольких людей. Вы правильно заметили, что все здесь всполошились, когда они попробовали первый раз, и не зря порядком засуетились, я теперь это ещё лучше понял, потому что идея — это уже что-то от их мира, их вотчина, на которую замахнулись бессловесные до того рабы и благодарные потребители религиозного продукта. Такой аккумулированной энергией можно при случае раскачать и вот это самое здание, а может быть и разрушить, и тогда посмотрим, что там на самом деле за рай и ад, да какое без дураков устройство у вселенной. Вы здесь полтора века, как я понимаю, стоите, а этот недотёпистый еле образованный горе-пролетарий за два десятилетия чуть весь мир под себя не подмял, да ваши тут, видать, подсуетились с Гитлером, не зря же мистик был тот ещё: советоваться, наверное, так же во сне приходил. Им что отец, что сын — всё по боку, и вот это-то больше всего и привлекало да и привлекает до сих пор. Не удержите вы это стадо, сколько бы ни пытались. И мы ещё увидимся с Вами, и именно здесь, только я в этой чёртовой колонне смертников стоять не буду, уж лучше в бездну, но потому что сам так решил, а не какой-то неграмотный рыбак-выдвиженец. Всё, пожалуй, довольно на сегодня впечатлений.
В этот момент Крепов резко повернулся к нему и, глядя на него сияющим, почти влюблённым взглядом, протянул свою широкую холёную ладонь со словами: «Жму руку, товарищ», но Михаил только презрительно оглядел его и со словами: «Твоё место в стойле, убогий», размахнувшись, ударил по лицу. Целясь чётко в челюсть, он, тем не менее, лишь размазал обессилевшим почему-то кулаком удар, и, видя как явно более опытный в мордобое чекист готовит ответный выпад, резко дёрнулся всем телом и проснулся.
Он всё так же лежал дома на кровати. Под тёплым одеялом было жарко, страшно хотелось пить, но, презрев насущные потребности организма, Михаил ещё раз воспроизвёл подробности только что виденного сна, желая отпечатать их в памяти. Напрашивался вывод, что рождённые сознанием и подхлестываемые текущими переживаниями сновидения могут иногда дать возможность взглянуть на проблему незамыленным дневными переживаниями взглядом, охватить что-то требующее анализа целиком и помочь таким образом с решением наболевшего. И хотя пользы от того, что приснилось ему только что, с виду не предвиделось никакой, он всё же решил запомнить даже мельчайшие подробности, повинуясь более инстинкту, нежели разуму. К тому же его влекла яркость, с которой на этот раз сознание разыграло перед ним эту маленькую сцену, хотя та происходила по сути в кромешной тьме, но слова, произнесённые и сказанные лично им, являли собой пример широчайшей палитры мыслей и эмоций, порождённых как будто даже и не его разумом. Кто-то неотступно следил за каждым его шагом, подталкивая к нужным решениям и силами внешних с виду ничего не значащих обстоятельств указывая на совершённые ошибки. На фоне бездеятельности последних дней это вселяло долгожданную уверенность, почти что веру в себя.
ИСПЫТАНИЕ
Так уж повелось, что ни одна стоящая мужская затея не обходится без участия женщины, участия часто антисозидательного, почти что разрушительного и редко, очень редко — по-настоящему что-нибудь дарующего или хотя бы дающего. Михаил не избежал участи всех сколько-нибудь неординарных личностей, которым суждено было подвергнуть свое творящее начало испытанию вездесущим инь. Он заметил её в метро в час пик: сквозь приятную дремоту успевшего занять сидячее место пассажира на мгновение открыл глаза и увидел перед собой приятный женский стан, хотя и закрытый по случаю холодной погоды стильным пальто серого цвета, но всё-таки отчетливо выдающий стройные ножки, закончившиеся к вящей радости наблюдавшего хорошими бедрами. Радости, впрочем, суждено было улетучиться, когда Михаил не избежал соблазна и поднял взгляд выше: фигуру завершала приятно, в меру выдающаяся грудь, лицо немного восточного типа и в довершение — копна неестественно ярких чёрных волос. Не то чтобы привычно дремавший до сей поры Михаил пал мгновенной жертвой какой-то божественной красоты, отнюдь: перед ним стояла симпатичная, может, сними с неё пальто, окажется даже красивая девушка, но не более. Много их таких встречаешь в московской подземке, которая для мужчины есть один большой клуб знакомств по интересам и без оных.
Он продолжал дремать, поминутно открывая глаза, дабы убедиться, что всё ещё здесь нежный кашемир: так захотелось ему назвать манящую серую ткань, может, потому что звучало приятно и элегантно, а скорее — потому что других названий просто не знал. В очередной раз открыв глаза, он констатировал исчезновение приятного видения, глубоко вздохнул и по привычке всех не слишком решительных мужчин стал убеждать себя, что девушка в целом обычная, кто его знает, что там под одеждой, опять же по лицу не скажешь, сколько ей лет — там, может, сидит хороший тридцатник, да и вообще она выходила на две станции раньше него, можно опоздать на работу, и так далее убаюкивал растревоженное воображение Михаил, пока не услышал: «Осторожно двери закрываются».
В следующее две секунды, пока уставший голос объявлял следующую станцию, он вскочил и, прорываясь сквозь толпу, ринулся к выходу. Казалось бы, он должен был встретить сопротивление озлобленной людской массы, но публика, закономерно приняв его за проспавшего свою станцию, хотя и без лишней радости, но в целом охотно, с редким матерком подалась в стороны, пропуская его навстречу чему-то. Опять вялая толпа, эскалатор, на котором он пристально следит за своей избранницей, ощущение всё ещё не закончившегося сна.
«Впрочем, не ехать же теперь за ней, так можно и на работу опоздать», — твердит отрывистой морзянкой рассудок, всё это происходит будто бы не с ним; вдруг неожиданный всплеск адреналина, когда он обгоняет её, останавливает и, не слишком плохо для запыхавшегося кретина, произносит совершенно без столь нужной ему сейчас самоуверенности:
— Девушка, я понимаю, что нет ничего банальнее, но я буду идиотом, если не попробую с Вами познакомиться.
Реплика кажется ему самому настолько удачной импровизацией в подобных обстоятельствах, что он теряет дальнейшую нить разговора, который ведь продолжается, а значит, дело пошло: какие-то незначащие фразы, и вот он уже спешно вынимает из рюкзака отрывок бумажки и ручку, чтобы записать номер её телефона, попутно вспоминая, что является обладателем мобильника, и какого, спрашивается, чёрта, тогда не достал его. Бумажка, как назло, пестрила номерами, что, как ни странно, приятно удивило девушку, и она произнесла что-то вроде: «Я смотрю, Вы часто знакомитесь в метро».
Честность — самое глупое, что можно придумать в общении с женщинами, и Михаил откровенно признался, что это всего лишь номера сервиcного центра, но, по счастью, то ли из-за поспешной готовности, с которой он это сказал, то ли ещё почему, но девушка, её имя было Ирина, ни на секунду не поверила в то, как, к слову сказать, блестяще, вышел из щекотливой ситуации этот такой ещё вполне молодой человек. Быстрое прощание, и обладатель заветного телефона поехал на эскалаторе обратно, то ли спеша на работу, то ли убегая, чтобы не упустить удачу, но провожаемый благодарным взглядом девушки, которой приятна, в принципе, любая мелочь, совершённая в её честь, пусть даже кому-то всего лишь пришлось выйти на пару станций раньше, чтобы попытаться заполучить её номер. Кто знает, какие мысли тогда пронеслись в её голове, да и важно ли это знать; а, впрочем, были ли там вообще мысли, добавит саркастически настроенное мужское эго, и, наверное, будет отчасти право, но сейчас Михаил был полон приятного ощущения совершённого поступка: не ради знакомства с девушкой, не ради своей любви или похоти, а лишь ради того, чтобы избежать чувства разочарования от чего-то не сделанного. И как ни незначительна может показаться причина, она во многом и есть на самом деле двигатель многих и многих поступков, такая вот простая убогая мотивация — чтобы не было потом мучительно больно.
Не останавливаясь тем же вечером и двух часов в местном грузинском ресторане на стадии недолгой романтической привязанности, Михаил каким-то чудесным образом оказался героем постельной сцены с двумя такими разными любовниками, потому что, хотя и страдая чрезмерной любовью к алкоголю, остальных эмоций был почти что лишён, его же избранница в них просто купалась. Они были смыслом её существования, и она наполняла ими всё, что попадалось на её пути. Ирина была полной его противоположностью, не минусом, который так притягивает плюс, но собранием всех качеств, которых он не любил, даже ненавидел в людях. Непостоянство и непоследовательность, эта дикая эмоциональность, которую приходилось прямо-таки силой хотя бы на время гасить, ревность и злость — настоящая, животная, бессмысленная злоба на весь так сильно обидевший её мир, на судьбу и провидение, на него — любого него, который был с ней сейчас рядом. Такое не могло вызвать в нём ничего, кроме отвращения, и всё же… этот тонкий, чуть вульгарный аромат её духов. Из этого тела сочилась жизнь, чистая и неподдельная. Это тело не знало сомнений и иных страстей, кроме страстей любовных; последние дарят ощущение эйфории, первые разлагают душу ещё при жизни. От неё не исходил этот привычный, хотя и едва уловимый запах тления, когда жизнь подменяется существованием, заботящимся лишь о том, чтобы продлить самое себя, и потому избегающим сильных переживаний, дабы не заработать лишний седой волос или морщину.
Она жила, эта вечная крыловская стрекоза, упивалась мгновением своей молодости, щедро растрачивая её в потоках наслаждений. С одинаковой страстью отдавалась она как пороку, так и благодеянию, следуя порывам своего сердца, души да хоть бы и матки, но только не мозга. Именно мозга, а не ума, потому что, обнимая эту кристаллизованную сексуальность и красоту, Михаил чувствовал, что ум и интеллект в понятных ему доселе формах оставляют его, и пусть на одну ночь, но он научился вдыхать эту эссенцию чистого счастья, ибо обладать ею сейчас и было счастьем истинным, которое ощущаешь всем дрожащим от восторга нутром. Её полуулыбка, слегка раздвинутые, как бы в презрительной усмешке уголки рта, была создана для того, чтобы влюбиться в неё без памяти, и нимфа, трепещущая от наслаждения в его руках, очевидно не раз бывала предметом самой пылкой страсти и самой нежной любви, слитых воедино в поклонении её совершенству.
Как и отчего это пришло, Михаил не успел даже заметить, не то что понять. Он будто украдкой пристыженный наблюдал бесконечный порнофильм с самим собой в главной роли, сидя в партере амстердамского кинотеатра. Всё, что связывало его с Ириной, отдавало какой-то пошлой театральностью, а потому казалось нереальным и призрачным, покрытым дымкой сандаловых благовоний, которыми она так любила накурить любое место, где оказывалась. Чувство пришло внезапно. Ещё минуту назад он мог думать о том, что ему нравится в ней — удивительная пьянящая красота и обаяние, нежность её прикосновений. Понимал и осознавал, что всё глубже погружается в этот прекрасный омут, и за сильной привязанностью уже видел на горизонте очертания чего-то нового, неизвестного. В следующее мгновение всё изменилось: подобно вспышке, его осенило, что он больше не может думать о каких-то отдельных её чертах, этот совершенный бриллиант невозможно даже мысленно разделить на части. Было бы глупо оценивать и рассуждать о красоте солнца, которое давало ему жизнь.
Однако после бессонной ночи он нечеловеческим усилием всё-таки вынырнул. В буквальном смысле слова огляделся по сторонам и понял, что разум устоял. Было непонятно, как долго он сможет прожить без неё, но, очевидно, грело осознание того, что некоторое время всё-таки сможет. Большего в этот момент ему не хотелось и желать, тем более что, проведя с ней считанные часы в безудержной эйфории страсти и секса, он отчего-то почувствовал себя свежим и бодрым, но, боже, каким же истощённым, прямо-таки выпотрошенным. Как же не правы те, кто наивно полагает, будто женщины — это единственные наслаждения жизни, которые не вредны нам. Здоровью — может быть, а хоть бы даже и полезны, но как же эти дьявольские создания высасывают из нас всё самое лучшее, живое, жажду даже не жить, но творить и созидать. Конечно, он сам лично хотел посвятить себя отнюдь не созиданию, и вообще вся эта лирика была не очень уместна в его положении, но он и так уже стал существенно меньше пить, а постоянное напряжение и умственная деятельность требовали иногда хорошего форматирования жёсткого диска, так почему бы не позволять себе время от времени изменять любимому алкоголю с новым увлечением. Мысленно обозвав этим в данных обстоятельствах почти ругательством объект своей страсти, Михаил полной грудью вдохнул тусклый холодный воздух и быстрым чётким шагом довольного жизнью человека зашагал к метро. Бедный влюблённый, он принял за чистую монету обман сознания. Ему показалось, что чувство угасает — но спустя некоторое время его ещё больше захлестнула страсть.
Уже готовясь нырнуть в подземелье лучшей транспортной артерии города, Михаил вдруг просиял от только что пронёсшейся в его, как видно, всё-таки отдохнувшем мозгу неожиданной новой мысли. Импульсом к ней послужил незамысловатый диалог типичной молодой столичной семьи, то есть приезжих мужчины и девушки из Кемерово и Орловской области соответственно, решивших, объединив усилия, снять одну квартиру на двоих, а заодно уж и соединить на время истосковавшиеся по теплоте и ласке юные сердца. Результатом столь закономерного союза сделалось нежное прощание влюблённых на остановке, когда, слишком увлекшись потискиванием милой подруги, здоровенный детина решил оставить без внимания подошедший автобус, и тогда его спутница, нежно, но решительно высвободившись из крепких объятий, прощебетала ласково-укоризненно: «Ну всё, Андрюшечка, бери пальтушку, ведрушку и ехай». По-видимому, обиженный столь решительным отпором, Андрей тут же собрал в охапку указанные предметы и, бросив через плечо: «До вечера», решительно втиснулся в и без того переполненный транспорт, слегка утрамбовав чуть хрипнувшую интеллигентную старушку и ведром задев несчастного дохляка студента. Обе жертвы предпочли молча сносить ниспосланные провидением неудобства, хотя бабуля и причитала беззвучно, но закрывшиеся со скрипом двери скрыли от Михаила развязку трагедии, оставив в окне лишь могучую, как добротный капустный кoчан, голову покорителя столицы. Намёк провидения был слишком очевиден, поэтому, лишь только зайдя в кабинет, он позвонил Сергею с целью договориться о путешествии в гости к его загадочному другу-отшельнику. В трубке послышался сонный измученный голос, коротко поинтересовавшийся: «Что-нибудь срочное?», и, получив отрицательный ответ, пообещал набрать позже.
Несомненные преимущества владения частным бизнесом явно были налицо, поскольку ни одна самая блестящая карьера не избавит её обладателя от необходимости ежедневно, разве что не прямо к девяти ноль-ноль приходить на опостылевшую работу и проводить в заточении положенные уставом часы. Коварный трюк офисной рутины в том и состоит, что со временем заставляет относиться к потраченному времени по известному солдатскому принципу: «Солдат спит — служба идёт», забывая, что несчастный воин являет собой почти ещё подростка в самом расцвете сил, и, оттрубив положенное, он вернётся на долгожданную гражданку, где его будут ждать все удовольствия мира молодости. В свою очередь, тянущего унылую лямку хитрого клерка ждёт приближающаяся с каждым годом старость, которая уж точно не подарит ему массу новых впечатлений на не больно-таки долгожданной пенсии.
«Что ж, закономерный бонус для решительных и смелых, предпочитающих риск гарантированной усиленной пайке, — подумал Михаил, — только как быть с теми, кому это досталось без полагающихся случаю усилий? Но разве кто-то всерьёз станет верить в столь расплывчатое понятие как справедливость? В главном устройство современного общества никак не отличается от того же рабовладельческого, просто шкала абсцисс сузилась: если раньше на ней слева значились гротескные страдания невольника, а справа, наоборот, бесчисленные удовольствия одного, владеющего многими, особенно если симпатичными женщинами, то сейчас это превратилось во вполне сытую бедность да узаконенные наслаждения богатого напротив, но суть от этого не изменилась нисколько. Величайший социальный эксперимент и хотел уравнять человечество, заставив одинаково работать всех без исключения, но не учёл, что на всякую симпатичную бабу всегда найдутся желающие обеспечить её будущность, а заодно свою похоть, ценой двукратной производственной нагрузки, кто-то, неспособный к изнурительному труду, но охочий до соблазнительных прелестей, предпочтёт своровать, третий — сломать пыхтящего у станка рядом и заставить несчастного вкалывать больше из одного лишь страха, но так или иначе общество возьмёт своё, расслоится и превратит всё, что угодно, в наследие древнеримского права. Ничего, конечно, плохого, но временами делается скучновато», — телефонный звонок и высветившееся имя одного из первых лиц компании возвестили началo рабочего дня, попутно решительно опровергнув чуть самонадеянный вывод Михаила.
Сергей перезвонил, как обещал, и, выразив готовность отправиться на покорение сельского философа хоть немедленно, условился о времени, а наиболее удобным местом встречи снова оказалась его расположенная в центре квартира. До выходных оставался ещё целый день, в конторе дела шли своим чередом, не требуя присутствия горячо любимого руководителя, а доступные столичные развлечения успели ему уже изрядно приесться; но случается, человек ощущает бессознательную потребность действия, а лучше движение — в каком угодно направлении.
В этот унылый вечер, когда сама природа, казалось, брезгливо отвернулась от дела рук своих, выразившегося в сероватой грязной каше, покрытой неестественно низким хмурым небом, почти задевавшим крыши отсыревших многоэтажек, Сергей для разнообразия решил прогуляться самым что ни на есть пешком, находя странное удовольствие в созерцании промёрзших озлобленных прохожих. Он целенаправленно шёл неизвестно куда, по возможности прямо, пока ведомый коварными московскими переулками не оказался неожиданно недалеко от знакомого полуресторана-полуклуба для премиальной, как он шутя это называл, столичной публики.
Музыкальные пристрастия завсегдатаев подобных заведений представляют, отчасти в силу возраста, жутковатую смесь из отечественной попсы времен девяностых, Высоцкого с его многочисленными современными подражателями, какого-нибудь краткого фрагмента Чайковского, услышанного в далёком школьном детстве, и всех без исключения модных западнее Вислы исполнителей. Возможно, поэтому ещё вчера приютивший на ночь одного из лучших британских ди-джеев клуб сегодня открывал свои объятия в сопровождении некоего «Вале-е-ры», резковатым дискантом пугавшего неопытных посетителей. Отчасти здесь есть повод для определённой гордости за нашего человека, который хотя бы в своей-то стране научился после долгих лет тренировок плевать на какие-бы то ни было условности и оттягивается теперь по полной.
«Валера так Валера», — только и успел подумать Сергей, когда чья-то мнимо дружеская рука схватила его под локоть. Недовольно повернувшись, он узрел противную харю, расплывшуюся в загадочной обольстительной улыбке. Данный конкретный индивид, среднего роста полноватенький увалень c бегающими маленькими глазками, прозванный знакомыми фармацевтом, отличался тем, что способен был силой одних лицевых мышц проиллюстрировать — когда, сколько, чего и в каком количестве он сегодня употреблял. В тот день речь явно шла об экстази, марихуане и кокаине, принятых вопреки рекомендации дилера почти одновременно, чем и обусловлена была некоторая потерянность слегка подтрусившего завсегдатая здешних тусовок. «Чувак, как я сейчас ехал, это огонь», — универсальный речевой оборот, подходящий под любые переживания, стоило лишь поменять глагол на «трахал», «жёг» или «посрал». К слову, последнее чаще других вызывало у Стасика, так его звали, сильнейшие положительные эмоции, исключая случаи, когда, перебрав наркоты, он совершал это священнодействие непосредственно на диване, предусмотрительно не сняв перед этим штаны, поскольку прилюдное испражнение могло грозить ему чёрной картой клуба, в то время как несколько пострадавшие от энергичного напора трусы он широким гусарским жестом просто оставлял в туалете, непременно развешивая их поперёк зеркала. Сия, на первый взгляд, странноватая демонстрация могучих возможностей собственного организма по сути своей идентична позёрству качка химика, навешивающего запредельный вес на олимпийский гриф.
К чести Стасика стоит отметить, что он делал это, во-первых, почти без вреда для окружающих, во-вторых, отнюдь не специально, а в-третьих, каждый раз искренне смущаясь произошедшим, так что хорошо знавшие его друзья со временем научились по испуганно-робкому лицу определять наступивший «шоколадный приход», после чего вежливо отсаживались, давая обезумевшему от горя товарищу привычные десять минут на осознание произошедшего и ещё пять — на закрепление стяга в положенном месте. «Номер три», — возвращаясь, неизменно сообщал он гордо, имея в виду, что плод его сегодняшних усилий разместился в третьей от входа в туалет кабинке, куда благоразумнее не наведываться в ближайший как минимум час.
Вообще лет двести назад он был бы тем, что называется, добрым малым, угощая в родном гусарском полку шампанским кого ни попадя, ходил бы в бой как все, избегал бы не из страха, но боязни выделиться дуэлей, и кончил жизнь довольным благодушным холостяком в триста душ, потягивающим чубук и развлекающимся охотой, но многочисленные соблазны в сочетании с неумением отделяться от коллектива превратили его в меланхоличного бесхребетного размазню, необходимого компании в качестве шута и ещё более — для безусловного поддержания любой самой идиотской инициативы: стоило одному из них придумать какой-нибудь фокус, как взятый за шкирбон Стасик тут же превращал больное воображение одного в осознанное желание меньшинства, давая стимул к дальнейшей агитации. Он был настолько смешон и безобразен, что не пользовался успехом у женщин совершенно, хотя время от времени рядом с ним появлялись недальновидные любительницы охмурить богатенького сыночка и затащить его в ЗАГС, пока лучших из них после официального знакомства с родителями не прибирал в любовницы отец, а те, что поплоше, вскоре соображали, как непередаваемо далёк их потенциальный благоверный от папиных капиталов, а потому ретировались с унизительной даже поспешностью.
В очередной раз брошенный Стасик, тем не менее, не обижался, сознавая за собой весьма скромный набор из подобающих мужчине достоинств, и, было, переключился на соответствующих, как думалось, его внешности дам, поражая друзей удивительными подчас сочетаниями уродливости форм и пустоты содержания, пока с удивлением не обнаружил, что даже эти воплощённые иллюстрации к стихотворениям Хармса были совершеннейшим образом убеждены в своей исключительной красоте не без примеси обольстительного шарма, так что оставалось лишь устало краснеть, когда те пускали в ход могучее женское обаяние. Ему нужно было просто снять какой-нибудь приезжей молодухе квартиру за сорок тысяч, и в благодарность за такую щедрость, а ещё пуще — за возможность отдыхать в лучших московских клубах, раздражая воображение оставленных подруг и провинциальных ухажёров, она бы даже со временем его полюбила, вероятнее всего, после того, как обошедшая её на школьном выпускном бывшая прима класса, приехавшая к ней в гости, не принялась вдруг с видимым усердием обхаживать щедрого содержателя. В ту ночь и трижды обосравшийся Стасик испытал бы на себе всю силу податливой женской сексуальности, превратившись вследствие настойчивых томных увещеваний в грубого ненасытного самца, чтобы скучающей в соседней комнате гостье стало очевидным, какой удивительно твёрдый кладезь достоинств скрывается под его слегка отвисшим брюшком. Всякая коммерция, впрочем, была чужда лёгкому жизнерадостному характеру этого непременного деревенского дурачка, который жизненно необходим и в самой luxury village, а потому он так и остался неоприходованным, изредка пробавляясь компанией случайной, не в меру нанюхавшейся девки, готовой отдать всё что угодно за продолжение дорожной карты.
Как ни странно, из всех многочисленных знакомых Сергей больше всего благоволил именно этому бестолковому увальню, быть может, где-то в глубине души сопереживая его жалкой судьбе, которая в иных обстоятельствах вполне могла бы сложиться иначе. И если такие, как он, и составляли ненавистный их группе класс вечно жующих убогих потребителей, то стоило признать, что конкретно Стасян во всю жизнь, наверное, не сделал никому зла, а если и вырос таким, то вследствие нескончаемых оскорблений разочарованного отца, которыми тот пичкал единственное чадо с того момента, как тот себя помнил.
Папаше-моралисту не приходило в голову, что сын не виноват, если ему не приходилось ходить ежедневно пешком три километра в школу, когда есть водитель, пересчитывать десять раз до этого сосчитанные копейки в школьной столовой, чтобы, подвергаясь знакомому ребенку унижению сверстниками вкупе с презрительными взглядами обслуги, набирать себе несколько порций чёрного хлеба, будучи не в состоянии купить второе или даже первое. «Дома забыл взять», — тихо оправдываясь неизвестно перед кем, рассовывал он в карманы школьной формы хлеб и, пройдя под палящим жаром десятков глаз до выхода, преодолев-таки роковые двери, бегом устремлялся под лестницу первого этажа, ведущую в подсобку. Там он, давясь, заглатывал сухой хлебный мякиш, преодолевая вызванную голодом тошноту, чтобы успеть расправиться с долгожданной едой, пока любители непритязательных развлечений из классов постарше не навестят его одинокое пристанище, чтобы, отобрав у него чёрные, магически притягательные куски, растереть ими наиболее выразительные, по их мнению, части тела, и, бросив на пол, наблюдать, как обливающийся бессильными слезами третьеклашка не может оторвать от них взгляд.
«Жри, а то в труху растопчем», — шутя грозили они и иногда действительно претворяли в жизнь страшную угрозу, но чаще звонок прерывал их весёлые игрища, и, пнув его напоследок с досады, они убегали, оставляя на грязном полу манящие корки. Рискуя остаться голодным вторые сутки, а по понедельникам и третьи, потому как это была единственная еда, он, тем не менее, ни разу не притронулся к осквернённому хлебу раньше, чем снова оставался один, даже когда подкашивающиеся от слабости и напряжённого ожидания ноги не выдерживали, и он бессильно опускался на карачки под радостные повизгивания возбуждённой толпы. В десять лет его силе воле и знанию жизни позавидовал бы всякий мужчина в расцвете сил, и, дожёвывая беспредельно вкусную, несмотря на однообразные старания школьников, горбушку, он однажды спокойно решил добиться всего, переступив соответственно через кого и что угодно, но гарантировать себя от повторения этой сцены в грядущей взрослой жизни. И добился, силой характера в сочетании с благоприятствующими обстоятельствами второй половины восьмидесятых, урвав положенный ему от проведения кусок, но по иронии не смог передать единственному сыну и жалкой доли накопленных годами достоинств, превратив того в нервного затюканного неудачника.
Неожиданно Сергею пришла в голову интересная мысль, и привыкший особенно не противиться любым своим желаниям он тут же взялся претворять её в жизнь.
— Послушай, Стас, как хорошо, что тебя встретил, мне как раз нужна помощь.
Стасик, весьма слабо представлявший, чем таким он может быть полезен в принципе, а Сергею в частности, тем не менее, как мог, изобразил лицом готовность всячески услужить товарищу: дар речи к нему пока ещё не вернулся.
— У меня тут что-то вроде деловой встречи с одним знакомым, и будет ещё компания из трёх-четырёх девушек для, так сказать, общего антуража, и было бы неплохо тебе их малость поразвлечь, когда нам, может быть, понадобится минут на двадцать-тридцать отойти, чтобы поговорить без свидетелей. Дам бросать, сам понимаешь, не чудо как прилично: а тут ты их как раз и развлечёшь.
Накачавшийся доброй половины таблицы Менделеева, определённый в Дон Жуаны Стас попытался сообразно приятной оказии принять мужественную позу, но, несколько переборщив с выставлением далеко вперёд подобия мужской груди, поскользнулся и стал падать на спину, так что лишь вмешательство расторопных охранников клуба спасло его от перспективы разбить затылок о малопритязательный в подобном случае керамогранит. Поблагодарив мычанием спасителей, он жестами весьма доходчиво попросил небольшую паузу, дабы посетить предварительно уборную, где предусмотрительно облегчился всеми доступными способами. Затерев рвотное пятно на рубашке намоченной салфеткой, он поспешно вернулся к страждущему помощи другу и, представ на этот раз во всей красе, коротко резюмировал: «Я готов». В последнем трудно было усомниться, принимая во внимание не застегнутую молнию на брюках, лишь частично заправленную рубашку и цветастые трусы, то тут, то там грозившие начать превалировать над остальным туалетом. Любой другой был бы на его месте отвратителен, но Стасик был кладезем какого-то светлого природного обаяния, легко компенсировавшего все его не такие уж и многочисленные недостатки. Искренность в сочетании с непосредственностью — более чем редкие в пределах МКАД качества, удачно дополняли его образ, превращая жадного до удовольствий развратного бездельника в милого бестолкового простака, который в отсутствие необходимости хоть сколько-нибудь работать лениво плыл по течению, принимая сообразную с излучинами реки форму. Если бы однажды избранная московская тусовка неожиданно забросила наркотики, сменив пафосные клубы на бассейн и спортзал, он в числе первых стал бы с привычным усердием осваивать баттерфляй и тягать железо, ведомый лишь увлечением большинства. По мнению лично Сергея, его призванием и должен был стать профессиональный спорт, которому слишком образованный отец считал недостойным посвящать не то что жизнь, но даже сколько-нибудь длительное время, а потому ещё в детстве поставил крест на футбольной карьере сына, отобрав у несчастного ребёнка мяч и в пять лет усадив за «Элементарный учебник физики», на деле оказавшийся каким-то пособием для аспирантов профильных вузов.
Нанятый для дошкольника гувернёр-преподаватель, трепетавший от одного взгляда требовательного работодателя, так за два года и не решился открыть ему истинное предназначение легкомысленной книжки, предпочтя сломать жизнь богатенькому сыночку, нежели лишить прибыльного места себя. Всячески поддерживая начинания родителя, он вдолбил обалдевшему пацану гомеровскую «Илиаду» так, что тот и спустя четверть века в состоянии крайней невменяемости лепетал: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса», удивляя своих менее образованных сверстников. В шесть лет он мог без посторонней помощи добраться при случае из точки А в точку Б в Лондоне или Риме, изъясняясь на английском или итальянском соответственно, а, переступив окрашенный для чего-то золотой краской порог одной из первых так называемых элитных школ, знал уже таблицу умножения. Сверстники, впрочем, не оценили изысканного сочетания презрительной молчаливости с бьющей через край эрудицией и на третий день хорошенько накостыляли юному гению, не забыв помочиться для пущей доходчивости в рюкзак, по иронии судьбы, загнав обеспеченного отпрыска в знакомую папе колею изгоя. Родитель в ответ на слезные мольбы чада о помощи, уже не стесняясь, как взрослого, хорошенько обматерил сына-тряпку, поставил тому на вид жалкую физическую форму и толстый зад, посоветовав разбираться с проблемами самому. Затем последовала рутинная лекция о счастливой безмерно судьбе, которая избавила его от голодного детства и нищей юности, подзатыльник в виде красочной иллюстрации окружающего благосостояния, и отец удалился в спальню жаловаться молодой жене на её убогие гены, превратившие сильное волевое ДНК в эдакую размазню. Мама, впрочем, к тому времени стала одинаково равнодушной как к мужу, так и к сыну, сосредоточившись на удовольствиях предательски уходящей молодости, а потому давно забросила всё, что не имело непосредственного отношения к развлечению страстно полюбившейся ей собственной персоны.
Размышляя над создавшейся не слишком приятной ситуацией, Стасик прикинул, сколько времени займёт превращение изрядно полноватого, дряблого от вечного сидения за книгами тела в бойцовскую форму, нарисовал в воображении картину беспрестанных унижений на протяжении следующих пары лет и, сделав вполне соответствующие трудности задачи выводы, захватил на следующий день в школу небольшую кочергу для камина в гостиной. К постигшим его неудачам, таким образом, прибавилась репутация буйного агрессивного ребёнка, не способного контролировать приступы жестокости, так что насилу оставили в школе благодаря родительским связям, зато уж отец, видя, что устные, как говорится, формы воздействия не производят должного эффекта, решил забросить гуманистическую европейскую модель воспитания в пользу хорошо знакомого с детства солдатского ремня, которым и отходил чресла нарушителя школьного спокойствия.
Образование Стасика таким образом завершилось окончательно, и тот превратился в запуганного стеснительного ребёнка, боявшегося сказать лишнее слово и привыкшего в жизни обходиться ничтожно малым. Даже бунт созревающей юношеской плоти, жаждавшей выхода, он оформил лишь в виде начертанного от руки контура тела женщины, сопровождавшегося коротким призывом: «Хочу е_аться, вот!» Эту прокламацию, что характерно, написанную с правильной пунктуацией, Стасик носил в трусах до самого выпускного, столь нехитрым образом удовлетворяя эстетические потребности своего взрослеющего эго, оставаясь для одноклассников извечным предметом насмешек и грубых шуток, а для учителей сделавшись лишь способом дополнительного заработка посредством репетиторства, так что презрение окружающих со временем стало для него привычным антуражем.
Один лишь физик увидел в нём проблески способностей, когда в шестом классе случайно застал известного тугодума за разбиранием оставленных на доске записей, и выяснил, что юный Эйнштейн в период полового созревания почитывает не одни лишь порножурналы, но и тут отцовская мудрость помешала развиться, быть может, изрядному таланту.
В результате на него махнули рукой уже абсолютно все, и выросший практически в одиночестве, он был безмерно счастлив, когда по окончании престижного вуза его приняли в компанию местной золотой молодёжи, хотя бы и в качестве лишь без меры забавного шута. Привыкший к оскорблениям, он со временем перестал находить в них что-либо неприятное, утешая себя мыслью, что хотя бы чисто физически ему это ничем не грозит. Фактор немаловажный для того, кто ещё ребёнком прочувствовал на собственной шкуре силу родительской ласки, выраженную в бьющей с оттягом стальной пряжке ремня, навсегда зародившей в нём бессознательный, панический страх перед болью. Оставалось лишь догадываться, какая бездна достоинств могла бы развиться из характера, не обозлившегося на весь мир за двадцать лет непрекращающихся издевательств и унижений, которые другого вполне могли бы превратить в кровожадного садиста или маньяка. Неизменные отзывчивость и готовность помочь снискали ему славу совершеннейшего простачка, но как были бы удивлены нацепившие на него этот ярлык оригиналы, узнай они, как безошибочно определял он все их слабые струны, комплексы и страхи. С таким багажом можно было попробовать сделаться дирижёром этого разрозненного оркестра самовлюблённых душ, но Стасику претила роль закулисного манипулятора: лишённый с детства любви, он лишь в ней видел достойный венец собственных усилий, оставаясь равнодушным к производным тщеславия. Его душа отказывалась принять очевидность простой жизненной истины — дорога к светлому чувству лежит через море в лучшем случае коварства, а в худшем — и вовсе самого обычного дерьма.
Заняв громадный диван в зале с более спокойной музыкой, Сергей попросил заехать на часок «посидеть» Михаила, которого нетрудно было заманить куда-либо обещанием хорошей выпивки, и принялся за организацию обещанной компании дам. Выхватив взглядом из ряда скучавших за барной стойкой девушек наиболее симпатичную, он быстро подошёл к ней с невинным предложением знакомства, которое удобнее было бы продолжить за вместительным диваном, вместо того чтобы ютиться на округлости высоченного стула, когда услышал в ответ неожиданное: «Запросто, Серёж, тем более что мы уже знакомы — достаточно близко». Судорожно перебирая в памяти лица деливших с ним последнее время постель девушек, он в то же время продолжал демонстрировать жизнерадостную самоуверенность, увлекая за собой, как выяснилось, давнюю подругу, быстро передал её с рук на руки покрасневшему то ли от смущения, то ли отходняка кавалеру, галантно раскланялся и прямо-таки упорхнул на танцпол, чтобы дополнить комплект и заодно припомнить обстоятельства загадочного первого знакомства. И если первое далось ему без особых усилий, то приятные воспоминания, несмотря на все старания, так и не вернулись, а потому, ведя под руки двух на вид недавних жительниц столицы, он на всякий случай нацепил маску трагической меланхолии, чтобы при случае иметь повод избежать слишком рьяного допроса — с переживающего горькую утрату какой спрос.
Они сели, заказали коктейли, и начались привычные, до боли надоевшие расспросы, сопровождающие любое клубное знакомство, в этот раз для разнообразия прерываемые иногда неожиданными возгласами Стасика, вроде таинственного: «Да ну на фиг» в ответ на то, как одна из них назвала себя Алиной, или глубокомысленного: «Не знаю, что и сказать», когда официант продиктовал ему для верности только что сделанный заказ. Поскольку к Сергею знакомый бармен подошёл лично и услужливо поинтересовался: «Тебе как обычно?», коробя слух фамильярным обращением, последние из двух присоединившихся девушек справедливо приняли его за хозяина вечера и принялись наперебой оказывать вначале невинные знаки внимания, затем симпатии, пока судорожные попытки завладеть его благосклонностью не превратились в битву титанов, где в ход пошли взаимные колкости и оскорбления конкурирующих сторон.
Привыкший к женскому вниманию, он, тем не менее, именно сегодня им тяготился, переживая, как бы чересчур настойчивые дамы не помешали его общению с ожидавшимся вскоре Михаилом, а потому демонстративно переключился на сидевшую напротив старую знакомую, чей презрительно гордый профиль выдавал старожила здешних, равно как и всех прочих мест. Она хранила невозмутимое спокойствие, быть может, несколько обидевшись на то, что была явно брошена наедине с мычавшим по большей части ухажёром, но что-то во взгляде этих хитрых глаз еле заметно говорило о наличии, казалось, более, чем одной мысли, вращающейся вокруг привычных для местных девушек приоритетов. «Не может быть, чтобы она в самом деле скучала», — не переставал удивляться Сергей, начавший вдруг следить за каждым её движением, когда, усмехнувшись, Даша прямо посмотрела на него и произнесла загадочно: «Не ты один здесь любитель понаблюдать», заставив его вздрогнуть от неожиданности и страха, что высказал последнюю мысль вслух. Вечер обещал быть даже более интересным, чем он его запланировал, и, желая развить заинтересовавшую беседу, он спросил всё ещё через стол:
— А когда же мы успели познакомиться, неужели я мог забыть столь привлекательную девушку?
— Как будто ты их когда-то помнил, — уже открыто смеялась она, ещё больше разжигая в Сергее интерес, — придётся уж самому поднатужиться и вспомнить.
— Ну, может быть хотя бы тонкий намёк, малейшую зацепку, неужели Вы лишите меня надежды совершенно?
— Ты бы свой всепобеждающий шарм направил лучше на девушек, а то заскучали, — уже без улыбки закончила Даша и демонстративно углубилась в меню.
В этот момент появился Михаил, которого после многочисленных расспросов всё-таки пропустили в клуб, но якобы для пущей вежливости, а точнее — из предосторожности заботливо препроводили непосредственно до столика, дабы воочию убедиться, что его зачуханный вид имеет хоть какое-то отношение к известному завсегдатаю. Быстро поднявшись, Сергей подчёркнуто вежливо протянул гостю руку, коротко представил его остальным, и удовлетворенный администратор тут же испарился, чтобы не мешать господам наслаждаться вечером в компании приятных, на вид в меру доступных дам. Никто из присутствовавших не обладал талантом поддерживать общий разговор на плаву, вследствие чего коллектив разделился на Михаила с Дашей, неспешно болтавших о чём-то за другим концом стола, Сергея в окружении приободрённых спасовавшей соперницей девушек и Стаса, задумчиво ковырявшегося в носу, покуда его выход на авансцену ещё не объявлен.
— Давайте что ли выпьем за знакомство, — первая вышла из оцепенения Даша и демонстративно приподняла бокал с труднопроизносимым новомодным коктейлем.
— Поддерживаю, — тут же спохватился Михаил, успевший ещё по пути заказать администратору сто грамм любимого ирландского, — Стасян, ты с нами?
— Конечно-конечно, — засуетился тот, силясь вспомнить, какой из стоявших рядом сосудов наполнен был выпивкой, пока наудачу не схватил одутловатый стакан с голубой жидкостью и декоративным зонтиком.
— Вздрогнули, — охотно поддержал Сергей и галантно подал своим дамам коктейли, прежде чем самому поднять рюмку абсента, который всегда пил холодным и чистым, вопреки традиции добавлять в него жжёный сахар.
Совместная попойка с древнейших времён сближает и самый разношёрстный коллектив, сидящие же за столом были, в общем-то, дети одного мира, просто кто-то родился в нём с постоянной пропиской, а другие лишь пытались всеми силами пробиться на ПМЖ в Эльдорадо, но некоторая общность интересов так или иначе просматривалась, вследствие чего после непродолжительных прений кворум был-таки достигнут, и атмосфера контролируемого веселья стала всеобщей. Диспозиция, впрочем, некоторым образом изменилась, и оказавшиеся чуть ли не старыми знакомыми Сергей с Дашей, совершив умелую рекогносцировку, мило болтали, сидя рядом друг с другом, вследствие чего оставшиеся две подружки слегка приуныли, безуспешно пытаясь определить, кто из оставшихся джентльменов наименее бесперспективен и непривлекателен. Умело направляя беседу в нужное русло, девушки выяснили, что ни один из них не обладает сколько-нибудь ценным автотранспортом, хотя в копилку Стасика увесистым золотым рублём легла душераздирающая история, как тот когда-то чуть не убился насмерть на подаренном папой к двадцатилетию спортивном купе, хотя деликатная подробность об изрядно обгаженном водительском кресле всё же подпортила общее приятное впечатление.
Затем начались дежурные расспросы про работу, и тут уж Михаил легко мог дать фору новому знакомому, который, засмущавшись, сообщил, что трудился когда-то в фирме отца, но тот вскоре махнул на него рукой, сказав, что в качестве содержанки он обойдётся родной компании дешевле; в дело вступила недвижимость, и тут уж снова Стасик легко заткнул за пояс жалкого карьериста, поведав, как родитель отселил его от греха в гостевой домик, площадью напомнивший девушкам шикарные особняки хозяев унылой провинциальной жизни. Ещё пара наводящих вопросов, и дамы, извинившись, отправились пудрить носики, чтобы, может быть, даже бросив в туалете монетку, таким образом решить, кто из них получит малопривлекательного, но всё же перспективного разрушителя спорткаров и папиных надежд, а кому, к несчастью, достанется помятый офисный планктон, который в довершение непритязательного образа к тому же, кажется, страдает завышенной самооценкой. В результате Стас испытал редчайшее в его жизни удовольствие почувствовать себя более желанным, чем мужчина рядом, и в приступе благодарности заказал за счёт Сергея девушкам бутылку не самого плохого шампанского.
И в то время, как одна из составившихся пар развлекала себя щекотаниями и прочими интимностями, Михаил от скуки решительно забросил единственную невостребованную пассию и, сосредоточившись на алкоголе, выключился из общей тональности. Брошенная им дама сочла себя вследствие столь грубого надругательства вправе побороться за внимание более расположенных к общению мужчин, но, быстро получив отповедь от Даши, вступила в результате в официальное сражение за блаженствовавшего Стасика. Она бы, может, и устранилась благородно, но день был, очевидно, не базарный, и покуда на горизонте не вырисовывалось иных претендентов на её страждущее чистой обеспеченной любви сердце, приходилось обходиться тем, что есть. С места в карьер, разом оставив позади стрелявшую одними глазами конкурентку, её трепетная душа зашептала в подставленное ухо нежности вкупе с предложением отправиться поискать на территории клуба более укромное, можно даже сказать, интимное место, где они могли бы, наконец, остаться вдвоём. Чуткая к порывам женского сердца натура Стасика уловила здесь намёк на определённый интерес к его скромной персоне, но движимый ранее данным Сергею обещанием, он почти грубо отказал ей, сказав, что пока ещё вынужден оставаться здесь. К неудачам сегодняшнего вечера покорительнице столичных мужских сердец и прочих органов не хватало только быть явственно отшитой убогим пузатым недомерком, и в этот момент она пожалела о том, что покинула родной облцентр, где вполне успешно играла роль безупречно красивой фатальной дамы и светской львицы, пользуясь определённой известностью в местных клубах и являясь объектом сексуальных фантазий доброй половины их обитателей.
— Ну, чего, пошли? — вывел её из задумчивости вопрос Стасика, успевшего испросить у Сергея позволение отлучиться «по делу» на полчаса, — и, силясь на ходу припомнить, что же такое она успела ему в запале битвы наобещать, юная провинциальная нимфа отправилась покорять далеко, конечно, не принца, а так, что бог послал. Успев за время пятиминутной прогулки сообщить жаждавшему ласки ухажёру о своих непростых финансовых обстоятельствах и подправив таким образом пошатнувшуюся финансовую стабильность, она показала изведавшему порядочно удовольствий столичному мальчику, что такое непередаваемый колорит российской глубинки столь ярко, что влюблённые легко уложились в положенное время. Как истинный джентльмен, на обратном пути слегка пошатывавшийся Стасик попросил телефон и записал новую знакомую под выразительным «Оксана Б», добавив её к внушительному списку фамилий, состоявших из второй буквы алфавита.
Вернувшись на своё место, счастливый любовник счёл нужным первым делом отрапортовать Михаилу, что Ксюха очень даже ничего и, порекомендовав отведать более чем стоящих талантов девушки, снова переключился на заигрывание с оставленной было подругой. Он был сегодня в ударе, сыпал изысканными комплиментами «такой ничего себе тёлочке», в припадке нежности обслюнявил ей правое ухо, не побрезговав и окружающими волосами, доливал почти всегда удачно шампанское в бокал и вообще, избавившись от лишних гормонов, превратился в милого бестолкового подростка, в приступе юношеской страсти неумело пытающегося всячески произвести впечатление. Последнее несколько смазалось, когда к природном обаянию добавилась парочка цветастых таблеток, но худшего удалось избежать, и, посидев в задумчивости пять минут, Стасик вопреки опасениям лишь самую малость испортил воздух, зато сопроводив сей акт юной жизнерадостности более чем громким звуком. На лице сидевшего напротив Михаила автор шутки неожиданно увидел порицание, граничившее с желанием разломать его и без того не слишком притягательное лицо непосредственно на месте, так что пришлось шёпотом апеллировать к Сергею с характерным: «Чего это он?»
Старший товарищ успокоил, объяснив, что тот есть жертва чересчур строгого воспитания, и посоветовал в дальнейшем отлучаться даже по столь невинной, казалось бы, нужде в туалет, раз уж им так не повезло оказаться этим вечером в компании бунтующего ханжи, с которым его связывали, к несчастью, деловые отношения, а потому не было возможности дать отповедь зарвавшемуся агрессивному социопату, не обладавшему элементарным чувством юмора. Последний, к слову, влив в себя первые триста, находился в слегка затруднительном положении: находясь в пороговом состоянии принятия решения относительно продолжать или, наоборот, сворачивать веселье, он жаждал внимания пригласившего его друга, но тот всецело, казалось, погрузился в разглядывание прелестного Дашиного личика, ничуть, по-видимому, не интересуясь происходившим вокруг, так что, взвесив имевшиеся за и против, Михаил в результате, подумав, решил откланяться и позже выяснить у Сергея, какого лешего тот вытащил его на эту малопонятную вечеринку. Посмотрев для вежливости на часы, он показательно спохватился, быстро извинившись перед всей компанией, разом встал из-за стола и быстрым шагом направился к выходу. На полпути его, тем не менее, догнал хозяин веселья и, усадив за ближайший свободный диван, быстро заговорил:
— Я тебе Стасика хотел показать.
— В качестве кого? Ты его не к нам ли рекомендуешь?
— Нет, конечно. Чёрт, собирался с тобой поговорить, но как-то всё закрутилось неожиданно. Встретил его случайно и подумал, что вот будет тебе характерный пример: бесполезный, но, заметь, и совершенно безобидный коптитель неба, любитель закинуться чем-нибудь без особых последствий, в своём роде непосредственный, даже безвредный, повторюсь, нелепый простачок, которому амбициозный папаша ещё в детстве занизил ниже плинтуса самооценку и растоптал какие-либо зачатки личности. Вот он живёт, никого не трогает, грубого слова не скажет, предмет насмешек, ходячий карманный гороховый шут, которого таскают за собой все кому не лень, чтобы посмеяться, а то и поиздеваться иногда. Когда-нибудь женится и станет безответным забитым рогоносцем, будет в меру сил не мешать воспитывать собственных — лишь в силу возможностей современной науки безошибочно определять отцовство — детей, а то и после двух первых благоверная подкинет ему третьего, любимого, не от него, да заставит и это переварить, умрёт никому абсолютно не нужным, одиноким и по-настоящему несчастным: врагу не пожелаю такой судьбы.
— Давай ближе к делу, нехорошо бросать на произвол судьбы тобой же собранную компанию.
— С каких пор ты сделался таким щепетильным, — уже огрызнулся Сергей, — видимо, ещё пока трезвый. Но суть не в этом. Я всё спросить хотел: его тоже под нож? Ведь он одним из первых в русле твоей новой теории эволюции пойдёт, тут уж, как пить дать, отец его в числе не самых последних государевых, так сказать, людей, но только он от него за всю жизнь ничего хорошего не видел, одни оплеухи да рукоприкладство. Он дурак, глупый безвредный дурак, считай, что вообще слабоумный, и его папаша больше всех обрадуется, если Стасика раньше него на тот свет отправят, но в этих-то тонкостях и вся соль. За что ему это, я наверняка знаю, что уж он-то это никак не заслужил, да рядом с ним я все круги ада заслуживаю, а этот разве что няньку подобрее, — он, было, остановился, чтобы перевести дыхание, но тут же продолжил, — мрази всяческой довольно, не спорю, тут на любой термидор хватит вместе с новой коллективизацией, но неужели так безальтернативно это сталинское «лес рубят, щепки летят». Ты не подумай, что я как девочка раскудахтался и мучаюсь сомнениями, — успокоившись, продолжил Сергей, — дело совершенно не в этом. Стасик так Стасик, но для себя понять хочу, предполагает ли наша система исключения из правил?
— Если ты закончил, — помедлив, заговорил Михаил, — то вот тебе мой ответ: никаких соплей и исключений не предполагается, есть в одном известном курсе западного корпоративного менеджмента основополагающее правило, что нельзя выстроить процедуру работы под конкретных людей, следует, наоборот, под требуемую схему искать подходящих исполнителей. Не то чтобы описывался именно этот случай, но, тем не менее, смысл тот же. Хотя если лично ты за кого попросишь, то, чего греха таить, обойдём, конечно, вниманием несчастного. Если будет такая возможность.
— А всё же за что Стасика-то? По совести: для дела или потому что воздух, скотина невоспитанная, испортил?
— Какая разница-то. Да хоть потому, что под взгляд попал. Боюсь, это ты у нас сделался больно чувствительным, коллега, а мне пора, до завтра, — Михаил встал, пожал ему руку и вышел, несколько всё же озадаченный.
«Тяжело иметь дело с нынешней породой людей, — размышлял он по пути домой, — во всём им хочется усомниться, всё они пытаются непременно пропустить через своё убогое мировосприятие — вместо того, чтобы сосредоточиться на имеющейся проблеме и заниматься исключительно делом. Однако дела-то до сих пор никакого нет, отсюда, кстати, и брожение умов, так что нечего валить с больной головы на здоровую: раз назвавшись груздем, он и рад бы полезть в кузов, но тот запаздывает, а тогда стоит ли удивляться буйству разыгравшейся фантазии, — обстоятельства более чем ясно указывали на необходимость любого действия, способного пробудить группу от праздности, и эта нелепая сама по себе выходка Сергея вскрыла порядочный нарыв, из которого может полезть всё, что ни попадя. Всякое сомнение в их деле было величайшее зло, и оставалось только порадоваться за дисциплинированного товарища, решившего высказать наболевшее в установленном порядке, вместо того чтобы тихо переваривать взрывоопасную смесь до консистенции самовоспламенения, когда никакими словами и разъяснениями уже не поможешь». Им всем было трудно раз за разом ломать в чём-то себя и перешагивать через привычное ради какой-то мифической будущей цели. Стоило, как минимум, принимать в расчёт, что остальные, хотя и тоже являются теперь носителями идеи, но состоят с ней в гораздо менее интимной связи, чем её непосредственный создатель. Михаилу достаточно было знать, что они движутся в нужном направлении, в то время как им требовалось видеть, ощущать, а лучше участвовать или производить это самое движение, но зато уж и направление тут было несущественно. Вся человеческая жизнь, по сути, есть побег от статики, а движением, сползанием на дно или полётом достигается это состояние — не так уж и существенно. В этом уравнении веры нельзя было пренебрегать ни одной переменной, и если одна из них требовала как можно скорее обеспечить группу работой, следовало незамедлительно сделать это — не важно, чем конкретно, но основательно и надолго озадачив её членов. Эта передышка нужна была ему, чтобы окончательно продумать детали первой акции и всесторонне подготовиться.
Вечером следующей пятницы Михаил с неизменной пунктуальностью явился к знакомому дому в центре, решив на этот раз избавить себя от сомнительного удовольствия переговоров с чересчур исполнительным консьержем. Подождать десять минут на весьма условном морозе показалось ему достаточной платой за то, чтобы не чувствовать лишний раз — нет, не унижение, — успокаивал он себя, — но исключительно злость, пока рентгенообразный взгляд мнительного неудачника станет медленно исследовать его с головы до ног. Удивительно, но рабы в этой стране издревле любят хозяев больше, чем соплеменников, — в десятый уже, наверное, раз муссировал он одну и ту же банальную мысль, — и может быть, в этом-то и кроется секрет исключительной успешности любой диктатуры, особенно если последняя заботливо прикрыта религией или данным в угоду современным реалиям, хотя и ограниченным, но всё же правом голоса: трусливого, из-за угла писклявого выкрика, но всё же лучше, чем совсем ничего.
Ему и самому надоедала эта вечная привычка философствовать — вместо того, чтобы предаваться нормальным мужским радостям: крутить головой, следуя глазами за симпатичной бабой, проводить восхищённым, чуть завистливым взглядом дорогую машину с тремя сотнями лошадей под капотом, подумать о том, как хорошо бы на такой вот кобыле, да с такой вот кобылой, — или как там положено думать нормальному самцу, вспоминающему о сексе несколько десятков раз на дню? — и тут же, как бы издеваясь над его одухотворенностью, дверь подъезда отворилась и из неё вышла одна из вчерашних знакомых, но не одна из продажных сельских дурочек, а третья, Даша, с которой он даже успел перекинуться словом, но теперь, стоя боком и не попадая таким образом в спектр её обзора, вдруг стушевавшись, не решился подать голос.
Бёдра качались плавно, небрежно, но элегантно наброшенная шубка ценой в среднестатистическую годовую зарплату, казалось, плыла вместе с хозяйкой по мостовой, доходившие до середины спины русые волосы резвились в отблеске уличных фонарей, и вся фигура её являла собой воплощённую женственность, подобно той, что трепещущую от удовольствия или просто наркотического кайфа обнимал он ещё недавно. Навстречу девушке рванулся с места более чем приличный седан, но вопреки ожидаемому броску услужливого водителя она сама открыла дверцу и привычно грациозно скрылась в просторном салоне. Последнее, что поймал взгляд, были стройные ноги в изящных сапожках, и он с удивлением признал, что даже обувь, оказывается, может источать бешеную сексуальность. Задние стекла были по-московски наглухо тонированы, и Михаил с неудовольствием отвёл взгляд, которому нечем стало потешиться, да и, кстати, чтобы не выглядеть раскрывшим от восхищения рот зевакой.
Спустя несколько минут подъехал Сергей, по-видимому, спустившейся с ней вместе, но потерявший время, пока забирал машину из подземного гаража, и они покатили собирать урожай пятничных столичных пробок. К счастью, таинственная избушка находилась хотя и далеко, но в западном направлении, вследствие чего дорога, активно эксплуатируемая слугами народа, не слишком пестрела светофорами и в целом представляла собой вполне приличную трассу. Через пятьдесят километров зона ответственности государственных дач закончилась, но вместе с ней упал и пассажиропоток на дорогих машинах, ехать стало совсем легко, и, принуждённо избегая темы женщин, Михаил старался поддерживать разговор вокруг их непосредственной деятельности:
— Интересно, сколько энергии сосредоточено в той не находящей выхода злости, с которой торчащие в пробках рядовые дачники, получившие известные шесть-десять соток от родителей, смотрят на проезжающие по резервной кортежи? Странно, как только у тех двигатель не глохнет, спасибо немецкой основательности, а то остались бы мы чистыми сиротами без начальственного присмотра, не знаю, что и делать бы тогда стали.
— В точку: чем нам с тобой заниматься в таком случае, это вопрос, — не отрываясь от дороги, ответил Сергей, — какая уж там расширенная ответственность, если вокруг сплошная избирательность, и любого бюрократа можно заменить цивилизованным голосованием или сбором подписей.
— А вот это ты зря. Мелко плаваешь, как говорили твои, наверное, предки-дворяне екатерининского времени, когда им пеняли на совсем уж бесчеловечное отношение к подведомственному населению: это же всего лишь повод, чтобы направить в нужное русло скопившуюся невостребованную энергию; не было бы этого, нашлось бы другое: бездуховность, разврат и падение человечества в пропасть, да мало ли что ещё можно придумать, лишь бы привить людям идею.
— Не многовато ли ты на это ставишь?
— Вот не скажи… человек, заражённый идеей, — сам по себе весьма опасный механизм, потому что почти не поддаётся какому-либо внешнему воздействию. Смерть ему не страшна, более того, где-то в глубине души он даже желает её как освобождения. Свобода для него эфемерна, боль кажется незначительной: блекло всё, что не затрагивает главного, а способно ли что-нибудь дотянуться так глубоко?
— В твоих рассуждениях есть один только минус, — чуть улыбнувшись презрительно, счёл нужным вставить реплику Сергей, — всё это теория, которая мало общего может иметь с практикой. Боли нет — это, конечно, красивый лозунг, но не потеряет ли он слегка актуальности, когда тебе станут спиливать зуб где-нибудь на Лубянке или Петровке?
— Возможно и потеряет, — равнодушно ответил Михаил, сделав ещё один глоток из припасенной в дорогу плоской бутылки. Затем он на несколько секунд закрыл глаза, чтобы как можно лучше прочувствовать наслаждение от стекающего по стенкам пищевода его личного односолодового бога, — даже наверняка потеряет, только что это меняет? Важно, что не страшно сейчас: хоть на баррикады, хоть в поясе шахида на колонну ОМОНа. Положим, расколют кого-то, и дальше что? Он даже имён не сможет указать, разве что место сбора, какую-нибудь съёмную квартиру. При самом удачном раскладе они вытравят, положим, всю пятёрку, но в целом это ни к чему не приведёт. Наоборот, вкус крови и опасности придаст в сознании остальных смысл всему предприятию. Легко сомневаться, когда вы просто болтаете, но если ради той же идеи кто-то идёт на смерть, положим, что и не очень добровольно, волей-неволей приходится признать её стоящей. Весь смысл такой организации повторяет модель зарождения и развития идеи в отдельно взятом организме: когда инкубационный период пройден и сознание поражено — в случае с организацией, это первые двадцать пять-тридцать членов, любые противодействия и инъекции лишь ускоряют метаболизм распространения. Опять же вступает в действие и принцип «свой-чужой», поэтому, когда чужие убивают своих, это лишь подогревает ненависть и жажду мести, плюс к тому же в каком-то смысле тщеславие: ответить достойно этим выродкам.
Михаил ощущал себя во власти приятного мягкого порогового состояния между относительной трезвостью и приличным опьянением: как будто сидишь на парапете и слегка раскачиваешься, чтобы чувство опасности приятно щекотало нервы и разгоняло по венам адреналин, но при этом стараешься не забыться совсем, потому что снизу тебе всё-таки мило улыбается смерть, готовая при случае размазать твои мозги по гостеприимному асфальту.
— Или, может быть, Вы другого мнения? — качнулся он чуть-чуть в сторону бездны, предлагая, так сказать, открыть дискуссию.
— Я лично против всей этой метафизики, — реагировал Сергей, — есть задача, есть подходящее средство для её выполнения, и мне лично это нравится и подходит, а общаться с космосом как-то не тянет. Вполне допускаю, что это нужно, если таким образом получается выстроить модель последующих действий, но лезть в это не хочу. Да и вряд ли, думаю, меня привлекли для теоретических изысканий, но скорее — как именно грубое практическое звено, так что позвольте, господин революционер, мне таковым оставаться и не соблазняйте мой разум прелестью рассуждений, — он проговорил это спокойно, без эмоций, что разительно отличалось от всех предшествовавших бесед на тему деятельности группы.
— Постарайся по возможности обходиться без этой пошлости, революционер, — только и ответил Михаил, неприятно поражённый случившейся переменой в отношении партнера к тому, что должно было, как минимум, занимать большую часть его сознания, впрочем, здесь вступал в силу тот же фактор бездеятельности, а поскольку непосредственно в данный момент поделать с этим ничего было нельзя, следовало как можно быстрее выбросить из головы ненужное беспокойство и переключиться на что-нибудь исключительно положительное, — пока дожидался тебя, видел Дашу, с которой ты познакомил меня вчера вечером.
— Да, оказалось, мы с ней старые почти что приятели, но я её раньше избегал: не люблю девушек нашего круга, особенно если симпатичных — устаёшь от их непрекращающегося самолюбования. Тут схема та же: им лучше всего подходят смазливые мальчики из низов, мечтающие охмурить богатенькую дочку и, поставив в паспорт штамп, обеспечить себе безбедное праздное существование. Надо сказать, что срабатывает, конечно, чаще, чем у таких же баб, но, в общем, всё же крайне редко. Да и любимое чадо у папы всегда остаётся прежде всего избалованным ребёнком, он не спешит, как в случае с сыном, видеть в ней взрослого самодостаточного человека, скорее наоборот, как можно дольше играет в дочки-матери, так что и мужа её рассматривает, прежде всего, как очередное средство развлечения. Я знал случай, когда она такая девочка, располнев после родов, сдуру пожаловалась папаше, что дражайший супруг к ней в постели охладел, так тот, благо носил хорошие погоны и разговаривать с подведомственным населением умел, завёз его силами вверенного подразделения в соответствующего вида подвал, где излишне фригидного мальчика слегка отделали и объяснили, что либо он вопреки страху потери зрения начнет жрать виагру и таким образом удовлетворительно выполнять минимум дважды в сутки супружеские обязанности, либо ему эти самые глаза вырежут на фиг, а тело в соседнем лесочке закопают: и тогда повздыхает юная вдова, похудеет в хорошей израильской клинике и найдёт себе нового мужа, посвежее и не такого избалованного. Про то, чтобы изменить — тут, понятно, речи вообще не идёт, могут запросто в самом прямом смысле оставить без мужского достоинства, такой вот добровольно-принудительный целибат.
— И неужели много находится желающих на таких условиях жениться?
— Более чем. Ты пойми, мужчина, всерьёз стремящийся занять место зависимого от чужой воли почти домашнего животного, сам по себе должен быть не семи пядей во лбу. Если мордашкой вышел, то чтобы составить чьё-то счастье, ему нужно приодеться слегка, хорошо подстричься и пролезть в хороший клуб: последнее и есть самое сложное. Время сейчас не то, богатые невесты книжек не читают и поражать их воображение не нужно, если и вовсе не вредно. Ты должен хорошо с ней смотреться и уметь развеселить, что нетрудно, если благодаря финансовой состоятельности набор инструментов весьма обширный. Те, что поумнее, выбирают девочек поплоше и не больно симпатичных, и вот здесь уже совсем не глупый расчёт: такая запросто влюбится в него без памяти, будет всю жизнь терпеть его ****ство, но моралиста-отца к нему на пушечный выстрел не подпустит. Опять же при хороших деньгах да без забот такой мужик и в пятьдесят будет выглядеть как изнеженный мальчик, а к тому времени отец семейства если дуба и не даст, то волей-неволей озадачится судьбой детишек и появившихся внуков, так что и супругу чего-нибудь да перепадет. На мой лично взгляд, не такой уж и глупый выбор: заткнуть за пояс жену и за её же счёт ни в чем себе не отказывать. А сделать Дон Жуана можно почти из любого: даже тебе — немного похудеть да обзавестись хорошими шмотками, и дело пойдёт, опять же и для карьеры было бы полезно, вот только пить нужно будет в таком случае бросить; существенно ограничить хотя бы.
— Тогда я воздержусь, — засмеялся Михаил, — потом — всегда приятнее ни от кого не зависеть и никому не быть обязанным. Пусть немного, но уж точно моё, а не папино, женино или дядино.
— А вот это, по-моему, фикция. Ты всегда будешь зависеть от работодателя, начальника, конъюнктуры на рынке и тысячи других факторов. Так не лучше ли, один раз поднатужившись, подмять под себя жаждущую любви девочку и больше не заботиться ни о каких проблемах?
— Ощущение, будто меня агитируют. Но здесь уже ты не прав: с определённого момента, имея в активе образование, опыт работы и MBA, сотрудник всегда пристроится в другое место.
— Если только ему меньше сорока лет.
— Да, пожалуй, не поспоришь. Для владельца папиного бизнеса ты неплохо осведомлён о непростой судьбе офисного планктона.
— Мне же, так или иначе, приходится им руководить. К тому же была у меня одно время идеалистическая мысль добиться всего самому.
— Так почему же не добился?
— Это же полумера. Всё равно я прекрасно сознавал, что, как единственный ребёнок, получу со временем отцовский бизнес, так не лучше ли вникать понемногу в это, чем просиживать штаны в офисе. Иначе после того как отец отошёл бы от дел, я по дурости и незнанию растерял бы больше, чем смог заработать самым что ни на есть самоотверженным трудом. Опять же фора мне дана была хорошая: с моим образованием и лондонским акцентом любой иностранец считал бы меня за своего, а это, как ты понимаешь, фактор поважнее служебного рвения. Как-то противоестественно, куда ни шло, если бы мне хотелось доказать кому-то или себе что-то, но так ведь нет же. А без этого банально лень, если уж совсем откровенно. А ты бы на моём месте как поступил?
— Я бы на твоём месте упал бы папе в ноги и, рыдая, сообщил родителю, что вижу себя исключительно художником, на фотографа твой вряд ли бы клюнул, и чувство прекрасного во мне затмевает все позывы к карьере и самоутверждению. Далее попросил бы прикупить себе хорошенькую виллу на каком-нибудь недорогом богатом круглый год развлечениями острове вроде Доминиканы и, получив хорошее содержание, дожил бы чистым Oбломовым до самой старости, чтобы умереть в постели с несколькими симпатичными мулатками, подбрасывая сердобольному родителю скупленные за копейки полотна местных творцов: ещё, глядишь, и коллекцию бы хорошую на старости лет собрал. И никогда, повторюсь, никогда не вернулся бы на нашу долбаную Родину, — почти уже со злостью закончил Михаил.
— Так что тебе мешало совершить всё это, но только с небольшим опозданием? С твоей карьерой и откатами к тридцати пяти, ну, может, чуть попозже обзавёлся бы парой московских хат на окраине, которые можно сдать, насобирал бы сумму не на виллу, конечно, но на свой домик в тихом месте — и вперёд: на местном климате быстро поправился бы и дожил, как пить дать, до ста лет в самом что ни на есть девичье-мулатском обществе. А стало бы скучно — завёл бы там свой маленький бизнес, вон хотя бы бордель.
— Теперь уже не получится, — грустно реагировал несостоявшийся сутенёр, — и дело не в том, чем мы сейчас уже занимаемся. Когда живёшь долго в такой стране, как наша, в какой-то момент проходишь точку невозврата, которая и есть основа нашего оголтелого патриотизма: тебе везде становится решительно скучно, потому что нигде в мире нельзя получить столько эмоций и воплотить столько фантазий без существенного риска для жизни. Тут ведь уникальная, по сути, модель: с одной стороны, живёшь в более-менее цивилизованном государстве с разваливающейся, но вполне исправно функционирующей инфраструктурой, а с другой, за своим личным забором ты являешься безраздельным властелином всего сущего, и закону нет до тебя совершенно никакого дела, потому что обществу плевать, что у тебя там происходит, до тех пор, покуда это его непосредственно не касается. Сие есть свобода особенная: ты своим холопам хозяин, будь то жена или дети, а если поумнее окажется соотечественник, то заманит к себе на участок пару безродных узбеков, организует маленький подпольный гешефт, производство какой-нибудь ликвидной дряни, вроде мебели ручной работы, и вообще красота. Много ли нужно, чтобы прокормить такой персонал, зато какое удовольствие пойти утром посмотреть, как там людишки твои копошатся. Твои, понимаешь, собственные. Это всего лишь один пример, как можно реализовать здесь любые, самые больные желания, тут рай для любого предприимчивого человека.
— Может быть, ты и прав, — ответил Сергей задумчиво, — только как-то совсем грустно становится от такой вот действительности. Выходит, ни на что совершенно мы, как нация, уже не способны.
— Как нация — да, мы давно прошли фазу подъёма и перегорели в коммунистическом пожаре, но остались ещё и иные, не менее полезные свойства отечественного организма, на которых можно выстроить очень многое.
— А именно?
— Здесь тебе лучше в самом себе покопаться. Такие вещи на веру принимать нельзя, их нужно прочувствовать, иначе никогда не сможешь ими управлять. А тем более направлять, — добавил после небольшой паузы Михаил, — нам ещё долго ехать?
— Минут пятнадцать-двадцать, не больше, после того, как свернули с трассы. Хорошо, что снега ещё нет, здесь не всегда хорошо чистят, бывали случаи, что приходилось бросать машину у какого-нибудь магазина на полдороге и вызывать местное такси «УАЗик», так прямо и называется. И, кстати, чтобы местные из зависти или ещё почему хотя бы колёса спустили — ни разу. Знаешь, мне вот кажется, что наиболее развращающее действие на русского человека оказывает именно город, или там посёлок, то есть место, где отсутствует обычный труд на земле. Я здесь как-то застрял в снегу и остановил проезжавший рейсовый автобус, который меня вытащил. Даю ему за помощь пятьсот рублей, на что водитель мне отвечает, что у него нет сдачи: это, мол, стоит только стольник, то есть цена бутылки водки в деревенском магазине. Говорю ему, что мелочи нет, бери уж, спасибо, что вытащил, но он-таки упёрся и не взял. Я предложил разменять в магазине, но у того пассажиры и какой-никакой график, и без того задержался, так что спаситель мой только рукой и махнул.
— Так и укатил?
— Именно. Без всяких, что называется, обид. Не сомневаюсь, что и в другой бы раз так же вытащил, а ведь это сто с небольшим километров от Москвы, но там, где земля, наш человек становится чем-то особенным. Никогда всерьёз не думал, что эта воспетая крестьянская мудрость существует где-то, кроме как на страницах романов, но имел случай лично убедиться: однажды у Андрея зимой, ночью, в минус двадцать с гаком что-то случилось в водопроводом люке, и позвал он местного умельца на помощь. Разгрёб тот снег, надел рыбацкие сапоги и на глубине двух метров, где уже не промерзает, стоя по пояс в ледяной воде и погружая в неё же руки ниже локтей, так что голову приходилось выворачивать, чтобы уж совсем не нырнуть, полчаса где-то без перерыва там что-то латал. Друг мой уже попривык к деревенской суровой действительности, а потому держался вполне: ключи подавал, бегал, за чем попросят, и так далее, а у меня через десять минут от одного вида этого водолаза зубы начали стучать от холода. Стыдно даже стало, думаю, здоровый же, молодой ещё и решил потому достоять до конца, хотя толку от моегo присутствия решительно никакого. Всё в результате сделали, потому что русскому мужику, если приспичит, то и на законы физики начхать, а тут всего лишь лёгкий морозец. Не знаю, как они там рассчитывались, но только Андрей сказал ему напоследок полусерьёзно-полушутя, что благодаря таким, как он, мы, наверное, немцев во Второй мировой и победили. А этот деревенский Kулибин нам на это отвечает со спокойной такой рассудительностью, что лучше бы уж проиграли, глядишь, сейчас жили бы как люди. Ты подумай, речь не о том, верно это или нет, но ему за пятьдесят, образование девять классов, большую часть жизни хавал советскую пропаганду из ящика, где всех каналов было два: первый и второй, а хоть бы и сейчас их десятки, но со всех федеральных ему ура-патриоты без устали мозги промывают, и вот через всё это он вынес девственно нетронутым своё личное собственное мнение. Предположим, конечно, он это где-то мог и услышать, но ведь осмыслил же, переварил и впитал, несмотря на мощнейшее информационное противодействие. Вот где основательность, ум, не без хитрецы, конечно, но не злобной, а той, которой самая жизнь учит. Он в истории плавает, как мы с тобой в астрофизике — где-то когда-то слышали, но тем не менее здравое зерно в нём понимает, как минимум, очевидное: если мы всё так же живём в дерьме, а побеждённые фашисты нам составы для гордости отечественных скоростных дорог поставляют, значит, не всё так однозначно. И вот попробуй такого сбить с насиженной точки зрения, при том что любым городским Ваней, хоть бы и его ровесником, можно крутить, как ни заблагорассудится, даже если в активе у тебя убогая агитационная машина Едра, и тот под водочку, но схавает, а этот — никогда.
— Послушай, судя по твоим рассказам, мы едем в сказочное Эльдорадо философствующей жизненной мудрости, где каждый второй алкаш — кладезь заветного знания. Учти, мне будет трудно смириться, если всё это окажется лишь плодом твоего разбушевавшегося воображения.
В ответ Сергей вдруг задумался и лишь спустя полминуты с видимым трудом выдавил из себя:
— Не переживай, скучно не будет. Вот, кстати, и приехали.
Дабы не беспокоить, возможно, мирно почивавших соседей, он позвонил на мобильный и попросил хозяина открыть автоматические ворота.
ПО КРАЮ
Их встреча с Андреем была обставлена прямо-таки романическими декорациями. Он жил в сотне с лишним километров от суетной Москвы, на краю деревни, практически отдельно, разделённый дорогой с единственным соседом, остальные же три стороны участка наблюдали исключительно горизонт. Не нужно было быть художником, чтобы назвать это место живописным: никогда не знавший борозды луг заканчивался лесом, уходящим далеко за горизонт. Они приехали поздней осенью, и бескрайние просторы мёртвой природы добавили картине почти вселенскую возвышенную грусть, истинно русскую тоску, которая разлагает твоё естество, но в то же время дарит этот ни с чем не сравнимый восторг страдания, когда в пьяном экстазе хочется, а часто в прямом смысле воется, на одиноко висящую на ночном небосклоне луну, такую безжалостную, холодную и совершенно безразличную. В такие минуты с пугающей очевидностью осознаёшь своё одиночество, понимаешь, насколько ты никому в этом мире не дорог и не нужен, и, сдохни ты хоть сейчас же, это и на малейшую долю мгновения не прекратит унылой рутины существования. Скованный изморозью горизонт даже не навязывает тебе свою власть — ты настолько ничтожен, что сам охотно поддашься любой силе в бессмысленной надежде то ли прогнать, то ли продлить своё тоскливое одиночество, которое в этой холодной пустыне предсказуемо стало твоим единственным другом, любовником и собеседником. Кажется, что даже смерть не избавит тебя от ужаса уныния, и сдавленная на шее петля лишь превратит это мгновение в вечность, изрядно посмеявшись над незадачливым самоубийцей.
Дом был под стать окружающей действительности — маленький, одноэтажный, с мансардой, похожий больше на огромный скворечник, неизвестно зачем поставленный посреди голой почти земли. Они заехали на ровный квадрат импровизированной парковки, на которой резким диссонансом с окружающим стоял новёхонький джип, состряпанный японскими старшими братьями по разуму, и белый пыжик.
Дом был хотя и маленький, но внутри очень тёплый и уютный, обладавший полным функционалом московской квартиры до посудомоечной машины включительно. Хозяин был под стать внутреннему убранству — очевидно контрастировал с тем, что ожидаешь увидеть. Спокойный, улыбчивый, располагающий к себе, и даже веяло от него какой-то придурковатой наивностью, так что он даже не понимал, насколько неожиданно увидеть здесь гладко выбритого, молодого, по виду почти юношу да ещё — почему-то эта деталь особенно покоробила Михаила — с явно ухоженными руками. Он, городской житель, вдруг показался себе неотёсанным валенком рядом с этим только что не напомаженным деревенским изгнанником. Слишком трудно ему было найтись в этом чересчур приветливом антураже, и он явно растерянно улыбался всё время, пока они раздевались, пожимали друг другу руки, обменивались извечным «как доехали-нормально» и прямо-таки пожаловали к столу, на котором, — «Господи, за что мне всё это», — Михаил увидел самовар, и его измученное контрастами сознание тут же придало встрече характер официального визита в домик предводителя гномов. Он уцепился за эту спасительную нить и решил смотреть на окружающее как на чаепитие с кроликом из «Алисы в Стране чудес», и нельзя сказать, чтобы выбор был совсем уж неудачным. Андрей был невозмутим как скала, болтая о чём-то с Сергеем, разливал им из самовара чай, который на поверку оказался зелёным, и вообще всем своим видом и поведением демонстрировал, что нормальность и сумасшествие есть понятия субъективные, а раз они с Сержем в большинстве и замечательно общаются, то ненормальный здесь именно Михаил, который хлопает глазами и никак не может уловить нить разговора.
Неожиданно, именно неожиданно, как снег на голову, в комнату вошла девушка, и если бы сюда влетела на оленях сама Белоснежка, Михаил удивился бы меньше. «Катя», — представилась она коротко, а Андрей представил своих гостей. Она явно собиралась уже уходить, поэтому хозяин дома, извинившись, пошел провожать её, как нетрудно было догадаться, до белой машины, и на пару минут гости остались одни, что было очень кстати, потому что Михаил начинал терять ощущение реальности.
— Это кто? — спросил он Сергея, чтобы начать разговор.
— Я бы так же, как и ты, хотел, чтобы это была проститутка, — смеясь, ответил Сергей и громко отхлебнул зелёного чая.
Действительно, даже сдав своё сердце внаём, Михаил не мог не отметить, что девушка была мало того что очень красива, она снова повторила изрядно приевшийся уже трюк этого дома: стильно, подчёркнуто сексуально и явно недёшево одетая, на каблуках, она в очереди в Макдоналдс смотрелась бы более естественно, чем в этой избе. Окно выходило на парковку, и было видно, как Андрей наскоро поцеловал девушку, что-то сказал ей со слегка извиняющимся видом и, включив ворота, пошёл назад в дом. Ко всем переживаниям Михаила не хватало только сознания, что хозяин выпроводил эту красотку ради удовольствия общения с ними — роскошь, которую он сам бы себе вряд ли позволил.
Женщинам свойственно обращать особенное внимание и видеть массу, в том числе, скрытых и даже никогда не существовавших достоинств именно в несвободных мужчинах, так как их примитивная в этом случае логика не находит иного оправдания наличия у обычного, в общем-то, мужика, приятной спутницы, но в данном случае это, похоже, было именно так. Михаилу ничего не оставалось, как по-женски присмотреться по-новому к этому лесному брату, к которому не ленятся ездить — болезненное воображение уже умножило число поклонниц — столь красивые девушки. Второе чудесное свойство женской логики состоит в том, что она всегда приведёт любое рассуждение к тому, во что изначально женщине больше всего хотелось бы поверить, неоспоримо доказывая безальтернативность своих выводов.
Так вышло и у Михаила, который теперь отметил у вошедшего Андрея рост повыше среднего, пытливый взгляд умных зелёных глаз, аристократическую худобу и какое-то изящество, с которым он делал что бы то ни было, пусть даже присел к столу и налил себе чай. Он сделал изрядный глоток, поёрзал на стуле, выбирая более удобную позу, и, только что не откашлявшись, начал тоном взрослого, рассказывающего детскую сказку двум упорно отказывающимся уснуть карапузам. Немного покровительственно, немного уже раздражительно, но в целом любя:
— Итак, если вы позволите, я прямо с места в карьер. А потому сначала озвучу свою точку зрения по поводу того, что рассказал мне Сергей, чтобы затем, понимая, кто из нас на чем, так сказать, стоит, нам легче было общаться. Твоя — я полагаю, мы можем быть на «ты» — идея, Михаил, мне в целом импонирует, но я хотел бы задать вам с Сергеем несколько вопросов. Первый: отдаёте ли вы себе отчёт в том, что даже всецело отдаваясь делу, вы, тем не менее, нисколько не разделяете ни его целей, ни идеалов и вообще далеки от этого как никто другой. Для каждого из вас это своя собственная, если хотите, компьютерная модель альтернативной реальности, с новыми законами и стандартами существования, эдакий replay неудачного запуска. Вижу, что не совсем ясно излагаю. Представим так — вы ведь наверняка играли когда-нибудь в компьютерные стратегии. Так вот, когда вы играете, то нужно обязательно чего-то достичь, для примера, скажем, завоевать всех и вся. И вот вы воюете, проникаетесь духом сражений и побед, покоряете, присоединяете, разделяете и властвуете, но при этом цель ваша совершенно не в этом. Вы сели играть в эту игру, чтобы получить удовольствие, убить время, пережить тяжёлое похмелье или ещё ради чего-то, но уж точно не ради завоевания виртуального мира, хотя в процессе игры вы неотрывно заняты именно этим и вам действительно кажется это целью. Но это цель, так сказать, второго, более низкого порядка, и она пропадет сразу же, как будет достигнута первая. То есть, возвращаясь к вашей группе, все намеченные планы и есть цель второго порядка, и не стоит ли вам, прежде чем сжигать все мосты, задуматься над тем, что же является первостепенной задачей, и не получится ли так, что, достигнув второстепенных целей, вы, в отличие от компьютерной стратегии, не сможете если и не перейти к более важной цели, которую вы себе пока что не осознаёте, то хотя бы вернуться к привычной и приятной жизни.
Михаила немного даже насмешила эта лекция о смысле бытия, а особенно — как заботливо лектор выбрал, видимо, принимая их за тех ещё дегенератов, такой простейший пример для объяснения. Впрочем, он пришёл сюда, чтобы проверить свои взгляды на твёрдость и получал сейчас именно то, что хотел. Поэтому, не давая Сергею вмешаться в разговор, он перевёл его в формат диалога с этим сельским преподавателем.
— Положим, что ты и прав, хотя я не говорю, что согласен с этим, но, развивая твою же теорию, не кажется ли тебе, что в определённый момент мне захочется остаться завоевателем пусть и виртуального мира, вершить правосудие или, наоборот, красный террор, была бы компьютерная игра именно мне интересна, и совершенно не важно, насколько она соответствует реальности.
— Боюсь, придётся иногда возвращаться в реальный мир, чтобы обеспечивать хотя бы минимальные потребности, и вот здесь разница между всесильным завоевателем и прыщавым игроманом будет слишком велика.
— Но чем она больше, тем скорее мне захочется вернуться в своё виртуальное государство. А даже и не так: представим теперь, что я почему-то не нуждаюсь в деньгах, более того — я очень обеспеченный товарищ и могу в современном мире позволить себе основные радости завоевателя прошлого: роскошь, некоторую, но всё-таки власть и, опять же, женщин в великом множестве. Конечно, я не смогу отправить под топор не понравившуюся мне наложницу или наказать непослушный народ, благо в этом мире есть уголовный кодекс, но кто сказал, что я жажду именно кнута? Может быть, я хочу пряника, и здесь нет пределам моей фантазии: есть тысячи способов наградить и поощрить. Чем не идеальный симбиоз реальности и воображения, а точнее, выражаясь твоим же языком, реальности первого и второго порядка. Кстати уж, почему бы тогда не быть третьему и четвёртому?
Андрей, видимо, не ожидал встретить если не слишком умного, то, как минимум, занимательного собеседника, и его покровительственное выражение лица, как это часто замечал Михаил у своих оппонентов, сменилось едва заметным приятным удивлением.
— За реальность первого и второго порядка спасибо. Интересная мысль, а, главное — хорошо и красиво звучит. Вы никогда не думали, как это важно, чтобы мысль, а тем более идея хорошо воспринималась — не то чтобы даже на слух, а именно на интуитивном уровне. Тут, может быть, больше даже важно удачное сочетание слов и букв, а лишь потом смысловая нагрузка, потому что человеческий мозг быстрее и чувствительнее реагирует на уровне восприятия, чем осмысления. Впрочем, это далеко не ново и освоено уже маркетологами, но первенство, на мой взгляд, за нашими милыми большевичками. Хотя, я как будто бы отвлёкся. Так вот, как минимум, вы допускаете, что привело вас в эту группу что-то другое, не столь очевидное и прямолинейное, и отсюда у меня второй вопрос: действительно ли вы отдаёте себе отчёт в том, что очень скоро за вашими теоретическими выкладками последуют ваши же конкретные действия? И хотя бы вы и отвели себе роль руководителей и теоретиков или пусть даже беспристрастных судей, вершащих приговоры — главное чтобы дистанционно, не лично — так вот, несмотря на это, вам тоже придётся помыть свои руки в некотором количестве ладно бы только крови, но ещё и грязи. Пойми, что ты, Михаил, уже по сути прошёл точку невозврата и остановить эту лавину не в силах. Ты дал цель и надежду другим людям и не путай это с каким-нибудь жалким приёмом на работу — ты подарил им альтернативную реальность, новую жизнь, начатую почти с чистого листа и посвящённую гораздо более высоким, чем раньше, идеалам, и теперь так просто они тебе её уже не отдадут. Да они тебя же первого и пустят в расход, прояви ты сейчас недостаточно твёрдости, и не от злости или из мести, а просто из чувства самосохранения в этой новой реальности. Из того, что мне рассказал Сергей, и хорошо зная его самого, можно судить, что ваша группа не состоит из каких-то там люмпенов-неудачников, это целостные натуры, начиная с тебя самого, которые сделали сознательный выбор. Конечно, Сергею не стоило бы это слушать, но что мне со стороны кажется: даже если для тебя это всё компьютерная игра и реальность второго порядка, для них она по твоему же собственному, минуту назад описанному сценарию уже стала дороже первой. Погоди немного, и она станет для них единственной. У вас нет никаких неразрешимых сложностей с практической реализацией ваших целей, хотя бы потому, что есть готовый на всё человек-инструмент, организатор, идеолог и в лице Сергея, как минимум, начальный капитал, ведь все ваши текущие и в ближайшем будущем затраты он легко и охотно покроет. Ты понимаешь теперь, что ты не встанешь со стула и не пойдёшь прогуляться подышать свежим воздухом да выветрить десятичасовое сидение за компом. Тебе даже недостаточно просто довести игру до конца, ты в ней и единственный из всех рискуешь оказаться в ней не по доброй воле.
Андрей даже немного перевёл дух, так он, видимо, неожиданно для себя, оказался взволнован. Впрочем, всё это больше походило на подготовленную заранее тираду с малопонятной для Михаила целью. Больше похоже, что его привели сюда, дабы, пусть и насильно, но избавить от всех сомнений, а уж точно не чтобы проверить на прочность убеждения. А может, именно для того, чтобы проверить и, как сказал только что Андрей, первого и пустить в расход в этой глуши, благо свидетелей нет и не будет, его искать никто не станет, а Андрей вполне может заменить его на посту лидера их душевненькой секты. Странно, он только сейчас осознал, что отчаянно внушая членам группы мысль об убийстве, кому-нибудь из них он её всё-таки, в конце концов, внушит. Для него сейчас, в этой заметенной по пояс снежной глуши, может быть на пороге собственной гибели, стало вдруг очевидно, что всё реально: группа, кровавые планы, идеология, чёрт с рогами и вся, мать её, королевская рать.
Он без оружия не справился бы даже с рослым Сергеем, а тут их двое, и весь садовый инвентарь к услугам: от ножа до топора с лопатой. Сопротивление, равно как и побег через двухметровый забор, представлялись объективно маловероятными. Мысль почему-то работала быстро и чётко, как хороший механизм швейцарских часов. Скорее всего, ещё и дверь закрыта на замок, а даже если выбежать во двор, то кричать в сумерках в ночную пустоту бессмысленно — сколько в этой забытой богом деревне так орут, встретив белку после очередных пол-литра. Труп его можно было раздеть, быстренько отвезти в лес и присыпать песочком: к оттепели в середине апреля его так обглодают, что и узнать будет нельзя. Кто там будет что сверять с его зубной картой за сотни километров от Москвы. Да и кому он сдался, никто ведь даже и не хватится, разве что на работе отправят телеграмму по месту жительства да родители заподозрят неладное через месяц-два, не получив формального звоночка от любящего сына. Спасительная мысль — мобильный, который у него всю дорогу и здесь был включен, даже постфактум можно будет проследить его сюда перемещение, интересно, знают ли они об этом. Только что, если и не знают: прикончат его и Сергей довезёт телефон таким же включенным до его квартиры, проводит, так сказать, вдрызг пьяного товарища до дома и даже заведет в дом: ключи-то тоже при нём. А потом он снова выйдет, сядет в троллейбус и уедет — видимо, спьяну заснув — до конечной, где его и подберут страждущие. Чисто и красиво, а эти двое хрен расколются, да и при случае богатенькому Сергею не составит труда их отмазать.
— М-да, перспективка вырисовывается не из приятных, — произнёс он что-то неопределённое, подходящее под любую ситуацию, просто чтобы дать себе ещё время подумать. Сергей, как он только заметил, давно уже находился сзади в метре от него в наилучшей позе — стоял, облокотившись на какой-то футуристический комод, в то время как подельник Андрюша сверлил его улыбающимся почему-то взглядом.
Вдруг ему стало до тошноты противно при мысли о том, что придётся притворяться, делать вид, потом ещё до завтра разыгрывать эту роль, в постоянном страхе быть убитым, и всё это будет так натянуто и противно. Да и на хрена оно всё, ведь прав же этот философ-душегуб, он, может и не сознавая, всё это время бежал от своей тоскливой жизни и вот — прибежал. Логичный финал, только вот страшно так, неожиданно и не по собственной воле. Внезапно одна новая мысль пришла ему в голову.
— Присядь ты уже, не маячь, не в окно же я выпрыгну, я тебе не десантник, — как-то до карикатурного повелительно в данных обстоятельствах сказал он Сергею. Тот, впрочем, охотно повиновался, — во-первых, Вы, маэстро, позволите мне несколько скопировать Ваш стиль, тем более, что я и сам любитель чёткой хронологии, так вот, во-первых, идите вы оба на хрен и делайте что хотите. Может, в этой ситуации вы даже и правы, и я заслужил это своим чересчур легкомысленным отношением. Знаете, так странно, но почему-то мне совершенно сейчас вот всё равно. Может, через минуту я в ногах валяться буду или убежать попытаюсь, но сейчас на самом деле плевать. То есть даже наоборот, что-то тут от Высоцкого и с его гибельным восторгом пропадаю, — как ни странно, он действительно развеселился. — Красивая смерть, достойная смерть мужчины. Жалко только, что труп мой лесные жители обглодают, ну, да и хрен с ним. Меня всегда, надо сказать, тошнило от отечественных кладбищ с их долбаными оградками — какая убогая ирония: прозябая всю жизнь в коммуналке, наш совок-man хоть после смерти-то хочет забрать с собой в вечность один-другой, но личный квадратный метр земли, упорно пытаясь не замечать очевидный факт, что вечности-то его отмерено не намного дольше земной жизни, а там сравняют бульдозером во имя жизни и детский сад построят либо новых жмуриков закапывать станут. И, наткнувшись экскаватором на бренные кости, похмельный работяга уж точно не станет философствовать над его черепушкой — это тебе не Европа, млять, пнут в сторону и все дела. Ах, как же хорошо и как же мило, что вы не перебиваете. Слушайте, у меня к вам дело, последнее. Желание ведь у меня должно быть.
Андрей, улыбаясь, кивнул, умудрившись вложить в это чуть заметное движение головы предложение высказаться, но не согласие ещё пойти навстречу. Действительно, что-то было в нём особенное, если простым кивком он мог высказать больше, чем иные целой волнующей тирадой.
— Я, как Сергей, не знаю, рассказывал ли, неравнодушен к алкоголю, — он как будто уже был пьяный и говорил всё более короткими отрывистыми предложениями, будто боясь потерять основную мысль. — А алкоголь, знаете ли, чреват похмельем, штука пренеприятная, похлеще известия о ревизоре. Я про действительно сильное похмелье говорю. Так вот, я давно уже не мог от всей души напиться, именно потому, что меня никогда не оставляла эта мысль, с первого глотка немного, но заметно отравляя весь процесс. И вот мне единственный раз представляется в жизни шанс напиться вдрызг без похмелья наутро, потому как наутро меня вашими стараниями уже не будет.
— То есть ты хочешь сказать, — начинал веселиться уже и Андрей, - что мысль о смерти будет отравлять тебе кайф меньше, чем предстоящее похмелье? Это как-то слишком уж по-русски.
— Именно, и вы, дорогие душегубы, даже не представляете, насколько это естественно. Алкоголь — это нечто, позволяющее возвыситься над всеми — подчеркиваю, абсолютно всеми — инстинктами, и самосохранения в том числе. То есть я всё равно бы в какой-то момент перестал переживать о последствиях, но это уже ближе к бессознательной стадии, а удовольствие состоит именно в том, чтобы напиваться, в самом процессе. Представьте теперь, какие и вам сулит это выгоды: сопротивление от пьяного считай что никакого, если труп и найдут, то после обнаружения такого дикого количества алкоголя, явно выпитого добровольно — поверьте, не влить в человека против воли столько, сколько я могу выпить — после этого вряд ли кому и в голову придёт думать о насильственной смерти, да её и не будет — как я отключусь, вынесите меня на мороз и привет: все легли спать, пошёл подышать воздухом, да не вернулся. Сами по стакану лупанёте для правдоподобности попойки, и шито-крыто. Ну и самое-то главное, хотя вы и строите из себя здесь бескомпромиссных народовольцев, всё же убивать будете впервые, да если ещё и сопротивляющегося человека, хлопот не оберёшься. А тут плавно перейдёте на новый — как ты любишь, Андрей, говорить — уровень, вроде и убийцами себя прочувствуете, а в то же время грязной работы избежите: на первый раз лучше и придумать нельзя. Ну и завершающим венцом, надеюсь, приятная всем сторонам совершенно откровенная беседа — по-русски, за стаканом. Мне темнить нечего, а вам с Сергеем и подавно: вы назавтра уже в прямом смысле кровными братьями проснётесь.
— Идея, пожалуй, неплохая, — подключился Сергей, хотя обращались преимущественно не к нему, — только где гарантия, что после третьей ты не упадёшь в ноги и не станешь просить о пощаде?
— Ему, — быстро рукой указал Михаил на Андрея, — может, и упал бы, но при тебе, мразь, противно. Движимый какой-то ему самому непонятной целью, он, будучи уже считай приговорён, не отказал себе в удовольствии бросить камень в цветущий огород и без того натянутой дружбы, по ходу уловив, что никто из них даже не дёрнулся на это резкое, в общем-то, движение. Мысль о побеге на секунду снова всплыла в мозгу, но соблазнительная — а он ни на йоту не кривил душой в предшествовавшем монологе — мысль напиться без последствий манила его ещё сильнее. — До чего же я всё-таки беспробудный алкаш, — невольно, но гордо усмехнулся Михаил и тут же, обрадовавшись поводу, плюнул на свою идиотскую, в общем-то, жизнь. — Чую с гибельным восторгом я нажрусь сегодня, господа. Выпить-то есть? — вдруг почти дёрнулся он в сторону Андрея, и тот уж вовсе чуть не свалился от смеха со стула, потому как только сейчас прочёл в глазах своей жертвы действительно страх.
— У соседа есть самогон, хороший, он для себя делает, надеюсь, ты не против, тем более что ничего больше нет. Я сам не пью. Опять же, лишний свидетель пьянки, — сказал он уже Сергею.
— Что ты здесь делаешь целыми-то днями тогда, дорогой мой трезвенник? В компьютер играешь?
— Думаю, — коротко ответил Андрей.
В желудке Михаила бултыхался литр с гаком семидесятиградусного первача. Он спал, уронив голову на грудь, а из еле приоткрытого рта стекала тонкая струя рвотной массы: вечно преследовавшая его картина.
— Похоже, что его организм не готов расстаться и с каплей живительного нектара, даже поблевать нормально не может, — устало уже усмехнулся Андрей.
— Это хорошо, что не блевал, больше спирта будет в организме. Понесли.
Они просчитали всё — даже, поставив его на ноги, вынесли из дома, чтобы снаружи входной двери оставить на первом снегу пару его собственных следов. Надели для правдоподобности ботинки и в трусах повалили на дощатый пол. Постояли тихо минут десять за дверью и, убедившись, что всё спокойно, пошли себе спать.
«Идиоты, бараньё, — матерился про себя Михаил, который и не думал засыпать, — да мне литр вискаря за час вылакать — раз плюнуть, а они повелись на эту воспетую в сказках крепость русского, понимаешь, самогона». Изображая свободное падение, он изрядно долбанулся челюстью об деревянный — деревянный! — пол открытой заснеженной веранды. Это они на деревянном-то полу и в зимних ботинках оставили человека замерзать? Да хоть бы и на улице, надо же думать хоть иногда не только о вечном. В принципе, он мало рассчитывал на такой финал, придерживая его в виде смутной надежды всё время, пока пил — более для того, чтобы мысль о смерти не ломала кайф, и теперь был даже несколько разочарован перспективой долго бороться со сном, потом куда-то бежать и ещё, может быть, заболеть-таки воспалением лёгких и всё равно помереть. Как ни странно показалось ему самому, но двигала им сейчас далеко не жажда жизни, а глухое раздражение этими горе-убийцами. На кой ляд один учился в Англии, а другой от своей мудрости только что в Будду не обратился, если простейшие вещи додумать не могут. В нём почему-то просыпалась уже злость.
— Ба, да ведь это же чисто рабоче-крестьянская наша ненависть к этим ****ским интеллигентам, которые простую чёрную работу делать не умеют, а скорее — не хотят, вот потому-то наш брат работяга, надев кожанку, их и мочит в подвале выстрелом в затылок.
Он до того разозлился, что уже мысленно разыгрывал всю сцену в лицах, с упоением представив себя в роли хмельного чекиста, кончающего обосравшихся со страху недоделков.
— Так вам, суки, и надо, так я вас и достану. Может быть, беда русской интеллигенции в том, что она как женщина — нет, как баба! — жаждет грубой неприкрытой силы, обусловленной не законом, моралью, совестью и прочей дребеденью, а простым наганом в руке. То, что у них самих кишка тонка себе позволить, этому они и поклоняются и подчиняются — порой очень даже охотно. Иначе откуда у них эта овечья покорность судьбе в лице недообразованного попа? Может, я ошибся с этим, — пьяный мозг упорно буксовал, — как его, да, базисом для своей идеи, и попаду пальцем в небо. — Вдруг его как током ударило. На морозе он быстро трезвел. — Какой к чёрту идее, я лежу, подыхаю на морозе, и всё-то мне мало. Не могу и не хочу. Не пошло бы оно всё, может, заснуть сейчас? Конец сознания — конец мучений, так почему бы мне вместе с сознанием не прикончить и себя? Что хорошего в моей жизни? Разве что-то ещё будет. Семья и дети — вот я что не пробовал, так ведь удовольствие сомнительное, да и впору ли мне? Зачем, зачем это бессмысленное существование? Для чего, а главное — для кого? Для неё! Как это я о ней забыл, что за чертовщина со мной происходит? Ну его к дьяволу, дофилософствую потом, повеситься всегда успею, а сейчас я хочу её видеть, обнять, почувствовать, вдыхать. Мать моя, не отморозить бы, кстати, и яйца, подъём!
Дверь снова открылась.
— Всё, — только и успел подумать Михаил, — не безнадёжные оказались интеллигенты.
Вопреки ожиданиям его втащили обратно в дом, донесли до дивана на первом этаже, уложили, закутали в одеяло, даже подоткнув края, затем долго почему-то прислушивались к дыханию и, видимо, удовлетворившись, ушли на второй этаж. Своим неожиданным спасением он был обязан тому же, кто за некоторое время до этого решил путём его физического устранения раздавить ещё в зародыше бессмысленную, абсолютно ненужную жестокость. Оставив Михаила околевать на подходящем случаю морозе, Сергей в виде эксперимента решил изменить любимому Рахманинову и послушать Вагнера, благо у хозяина была порядочная коллекция, да и сам он не против был составить компанию после выпавших на их долю хлопот. Нормальное желание для любящего музыку, но гость был не просто консервативен в своих привычках и тем более удовольствиях, а давно разочаровался во всём сколько-нибудь новом, решив почему-то, что всё лучшее уже познала его дотошная натура. И тем не менее, в тот день вкушал-таки нечто принципиально другое: в отличие от Рахманинова, здесь обошлось без переходов, пусть даже местами казавшихся слишком резкими, но с самого начала подхватывала волна какого-то доисторического ужаса и понесла за собой в открытое море, где он затем и бултыхался в продолжение всего концерта, поскольку для пущего эффекта весьма предусмотрительно вкусил заранее изрядную дозу каннабиса.
Закрыв глаза, Сергей привычно отпустил тормоза и отправился в любимое плавание, чувствуя, как ветер уносит его в неизвестность, пугающую и манящую одновременно. Неожиданно картинка сменилась, и он узрел перед собой точную копию виденных в советской хронике газовых камер, вот только эти почему-то исправно функционировали, вокруг сновали обтянутые кожей скелеты обслуги, и лишь изредка на фоне сгорбленных узников в полосатом тряпье вырастала фигура надсмотрщика в чёрном, идеально отглаженном мундире. На лице последнего читалась, помимо очевидного сознания превосходства высшей расы, некоторая сытая пресыщенность, в том числе от того, что приятно щекотавшая поначалу нервы процедура отправки недочеловеков на смерть уже давно не вызывала никаких эмоций, превратившись в унылую ежедневную рутину, изредка разбавляемую скандалом какого-нибудь не в меру истеричного заключённого. Но тогда дышавшие истинно арийским здоровьем коллеги быстро ломали ему ребра, а иногда шутки ради и конечности, чтобы затем, веселясь, наблюдать, как притихшего нарушителя порядка вне очереди потащат к заветной двери еле державшиеся на ногах от голода, так называемые, временные служащие крематория. В тот день, однако, истребляли низковозрастный контингент, так что следовало быть готовым ко всяческим сюрпризам, вследствие того, что полудохлые работники, как правило, не успевали схватить шустрых юнцов, если те вдруг пытались в панике разбежаться. Ко всем потенциальным неприятностям комендант зачем-то разрешил присутствовать в помещении штатному врачу из экспериментальной медицинской лаборатории — как будто мало им там человеческого материала для опытов, а тот, в свою очередь, уговорил кого-то рангом пониже отправить в нарушение процедуры вместе с остальными ещё и одного взрослого, который, словно беззубая нянька, участливо гладил одну за другой головы ожидавших своей очереди еврейских недомерков. «Что за бардак, и куда только катится Великий Рейх», — казалось, написано было на лицах дисциплинированных немецких служак.
Сергей отчего-то понимал, что убийцей несчастных детей был не уставший от рутины пролетарий в эсэсовском мундире и даже не его чуть более идейный партайгеноссе — офицер в начищенных с прусской основательностью сапогах. Их убивал тот страждущий свежих эмоций учёный психолог, который запечатлел эту обычную для всех, кроме непосредственно участвовавших действующих лиц, процедуру в своей памяти и перенёс её на бумагу, чтобы потом передать потомкам как пример нечеловеческого зверства, опустив по ходу некоторые нелицеприятные для него лично подробности. Это он настоял на том, чтобы последняя просьба осуждённого профессора — в нарушение протокола быть задушенным газом в одной камере с детьми — была исполнена, именно он, невзирая на возгласы недовольных затягиванием процесса эсэсовцев, так подробно исследовал содержимое после экзекуции, чтобы обнаружить там мёртвых детишек, в агонии последних мгновений обнимавших шею учителя. Его пытливый ум стоял рядом со ждущими своей очереди и фиксировал игру вазомоторных реакций на лицах детей постарше, понимавших, что их ждёт, но сдерживавших слёзы в ответ на немую мольбу их ментора сохранить это втайне от совсем маленьких. Он видел семи- и восьмилетних юных героев, улыбаясь, смотревших в лицо жуткой смерти, чтобы до последнего момента скрыть от остальных простую и жестокую истину. Ему казалось, что он даже видит, как внутри тёмной камеры эти крохи, разрывая себе гортань ослабевшими маленькими пальчиками, всё-таки до последнего вздоха не отпускали любимого учителя; как они, корчась, умирали, всё ещё надеясь, что скоро проснутся в своей кроватке, потому что добрый дедушка никак не мог их обмануть, и это просто слишком, слишком горькая микстура, которую им обязательно нужно выпить для выздоровления. Они знали, что в благодарность за терпение скоро увидят своих пап и мам, потому что стараниями профессора им было неведомо предназначение вечно дымящей трубы крематория. Потеющий то ли от ужаса, то ли от скрытого восторга, учёный делал дрожащей рукой пометки в своем блокноте, открывая для всемирной науки новые границы человеческой стойкости и воли, зафиксированные им в вонючей духоте сырого подвала. Это был его личный триумф, и он успокаивал свою совесть тем, что, не согласись он участвовать в подобных экспериментах, его собственные дети, скорее всего, стояли бы в той же очереди на смерть, но в самых недоступных глубинах своей души он был рад таким блестящим возможностям, открывшимся для его лаборатории с приходом к власти национал-социалистов.
Такие, как он, образованные немецкие философы и психологи, утвердили и научно обосновали идею расовой неполноценности, а исполнительные работяги в чёрной форме были лишь извечными необразованными проводниками чужой воли, призванными превратить красивую теорию в грязную кровавую практику. Человек, работающий лопатой или топором, в принципе не привык рассуждать, он лишь делает то, что велят ему приказ или присяга, в то время как образованный ум хорошо понимает, что происходит, идёт на сделку со своей совестью или лишь делает вид, но по капле умеет прочувствовать и понять, что именно творится на его глазах, какова цена его научному открытию и стоит ли оно того? Безусловно, стоит — отбросит могучий интеллект жалкие позывы остатков совести и с охотой примется за подробный конспект мероприятия.
Музыка стихла так же неожиданно, как началась. Мысли у Сергея путались, он безуспешно старался вновь обрести контуры возвратившейся реальности, стирая со лба холодный пот и дико озираясь по сторонам. Ещё только приходя в себя, он безотчётно почувствовал какой-то неконтролируемый самодостаточный мыслительный процесс, идущий на периферии его оживавшего сознания, постепенно захватывавший принадлежащее ему по праву рождения пространство. Это был тот редчайший случай, когда человек смог уловить отблески зарождавшейся идеи, мутным диафильмом отразившиеся на задворках его личной вселенной, где с каждым мгновением различаешь всё меньше, будто теряя с пробуждением одну за другой подробности ушедшего сна. Последовал простой, как выстрел, не подлежащий сомнению вывод: как ни благородна и красива была почти пережитая им смерть, он знал, что в этой драме предпочитает быть отнюдь не главным действующим лицом. Ему чуждо стало право силы, которое он утверждал всей своей предшествовавшей жизнью, ему захотелось одного лишь голого права — а там пусть хотя бы и убивать. Во имя этой его идеи, о которой он как-то совсем позабыл.
— Я передумал, — коротко сообщил он Андрею, который сразу всё понял.
— Однако ты всегда был непостоянен. Не боишься, что он из одного чувства благодарности перережет тебе горло?
— Теперь уже нет.
— Честно признаться, неожиданно. Стоит внимательнее присмотреться к этому твоему Михаилу, но это после, а теперь давай снова за дело; надеюсь, не вспомнит на утро подробности сегодняшнего вечера. Входную дверь я потом закрою и ключ с собой заберу, а ты уж спи тогда в полглаза, иначе рискуем не проснуться: после такого знакомства — это запросто.
Правду говорят, что сон алкоголика тревожен и краток, и Михаил проснулся спустя всего пять-шесть часов, предсказуемо мучимый жаждой. По счастью, его уложили спать на первом этаже, поэтому холодильник, величайшее из благ цивилизации, находился тут же. Мутноватая память воспроизвела в его голове подробности вчерашнего вечера, от которых, прямо скажем, не стало существенно легче. Хотя в целом, на удивление, он чувствовал себя хотя и паршиво, но был далёк от того привычного похмельного состояния, когда не хочется даже просыпаться и дрожащими пальцами тянешь на себя одеяло, чтобы накрыться с головой и забыть — забыться ещё хотя бы на несколько минут.
Михаил сел на диван, потирая лицо руками, чтобы затем, как бы заново открывая для себя мир, посмотреть на окружающую действительность слегка обновлённым взглядом. Вышеуказанная действительность вылилась в почему-то снизу показавшейся массивной фигуру Андрея, прямо-таки нависавшего над ним с глуповатой улыбкой на небритом лице. Ещё раз пролистав в голове летопись вчерашнего вечера, Михаил осознал, что перед ним слабая попытка изобразить смущение, и он и сам бы не смог ответить, почему так уверен в этом. Его милый вчерашний конфидент вполне мог вернуться, чтобы закончить начатое ночью, но обострённая алкогольной интоксикацией интуиция безошибочно определила состояние Андрея, и потому Михаил чуть даже снисходительно бросил ему: «Доброе утро». К слову, он сейчас больше был заинтригован кисломолочным содержимым холодильника, чем психоанализом, и потому предпочел не вступать раньше времени в ненужные дискуссии, но его милейший товарищ был, похоже, другого мнения.
— Доброе, — ответил Андрей и тут же продолжил, — пока мы не приступили к обсуждению вчерашнего, предлагаю свой рецепт восстановления.
Михаил снова вяло поднял глаза, молчаливо предлагая продолжать.
— Для начала — хороший зелёный чай и мёд, так сказать, вприкуску. Средство, уверяю тебя, проверенное, так что доверься мне, — он невольно сам усмехнулся неуместности в подобной ситуации слова «доверься», но больной лишь медленно кивнул, всем своим видом иллюстрируя покорность судьбе. Андрей как будто всё утро только и ждал одобрения своим действиям, потому что тут же стремительно задвигался по комнате: включил чайник, достал из холодильника три жестяные банки, «Чай нужно хранить в холоде», — счёл он нужным прокомментировать и, довольно бубня что-то себе под нос, насыпал в термос по щепотке из каждой и залил кипятком.
— Теперь мы тебя утеплим, — обрадовал он, доставая из шкафа, как фокусник из шляпы, по очереди шерстяные носки, ватные штаны и непосредственно ватник.
«Вот мля», — только и подумал Михаил, но он был слишком слаб, а его противник слишком увлечён той типично русской манией гостеприимства, когда хозяин вдруг и ненадолго, но зато уж всей душой отдаётся идее как можно больше ублажить, хотя бы и незваного, гостя, обеспечить ему максимальный комфорт и вообще носится вокруг него с усердием лакея, рассчитывающего на внушительные чаевые. В другом состоянии Михаил с удовольствием порассуждал бы на эту тему, попутно послав гостеприимного дружка куда подальше, но сейчас его мучила жажда, а в конце всех мучений так пронзительно отчётливо маячил термос с горячим чаем, что он покорился судьбе и последовательно исполнял все указания.
— Теперь на балкон, — сообщил Андрей, сияя такой радостью, будто там их, как минимум, ждали райские кущи и холодное пиво, зажатое между внушительных грудей обнажённой, готовой на всё красотки. Передвигаясь с грациозностью пьяного медведя, Михаил, тем не менее, смог взобраться по крутой лестнице на второй этаж и выползти на свет божий, где заботливый мучитель уже расставил пластиковые стулья, и тут же, войдя за ним, победно водрузил на столик термос, две чашки и плошку с мёдом. Оставалось лишь догадываться, как он всё это дотащил, потому что под каждой из подмышек у него было зажато ещё и по целому пледу.
«В цирке бы тебе выступать, такой талант пропадает», — подумал предмет трепетной заботы и тут же плюхнулся на понравившейся стул. Андрей с расторопностью официанта наполнил обе кружки чаем и протянул ему одну.
— Подряд, — сказал он, показав глазами на вторую.
«Баран», — снова мысленно ответил ему Михаил, не забыв, несмотря на мороз, основательно подуть на первую чашку, почти залпом осушил её. Это можно было бы назвать ритуалом, если бы не было идиотизмом, однако он быстро проглотил три ложки мёда и уже не спеша принялся за вторую ёмкость. Андрей тем временем снова наполнил первую и с чувством выполненного долга тоже стал потихоньку отхлёбывать. На половине второй кружки Михаил, что называется, finally got the joke: горячая жидкость разбавила остатки самогона в желудке и его накрыла волна приятного опьянения, почти заслонив собой все похмельные симптомы. Он и раньше испытывал что-то подобное по утрам, но в гораздо меньшей степени, сейчас же его прямо-таки смыло обратно в состояние алкогольной эйфории, и он посмотрел на своего соседа взглядом, полным искренней благодарности.
— Научился у местных алкашей, — снова счёл нужным рассказать Андрей. — То есть они, если нечем похмелиться, просто выпивают литр воды натощак, я же решил в меру своих знаний, а больше даже привычек, усовершенствовать метод и получилось, на мой взгляд, очень даже неплохо. Вижу, ты доволен, и я этому очень рад: всё-таки виноват, что напоил тебя, да и в этом благодушном состоянии тебе будет проще поговорить о вчерашнем; не сейчас, конечно, — поспешил он успокоить, — а потом, когда полегчает. Сейчас у нас по плану наслаждение чаем, бодрящим морозным воздухом и пейзажем. Потом плотный завтрак, и, поверь, ты сможешь его съесть, пешая прогулка по окрестностям, послеобеденный сон, и там уже будешь как новенький, разве что моральное похмелье слегка будет нудеть. Я бы добавил ещё и обливания холодной водой, но только вот, боюсь, ты не оценишь, да и так с ходу в такой мороз — это небезопасно для здоровья.
— Да неужели? — подначил Михаил, но оба уловили здесь скорее дружеский юморок, чем злой сарказм.
— Я понимаю, что тебе удивительно вот так просто сидеть и разговаривать, даже шутить после того, что произошло накануне, но, уверяю тебя, поразмыслив немного, ты не найдёшь в нашем поведении, так сказать, состава преступления или сумасшествия. Другой, наверное, набросился бы на меня с утра, но ты достаточно рассудителен и к тому же сам болеешь идеей, а потому осознаёшь, что для достижения цели подчас уместны и такие средства. Вообще удивительно, насколько человек может привыкнуть к чему угодно: любым злодеяниям и даже совершенно фантастическим; самая человеконенавистническая религия или идеология всегда найдёт свою точку опоры в его подсознании и позволит ему жить или хотя бы существовать: под постоянным страхом обвинения, ареста, расстрела или костра, но он сможет работать, мечтать о будущем, любить и рожать детей. В этой уникальной приспособляемости и есть залог его гегемонии в природе, но она же, на мой взгляд, и ведёт его к гибели: нельзя жить лишь для того, чтобы выжить.
— Послушай, не обижайся, но ты не мог бы выбрать тему попроще или вообще помолчать, у нас ведь, кажется, запланировано наслаждение пейзажем? — то ли попросил, то ли потребовал Михаил, и его собеседник, секунду подумав, понимающе кивнул в ответ. Пейзаж был, объективно говоря, так себе, и его единственным достоинством было отсутствие следов человеческой деятельности до самого горизонта, но сейчас безжизненная пустыня перед домом смотрелась величественно, и звенящая в ушах тишина добавляла этой картине что-то совсем уж мистическое. Михаил подумал, что этим утром он мог бы уже быть частью этого космоса, навсегда потерять свою плотскую оболочку, чтобы слиться с вселенной, вернуться к началу всех начал, чистому, не загаженному антропогенной действительностью сознанию.
Он с наслаждением поддался этой мысли и потерял ненадолго ощущение реальности, как будто вышел из своего тела и наблюдал теперь всю картину сверху, всё больше удаляясь, покуда стало невозможно различать лица и мимику собеседников: он видел лишь двух человек, но зато отчетливо слышал разговор, который они вели.
— Знаешь, — и он вздрогнул, еле узнав свой голос, — я почему-то вспомнил сейчас один совершенно незначительный разговор, который врезался мне в память. Было это лет семь-восемь назад, в самом начале моей, так сказать, карьеры. Я ещё был молод, и всё мне было интересно, в том числе собеседники в корпоративной столовке. Есть там такой тип людей, как правило, старожилов-неудачников, они все ищут какого-то новичка, чтобы с виду как бы подбодрить его, рассказать о компании и всё такое, но на самом деле им нужен просто слушатель для их вечного нытья, а так как окружающие их сторонятся, они готовы вести беседу с кем угодно, у кого не хватит духу оборвать их в самом начале. Так вот ко мне подсел один водитель — профессия уже говорит сама за себя, но, повторюсь, я был ещё зелен, и после непродолжительного обмена именами и любезностями он основательно присел мне на уши. Нёс он всё больше ахинею про трудную свою работу и как его недооценивают, точно уже не помню, но вот вспоминая свое героическое прошлое, он рассказал, в том числе, как когда-то торговал чебуреками в палатке, и однажды хозяин привёз очередную порцию фарша, но сказал ему что-то, вроде — Вась, мясо подгуляло, ты добавь уж туда побольше перцу, чтобы не так заметно было. И он с наслаждением мне поведал, как распродал тогда всю эту тухлятину, и как вообще это чуть не через раз делалось.
Так вот я это к чему: он не был хозяином палатки, и потому по умолчанию не получал лишнего дохода от того, что сбагривал по дешёвке протухшее мясо, наоборот, он регулярно подвергался весьма реальному — а дело было в девяностых — риску быть порядочно избитым разочарованным длительным поносом покупателем, потому как Роспотребнадзора и в помине не было, а большинство проблем решалось простым и доходчивым мордобоем. И тем не менее, он чуть не слюну пускал от удовольствия, рассказывая, как втюхивал эту дрянь, то есть получал громадное наслаждение просто от того, что обманывает, считай — ворует, продавая такой товар, хотя сам лично ни копейки не получил. Тут не какой-то извращённый фрейдизм, когда он собственный эякулят в фарш добавит и симпатичной девушке подсунет, которая ему никогда даже и в собственном кошмаре не даст — это была бы как раз понятная, очевидная даже месть убогого человечишки в сочетании с неким эротическим, почти сексуальным, хотя бы и исключительно эмоциональным наслаждением. Это воровство только лишь ради самого воровства, когда получаешь немыслимое наслаждение от процесса одурачивания людей вокруг, потому что раз смог обмануть, значит умнее и лучше, достоин большего, но судьба-злодейка загнала вот, понимаешь, в эту дыру.
— Ты это вообще к чему? — спросил весьма озадаченный Андрей.
— К тому, что русскому человеку приятнее украсть, чем честно заработать, даже если есть риск быть пойманным. В массе наш народ подсознательно считает труд уделом низшей касты, убогих и не предприимчивых, не умеющих по-настоящему жить.
— И тем не менее я позволю себе повторить свой вопрос, — проговорил недоумевавший слушатель.
— В смысле — вообще к чему это? Да не знаю, так, вспомнилось. Вообще хорошо тут у тебя, только скучновато как-то, как у тебя только крыша не поехала ещё от этого перманентного созерцания?
— Трудно сказать, ты не первый, кто меня об этом спрашивает. Сергей вот тоже всё переживает за моё психическое состояние. Привык, наверное, да и вообще я давно начал сторониться людей, если иметь в виду всю людскую массу, а здесь я могу ограничить круг своего общения, во-первых, действительно приятными мне собеседниками, а во-вторых, которым настолько интересен я, что им не лень отмахать сотню-другую километров, чтобы лицезреть мою скромную персону. Хотя, если тебе действительно интересно и это не просто ни к чему не обязывающий, подобающий случаю разговор, — Михаилу было плохо видно сверху, но ему показалось, что он еле заметно поощрительно кивнул головой собеседнику, — так вот, изначально мой побег от цивилизации произошёл по одной простой причине. Ты и на себе, уверен, замечал, что у нас любой сколько-нибудь дельный человек тут же становится нужен всем и каждому. Кому-то выговориться, потому что ты порядочный и можно быть уверенным, что не растреплешь чью-то сокровенную тайну, другому спросить совета, третьему как-нибудь бочком, может, не очень удобно, но всё-таки пристроиться к твоему материальному благополучию, и так далее. В итоге ты имеешь полный телефон номеров и, соответственно, людей которым от тебя всё время что-то надо, то есть каждому из них, может, раз в месяц, но в итоге это перманентный поток информации — как рабочей, так и личной, которая совершенно тебе не нужна и отвлекает от главного, при условии, конечно, что это главное у тебя есть.
У нормального человека найдётся в жизни максимум десять небезразличных ему людей (включая родителей, братьев-сестёр и прочих близких родственников), тех, кого он допускает в свой внутренний мир и делает это с удовольствием. Всё остальные для него — незваные гости, которые, как хорошо известно, хуже татарина, но в современном мире их докучливость вооружилась целым набором инструментов: мобильные телефоны, социальные сети, электронная почта и прочее. В итоге лично меня прямо-таки осаждали все эти жаждущие чего-то, так сказать, знакомые. Я начал с того, что попрощался с социальными сетями, и это дало, не считая переезда сюда, максимальный эффект, потому что я пропал из поля зрения наиболее ленивых, которым недосуг написать смс или набрать номер мобильного телефона. К слову сказать, эти-то и есть самые страшные нарушители лично, например, моего равновесия, потому что их модель общения вообще не предполагает собеседника, а лишь слушателя, хотя бы и глухого, как каменная стена. Начинается с «Привет» и обязательно «Как дела», будто им есть до этого хоть какое-то дело, и, если ты предсказуемо их игнорируешь, то дальше: «Что молчишь», потом они обидятся, о чём не преминут тебе сообщить, потом простят тебе эту чрезмерную в их понимании гордость, затем ещё что-нибудь, и так далее, и вся эта невинная, на первый взгляд, болтовня занимает изрядное количество твоего времени. А как убеждённый агностик, могу тебе заверить, что эмоции, информация и в целом энергия окружающих людей — не просто материальная, а сверхматериальная субстанция, и сила её воздействия на тебя весьма существенна. На мой взгляд, миф то, что можно жить в монастыре собственного духа, отгородившись от назойливых окружающих, — да будь твой панцирь хотя бы и прочен как танк, но если пятнадцать миллионов жителей мегаполиса бросят в тебя каждый хотя бы по зубочистке, ожидаемо не причинив прямого вреда, ты в результате не сможешь вылезти из своей брони и банально задохнёшься, заживо погребённый под грудой мусора. Впрочем, я отвлёкся, всё по порядку.
Итак, пункт второй: сменить номер мобильного телефона и сообщить новый лишь избранному количеству людей. Мера эффективная, но временная, так как очень даже скоро, в течение года максимум, более девяносто процентов твоих мнимых друзей и знакомых проявятся вновь. К слову о мобильниках, я их считаю самым страшным изобретением человечества, так как это есть постоянный нарушитель спокойствия, да к тому же такой, который ты добровольно пускаешь внутрь своей защитной оболочки. В итоге через этот мощнейший информационный канал ты впитываешь тонны, или там киловатты, чуждой энергии, которая непрерывным потоком поступает в тебя, после того как ты приобрёл своей первый телефон. Тут дело не просто в том, что тебя всегда можно достать, смысл гораздо глубже: в моменты величайшей радости или, наоборот, печали и слабости, то есть в пиковых точках на эмоциональной оси ординат, человек чрезвычайно уязвим, поскольку максимально отдаётся чувству, отпуская все тормоза и сворачивая защитные механизмы, и именно в этот момент любое грубое внешнее воздействие — здесь я имею в виду именно из-за пределов текущего, окружающего непосредственно тебя мира, потому как веселящаяся компания или группа родственников на похоронах находятся, чувствуют и действуют в едином эмоциональном поле и весьма редко способны существенно отклониться от его вектора, так, даже драка в позитивно настроенном коллективе приведёт, скорее всего, к замирению противников, и это тоже результат воздействия общего поля. Так вот, любое грубое воздействие в такой момент проникает и подчас даже ранит очень глубоко: ты можешь не принять звонок, но эмоциональный портрет абонента сам по себе сообщит тебе немало, и этот удар ты обязательно пропустишь. Лично для себя я взял за правило держать мобильный выключенным и, если не возникает необходимости позвонить, проверять его раз в день на предмет пропущенных вызовов. Ну и последнее, конечно, это муравейник города, из которого я в результате позорно сбежал.
— Может быть, это интересная заслуживающая внимания мысль, а может — ты просто самый банальный социопат, никак не пойму. Как иронично тонка бывает грань между идеей и безумием, — пока они разговаривали, кучевые облака сплошным устрашающим месивом затянули небо. Это была не однородная жиденькая плёнка, препятствующая проникновению солнечных лучей, а будто миллионы тонн тяжёлой белой массы вот-вот готовы были обрушиться на землю, так низко, казалось, они опустились. Двигаясь с большой скоростью, на мгновение, время от времени давая выглянуть солнцу, они напоминали тучи озлобленных гуннов, сметающих всё на своем пути. Михаил невольно увлёкся этой картиной и, повернувшись теперь к небу, наслаждался, будто разворачивающейся битвой, предоставив собеседников самим себе, а вскоре и вовсе забыл о них, перестав прислушиваться к затихающему разговору. Природа, её волнующая сила влекла его к себе своей очевидностью, с которой некому было не то что соревноваться, а даже просто поспорить или усомниться в её первичности.
Он вдруг будто проснулся от того, что Андрей сильно хлестал его по щекам.
— Слава богу, очнулся. Ты меня порядком напугал: в какой-то момент просто ушёл в себя, вперился в небо и только и делал, что медленно так водил головой туда-сюда. С тобой такое часто случается? Я раньше никогда с подобным не сталкивался, да и не слышал ни от кого.
Весьма радушно попрощавшись с хозяином дома, гости отправились в обратное путешествие, захватив трёхлитровую банку парного молока и с килограмм домашнего творога: никто из них не питал особенной слабости к натуральным продуктам, но обижать помешанного на здоровой пище Андрея не хотелось, а потому, слегка для вида повздорив, кому что достанется, они сложили особо ценный груз в багажник и не спеша поехали. На ближайшей заправке, впрочем, Сергей остановился и выбросил деревенские сокровища в ближайшую урну, не забыв прокомментировать свой поступок:
— Сколько ни пробовал, не могу есть: слишком отдаёт коровой — наверное, издержки городской диеты. Ты, полагаю, тоже не претендуешь?
— Совершенно верно. Я вообще не разделяю всю эту истерию вокруг биологической еды: человеческая особь на том и держится, что лучше всех других животных приспосабливается к меняющимся условиям жизни, так какого лешего мне обманывать свою ДНК, внушая, что мы с ней до сих пор тихо и мирно живём на заре истории человечества: неровен час поверит и выключит защиту.
— Только Андрею этого не говори: он интересный тип и хороший собеседник, но здесь только дай ему повод, и рот не закроет два часа, а тогда — хоть давись, но ешь, и нахваливая, иначе вообще не замолкнет. Такие вот перлы, эти философы: одной ногой то ли в космосе, то ли в могиле, а о брюхе думает так, будто сто лет собрался жить.
— Ну так и не стеснялся бы, сказал ему.
— Говорил. Уверяет, что полученная промышленным способом еда засоряет не только пищеварительную систему — всю начисто карму, или что там ещё. Но при этом, скотина, хрен когда себе откажет во французском вине, сыре и прочей заморской плесени; как-то очень избирательно он борется за чистоту души.
Как всякий человек с задатками характера, Михаил не любил в окружающих, а тем более друзьях нерешительности, справедливо признавая её за слабость. Сидевший по левую руку Сергей явно не находил себе места, опасаясь молчания, но в то же время боясь коснуться в разговоре того единственного, что заслуживало внимания по результатам их поездки. В принципе, ничего сверхъестественного не произошло, обычное выяснение отношений двух мужчин, одному из которых понадобилось зайти чуть дальше, чтобы разрешить мучившие его сомнения или ответить на важный вопрос, и Михаил охотно снял бы лишний груз с души товарища, если бы тот не вёл себя как нашкодившая протрезвевшая баба. Ему лично такой формат общения очень даже был впору, потому что хотя и с известной долей риска, но зато раз и навсегда расставлял все точки над i: в конкретном случае доказал способность одного из членов группы к решительным действиям и, быть может, навсегда похоронил образ избалованного белоручки-спонсора. Ленивый, как казалось, барчук оказался вполне ничего себе мужчиной, в меру решительным и если нужно коварным, чтобы продумать и осуществить жестокий замысел, не испытывая лишних мук совести. Приятно грело и сознание того, что Сергей не пошёл по пути наименьшего сопротивления, банально заказав разочаровавшего его товарища, но предпочёл сделать все лично, не гнушаясь запачкать руки кровью и не страшась лицезреть в перспективе бессонными ночами надоедливый призрак. Достойный поступок, которого нечего было стыдиться, тем более что, передумав в последний момент и остановив на полпути задуманное, он подвергал серьёзной опасности уже себя самого, но раз пошёл на это, значит, что-то важное замаячило для него впереди, ради чего не страшным сделалось и рискнуть при случае жизнью, так чего же ещё оставалось желать лидеру группы, получившему из сомневающегося, пресыщенного золотого мальчика проверенного делом мужчину, решившего пойти с ним до конца. «Впрочем, быть может, так оно и к лучшему, — успокоил себя Михаил, — кашу маслом не испортишь: если к преданности идее добавится ещё чувство вины и благодарности, хуже точно не будет. Пусть, в конце концов, и помучается малость, тоже ведь никогда не повредит».
Он решил не возвращаться более к произошедшему на выходных, как иногда годами успешно замалчивается между близкими людьми нечто, ставящее под сомнение порядочность одного из них. При желании не так уж и сложно стереть что-то из памяти, любой многократно и успешно проделывал это, когда требовалось выбросить из сознания очередной малоприятный эпизод, но лишь дело коснётся другого, и трагедия часто становится неразрешимой уже потому, что приносить жертвы во имя себя любимого время от времени необходимо и полезно, но наступать на собственное эго ради кого-то ещё подчас оказывается сущей пыткой. Интересы дела, впрочем, определяли дальнейший императив поведения: без предисловий вернуться к обсуждению чего угодно, связанного с деятельностью организации, и таким образом дать понять несчастному, что данный этап отношений официально считается пройденным. Приготовившись выхватить первую попавшуюся относительно удачную мысль, он уже собрался говорить, но Сергей опередил его:
— Ты не думал о том, что, следуя нашей, — осторожно начал и, не увидев на лице Михаила порицания, продолжил он, — модели получается, что ты, к примеру, нужен государственной машине не меньше, чем она тебе. У нас вполне самая искренняя любовь может выйти. Мы для системы враг, цель, на которую можно направить всю мощь бюрократии, не тратясь на коррупционные издержки, в любом другом случае пожирающие восемь десятых направленной энергии: с нами они будут бороться не для вида, тут не до освоения бюджетов, речь будет идти об их собственном выживании, в самом прямом смысле. Сила и непредсказуемость дубины народного гнева в сочетании с холодным разумом хорошо организованной террористической машины, тут о милой сердцу личной жопе речь идёт, о любимых жёнах и детишках, как уж здесь не стряхнуть с себя закостенелость да не взяться всерьёз за дело. Санитары леса мы будем, и главный лесник нам, может, за это ещё спасибо скажет, тем более что лично его при каком угодно финансировании вряд ли достать удастся, да и не нужно это тебе, а ну как взаправду гаранта конституции свалим — и тогда привет: неровен час, подкинут нам друзья из-за океана ударную дозу демократии и свободы, с кем тогда бороться и воевать прикажешь? — Сергей был похож на пьяного, спешащего на развязавшемся языке высказать то, в чём, может, и сам сомневался, а потому держал до случая при себе. Он был не из тех, кто привык опасаться или, тем более, бояться, а потому решил, азарта ради, подбросить для щекотливого разговора именно противоречивую мысль, чтобы, покидавшись ею как волейбольным мячом с соперником, выяснить настроение последнего. Возможно, и права была одна из многих промелькнувших в его постели девушек, утверждавшая, что в основе каждого его действия, так или иначе, лежит подсознательное желание развлечься или, как минимум, развеять скуку.
— Неожиданная мысль, — миролюбиво ответил Михаил, действительно заинтересовавшись новой стороной вопроса. — Рука, значит, об руку с папой на зачистку территории. Соблазнительно, но слишком извращает основной принцип. Скорее подошло бы как запасной вариант на случай невостребованности обществом нашей основной задачи: финал, кстати, гораздо более вероятный, чем кажется. Наш русский молодой и образованный человек от зависти иссохнет при мысли, что кто-то рядом оказался прозорливее его и ещё до кучи получил за это какие-то дивиденды. Он и пуле позавидует, которой меня прикончат, если по мне свободолюбивая пресса панихиду пропоёт, и вот тут уж он оторвётся. Вообще откуда у нас такое отчаянной желание смешать с грязью ближнего? Чисто национальная черта, плохо объяснимая простым словом «зависть»: и трижды менее успешного мы предпочтём видеть пресмыкающимся и раздавленным, нежели даже подобострастно глядящим на нас, но всё-таки идущего по жизни с высоко поднятой головой. Ни одного мало-мальски стоящего и полезного описания на каком-нибудь заштатном, не знаю, туристическом форуме, ни одного претендующего на независимость высказывания, ничего абсолютно не может наша алчущая толпа пропустить, не растоптав своими грязными ногами. Мы привязываемся к чему угодно, не имеющему даже отдалённого отношения к делу или теме изложения, лишь бы смешать с дерьмом автора. Что за панический страх чей-то независимости даже во мнении? С какой стати это желание видеть всех одним общим стадом, лишённым даже элементарных признаков самобытности? Безусловно, легче быть посредственностью на фоне таких же серых теней вместо сильных личностей, но почему не направить эту бурную энергию на созидание чего-нибудь для себя, чтобы хоть крупицу, но добавить в здание собственного благополучия и тщеславия, вместо того чтобы сыпать без разбору песок на все стороны, стараясь лишить благодатной почвы ростки чужого мнения.
— Послушай, Макиавелли, — оборвал его Сергей, — перестань в своей любимой манере уводить разговор в другое русло.
— Так я не увожу, — удивился Михаил, — я думал, у нас так тут классическая дорожная болтовня о политике без претензий. То есть, если ты о чём-то серьёзном хотел поговорить, то, конечно, давай. Я весь внимание.
— Сволочь ты и твоё внимание, — засмеялся окончательно потерявшийся собеседник, — иезуит проклятый, тебе родиться нужно было где-нибудь в Кастилии во времена Реконкисты: не место тебе в современном мире, вот ты и пытаешься его под себя загнать, лет хотя бы на сто-двести назад.
— Предположим. А ты что ли себя комфортно здесь чувствуешь?
— Я? — переспросил Сергей, — замечательно. Мне здесь хорошо, тепло, сухо и вкусно, но, зараза, этого оказывается недостаточно, иначе никогда бы я в такую авантюру не ввязался.
— Духу не хватает пулю в лоб пустить? — недобро улыбнулся Михаил, посмотрев пристально на собеседника.
— А, вот ты как. Возможно. Только я этого, знаешь, не стыжусь. Вообще не понимаю, отчего вы все так повернуты на слабости: не дай бог, у себя её найти, страшнее и нет позора в нашей чудной компании. Резать, убивать без счёта кого ни попадя — это мы готовы запросто, а признать за собой право на мгновение хотя бы не то что сломаться, усомниться только: это никак, грех и позор несмываемый. Не оттого ли вы так с этим носитесь, что боитесь, прежде всего, себе в чём-то признаться? Звучит избито, но правде в глаза заглянуть иногда не помешает. Часто не нужно, согласен, так и кошмары начнут сниться, но время от времени очень полезно.
— А ты, значит, намедни заглянул? И что увидел там, поделись бесценным опытом.
— Рожу я твою там узрел. Как всегда, засаленную. Хотя бы и со скуки, но мне всё это нужно ещё побольше вашего. Праздность в сочетании с достатком — штука жестокая: слишком много свободного времени, чтобы думать, плюс слишком не замусоренная бытовой ерундой голова. И вот что я тебе скажу, querido ты мой: нарыл ты только что не золотую жилу, такой рычаг нащупал, что даже страшно иногда становится на него давить. Боязно, — понизил Сергей голос до шёпота, — но хочется очень. Если повезёт, то зараза эта как героин по венам мгновенно расплывется, и, эх, как мы тут все взбодримся: сами обосрёмся от того, что сделали, да поздно станет. Тут уже будет чистый кайф, без всяких ненужных примесей, — последнее он проговорил отчётливо, делая паузы между словами, пытаясь придать им особенный, одному ему понятный смысл.
— И чем тогда это тебя не устраивает?
— Непоследовательностью. Раз и Стасика в расход, то для чего ты упорно пытаешься доказать, что делаешь всё это во благо общества? Each nation gets the president it deserves — никто не отменял этой истины. Наша страна по большей части не работает, стоя целыми днями продавцами магазинов и охранниками тех же магазинов. Мы не способны организоваться в гражданское общество, которое может требовать хоть чего-то, не то что прав и свобод. Даже та степень свободы, которая дана нам сейчас, — это подарок власть имущих: никто всерьёз не станет её защищать и охотно променяет на очередное повышение пенсий и двухлитровую бутыль ослиной, но алкогольной мочи, гордо именуемой пивом. Да под ящичек, где так много теперь телеканалов, телешоу и сериалов. На хрена кому вообще что-то нужно. У нас отец идёт подавать в суд на пьяного мажористого сыночка, задавившего насмерть его жену и маленького ребёнка, и этот горе-папаша орёт на всю ивановскую, что российское правосудие не объективно. Да хоть бы швейцарское, какой нормальный мужик вообще станет судиться, когда нужно зубами рвать на части ублюдочную плоть очередного яркого представителя золотой молодёжи. И это в нашей-то стране, где и наказания при правильном подходе к делу не последует. Подожди спокойно полгода-год, выноси план мести, хорошо подготовься, и в один прекрасный день незадачливый юный водитель просто отправится вечером потусить и не вернётся. Пропал человек, поспрашивают знакомых, да и ладно, потому что при всём желании уже давно искать разучились. А может на самом деле этот трагически лишившийся семьи муж в глубине души и вовсе вздохнет с облегчением, что так удачно избавился от «прицепа», а на щедрую компенсацию купит себе Ссан, мать твою, Йонг, чтобы с друзьями на рыбалку ездить. В нашей стране ценность человеческой жизни — понятие эфемерное, но дело тут не в стране, а в людях, её населяющих.
Я слышал от знакомого историю про одного молодого деревенского «отца семейства», который по пьяной лавочке на своей шестёрке словил на встречной газель и угробил двух маленьких девочек — дочерей своей гражданской возлюбленной супруги и родной сестры. Так вот, если даже не вникать, на кой чёрт им разрешили с ним поехать: обсудив вопрос на семейном совете, никакого же даже заявления не написали, и в результате получил он два года колонии-поселения, куда за ним поехала, подобно жене декабриста, может даже и повеселевшая супруга, удачно избавившаяся от плода любви в предыдущем браке. Да она прямо в этой колонии и родила от него ребёнка, равно как и сестра нарожала новых. Большая часть нашего цивилизованного общества за Ладу Калину или, в крайнем случае, квартиру угробят собственную мать, при условии, конечно, что им ничего за это не будет. Такова, может быть, даже и вовсе природа человека — прежде всего, хищника, но почему-то у нас это получило самое яркое развитие.
Подумай, ты хочешь иметь возможность бороться с произволом власти, не задумываясь о том, нужна ли кому-нибудь твоя борьба. Среднестатистический россиянин трудится на производстве и, отработав смену, довольный идёт домой, чтобы, достав бутылочек пять-шесть любимого пивка, отдохнуть перед телевизором. А в выходные — с друзьями на шашлычки или даже на дачу — щитовой барак четыре на четыре, доставшийся от родителей. А ещё раз в пару лет он отправляется на самолёте в рай под названием Анталия, где живёт квинтэссенция его эротических фантазий: бассейн, баба под боком и халявное до бесконечности пойло. Да он если не счастлив, то, как минимум, доволен жизнью, а ты раздражаешь его картинкой альтернативной реальности. Знать он этого не хочет, эти идиотские фантазии его только отвлекают от насущных радостей. В морду бы ты получил от нашего современного российского пролетария, и, думается мне, совершенно заслуженно: своей убогой мечтой о свободе ты лишаешь его радости наслаждения настоящим; пусть в меру своего ограниченного развития, пусть, как нам с тобой кажется, убого, но он умеет радоваться жизни, наслаждаться теми на самом деле многочисленными благами, которые она ему даёт, а не развращает себе душу неудовлетворённым созерцанием. Было удивительно слушать, как после всего Сергей ещё верил в какое-то созидательное начало их предприятия. Это, конечно, было логично, потому что его одного к ним привела жажда деятельности и увлечения, но, казалось бы, давно уже пора было снять розовые очки, а он только сейчас, едва не убив человека, догадался нащупать предательские стекла.
— Думаю, что смогу тебя обрадовать. Нас всех привело в группу что-то своё, но никто, кроме тебя, никогда всерьёз не воспринимал восстановление справедливости иначе как красивый и эффектный лозунг. Мы хотим творить собственную волю, пусть бы даже и созидать давно истлевшие скелеты в обветшалых шкафах, давая этому по возможности общечеловеческий размах, но мы не станем служить интересам этого общества, которому, тут ты абсолютно прав, мы совершенно не нужны. Тебе пора уже осознать, что каждый из нас по отдельности, и все мы вместе делаем это в интересах только лишь своих идей и стремлений, если хочешь — комплексов, но иначе нельзя. Я не согласился бы стать даже пророком, потому что это значит быть проводником чужой мысли и плевать, что её глаголет мне сам создатель. Перефразируя Цезаря, лучше быть первым в убогом мирке своих никому ненужных комплексов, чем вторым в полном величия Риме.
— А мы, значит, должны довольствоваться вторыми ролями в твоём воображаемом мирке? — будто бы спросил Сергей, но в тоне его был не вопрос, а скорее утверждение.
— Это каждый решает для себя. Ты тот, кем ты себя ощущаешь, и на той ступени олимпа, до которой дотянулось твоё воображение. Извини, если ты рассчитывал, что я стану тебя яростно переубеждать.
— Да нет, наоборот, спасибо за честность. У меня только один вопрос, и, клянусь, что независимо от ответа я с тобой до конца.
— Валяй, — устало разрешил Михаил, уже зная как вопрос, так и ответ на него.
— Кто-нибудь из нас понимает, зачем всё это?
— You have to clear out it for yourself. Раз уж ты решил первый сыпать цитатами. Только не забывай, что результат плох тем, что лишает наслаждения процессом, и ты сейчас насильно хочешь вызвать у себя преждевременную эякуляцию; как минимум глупо, потому что идея под тобой лежит очень даже ничего, так и предоставь ей доставить тебе удовольствие: расслабься и перестань дёргаться, потому что скоро всё само встанет на свои места.
Они попрощались довольно сухо, но в целом достаточно приветливо для недавних убийцы и его жертвы.
ДЕБЮТ
Итак, чуть не околев на морозе, лидеру группы удалось с риском для жизни удостовериться в надёжности ближайшего соратника, попутно всполошив-таки в стагнирующем сознании жажду новой деятельности. Оставался нерешённым вопрос относительно пробной миссии, но пробудившийся мозг быстро отыскал подходящий вариант: Сергею без привлечения внимания обеспечить информационную и материальную подготовку, после чего Алексею достать до сих пор скрывавшегося от возмездия рязанца. Хорошая проверка функционирования механизма, да и в случае раскрытия можно было представить всё как личную месть, что с их финансовыми возможностями означало де-факто необременительность, а то и вовсе условность наказания. Внешне логика здесь также присутствовала: подчистить концы, чтобы хвост прошлых кровавых подвигов не мог вывести кого-либо непосредственно на группу.
Вроде бы всё складывалось как нужно, но появившееся снова подобие вдохновения на этот раз смотрело на такого рода предприятие весьма критическим взглядом: случай с Сергеем более чем красочно показал, что все и без лишних экспериментов дошли уже до требуемой кондиции, так стоило ли тогда вообще ввязываться в сомнительную пробную авантюру, если скромные, но всё же достаточные ресурсы организации позволяли перейти непосредственно к деятельности. В том, что касается так называемой pr-части он всё больше склонялся к предложению Ивана отказаться от активной информационной поддержки, по крайней мере, на период нескольких первых акций: окончательную точку в прениях с самим собой поставил тот факт, что имевшихся в распоряжении денег на эти цели явно недоставало. Что, однако, не исключало потребности быть готовыми заявить о себе, если это потребуется и представится такая возможность, а следовательно, прежде всего требовалось озадачить работой штатного идеолога, который только рад будет поводу лишний раз проявить свои незаурядные способности.
Классическое утро понедельника застало последнего за разгребанием очередного аврала, который с пометкой top priority был спущен ему сверху по e-mail аж в субботу, что свидетельствовало об исключительной вовлечённости в процесс руководства, которое не поленилось на выходных, быть может, специально для этого проверить на laptop почту. Не исключался, однако, и вариант, что трудоголик босс просто забыл вовремя закрыть программу, и, решив, как обычно, воспользоваться халявным, то есть корпоративным, беспроводным Интернетом, наткнулся на раздражающее сообщение, и, не удержавшись от соблазна, переслал его ретивому исполнителю, тут же следуя известному принципу: с глаз долой, из сердца вон.
Некоторое неудобство заключалось в том, что у готового броситься хоть на амбразуру сотрудника таких наивысших приоритетов давно перевалило за десяток, что в сочетании со многими asap, очевидно, затрудняло выбор наиглавнейшей из главных задач: это тебе не дурака валять, лёжа на дуле немецкого пулемета. Но там, где бессильно улыбаясь, пасует европейская ленивая дисциплинированность, хотя бы и найти при случае другую работу ей намного сложнее, чем в извечно голодной до кадров Москве, вступает в действие неистребимая русская находчивость, которая в лучших своих проявлениях имеет свойство расцветать соразмерно степени невыполнимости возложенных задач. Пункт первый, к несчастью, слишком неочевидный большинству новичков корпоративной семьи, подпадающих под ложное обаяние внешней организованности западной компании: в любой точке земного шара, независимо от степени демократизации, развития социальных институтов, идеологии, вероисповедания, мировоззрения и так далее до бесконечности, форма всегда превалирует над содержанием. На практике это означает, что любая папка должна быть объёмной, таблица многоуровневой и непонятной, а процедура основательной; проект только тогда имеет будущее, если в распечатанном виде им легко причинить серьёзные телесные повреждения, а лучше и вовсе убить наповал оппонента; начальство будет довольно результатом лишь той работы, на которую потрачено уйма сил, нервов и времени. Сметливому уму здесь нетрудно отыскать порядочное место для маневра, и это во многом определяет дальнейшие карьерные успехи или провалы решившего посвятить себя служению капиталу индивидуума.
Пункт второй: «Если б мишки были пчёлами» читал, подобно мантре, Винни-Пух, впрочем, не надеясь особенно на результат, но его облечённые властью принятия решений, более развитые собратья по животному миру на то и занимают положенное место на верхушке пищевой цепи, чтобы одним please follow up перековывать какие угодно мечи на орала, затем обратно, и так хоть по десяти раз, была бы только душа спокойна. Неуверенное «если» решительным указанием превращается в «чтобы», и раз заносчивые медведи не стремятся жить в ульях и жужжа собирать гекалитрами мёд, требуется хотя бы сделать вид, что всё возможное и невозможное для достижения поставленной цели было успешно проделано. Смысл в том, чтобы каждое отдельное действие в цепи было логично, своевременно и чётко выполнено, на нужном этапе approv-лено у кого следует, и тогда даже последняя ахинея, разделённая умелым исполнителем на осмысленные кластеры, превратится в трудную, challenging задачу, выполнить которую помешали исключительно объективные обстоятельства на грани непреодолимой силы.
Третье и, может быть, главное, поскольку лучше остального помогает понять и освоиться в новом, опасно незнакомо мире: всем без исключения сотрудникам компании от первого лица и до последнего клерка глубочайшим образом наплевать на результат как таковой, поскольку по-настоящему важно только perception. Если клиент, руководитель, аудитор, проверяющий, акционер доволен произведённым на него впечатлением, то реальность уже никого не волнует. И наоборот: если поощрительная улыбка отсутствует, то объективные показатели успешной деятельности аргументом не являются. Факт очевидный сам по себе, но ловушка в том и состоит, что в большинстве случаев понятия эффективности и продвижения по карьерной лестнице ничего общего друг с другом не имеют, потому что, если особенно ретивый недалёкий новичок, решивший выслужиться перед начальством, полезет взаправду разгребать какой-нибудь очередной бардак, то ничего, кроме головной боли родному шефу не создаст, а значит и дивиденды этого труда будут исключительно отрицательными. «Казаться, а не быть», — императив поведения члена современного общества, и он в полной мере нашёл своё отражение в содержимом рабочих кабинетов. Информация, бесплотный выдуманный ресурс составляет основу двух третей мировой экономики, и весьма самонадеянно пытаться перекроить успешно зарекомендовавшую себя систему под нужды здравого смысла. Иван, впрочем, несмотря на пытливый ум, не успел ещё вникнуть во все тонкости корпоративного мироустройства, а потому, извинившись, воздержался от утреннего кофе, дав слово непременно найти десять минут для дела в течение дня.
У хорошего руководителя всегда должна быть одна главная проблема: чем занять кучу свободного времени, пока часы не отчеканят долгожданные шесть вечера. Любое отклонение от данной нормы говорит не в пользу умения грамотно организовать рабочий процесс, корректно делегировать задачи, подбирать нужный персонал и прочее, но именно сегодня Михаилу суждено было, нарушив это золотое правило, прийти в необыкновенное движение. Причиной сделалась неожиданная новость о переводе нового финансового контролёра. Предыдущий, милейший и, как водится, необыкновенно подлый француз нёс свою вахту более чем исправно, за что и был раньше срока отправлен с повышением на родину, что говорило о его незаурядных способностях по части того, чтобы умилостивить сильных мира сего. Надо сказать, что помимо этого столь неожиданно открывшегося таланта у него также было прямо-таки врожденное чутьё, как следует обращаться с подчинёнными всех мастей и, что даже более важно, каким образом бороться с вездесущим административным ресурсом. В этой связи характерен был один случай, когда его слегка достал обслуживающий банк, к слову, как водится, крупнейший мировой бренд. Отечественная действительность магически быстро превращает любую корпоративную структуру в забюрократизированный неповоротливый механизм, годный лишь на то, чтобы проедать миллиардные бюджеты, банковская же сфера, отягощённая помимо прочего многочисленными регламентами ЦБ, и вовсе представляет из себя оазис возведённого в принцип идиотизма. Вы можете быть крупнейшим региональным клиентом фискального учреждения с громким именем, но если в отделении, куда приписан Ваш бизнес, на приёме объявился неожиданно дотошный властолюбивый новичок, которому показалось, что его высочайшей персоне выказывается недостаточно уважения, достоверность подписи на ваших платёжках может подвергаться сомнению регулярно, целенаправленно и бесконечно, независимо от того, сколько раз привлекался к решению проблемы хоть сам country manager. Административный восторг, описанный ещё гением Достоевского, поддержанный всеохватным пофигизмом руководителей всех уровней и мастей, находит своё проявление в областях, казалось бы, по умолчанию избавленных от этой заразы, не исключая и самый что ни на есть клиентский сервис.
Быстро устав по десяти раз на дню безуспешно копировать собственный росчерк, находчивый Оливье, даром, что названный в честь салата, пригласил в офис нотариуса и оформил новую карточку подписей, на которой в установленном квадрате значились одна лишь прямая линия и точка под ней. После этого до той поры редкие платёжные поручения на бумаге дополнились львиной долей оных из банк-клиента, и начинающему капитану банковской сферы хлынул мощный поток документов на суммы, многократно превышавшие возможности его убогого воображения, благо лимит ответственности финдира многомиллиардного российского офиса был где-то в районе двухсот миллионов долларов за единовременный платёж. Тогда засуетились перетрусившие банкиры, хорошо понимавшие, что подделать оттиск печати и новый автограф не составит труда и ребёнку, заголосили извинительно, принялись щедро сыпать на голову горсти пепла, а позже для верности и праха спешно уволенного недоумка, но находчивый галл послал их всех в известном направлении, сославшись на визу нотариуса и законное право расписываться, как пожелает, вломив им между глаз теми самыми административными граблями, которые они столь услужливо с тех пор убирали при одном его приближении. Всё было проделано тихо и незаметно, без скандалов, апелляций к штаб-квартирам, потрясаний договорами и прочей, обычной в таких случаях шумихой: так Ришелье спокойно и методично перекраивал многовековую феодальную структуру раздробленного королевства, и не успели чванливые графы с баронами толком понять, что произошло, как Луи Четырнадцатый спокойно возвестил: «Государство — это я», навсегда похоронив их былую независимость. В результате салатного тёзку боялись и уважали — весьма редкое в отечественном коллективе сочетание.
На смену ему пришёл некто из-за океана, о котором, как выяснилось, никто до тех пор ничего ровным счётом не слышал, но опытному подчинённому достаточно иногда знать национальность, чтобы с высокой долей вероятности представить возможные последствия. У страха, конечно, глаза велики, но, узнав в протокольном отделе, что едет к ним не кто иной как чистокровный норвежец, судя по фото в паспорте — классический двухметровый массивный блондин, Михаил откровенно приуныл. Такой вот викинг — это, как правило, прусская дотошность и основательность без каких-либо признаков немецкой логики и здравого смысла, но не в силу этнической ущербности, а по той простой и очевидной причине, что неполным пяти миллионам гражданам, купающимся в шельфовой нефти страны, с громадным рынком сбыта под боком в принципе не требуется думать или тем паче работать, чтобы процветать: как в масштабах государства, так и по отдельности. Среди скандинавов они, что чукчи в русских анекдотах, но с тех пор как многие поколения доисторических мамонтов решили избрать себе кладбищем дно Северного моря, ситуация изменилась кардинально. Как-то заспорив, кто из них является истиной столицей Скандинавии, шведы схлестнулись с остальными, и как мастера хоккея, производители самых безопасных машин, нобелевские хозяева и вообще самые красивые девушки Европы — порешили утвердить это звание за собой. Финны то ли не полезли в глупый спор, то ли спьяну и не поняли о чем речь, но как-то стушевались. Датчане, надо признаться, сдаваться не хотели, но кроме Андерсена, русалочки да Христиании ничего совершенно придумать не смогли, но зато уж на том встали насмерть. И вот пестрят форумы перечислением многочисленных достоинств, спор не утихает, но лишь больше разгорается, и все как-то в пылу битвы забывают про норвегов. У тех и правда, кроме фьoрдов да коров, живописно пасущихся на склонах гор, за что хозяева животных получают, кстати, пару тысяч евро в год за каждую особь, лишь девственная пустота — что в пейзажах, что в головах, но вчерашние герои анекдотов, совершенно этим не смущаясь, заявляют: чихать мы хотели на всякую там богатую культуру, зато на нефтяные деньги купим на фиг всю вашу вшивую Данию, закатаем её асфальтом, сделаем автобан и по нему станем возить миллионами немецких туристов мимо Швеции любоваться красотами нашей природы. Аргумент оказался грубым, как поросший рыжим мхом кулак оленевода-великана, но уж и в основательности подобного довода сомневаться не приходилось. В результате соревнование прекратилось, а к северным соседям принято с тех пор относиться с уважением: на всякий случай, неровен час, и правда — скупят всё вокруг чертовы шейхи и нагонят повсюду бурёнок, так лучше уж не будить спящего зверя.
Лично для Михаила перспектива вырисовывалась не из приятных, но отчасти радовало то, что ему, как мелкой сошке, вряд ли придётся слишком часто пересекаться по долгу службы с новым верховным финансистом, так что следовало лишь не портить настроение излишне жизнерадостному шефу, а в остальном надеяться на лучшее. И в любом случае ожидалось привычное во время смены власти закручивание гаек, брожение всего и вся, попытки особо предприимчивых сыграть на предпочтениях или антипатиях благословленного на царство, и прочие неприятности бытового характера, успешно отравляющие жизнь не одному уже поколению конторских служащих. Страха за потерю должности он не испытывал, поскольку накопленная режимом экономии кубышка — много ли надо скромному алкоголику, позволяла ему в случае неудачи как минимум полгода, не спеша, заниматься поиском новой работы, а то и вовсе перейти в группу на полную ставку, тем успешнее продвигая её к цели.
Последнее воспоминание вывело его из задумчивости, и он поспешил на встречу с прямым менеджером, несчастным британцем, который со дня на день ждал окончания процедуры перевода и, ясное дело, знать не хотел ни о каких норманнах, свалившихся на его бедную голову. Шеф, как-никак потомственный лондонец, недолюбливал всех, проживающих севернее Карлайла, а потому и к новому назначению отнесся без энтузиазма. Распорядившись вынюхать в отделе персонала, как скоро провидению угодно будет явить смиренным труженикам нового пастыря, он отправил новоявленного разведчика восвояси, попросив для проформы лишний раз удостовериться, что всё в порядке во вверенном ему судьбой подразделении. Решив, кстати, воспользовавшись случаем, проверить, насколько порядочным на деле окажется недавно обратившийся за помощью мсье Ронуальд, Михаил, набрав трубку, испросил позволения занять две-три минуты времени могущественного hr-щика по одному весьма значительному для его покорного слуги делу. Последний, видимо, обрадовавшись возможности не откладывать в долгий парижский ящик благодарность за мелкую услугу и будучи явно не отягощен какой-либо деятельностью, весьма радушно принял в меру подобострастно улыбавшегося просителя.
Chere directeur не был знаком с норманнской теорией, а потому явно недооценивал возможные губительные последствия скандинавской начальственной экспансии на просторы матушки Руси. Он вообще, как всякий уважающий себя француз, не интересовался историей других народов и плевать хотел на всё, что происходит за пределами административной границы горячо любимой родины, но будущего финансиста знал очень даже неплохо. Очередная необъяснимая галльская хитрость: никогда не высовывать носа дальше сугубо национального кружка и при этом всегда быть лучше всех осведомлённым обо всём сколько-нибудь важном. Полученная информация не больно-таки утешала: новоприбывший слыл за человека принципиального, решительного, готового на всякий конфликт, если что-либо, как правило, лишь на просторах его не всегда здорового воображения, посягает на интересы, — здесь Михаил уже собрался понимающе кивнуть, — компании, которой отдал двадцать с лишним лет жизни. То был первый и последний работодатель идейного варяга, раз и навсегда, по-видимому, решившего поклоняться одному единственному богу и за все годы, весьма возможно, ни разу не нарушившего ни единого пункта внушительной по объёму корпоративной политики, посему оную священную книгу настоятельно рекомендовано было перечитать на досуге всем без исключения осчастливленным подчинённым.
— Удивительный человек и удивительная карьера, — отчего-то по-французски закончил мсье Ронуальд, отвечая на немой, повисший в воздухе вопрос, как с такой прямолинейностью можно умудриться чего-то в принципе добиться в жизни, а уж тем более на работе.
— Как Вы думаете, предстоят ли какие-нибудь кадровые перестановки? — задал последний, но не по важности вопрос Михаил.
— Непременно, однако при должном умении и старании, — далее последовало едва заметное многоточие. — Наш общий друг не больно-таки сходится с людьми и потому вынужден подбирать себе команду близких по духу сотрудников на месте, а это открывает способным молодым людям ряд возможностей, — завершающее напутствие, к счастью, было произнесено на привычном английском, иначе смысл рисковал ускользнуть от слушателя.
Поблагодарив старшего товарища на его родном языке и тем вызвав на лице улыбку одобрения, озадаченный разведчик продолжил выяснять личность завоевателя. «Скажи мне, кто твоя жена, и я скажу, кто ты», — гласила только что выдуманная Михаилом истина, и, вооружившись ею, он отправился в отдел выяснять подробности семейной жизни объекта.
На пути, впрочем, оказалось ставшее уже привычным препятствие в виде супервайзера, заведовавшего всеми передислокациями в и из московского офиса, relocation, хорошо известное экспатам слово, но несчастный Николай, менее полугода как назначенный на столь блестящую для него позицию, до сих пор, говорят, не мог справиться с переводом на русский язык названия собственной должности, в результате чего, по слухам, заказал два комплекта визиток с двумя, соответственно, вариантами: «Руководитель отдела релокации» и «Супервайзер подразделения перевода». Обе версии с головой выдавали отчаянное скудоумие носителя высокого звания, помимо того, что вносили некоторый сумбур, поскольку, так и не склонившись окончательно ни к одной их них, тот принял истинно соломоново решение: перетасовав их подобно картам в колоде, раздавал кому какую придётся, видимо, рассчитывая, что коллективный разум подскажет ему, как было бы почётнее называться молодому успешному руководителю.
В последнем Николай не сомневался ни на йоту, благо судьба подбросила ему не самый трудоёмкий участок работы, и, купаясь в грубой лести многочисленных полуголодных подрядчиков, он с каждым днём убеждался в исключительности собственной роли в компании. Отчасти этому способствовало то объективное обстоятельство, что, будь ты хоть трижды руководитель целого регионального представительства с тысячами сотрудников, рано или поздно тебе захочется взять с собой в рабочую поездку какую-нибудь не слишком взрослую местную даму с девственно чистым загранпаспортом, и тогда, к примеру, столь необходимый шенген ей светит лишь по приглашению соответствующего европейского, да в сопровождении letter of employment отечественного офиса, а вот здесь-то услужливый неболтливый Колян к вашим услугам. Запросит у иностранных коллег необходимое, подпишет у российских, что требуется и, подобострастно выгнув спину, положит без лишних слов обновлённый проездной документ на стол, удалившись молчаливо. Он и так-то в глубочайшем образе, а тут с ним ещё лично за руку здоровается первое лицо: как тут не потерять голову вчерашнему студенту.
К несчастью, лишь этот божок протокола имел возможность проникнуть в сокрытые от посторонних глаз семейные тайны, а потому требовалось навестить его лично. Особенных препятствий здесь не ожидалось, поскольку у каждого, имеющего подрядчиков, хоть иногда, но появляется необходимость или оплатить счёт побыстрее, или не слишком вдаваться в детали, а значит и отказать в небольшом содействии Михаилу не было причин, но фигура именно этого коллеги раздражала его особенно. Каждого гостя тот любил усадить напротив себя в тесном кабинете, многозначительно прикрыв дверь, вникнуть в обстоятельства, долго и нудно описывать подвиг, который он сейчас для Вас совершит, и лишь наигравшись вдоволь в начальника, отпускал с богом. Всё это время страждущий, если, конечно, ему не посчастливилось оказаться хотя бы на ступень выше по служебной лестнице, вынужден был давиться запахом одеколона, щедро вылитого на явно отечественного покроя пиджак, наблюдая перед собой рыхлое в пятнах раздражения от тупой бритвы лицо с рядом кривых, почти не знавших щётки зубов. Картина, способная испортить настроение на весь оставшийся день, и поднимавшийся по лестнице Михаил настраивал себя на как можно более отрешённо-философский лад, когда прямо в коридоре столкнулся с погруженным в служебное рвение Николаем. Что-то там не срослось в административных недрах, потому что, выслушав почти на ходу его короткую просьбу, он коротко ответил: «Хорошо, подойди к Тане, она всё распечатает» и стремительно умчался вниз по лестнице, впервые, может быть, проигнорировав очевидные удобства неторопливого лифта.
Привитая двумя годами работы административная смекалка, однако, не подвела его и здесь, поскольку происхождение распечатанной копии установить в отличие от присланной по e-mail гораздо сложнее. Кто знает, быть может, имел место тот редкий случай, когда должность и человек были предназначены друг другу самой судьбой. Любуясь декольте исполнительной сотрудницы, пока та отправляла на принтер желанный документ, он в очередной раз подумал, как часто имя женщины отражает её сущность. К примеру, Татьяна со времён Пушкина, как правило, серьёзная, лишь в самой ранней юности ветреная барышня, не слишком, впрочем, удачливая в любви, но зато и последовательно несгибаемая, ради достижения гармонии семейного счастья не брезгующая подчас и некоторой жертвенностью, если объект таковой представляется ей достойным. Даже и вступив в угоду обстоятельствам в брак по расчёту, она, подобно одноимённой героине поэта, станет верной женой и ласковой подругой, но та единственная, а она не разменивается на несколько сильных увлечений, любовь не покинет это сердце до самого, может, быть конца. Её стихия — страдание. Лишения и жестокие компромиссы раскрывают одухотворённость этой натуры, в тихом же недолгом счастье с любимым она обыденна до пошлости, что закономерно и делает радость взаимной привязанности непродолжительной: порывистая, жадно манящая её страсть отчего-то неизменно засыпает рядом с мужчиной, которого определила она в спутники жизни, и та, что ещё вчера поражала контрастом решительной смелости и нежной женственности, вдруг превращается в унылую податливую куклу, чуть лениво поглядывающую вперёд на расстилающуюся перед ней прямую нехитрую дорогу.
— Ещё что-нибудь нужно? — стянутая в приятную ложбинку грудь вдруг оказалась почти у самых глаз, и, превозмогая здоровое мужское желание честно и прямо, несмотря на обстоятельства, ответить на двусмысленный вопрос, Михаил отрицательно покачал головой, вздохнул, заставив девушку невольно усмехнуться такой хотя и молчаливой, но всё же откровенности, и, развернувшись, отправился докладывать представителю Её Величества о проделанной нелёгкой работе. С фотографии в паспорте на него взирала некогда красивая истая нормандка, родившаяся в таинственном месте под названием Ternopol, и хотя это открытие и не добавило сколько-нибудь радости, головоломка, по крайней, мере разрешилась. Мудрая супруга не оставила и следа от девичьей фамилии, так что редкий европеец смог бы теперь связать имя Olessya с какой-нибудь Маслюк или Дыбенко, и лишь предательски неистребимый след родного города выдавал, откуда на её милой головке взялись по-скандинавски светлые, благо копия оказалась цветная, длинные волосы.
Провинциальное честолюбие, как правило, не знает границ, тем более когда её обладательнице ради достижения непременно высокого положения в обществе нужно лишь регулярно капать на мозг несчастному супругу, имевшему однажды неосторожность, прельстившись южнославянской красотой, связать себя с нею навеки. Отсчитывая часы по ежедневным мыльным операм, так приятно укорять мужа в отсутствии целеустремленности, эгоистичности по отношению к взрослеющим детям и лично горячо любимой жене, вынужденной довольствоваться семейным автомобилем вместо более подходящего её неземной красоте персонального седана. Потомок викингов, одумавшись, кто знает, может давно и утопил бы благоверную в каком-нибудь живописном озере, но целых три плода нежной любви примирили его с горькой действительностью, и перевод в Россию стал для него очевидно величайшим событием, призванным, сбросив привитую тихой семейной жизнью сонливость, ещё раз почувствовать себя красивым успешным мужчиной в окружении юных жаждущих дев. Бедняге суждено было вскоре узнать, что со времён жизнерадостных девяностых, когда любая из бесчисленных симпатичных киевлянок готова была, не задумываясь, броситься в Днепр, чтобы, рискуя жизнью, но переплыть на другой берег, откуда манил её пальцем холёной руки молодой иностранец, отечественные девушки освоились в мире развитого капитализма и превратились из лёгкой добычи в самых что ни на есть хищниц, часто более опасных, чем последствия самого поспешного брака.
Бодро отрапортовав шефу об успешно проведённой разведывательной операции и заработав благодарность за пронырливость, Михаил почёл справедливым на этом закончить деятельность на пользу непосредственного работодателя и переключился на более актуальные вопросы, благо офисный телефон содержал два пропущенных от Ивана вызова. Привычно оперируя двусмысленными фразами, подобно упорно скрывавшим запретную связь любовникам, они договорились о встрече, местом которой снова стала квартира Михаила, поскольку их идеолог лишь недавно стал получать более-менее приличную зарплату и потому ещё только начал присматриваться к отдельному от матери жилью. Он, впрочем, и дальше охотно продолжал бы пользоваться услугами бесплатной горничной и кухарки, но ему вдруг показалось несколько странным вершить новое правосудие из-за закрытой на щеколду двери отдельной комнаты, изредка прерываясь в ответ на характерный призыв из кухни: «Ванечка, иди, хороший мой, кушать».
Ждать на этот раз нужно было дольше, поскольку всё ещё стажёр активно зарабатывал себе право на будущее в компании, а, следовательно, вынужден был ежедневно задерживаться часов до десяти вечера, хотя ради назначенной встречи и отложил кое-что на утро, что автоматически передвинуло начало рабочего дня на семь часов утра. Коротая ожидание, Михаил успел выпить несколько бокалов, а потому, великодушно презрев необходимость отпустить Ивана пораньше и дать ему шанс поспать хотя бы часов пять, захотел поболтать немного о чём-то постороннем, прежде чем приступить вплотную к цели визита. Разговор закономерно перешёл на рассказ об азиатских приключениях гостя, тем более что хозяин всё равно больше молчал, а впечатления были ещё свежи.
— Не поверишь, но однажды я почти влюбился в Лаосе в местную девушку. Лаоски, на мой взгляд, самые симпатичные из всех женщин Индокитая, поскольку у них в наименьшей степени проявляется та природная грубость черт, столь свойственная азиатам. У моей же, назовем её, избранницы были и вовсе просто ангельски нежные черты. На центральном местном рынке оно торговала какой-то речной дрянью на палочке, и в стоимость этого деликатеса входило подогреть эту гадость на углях, которые стояли рядом в чугунной тарелке. Она сидела на низеньком стульчике высотой сантиметров, может, в пятнадцать, и таким образом я мог сверху вниз любоваться ею две-три минуты, пока она готовила своё блюдо. Любоваться — это, наверное, мягко сказано, потому что я пожирал глазами её тонкие руки, изгиб шеи и чудесные ножки, стройность которых не могли скрыть даже уродские джинсы. Её длинные прямые волосы какого-то особенно чёрного цвета удачно дополняли тёмную от природы кожу, и когда на этом почти ещё детском лице появлялась ослепительно белозубая улыбка, которую не смог бы сфабриковать ни один самый талантливый еврей-протезист, я чувствовал ту самую, почти до дрожи доходящую робость, которую давно уже полагал атавизмом своей юности. Я приходил к ней исправно каждый вечер в течение двух недель, как наркоман, влекомый дозой, и может быть и решился бы на что-нибудь, но очень скоро мой интерес к местной кухне стал слишком явным, и её голову стала покрывать совершенно ненужная ночью кепка почему-то с вьетнамским флагом, которая мешала мне видеть её лицо. Мне потребовалось ещё дней десять, чтобы при помощи столь красноречивого знака вполне убедиться в своей непривлекательности: если уж я не котируюсь в такой дыре, где каждая мечтает выйти замуж за любого самого старого фаранга, лишь бы укатить подальше, то пора перестать тешить себя надеждами на взаимность.
— Однако Вы, батенька, поэт, — начинавший уже отвыкать удивляться чему-либо в натуре Ивана только и ответил Михаил, — не каждый найдёт там и каплю романтики.
— Да нет, конечно, в массе Юго-Восточная Азия, безусловно, клоака. Это даже не разврат или достоевщина там какая-нибудь: просто хочется перетравить всех дихлофосом как тараканов, чтобы легче дышалось. Очень я стал после этого хорошо понимать Пол Пота. Образованный человек, который хоть бы и кровью, но решил смыть всю эту грязь: та же исламская революция в Иране, но менее податливый материал, и потому закономерно более радикальный методы. Знаешь, в одном борделе для местных были девочки лет где-то десяти по пятнадцать долларов за, так сказать, получасовой сеанс. Очень советую посетить, если когда-нибудь там будешь. Во-первых, чтобы ужаснуться и понять, что мы не в самой плохой стране живём. Потом этот вихрь одновременных, совершенно противоречивых ощущений, когда ещё практически ребёнок медленно раздевается перед тобой: тут и ужас, и ненависть, отвращение к самому себе, но вот где-то на периферии сознания еле слышится возбуждение, потом всё больше и больше, пока не заслоняет собой всё остальное. Ну и обязательно увидишь пару сальных от похоти европейских рож — тех же самых, что днём у продавца открыток требовали подтверждения заявленного на рекламном плакате: что часть средств идёт на помощь детям. Им очень было важно детям помочь, понимаешь, без этого никак не хотели покупать. Самое смешное, что, наверное, даже искренне этого хотели, а тут как-то само собой вышло, что и лично проверили, от какого ада они малюток днём спасали. Удивительно, как может приспосабливаться человеческая совесть.
— Лучше расскажи, как лично ты приспосабливался. Какое мне дело до всяких там интуристов, а вот твоя персона — это совсем другое.
— Можно, но тогда нужно сперва выпить, — Иван понимал, что пожалеет наутро как о сказанном, так и о сделанном, но его вдруг подхватила волна вдохновения говорить, а точнее — высказаться: открыть что-то, до тех пор таившееся в мрачных уголках его души. Не чокаясь, осушив залпом бокал и согласно кивнув на предложение обновить, начал. — Был у меня период, когда я помешался на рисунке. Карандашом. В детстве родители всех распихивали по разным секциям, и мои отправили меня в художественную школу. Натурально, любимая мамаша всегда мечтала научиться рисовать, но, выйдя замуж и променяв карьеру Веласкеса на домашнюю заботу, мечту свою решила воплотить во мне. Значит, я рисовал лет до двенадцати — и красками тоже, но потом мне надоело, я был уже подростком, переходный возраст там, девочки, надо на гитаре бренчать, а не водить чем попало по мольберту.
— Чем попало — вызывает разные ассоциации, знаешь ли.
— Не смешно, знаешь ли.
— Хорошо, что дальше-то?
— Так вот, в двадцать шесть я порядочно увлёкся лёгкими, относительно, конечно, наркотиками — трава там, грибы-кислота всякие без особых последствий, ну и потянуло меня снова рисовать. Причём, первый раз потянуло, никогда в школе у меня к этому душа не лежала, ходил, потому что заставляли. Ничего так себе получалось, самому нравилось. Но сидеть на лавочке в сквере чего-то там зарисовывать и чтобы на тебя пялились прохожие, мне было противно, и решил я свой гений развивать в Азии — тем более что там всё без исключения намного дешевле. Купил в декабре билеты в Тай. Красота там, конечно, но слишком всё цивилизованно и, в целом, однообразно. Даже секс низведён до эдакого акта освобождения от давления в штанах, короче, никакой тебе страсти и фантазии, если только не обладаешь своей собственной. И стал я передвигаться, тем более что инфраструктура там вполне развитая, а пограничный контроль весьма условный. Сначала Вьетнам, потом Лаос и закончил Камбоджей. Там взял местного полукриминального на вид таксиста и поехал с ним на юг искать девственную природу. Нашёл природу и заодно детей природы тоже, чей жизненный императив — вообще не работать, то есть абсолютно любой ценой, хоть детей продавай, — Иван сделал паузу, молча налил ещё по полстакана и на этот раз, для проформы чокнувшись, снова прямо-таки проглотил содержимое своего, — насчёт детей продавать — это я не для красного словца. Буквально там этим занимаются и ещё спасибо скажут: на вырученные деньги всё племя будет жить от недели до месяца, да и одним ртом меньше. От ста долларов за совсем ребёнка лет пяти-семи, пол не имеет значения, до двухсот пятидесяти (смотря как сторгуешься) за близкого к половозрелому. Цена выше, как мне объяснили, потому что таких уже можно отдать и в публичный дом. Дальнейшая судьба проданных никого совершенно не интересует, то есть хоть на органы в ванной разделывай. Это даже не рабовладение получается, потому что бежать им от тебя тоже некуда: голодная смерть или, если поймают, вечно трудиться за еду на ниве сексуальных услуг. Тут хочешь-не хочешь, предпочтёшь какого-нибудь европейца — авось, цивилизация сделает своё дело и не зарежет.
— Я бы в таком случае не очень-то рассчитывал на цивилизацию. Оно есть понятие в принципе-то условное, а при таких соблазнах, о которых ты говоришь, и вовсе эфемерное.
— Смешно тебе. А вот мне не смешно стало. Противно до тошноты от хари этого улыбающегося заискивающего передо мной низкорослого отца племени. В рожу ему чуть не дал, суке. А знаешь, почему противно?
— Знаю, — неожиданно твёрдо ответил Михаил.
— Правильно знаешь. Я тогда подпил малость, и мысль работает не спеша так, продуманно, прямо тянется как ириска во рту. Чувствую, трясёт меня всего и понимаю, что трясёт от негодования. То есть я пытаюсь себя убедить, что от негодования, а на самом деле от какого-то дикого животного экстаза, неосознанного совершенно. Стою, чуть слюной не капаю. Я ещё не понимаю ничего, а уже восторг обладания живыми существами меня переполняет. Обладания. В смысле владеть как вещью: хочу — поглажу, хочу — сломаю, хочу — выкину. Тут не в похоти только дело, это чувство настоящей, абсолютной власти: какой там, к чёрту, дуумвират с их импотентскими позывами к тотальной вертикали. Моё, я купил. Понимаешь, что могут и отнять, а то и что похуже, но ты не живёшь тогда глупыми мыслями о будущем, ты растворяешься в моменте, — пьяным жестом, слегка промахнувшись, Михаил налил ещё по одной. Иван сидел с горящими глазами. Как будто желая потушить свой восторг, он снова залпом выпил, но огонь только разгорелся ещё сильнее. Сквозь мутные пары алкоголя в голове Михаил услышал голос, вроде его собственный голос, который сказал или даже приказал: «Дожимай ситуацию».
— Ну, так купил?
— Купил. Вывели всех, кто повзрослее, сторговался до семисот долларов за три; прямо-таки приятно сказать, штуки. Три девочки, лет по двенадцать, все девственницы, как племенной папаша много раз подчеркнул через переводчика, а то бы отдал за пятьсот.
— Не прогадал?
— Где уж там. Кое-какие, конечно, бытовые мелочи, там подучить, там побрить, но в целом у меня и двух баб-то одновременно до этого никогда не было, а тут полгода в бунгало на берегу в такой компании да с кучей наркоты. Если рай и есть, то мне плевать, что я туда не попаду, мне там было бы после этого скучновато, — как-то нервно Иван засмеялся. — Ты не подумай, я, конечно, раскрутил свою фантазию по полной, но границу не переходил. Хотя, какая тут к чёрту граница: живы остались, и сам тому рад. Я их уж не бросил, обратно отвёз, так они не хотели, когда сообразили, куда едем, плакали все, по-моему, искренне. Ты представляешь, до чего они там доведены, если после всех моих издевательств умоляли их с собой взять. Да что там, взял бы, только как привезти: документы, визы, самолёт, граница. Нереально всё это.
— Да ладно тебе горевать, обратно отвёз же, другой бы почки повырезал, чтобы вложения окупить или сутенёрам перепродал. Так что насчет рая ты не спеши крест-то ставить. Помаешься, конечно, в чистилище, ну да кто в наше время без греха.
— Думаю, всё-таки можно поставить. Я ведь когда их домой вёз, подсознательно чувствовал, что это на будущее: приеду ещё разок, съезжу в это же место, вспомнят ведь постоянного доброго клиента, который ещё и товар сдал, хотя бы и слегка подпорченный.
— А приедешь ли?
— Получится если, то обязательно поеду. И плевать мне на все эти нормы морали, грех и прочую бурду, потому что это на самом деле ерунда. Дело не только в том, что я там с ними вытворял. Никогда ни до, ни после этого я так не писал. Помнишь, я же про карандаш начал. У меня потом даже нечто наподобие выставки было. Выходит, что, реализовывая все свои хоть бы больные фантазии, я как бы на время избавлялся от похоти, телесного или даже животного начала, и тогда оставалoсь только духовное. Я не сумасшедший, я тебе серьёзно это говорю.
— К духовности, вроде, другим путём приходят…
— Да, приходят, но это только один путь. Самый тяжёлый. А мой был легче, приятнее и, главное, вдохновеннее. Много ли там монахи-скитники чего понаписали, сидя на своих постах да изнуряя тело. А я, быть может, создавал шедевры, не смейся, я их ещё создам.
— Я не смеюсь, ты даже не догадываешься, насколько я с тобой согласен. Все величайшие гении были натурами страстными и невоздержанными. Для творческого человека абсолютное погружение в страсть и есть единственный путь. И плевать, хотя бы ты и зарезал кого из них, иначе чего не продлил своё чудесное пребывание там? Ты творил или хотя бы пытался творить, так что не забивай голову, тебе просто нужны были свежие впечатления, — Иван как-то сразу затих, но смотрел на Михаила благодарным взглядом.
— Всю молодость я благотворительностью занимался, по детским домам ездил, хотя мне что-то и платили за это. Прямо верил, что гуманность это единственный путь, и если религия даёт нам её, то пусть будет религия, вера хоть в берёзовое полено, лишь бы гуманизм, человечность. Что-то я совсем запутался.
— Это потому, что мы набрались. Не бери в голову, всё нормально: без хорошего подогрева не бывать стоящему разговору. Но давай вернемся к нашим баранам.
— Как скажешь, — отозвался Иван, — я разделяю в целом принципы твоей идеи, но, думаю, ей не хватает хорошей шлифовки применительно к реалиям современной жизни. Трудно понять и осмыслить всё сразу и целиком, начни с малого.
— Например?
— Порок не всегда значит падение. Порой это очищение через осознание своего унижения. В принципе, не бывает порочного или нет, бывает то, что по-настоящему возвышает тебя и дает стимул к развитию, или, наоборот, унижает твоё достоинство.
— Тебя никак не отпускает твой азиатский опыт. Ты через него начал писать, и это замечательно, но не становись узконаправленным в своих суждениях.
— Я сейчас не об этом. Точнее — не совсем об этом.
— Тогда давай уже ближе к сути, я немного устал от теоретических изысканий.
— Как быстро в тебе появилась лёгкая вельможность. Ты пока ещё такой же теоретик, как и я.
— Ты меня не так понял. Я уважаю твои взгляды и многое готов почерпнуть из них. Но вот тебе тоже совет — будь приземлённее: ты излагаешь свои мысли аудитории далеко не столь утонченной, как ты сам.
— Я излагаю их пока что только тебе.
— А я именно себя и имею в виду. И дальше тебе легче не будет: пролы, конечно, вне политики, и ты обращаешься к думающей прослойке, единственно, как ты полагаешь, способной на поступок, но и она — прослойка — далеко не так глубокомысленна. Перестань ты обращаться к интеллигенции начала двадцатого века — их ДНК либо эмигрировало, либо получило пулю в затылок и стало удобрением.
— Мне приземлять себя искусственно?
— Ты хочешь сказать — опускать себя до уровня публики. Будь проще, говорю же тебе.
— И тем не менее. Лучше мои идеи останутся не воспринятыми сейчас, я буду жить надеждой, что их примут в будущем.
— Ты умрёшь с этой надеждой.
— Пусть так. Но мне этого будет достаточно, ты ведь как-то верно подметил, что я идеалист, а мы не расстаемся с убеждениями.
— Тогда вернёмся к тому, что ты хотел сказать.
— Да, именно. Порок, и даже преступление, не стоит рассматривать отдельно от контекста. Убийство в бою — не убийство, потому что ты рискуешь умереть и сам. По этой же причине убийство во имя идеи, в которую ты искренне веришь, не равносильно убийству ради грабежа. Зверства в борьбе с более сильным противником оправданы, потому что ты в любой момент можешь опробовать их на себе. Такие вещи не унижают, но возвышают. Нюхать кокаин и трахать проституток, хотя бы ты и не приносишь никому вреда, а проституткам даже пользу, несоизмеримо ниже, чем нюхать тот же кокаин, чтобы не спать сутками во имя борьбы, пусть очень кровавой, и даже если иногда на месте профессионалок окажутся невинные жертвы насилия, ты всё равно сам для себя останешься человеком.
— Интересно получается: из кучи бреда выходит одна, но зато какая полезная мысль — в борьбе с более сильным противником оправданы и, более того, благородны любые средства. Получается, что бы ты ни делал, ты герой, рыцарь, Давид — только потому, что борешься с Голиафом. Очень умно, а главное — просто. Легко устаивается и ещё лучше переваривается. Вот вам и базис под расширенную ответственность, — говорил уже больше сам с собой Михаил. — Дорогой мой Иван, скажу тебе как на духу: ты редкостная гнида, но гению простительны такие шалости. Не задавайся только, прошу тебя: всё испортишь.
— За это можешь быть спокоен: не мой случай. А теперь, дорогой радушный хозяин, завари, пожалуйста, крепкого чаю, потому что тебе завтра можно за закрытой дверью кабинета отсыпаться, а мне пахать с семи утра и до бесконечности.
— А вот это с нашим удовольствием, — живо отозвался Михаил, — только я тебя никуда ещё не отпускаю. Когда ещё так поднаберёмся, чтобы узнать товарища получше, да и того, за чем звал, я Вам ещё не озвучил, партайгеноссе.
— Ты в курсе, что так обращались друг к другу национал-социалисты?
— Совершенно верно, но нам ведь это не повредит. Ассоциироваться с любой силой хорошо по умолчанию, и неважно, чем таким кровавым отметилась она в истории. Чёрный пиар — тоже пиар, переведя на современный язык, — он ненадолго исчез на кухне, чтобы включить чайник и поколдовать над заваркой, но через минуту уже вернулся во всеоружии, — боюсь, только совсем чифирь мог получиться: спьяну бухнул много, но зато трезвеешь от такой смеси быстрее. Подождём, пока заварится. Итак, раз уж у нас вечер душераздирающих откровений, у меня к тебе назрел ещё вопрос: чего тебе в этой жизни не хватает? Откуда столько энергии, такая целеустремленность? Ведь запросто может так получиться, ничего же впереди там нет, мы-то с тобой должны это понимать.
— Чего не хватает, говоришь… Чести. Чтобы в этом мире или хотя бы в этой стране жили люди, а не потребители, которые могут, пусть за идею вонючего большевизма, но на пулемёты. Или в кровавом месиве гражданской войны, но зато с какой ненавистью: в немой атаке умирать от сабельного удара молча, потому что смерть ничто в сравнении с тем, чтобы показать слабость этим выродкам. Конечно, таких всегда меньшинство, и выживают уж точно не они, а приспосабливающиеся обыватели, маленькие люди, которые и задают теперь тон на всей почти уже планете. Но чтобы хоть какие-то характеры были, а то же живём хрен знает в каком мире: мне бы своим детям стыдно было в глаза смотреть, потому что папаша их за всю жизнь только дом бы и построил да дерево с печенью посадил. А сами они будут что? Предел мечтаний — это хорошо пристроиться, квартира-дача-машина-яхта, и чтобы непременно «всё, как у всех». Это какой-то грёбаный нескончаемый гимн телесных удовольствий, когда даже самое жалкое тщеславие, выражающееся в желание стать богатым или известным, уже считается чуть не душевным порывом и мукой, потому что заставляет отказаться от текущих наслаждений в пользу какого-то там светлого будущего. Я только теперь понимаю культуру хиппи: это просто отчаявшиеся люди, слишком слабые, чтобы переломить окружающее, но пытающиеся хотя бы убежать от убогой действительности, укрыться в своем социуме, маленьком мирке, живущем по отмирающим законам. Как-то неосознанно, но от того ещё больше, сильнее противно. Как будто трудно дышать от этой вони. А тут ещё и страх: вдруг я такой же потребитель, слишком слабый и поверхностный, и лезу не своё дело. Но рискнуть всё равно хочу.
— Так может, тебе лучше для начала в Сомали слетать, купить автомат да попытаться там построить светлое будущее в духе Оруэлла. Можно и на крови, кто их там считает.
— Какой, к чёрту, автомат. Я и стрелять-то не умею, там любой подросток лучше меня воюет. Потом куда-то лететь, там приспосабливаться: как будто бежать. Эмигрант уже значит проигравший, — он хотел было продолжать, но вдруг оборвал себя на полуслове, — уже вроде бы можно, — и, показав взглядом на чай, нетвёрдой рукой принялся разливать густой чёрный кипяток по чашкам. Несмотря на всё выпитое, пока что оставалось нечто, о чём он не решился бы говорить вслух и с отражением в зеркале: совершенно безотчётно, но Ивана по непонятной для него самого причине всегда больше привлекала роль полного холодной решительности палача или карателя, пусть даже трусливой тыловой крысы, нежели волевого бесстрашного героя-победителя. Что-то в глубине его души противилось мечтать о достойных мужчины подвигах, предоставляя воображению возможность упиваться противоположными картинами. Образ Чингиса импонировал ему куда менее, чем начальника ГубЧК времён зверств гражданской войны.
В этот короткий период истории на одной шестой части земной суши можно было стряхнуть с себя всё, что накопилось за тысячи лет цивилизации, будто вонючую перхоть, и позволить волнам бескомпромиссной, гротескной жестокости захлестнуть себя. То было время безграничной широты воображения, когда любая фантазия, родившаяся в больной, вечно пьяной голове, объявлялась новым, единственно верным порядком, который затем насаждался с немыслимой жестокостью. Свобода от чего бы то ни было: закона, морали, каких-либо иных обязательств — и была в понятии Ивана свободой истинной, и он часто жалел, что утихшая без подпитки коммунистического лагеря мода на революции не позволяет ему стать новым Че Геварой, чтобы, отправившись, к примеру, в упомянутую прозорливым Михаилом Африку, пусть с риском для жизни, но хоть раз прочувствовать наркотик вседозволенности.
Тяга к насилию есть нормальное желание самца, и бешеная гонка за денежными знаками или властью, позволяющая мужчине брать и владеть желаемым, есть отчасти отражение этого доисторического зова с поправкой на суровые реалии вездесущего гуманизма, но Иван не хотел, не мог принять этого навязанного временем компромисса: золотая середина редко соблазняет способные увлекаться личности. Он не жаждал удовлетворения, ему нужен был восторг, когда сжатый в руках автомат Калашникова несёт в себе правду, справедливость и глубочайшую истину, поливая свинцом всё вокруг: такие милые сновидения посещали его иногда, и ярчайшие эротические образы блекли перед этим торжеством абсолютной свободы. Впрочем, пока что он успокаивал себя тем, что стрелял и вешал исключительно мысленно, не сомневаясь, что на практике не смог бы переступить через себя и на деле совершить то, что так просто и изящно удавалось ему в теории. Боль и кровь были для него притягательны, но не более как образ, а потому эти фантазии не волновали его совесть, которая разумно полагала, что лучше убить тысячи в воображении, чем причинить самую незначительную боль в реальности.
Он часто размышлял об этом с самим собой, но по понятным причинам боялся поделиться этим с кем бы то ни было, включая и новых товарищей по оружию, предпочитая обращаться к историческим аналогиям, которые, впрочем, не спешили до конца раскрывать природу его странной зависимости. Вознеси его судьба или просто нелепость на вершину власти, он, может, и реализовал бы свою жажду самоутверждения на крови, но непременно ограничиваясь росчерком пера на внушительном списке приговорённых, или устным, неизменно спокойным и исполненным достоинства начальственным указанием, но уж точно избежал бы соблазна лицезреть процедуру в действии, подобно некогда Есенину, находившему вдохновение в присутствии на расстрелах. Что есть в таком случае мораль, и можно ли судить человека за жажду преступления, нереализованную единственно по причине невозможности исполнения или неотвратимости наказания, были вопросы, изрядно занимавшие его последние годы, и возможность получить на них ответ, хотя бы и с риском для жизни, была одной из причин, по которым он связался с Михаилом, чьему спокойствию и отсутствию каких-либо даже отдалённых признаков совести временами очень завидовал.
— Кстати, откровенность за откровенность, — продолжил Иван, — скажи, откуда у тебя такая уверенность, что всё получится?
— Достаточно просто. В принципе, получиться может что угодно, если подойти к процессу основательно. В условиях ойкумены мы ограничены лишь законами природы и физики, а непосредственно антропогенный фактор теоретически подвержен любой эволюции. История знала прецеденты, когда человек подвергался самому противоречивому воздействию, вплоть до осознанного добровольного самоубийства. В этом смысле наиболее характерен мною особенно любимый пример ранних христиан. Общество Римской Империи того времени было практически идентично современному, обладая всеми его признаками:
— материалистический взгляд на природу бытия, жизнь и смерть. Культ языческих богов у римлян стал не более чем набором традиций, и веры здесь было даже меньше, чем в молебнах нынешней РПЦ;
— многочисленные прецеденты каких угодно сект, увлечений, мессий и так далее, последовательно дискредитировавших себя;
— слабость институтов государственной власти на фоне сильной, всё ещё способной даже к внешней агрессии армии. Более всего удивительно, как всё не рухнуло от внутренних неурядиц задолго до Алариха;
— бюрократия, коррупция, местничество и кумовство, пронизавшие все уровни госаппарата;
— совершенное отсутствие социальных лифтов. Раб останется рабом, землевладелец будет процветать всегда и потомственно, ремесленник или купец никогда не будет принят в число аристократии;
— общая апатия общества, основанная на относительном довольстве имеющимся и боязни решительных перемен, вроде демонтажа откровенно устаревшей рабовладельческой системы или иных реформ;
— глобализация в границах Средиземноморья, на тот момент всего цивилизованного мира: единые законы, стандарты ведения бизнеса, мораль и приоритеты;
— отсутствие сколько-нибудь очевидного выхода из сложившейся ситуации.
И в этих условиях появляется малочисленная нищая секта, которая меньше чем за столетие превращается в массовую религию Империи, а позже возводится в ранг официального вероисповедания. Это пример молниеносного воздействия мысли на человеческое сознание, независимо и даже вопреки многочисленным объективным факторам. Знаменательно, что христианство пронизало всё общество, и низший слой, в отличие от известного социального эксперимента в нашей стране, то есть рабы и беднейшие крестьяне приобщались к нему с некоторым относительно остальных запаздыванием, то есть революционность учения была, прежде всего, воспринята наиболее обеспеченной, праздной, то есть думающей, а лучше сказать — более других способной к размышлению и анализу прослойкой. Прецедент в таких масштабах уникальный, но лишь в связи с редким сочетанием требуемых условий, так как основной параметр идентичности с современностью — глобализация и соответствующая ей общность почти абсолютно чистого информационного поля — характерна именно для этого государства в данную эпоху. Многомиллионная сытая золотая посредственность легла под новое учение дюжины безграмотных рыбарей по единственной причине — потому что они этого по-настоящему захотели, а точнее — искренне поверили, что так должно быть. Дальнейшее уже было неважно, концентрированная энергия даже одного имеет силу вируса, мгновенно распространяющегося в пораженном сознании. С какой точки зрения — материальной или агностической — не посмотри на распространение новой веры, с последовавшей решительной победой не поспоришь. Уже завоёванные, римляне через неё же ассимилировали в себя все без исключения германские племена, создав на части территории развалившегося государства этнокультурное единство покрепче говоривших на общем языке бывших сограждан: европеец стал наравне с мусульманином наднациональной единицей, носителем общей идеи принадлежности к новой цивилизации.
— Смотрю, не под стол ли ты свой виски сливаешь втихаря, — демонстративно наклонился Иван, — или, сдаётся мне, где-то на бумаге у тебя это записано. Впрочем, не лезу, не переживай. Тебя не смущает, что, совершенно исключая божественную природу христианства, ты, тем не менее, косвенно доказываешь именно это? Ни один, как ты говоришь, вирус, ни до, ни после не распространялся столь успешно.
— Одно другому не мешает. Вера — одно из наиболее ярких проявлений концентрированной энергии, но есть и намного мощнее по силе воздействия: частично уже опробованные на человечестве, частью ещё нет. Я предлагаю начать с апробированных препаратов, а затем дать волю некоторому эксперименту вплоть до контролируемого падения.
— А что если у нас самих не хватит этой веры, трудновато будет заставить остальных?
— Не скажи, у нас и лично у тебя её уже достаточно. Ты ошибаешься, если думаешь, что способность к частичному анализу гарантирует кого-либо от поражения идеей. В главном ты всё равно продолжаешь верить, даже если внешне мотивы кажутся самыми приземлёнными. Поверь, мы ещё доберёмся до той стадии, за которой твоё понимание заканчивается, и ты сильно удивишься, осознав, как поверхностно смотрел ранее на то, что окажется очень глубоко. Несмотря на всё наше желание и кажущуюся объективность мы не контролируем в реальности абсолютно ничего, подчиняясь заложенным в нас инстинктам, навеянным воспитанием опасениям и привитым образованием приоритетам. И если за всю жизнь тебя ненадолго коснулся однажды хотя бы неясный проблеск чего-то ещё, то, считай, появился на свет не зря. Понимаю, что всё это отдает необременительной болтовней, да она таковой и является, но я лишь хочу избавить тебя от разочарования поспешных выводов.
— Не хочешь же ты меня уверить, что наш тогдашний разговор и всё, что за ним последовало, было чуть ли не предначертано?
— Что за страсть к поверхностности?! Я не верю в судьбу, хотя и допускаю наличие высшего разума, но в тот исторический вечер я выложил тебе все карты под воздействием больше, чем просто вдохновения. Трудно вот так на пальцах объяснить, но и тогда, и сейчас я и мгновения не колебался и знал, что ты идеально подходишь для нашей затеи, и то, что ты меня тогда понял сразу и верно, лишь подтвердило мои выводы. Посуди сам: тебе едва знакомый человек вот так, в лоб предлагает участие по нынешним меркам в террористической организации, а ты соглашаешься, и учти при этом, что на дворе не вторая половина девятнадцатого века, когда швырять бомбы в царя и отечество есть дело в высшей степени правое и благородное. У нас гуманизм, семья и права личности здесь в моде, и, тем не менее, в кратчайшие сроки я сколачиваю дееспособную организацию со стабильным финансированием, куда уж больше доказательств? Перестань ты до поры стараться во всём разобраться, мы пока ещё на стадии теории, соскочить при желании успеешь, зато в противном случае — со временем многое, что сейчас вызывает недоумение, разъяснится само. Никто не говорит, что все идёт как по нотам, все вы, и я не менее остальных присматриваемся пока друг к другу, не без некоторого подозрения, да оно и понятно — не в стрелялку компьютерную собрались детишки поиграть, дело серьёзное, но этот период адаптации пройдёт, и начнется спокойная планомерная, как любят говорить теперешние вожди, работа, для которой, собственно, все мы и собрались. Не надо только форсировать, и ещё учти, пожалуйста, что этот разговор на тему мытарств и сомнений институтки-девочки у нас последний, в мои планы не входит по очереди всех направлять на путь истинный или, не дай бог, ещё уговаривать. Дело абсолютно добровольное, пока, конечно, после определённой черты вернуться уже будет нельзя, но до этого момента никто и не держит. Так что давай, вываливай что накопилось, пока я твой, а дальше знать не хочу всех этих треволнений, — Михаил сознательно отошёл слегка от им же самим разработанного набора основополагающих пунктов, в соответствии с которыми выход из группы предполагался исключительно ногами вперёд, но ему не хотелось слишком давить на Ивана, тем более что он не лгал, когда говорил о своей непоколебимой уверенности в его исключительных способностях и сочувствии идее. И хотя тут пока ещё не пахло серьёзной приверженностью, а уж тем более верой, стоило дать юноше малость дозреть до степени взрывоопасного фрукта, потому что он был, по-видимому, из тех типично русских всюду сомневающихся интеллигентов, что долго запрягают, но зато уж потом несутся во весь опор, не разбирая дороги и разбегающихся в ужасе пешеходов.
— Пойми, я тебя услышал, — примирительно заговорил Иван, — но уж дозволь неопытной институточке слегка попереживать ввиду грядущей потери девственности, это не такое уж и преступление, смею предположить, — вопреки опасениям Михаила он был настроен в целом благодушно и, что называется, позитивно: задавая вопрос про уверенность, именно и ждал услышать трезвые доводы старшего товарища, а не получить гарантии неприкосновенности, хотя безапелляционность и некоторая даже грубоватость, с которой тот говорил обо всём, безусловно, импонировала и подкрепила уверенность нового члена в правильности сделанного выбора. Иван, тем не менее, предпочёл оставить результат разговора как есть, не ложась чуть свет под клиента с заверениями исключительной готовности, да и к делу это уже не имело никакого отношения: принятый в группу, он предпочитал теперь больше думать о собственной роли и востребованности, чем страстно убеждать кого-либо в идейной целостности своей платформы или иного какого фундамента. Трезвость взглядов одновременно не лишённого воображения лидера и вовсе откровенно радовали его во многом творческую натуру, и он только что не потирал удовлетворенно руки, чувствуя, что наконец-то не без труда нашёл достойное применение, казалось, навек законсервированным способностям. В силу энергии мысли этот убеждённый агностик верил, как в совершеннейшие дважды два, так что к концу разговора в голове только и звучало вырванное из какого-то шедевра советской эпохи: «Это я удачно зашёл».
Таким образом, относительная трезвость была восстановлена, и, приготовившись уже прощаться, Иван вспомнил:
— А что конкретно мне нужно делать? Что сказать хотел?
— Подготовь всю идеологическую подноготную: устав организации, какие-нибудь там воззвания, хоть даже пресс-релизы, ты лучше знаешь, но чтобы всё у нас было готово на случай, если придется стать не публичной, конечно, но всё-таки политической силой. Пусть лежит до поры, но должно быть готово. Месяц на всё про всё.
— Только это?
— Пока да. И один маленький совет не по теме: чуточку, но будь всё-таки полюбезнее с начальством. Ты у нас кремень, но лёгкое подобострастие не помешает. Прежде всего, делу: рьяный карьерист вызывает меньше подозрений.
— Обещаю и торжественно клянусь. И ещё, пока совсем не протрезвел — спасибо тебе. За что, сам знаешь.
— Всегда рад. До встречи! Будет скучно — заходи в гости поболтать, у нас начальство сменяется, так что до меня никому дела ещё долго не будет, — проводив гостя, Михаил сел на кухонный стул и, потянувшись, улыбнулся подобно хитрому жирному коту, умыкнувшему из под носа хозяев миску со сметаной. Что и говорить, вечер определённо удался.
ЭВОЛЮЦИЯ ДИАГНОЗА
Жизнь не стояла на месте, брала своё, и продвинувшийся к новому рубежу Михаил решил побаловать себя очередным визитом к недавней знакомой. Набрав её номер и добрые полминуты ожидая ответа, он услышал в трубке недовольный злой голос и слегка неожиданный вопрос: «Что надо?» Определённо, ему не везло с девушками, поскольку все известные ему особы женского пола обожали долгие разговоры ни о чём, но Ирина была единственная, считавшая телефонную связь необходимой лишь для обмена важной информацией.
— Да так, просто хотел позвонить, узнать как дела. Свободна ли сегодня вечером?
— Занята. И сейчас времени нет, так что пока, — и не дав ему хотя бы для приличия также попрощаться, она повесила трубку.
Раньше, пожалуй, он и оскорбился бы столь неприкрытым хамством, но одно из преимуществ его нынешней бурной деятельности в том и состояло, что на всё остальное позволялось смотреть как на второстепенные, незначительные события, а потому и обижаться на неожиданно злую отповедь явно не стоило. В свой законный выходной от идеи вечер он купил семь — число любви, багрово-красных роз и отправился восстанавливать нарушенную гармонию. Слегка щекотала нервы перспектива встретить за дверью прекрасную особу в компании спутника, но как разделивший любовное ложе он почёл себя вправе явиться без приглашения. Цветы его не произвели особенного впечатления, но сам он, как ни странно, оказался вовремя: на полу стояла початая бутылка вина, горели свечи, а из колонок лилась какая-то индийская бренчащая дрянь с претензией на искусство.
— Это chill-out, нравится? — спросила она его, и, не зная, к чему именно: антуражу, режущему глаза дыму благовоний или музыке относится вопрос, Михаил тем не менее уверенно кивнул. Его усадили на пол, наполнили бокал и нежно погладили по голове. Лишь теперь, глядя в её расширенные зрачки, он понял перемену в настроении Ирины: божественная пыльца наполняла её купавшийся в наслаждениях мозг, и чуть скромный джентльмен с цветами оказался очень даже кстати. Желание слишком явно переполняло томно двигавшуюся, одетую в элегантное платье девушку и на секунду шальная мысль «А меня ли она вообще ждала?» промелькнула в голове Михаила. Впрочем, какая теперь была разница, и, не дав ревности отравить явно приближавшееся удовольствие, он притянул её к себе.
Эмансипированная стремительным прогрессом женщина отчего-то продолжает считать половой акт некоторого рода жертвой, данью или в крайнем случае подарком, который она преподносит мужчине, хотя бы лично её оргазм и был продолжительнее и сильнее, чем у партнера, но так уж, видимо, распорядилась природа, досадно упустившая момент, когда средства контрацепции обеспечили прекрасной половине человечества возможность наслаждаться в полной мере жизнью без перспективы расплачиваться за это рождением и воспитанием многочисленных чад. Выполнив супружеский долг и получив законно причитающуюся ей долю удовольствия, Ирина приступила к следующей стадии всякого равноправного межполового общения, по причине которого Михаил и стал когда-то предпочитать общество проституток. Разговор с девушкой, считающей себя правой, что игра в теннис об стенку: как ни старателен и опытен спортсмен, грубый кирпич ему всё равно не одолеть. «Мне так хочется» — для неё уже довод, и почему-то большинство, хоть бы и самых неглупых мужчин, неизменно глотают наживку, выстраивая в ответ пирамиду из логики, причинно-следственной связи и прочей мишуры, противной слуху всякой порядочной женщины. После нескольких тщетных попыток обелить себя Михаил последний раз собрался с мыслями и, подобно хорошему культуристу, на выдохе продолжил:
— Попытайся понять, женщина никогда не может быть на первом месте у мужчины, потому что в таком случае он этим самым мужчиной перестает быть. «Стань частью меня» — хорошо для любовной песенки, а ты претендуешь быть для меня всем. Да, я себя больше не нахожу в этом заполненном тобой сосуде, и все-то мысли у меня об одном, точнее об одной. Что ждёт меня в этом мещанском благополучии? Нарожаю, то есть — ты нарожаешь детей, найду себе идиотское увлечение вроде охоты, заведу пару других милых привычек, стану отсчитывать жизнь по праздникам и юбилеям таких же пустых друзей, чтобы, перешагнув полувековой рубеж, спросить себя, на что я потратил отпущенное мне время, и в ответ глубокомысленно промолчать. Да лучше сторчаться где-нибудь на Гоа или сразу, не мучаясь, пустить себе пулю, чем самоутверждаться в своих, возможно, ещё и дебиловатых киндерах. И даже, предположим на мгновение, я во всём этом великолепии неожиданно найду столь алкаемое, недоступное прежде, но такое, оказывается, очевидное счастье. Ты-то что станешь делать со скучнейшим, как окажется, типом, книжным червем, довольным, то есть абсолютно удовлетворённым собой, тобой и всей этой грёбаной такой милой окружающей действительностью? Да ты первая возненавидишь эту извечную улыбку — чего? Простого бабского счастья, убогой маской навечно отпечатанного на лице когда-то любимого, когда-то мужчины. Чем ты вообще тогда отличаешься от остальных — со своей жаждой всего и сразу, да погуще и побольше? Если тебя так привлекает посредственность — найди себе мужика, объяви стены своего дома границами вселенной и существуй в этом убогом мирке до гробовой доски, а если уж тебе, паче чаяния, захотелось быть любимой мужчиной, то будь же и любезна оставаться женщиной.
— Я поняла, ты меня не любишь, — аргумент убийственный от девушки, которую видишь третий раз в жизни, но парадокс ситуации в том и состоял, что Ирина была не права. Объяснять это, впрочем, не имело никакого смысла по причине отсутствия всякой перспективы достучаться до окутываемого наркотическим похмельем сознания. В нём зашевелилась, было, жалость, но её высокомерие подоспело весьма удачно, чтобы уничтожить последнее, что могло бы заставить его остаться. Стараясь пропускать мимо ушей сыпавшиеся оскорбления и проклятия, Михаил быстро собрался и, попрощавшись, вышел. Спустившись с восьмого этажа — его будто преследовала эта цифра — он оказался на улице, встретившей его неприветливым ночным пейзажем.
Жидкий подтаявший снег, редкие озябшие на ветру прохожие, забрызганные грязью припаркованные машины — ощущение необыкновенного одиночества, потерянности, а точнее, брошенности. Трудно было сказать, расстались ли они окончательно, пройдёт ли этот всплеск незаслуженной агрессии со временем или, что к несчастью более вероятно, с новой дозой, но сейчас он точно был совершенно один. Повторяя многократно пройденный бесчисленным множеством мужчин путь, спрашивал себя, как так могло случиться, отчего столь быстро, прямо-таки стремительно овладела им новая грубая страсть? Как будто мало было одной идеи, смеха ради подкинули ему из небесной канцелярии новую задачу, чтобы, потешаясь, наблюдать, как станет несчастный барахтаться, подобно выброшенной на землю рыбе. Унывать, впрочем, было не время, зато по опыту прошлых, безусловно, не таких сильных, но большей частью столь же неудачных увлечений Михаил знал, какое скрытое удовольствие можно при верном подходе и соответствующем напитке отыскать в размазывании этой невыносимой тоски. Что ж, раз происходящее походило на болезнь, он станет её лечить, болью невыносимого похмелья подменяя ужас разлуки с ней. Пытка любви в том, что она выбирает объектом твоих желаний кого угодно, завёрнутого в упаковку приятной внешности. Кто знает, чем руководствуется женщина, но страсть самого зрелого мужчины по-детски падка на красивую игрушку и не более: все остальные открытия будут содержать лишь пустоту, в которую, тем не менее, веришь как в священную тору.
Домой, где унылые стены напоминали бы об оставленном только что манящем четырехугольнике её комнаты, идти не хотелось, и он отправился в знакомый круглосуточный сетевой ресторан, чтобы, сидя за баром, коротать часы хоть бы и до самого рассвета, лишь бы ощущать рядом какую-то суету, отдалённо напоминающую жизнь. То, что на Тверской отдает столичным заведением, в спальном, далеко не западном районе Москвы превращается в обыкновенный кабак, где время от времени, развлекаясь мордобоем, шумно прогуливают тяжким трудом заработанные деньги обитатели соседних многоэтажек, чтобы в угаре редкого праздника, даже и выбросив на ветер половину месячной зарплаты, но всё же почувствовать себя хозяином положения и жизни в целом, затем сесть в глубоко подержанный Х5, знакомыми дворами на пьяном автопилоте добраться до дома и в полночь, как и положено, вернуться из сказки в суровую реальность квартиры родителей, где занимаешь с женой и ребёнком отдельную комнату, хотя тебе уже давно перевалило за тридцать лет.
Сегодня, как назло, вместо привычных работяг гулял, несмотря на будний день, так называемый предприниматель средней руки, как правило, владеющий парой автомоек, палаткой «Куры гриль» и павильоном три на четыре, забитым под завязку дешёвой китайской дрянью. С ним была компания из трёх мужчин и водитель, который вследствие отсутствия на месте подходящих для знакомства девушек, то и дело отлучался, чтобы привезти очередную пассию. Накачавшийся босс, по-видимому, жаждал явить дамам вершины собственной мужественности, а потому без всякого повода, но зато регулярно отвешивал водиле смесь пощечины и оплеухи, в ответ на что дисциплинированный подчинённый лишь ещё более углублялся в заказанный ему от щедрот салат. Коллектив, однако, был на его стороне и, предвидя очередную попытку самоутверждения, бросался успокаивать разбушевавшегося пьяного мачо, который, вняв наконец уговорам наиболее симпатичной блондинки, лишь потрепал мальчика для битья по щеке. Смотреть на это было противно, к тому же шансы принять участие в пьяной бессмысленной потасовке возрастали с каждой минутой, но подходящих мест поблизости не было, да и не хотелось лишний раз праздновать труса, хотя, казалось бы, что предосудительного в желании избежать неравной драки.
Михаил, впрочем, считал, что грань между разумной осторожностью и трусостью слишком тонка, чтобы рисковать её нарушить, если ситуация весьма неоднозначна. От такого вот невинного отступления, — рассуждал он, — недалеко и до того, что станешь убегать, заслышав любой пьяный рев, и превратишься в совершенное ничтожество. Как бы в подтверждение этой истины два передних зуба у него были немного треснуты в результате столкновения с похожей компанией. Однако чувство опасности, как минимум, отвлекало его от мыслей об Ирине, а это одно уже стоило риска получить в сухом остатке слегка испорченную физиономию. Присутствие одинокого посетителя ожидаемо не осталось незамеченным, и спустя не более получаса окончательно опьяневший герой вечера встал, облокотившись на голову послушного водителя, из-за стола и неуверенной походкой, держась рукой за барную стойку, направился к Михаилу.
— Как звать? — вместо приветствия обратился он. Неглупый ход, позволявший безболезненно выяснить степень готовности жертвы дать отпор, поскольку, не являясь за барной стойкой прямым оскорблением, такое обращение позволяет в зависимости от ситуации как развить конфликт, так и, перекинувшись парой дежурных фраз, ретироваться.
— Михаил, — последовал лаконичный ответ.
— Да ну, на, — и, выдав подряд с десяток матерных слов, новый знакомый протянул руку, — тёзка!
— Действительно неожиданно, — уклончиво ответил мало осчастливленный подобной новостью, но ситуация уже вышла из под контроля.
— Чего сидишь, скучаешь. Давай к нам, я днюху брата отмечаю. Братан сам в Канаде живёт, ну так я хоть без него, но не пропущу такой день, — русский человек может полезть в любую авантюру, сподличать, настучать, убить, но отказаться от радушного искреннего приглашения — выше его сил, и, что-то бормоча несвязное про работу утром и строгого начальника, Михаил, тем не менее, был шаг за шагом увлекаем к новым горизонтам. Его представили, пожали руки, усадили, налили и через десять минут в лучших традициях отечественного застолья считали в доску своим. Окончательно примирил его с действительностью тот факт, что регулярно оскорбляемый шофёр оказался хорошо пристроенным дальним непутёвым родственником хозяина торжества, и периодически в лучших сельских традициях напиваясь, ставил подчас тёзку в самое неудобное положение, за что и получал регулярно в репу, поскольку о существовании иных способов коммуникации сей деревенский труженик банально не знал.
Сам же Михал Борисыч оказался приятным жизнелюбом, которого редко теперь встретишь на просторах столицы, употреблял, несмотря на веяния нового времени, исключительно водку, жрал от пуза, слышать не хотел про диеты и всякую умеренность, души не чаял в обоих сыновьях, с детства игравших в одной хоккейной команде, любил жену, хотя девушками помоложе тоже не брезговал, и в целом умел радоваться жизни как никто другой. Компания подобралась соответствующая, так что к началу третьего ночи все без исключения перепились в буквальном смысле до одури, одна из приглашённых дам околобальзаковского возраста, упав нечаянно под стол, зачем-то принялась расстёгивать герою вечера брюки, упорно игнорируя тот факт, что сам он благополучно к тому времени дремал, положив голову на плечо такого же пьяного водителя, другая фея, возомнив себя венцом сексуальности, для чего-то с собачьим упорством облизывала Михаилу шею, и ощущая, как скапливавшаяся густая слюна плавно сползает вниз, он вдруг почувствовал, что веселье затянулось.
Не рискуя объявить во всеуслышание об уходе и сославшись на необходимость срочно пойти в туалет, облокотившись на руку услужливого официанта, он вышел на воздух, где по счастливой случайности, несмотря на поздний час, оказалось припарковано такси. Вопреки стараниям водителя-узбека они весьма быстро добрались до места, которое по выходе из лифта оказалось дверью квартиры Ирины. Заблевав для пущего эффекта холл, страстный любовник каким-то чудом всё-таки проник в желанный дом, непосредственно под душем разделся и, съев, как истый джентльмен, полтюбика зубной пасты, завалился спать, не забыв положить руку на аккуратную грудь любимой.
Неисповедимы пути Господни, — сказал некто, видимо, не знакомый ни с одной женщиной, потому что, проснувшись утром от пищавшего, как оказалось, целый час будильника, Михаил обнаружил ключи от квартиры и полную нежности извинительную записку, извещавшую благородного рыцаря о том, что дама его сердца отправилась в фитнес-клуб и салон красоты, чтобы тем красивее предстать перед ним вечером. Было почти восемь, и, выпив кружку обжигающе горячего чая, новоиспечённый гражданский муж бегом устремился вон, думая лишь о том, как не опоздать на работу и донести до офисного туалета взбудораженное приёмом горячей жидкости содержимое бунтующего желудка. Обе операции, к счастью, ему удались, и, потягивая за закрытой дверью тройной крепости растворимый кофе, он безуспешно старался вспомнить, каким же изощрённым способом очутился в желанной постели. Отчаявшись установить истину, Михаил вернулся к насущным проблемам, то есть, позвонив и, как всегда, разбудив Сергея, уточнил, будет ли тот свободен на выходных, чтобы, съездив в гости за город к общему другу, в спокойной обстановке детально обсудить дальнейшее. Получив утвердительный ответ, он вдруг несказанно обрадовался, но не сговорчивости товарища, а перспективе всего через несколько жалких часов снова увидеть ту, которой уже решил посвятить всё без исключение свободное время до отъезда к Андрею, впервые позволив себе роскошь отложить работу без веской на то причины.
Счастье — штука банальная, каждый их вечер почти целиком повторял сценарий предыдущего: недолгий романтический ужин дома, яростный секс, а потом разговоры, разговоры и разговоры — обо всём, от детских историй до семейных трагедий, политике, истории, хотя последним Ирина, конечно, не больно-таки интересовалась, но тем не менее не без удовольствия выслушивала занимательные экскурсы несостоявшегося филолога, отдавая дань его эрудиции. Чутьём опытной вместительной жилетки для рыданий он понимал, что разыгрывает привычную роль тихой гавани после бурного и, видимо, неокончательного ещё расставания, о чём свидетельствовали регулярные ночные сообщения в телефоне, переговоры на кухне за закрытой дверью, периоды неожиданной задумчивости с сигаретой в руке и ещё много более мелких признаков, которые, собранные вместе, красноречиво свидетельствовали о том, что счастливый влюблённый, по сути, играет в одни ворота. Не успев ещё попрощаться утром, она была уже не с ним, о чём косвенно говорили блуждающий взгляд и лёгкая рассеянность, и уже более прямо — ежедневно сменяемое постельное бельё.
Михаил понимал очевидное, но до последнего заставлял себя не замечать и не верить, дабы не разрушить то немногое, что давала ему она. Раньше он может и не стал бы терпеть столь откровенное унижение, но с некоторых пор его жизнь была подчинена цели, имевшей мало общего с тихой семейной гаванью, а потому, справедливо полагая, что не способен дать женщине то, что составляет венец её земных притязаний, не мешал ей делать выбор откровенно не в пользу временщика. Однако было здесь и другое: опасаясь как бы неожиданно вторгшееся в его и без того чересчур насыщенное существование новое чувство не стало значить для него слишком много, он видел в её упорно отказывавшемся исчезать бывшем избавление от нараставшей зависимости, тем более притягательное, что не требовало принятия тяжёлого решения лично от него. Михаил упустил здесь лишь один момент: время неустанно работало на него, приближая момент, когда лёгкая удобная привязанность страстной женской натуры перерастёт, а точнее — неожиданно превратится в нечто совсем иное, и тогда начинавшему уже задыхаться от ревности и страдания мужчине окажется чуть сложнее оторвать от сердца внушительную его часть.
В его жизни не встречалась ещё ни одна, способная по-настоящему испытать сильное чувство: без дешёвой истерии показных эмоций, бесконечного смакования мнимых страданий и того удивительного, присущего женщине эгоизма, который даёт ей возможность принимать гротескную, отдающую помешательством самовлюблённость за чистую монету искренней бескорыстной любви. Он знал цену пьяным заверениям в преданности и готовности хоть к самопожертвованию на деле неспособных заставить смазливого автора подняться лишний раз с дивана, не говоря уже о том, чтобы потерпеть малейшее неудобство, если привычно источающий наслаждение и веселье инструмент вдруг ненадолго превратится в требующего минимального ухода больного заразными ОРЗ или гриппом. Богатый опыт общения с теми, кто лишь претендовал на звание Евы, сделал его безоружным перед лицом чего-то и вправду живого, а потому он исправно изображал доверчивую жертву амура, с собачьей преданностью заглядывая в её обманчиво добрые глаза. Неудивительно, что сев пятничным вечером в машину и растянувшись на удобном сиденье, Михаил испытал по большей части облегчение, когда, пожав Сергею руку, в шутку скомандовал: «Шеф, трогай».
— Вот, кстати, — подхватил Сергей, — ты не замечал, что страсть подчиняться более сильному — нормальное желание и самого образованного человека? Как это может быть приятно говорить кому-либо магическое слово «шеф»…
— Нет, как-то раньше не пробовал, — ответил Михаил и, снова добавив требуемое «шеф», но уже с новым смыслом, как бы слегка посмаковал его на губах, — нет, ты знаешь, Серж, как-то не могу прочувствовать.
— Не то чтобы меня это слишком огорчает. Может, ты у нас прирождённый лидер, но вообще маневр достаточно хитрый: лишний раз подчеркнув свою зависимость и подчинённое сугубо положение, напоминаешь старшему, что власть, как минимум, возлагает на него ответственность за представителя братьев меньших. То есть вроде как ты и барин, но будь любезен позаботиться о том, что мужику твоему пожрать вечером, а ещё — чтобы тепло было и сухо, он это любит. Быть сильным и независимым притягательно, на своей шкуре проверял, как приятно, когда мир вращается лишь вокруг тебя, но вот скажу тебе под подписку о неразглашении, — Сергей понизил голос, — под крылом сильного гораздо приятнее. И пусть тебе придётся жить по законам его желаний и где-то ограничивать себя, впрочем, не так уж и часто, но чувство безопасности, а главное — безошибочности ментора стоит того. У нас с тобой вообще идеальный тандем, потому что мне и ограничивать себя пока ни в чём существенном не приходится, а святых тайн я уже приобщился. Знаешь, мне иногда кажется, что я тебе на самом деле выдумал, плод моего сознания и всё тут, я ведь тоже с Андреем вёл душещипательные беседы под девизом эфемерности всего сущего, так что нечто из того, о чём вы там на балконе секретничаете, усвоил. Я наконец понял, что в тебе и нашей группе сконцентрировано ровно то, чего мне в жизни более всего для гармонии и не хватало: цель, хотя это и не главное, очевидно не опасность, но…
— Конечность, — задумчиво вставил Михаил.
— В каком смысле? Ноги-руки и так на месте, насколько могу судить.
— Конечность удовольствий, да и в принципе всего остального. Раньше ты жил в одной нескончаемой феерии, и в результате тебе это порядком надоело, а теперь будь добр отвлекаться и заниматься иногда делом, которое, к тому же, с каждым днём всё рискованнее, отсюда и весь кайф, по-моему, хотя вполне допускаю, что неправ. Последствия общения с тобой же: размышлять и говорить обо всём безапелляционно, как будто иной, кроме родившейся в твоей голове, истины и быть не может, так что не обессудь, если в точку не попал, да и тем более мы ведь так, болтаем.
— Интересно, но у меня есть и другая версия, а именно — ограничение человеческой свободы, не за этим ли создаётся всё — от семьи до целого общества, государства и социума? Без внешних ограничителей в виде закона, морали и религии мы очень быстро теряем ориентиры и бродим во тьме, готовые броситься на свет любого маяка, лишь бы только он указал нам направление. В нас живёт потребность снять эти барьеры, и то же общество разумно позволяет иногда ненадолго сделать это, когда, к примеру, напиваясь, мы пренебрегаем условностями и нормами приличия, и эта тяга так велика, что мы готовы расплатиться за короткое мгновение эфемерной абсолютной свободы тяжёлым похмельем или даже чем-то посерьёзнее. Те, кто мудрее и могут себе позволить, выбирают в Азии или Турции секс-туризм для мужчин и женщин, соответственно, чтобы забыть все условности и просто получать бесконечно удовольствие без перспективы самобичевания и порицания окружающими.
На протяжении всей истории человечество пыталось безуспешно делегировать кому-то очень мудрому и всезнающему назначать те границы дозволенного, по которым следует жить, но все формы власти и церкви последовательно изживали себя, приведя общество к демократии, этому акту отчаяния, когда ты сам вместе с твоими соседями вынужден решать важнейшие жизненные вопросы, бояться ошибиться и ошибаться без возможности обвинить кого-то в этом, снова пытаться и через густые тернии идти к какой-то неясной цели. Полное неверие и разочарованность во всех без исключения идеалах сопровождают по жизни нынешнего обывателя, и даже трижды материально обеспеченный, он, может, и на самом деле согласится поставить на карту всё, ради хотя бы мгновения истиной веры и надежды. Как говорил известный карточный шулер, каждому человеку хотя бы раз в жизни безумно хочется играть, и задача состоит в том, чтобы оказаться в этот момент рядом и дать ему спустить все до копейки. И получается, что у нас под ногами лежит целая страна, потерявшая все без исключения ориентиры и не имеющая даже призрачной надежды найти новые.
По сути, в России давно ищут новые формы силы и агрессии, перебирая подряд националистические банды скинхедов, преобразованные в группировки футбольных фанатов, казачество и прочие официально патриотичные движения. Человеку нужна свобода передвижения, свобода выбора удовольствий, свобода принятия второстепенных решений, но никогда — свобода мысли. Понятно, что я не собираюсь всерьёз проникнуть на территорию импульсов головного мозга, но подразумеваю здесь возможность самостоятельно определять границы добра и зла. Этот главный вопрос человечества и заставлял его тысячелетиями истреблять друг друга в поисках истины, отблески которой извечно маячили где-то далеко впереди, — он ненадолго умолк, сосредоточившись на рискованном маневре обгона, но как только вернулся на свою полосу, продолжил. — Как видишь, мы все засунули морды в одно корыто и, чавкая от усердия и спешки, заглатываем один и тот же магический состав, разве что только рецепт принадлежит тебе, хотя это и не гарантирует иммунитета от содержимого. Ты не против поболтать немного на эту тему? — Михаил отрицательно покачал головой. — Ведь что всё-таки нас объединяет — неужели банальная жажда деятельности, приложить силы к чему-то стоящему вместо того, чтобы растрачивать их попусту? Но ведь это попусту есть объективно наиболее приятная часть нашей прогулки от рождения до смерти!
— Во-первых, это не так уж и мало, во-вторых, и главных, ни черта приятного в ограниченном наборе телесных удовольствий нет и быть не может. На самом деле это всего лишь зависимость, и то, какую часть себя отдаём мы на поклонение древнегреческим жизнелюбивым богам, и определяет, становится ли это привычкой или развивается в настоящую страсть. Чего уж тут проще: раньше ты был красивым успешным мужчиной, а теперь ты, прежде всего, боец, причём не оболваненное убогой пропагандой пушечное мясо, а стоящий у истоков движения, один из его столпов, и кто тебе мешает, отдав положенное группе, с удесятеренным наслаждением впиться изголодавшимися зубами в плоть очередной жертвы обаяния концентрированной мужественности? Так ведь намного приятнее, а свобода выбора, на мой взгляд, здесь ни при чём.
— Предположим, но ведь лавочка рискует в любой момент закрыться.
— Тем лучше, это будет означать лишь то, что затея была стоящей, а если и провалилась, то исключительно по вине не больно как способных исполнителей. Ты бы, правда, болтал иногда с Андреем, это лучше всякой психотерапии, он бы тебе непременно как-нибудь завернул бы так, что поражение ещё лучше победы бы вышло, ещё тот иезуит.
— Слушай, а тебе иногда не кажется, что он над нами смеётся? — вдруг пришла Сергею новая мысль.
— Какая, по сути, разница. Он ведь дело говорит, а там — пусть хоть помешанным окажется. Отчего бояться выглядеть дураком в чьих-то глазах, когда это всего лишь субъективное мнение одного или группы людей, не больше, обращать на такое внимание есть банальная слабость.
— А если это субъективное мнение абсолютно всех?
— Может, как раз в этом случае тебе несказанно повезло, потому что нашёл-таки свою, личную, собственную уникальную мысль: истину, хотя бы и под маской веры.
— Признайся, вы ведь на этом деревенском балконе не один чай пьёте? — то ли в шутку, то ли всерьёз поинтересовался Сергей.
— Куда там, с ним и на трезвую-то голову разговаривать опасно, неровен час, от усердия внутри черепной коробки сбой произойдёт, а если чего добавить, так вообще можно там с ним и остаться: в предбаннике у него поселиться, вериги одеть, а как потеплеет — вперёд пешедралом по городам и весям прославлять носителя единственно верного учения, благо, годы и будка у него подходящие для философа. Малость отрихтовать, и будет вообще старец. Так что я предпочитаю не рисковать, у меня уже есть один бог, не хватало на собственной шкуре ощутить значение модного слова тандем.
— Вот ты от него заимел эту чертову привычку: не разберёшь — шутишь ты или всерьёз говоришь.
— Именно от него и научился сам этого не понимать, разговоры о призрачности материи без последствий не проходят. Да шучу, конечно, — успокоил Михаил, — нам вполне достаточно собственного бурного помешательства, чтобы ещё у других занимать, сами поделиться можем.
— Кстати, о поделиться: как там насчёт пятого? У нас всё-таки пятёрка!
— Пока что никак. Вдохновение иссякло, да и нет уже такой срочности, тем более что базовый комплект полный и не хватает только ещё одного практика.
— Двух, — поправил Сергей.
— Это в каком смысле?
— Ты из меня дурака-то не делай, мне, по-твоему, не понятно, зачем Лёха с нами увязался? У него взгляд потухший, и маска прямо-таки посмертная на лице: хоть я и не физиономист, а кое-что понимаю. Ему бы на войну какую-нибудь, чтобы, если повезёт, сначала дыхание смерти ощутить, а потом уже выводы окончательные делать, ведь у нас-то, может статься, закрутится всё очень быстро и станет не до сомнений.
— А давай ты с ним об этом и поговоришь, глубокоуважаемый начинающий психоаналитик, — Михаила не слишком обрадовала подобная исключительная, на его взгляд, прозорливость, которая запросто могла сделаться и орудием против него самого, — он тебе и расскажет о переживаниях юности, только если кишки при этом как-то невзначай выпустит, ты уж не обессудь, случается, знаешь, всякое: жизнь вообще штука суровая.
— Ладно, что ты взъелся-то на меня сразу, мы же просто так — языками чешем.
— Просто так, чтобы вам было понятнее, дорогой коллега, лично я ничего не делаю с того исторического субботнего вечера в подмосковном борделе, когда Вы в ответ на моё предложение руки и сердца ответили явно положительно. Оставь ты в покое Алексея, ему и без того порядочно тошно, а тут ещё ты, скучающий лорд Байрон, полезешь к нему в душе поковыряться на досуге, так он не дай бог, раньше времени с катушек съедет.
— Так уж всё и серьёзно?
— Более чем. Не лезь, в общем: если хочешь, считай это официальным запретом от меня как лидера группы. Первым, кстати, за всё долгое время совместной жизни, так уж будь любезен, прояви такт, дисциплинированность, идейность, духовность и ещё чего-нибудь там на свой вкус до кучи.
— Мне следует ответить — есть шеф?
— Как Вам будет угодно, коллега. Я выпью и поглазею в окно, ты не против? Настроение что-то поганое.
— Неразделённая любовь? — пошутил Сергей.
— Именно. Я люблю виски, а он с меня за это требует денег, — и, открыв припасенную бутылку, Михаил, сделав порядочный глоток, показательно сосредоточился на незамысловатом пейзаже за окном. Не имея представления о том, что творилось в голове каждого из них, они, тем не менее, думали если не об одном и том же, то находились в похожем состоянии неожиданно свалившейся на их вроде бы трезвые головы влюблённости. Всё, от времени года до накопленного годами ленивого цинизма, должно было предостеречь от сползания в банальность эдакой типично юношеской страсти, но вкусивший опасности мозг, видимо, упорно искал отдушину.
Вернувшийся с фронта на побывку офицер падает жертвой страсти почти мгновенно, успевая за два коротких дня, знакомство и поход в кино с последующим трепетным поцелуем отдать своё сердце если не первой, то второй попавшейся на пути привлекательной женской улыбке по той единственно причине, что в аду кошмарной мясорубки его сознание предпочитает не зацикливаться на мыслях о ходящей вокруг смерти, а думать о чём-то другом, прекрасном и далёком. Волноваться не о перспективе лишиться ног, но о невозможности скорого свидания, бояться не врага, а её чересчур долгого молчания в ответ на давно отправленное письмо. Чувство не может появиться случайно, помимо воли им поражённого, оно провоцируется самим человеком, чьё серое вещество методично настраивает соответствующие рецепторы, если видит в том необходимость. Мощнейший стимул неустанно добиваться большего для только вступившего на дорогу жизни, светлый образ для наркомана, решившего начать почти в буквальном смысле с чистого листа, но, прежде всего, это последняя соломинка для утопающего в коварном болоте разочарования, которое, если вовремя не озадачиться подходящей терапией, может принять форму болезни, стремительно распространяющейся по ослабленному организму, чья иммунная система в любую минуту рискует выкинуть белый флаг. Чистая онкология, с той лишь разницей, что развивается на территории сознания, а не тела, но в остальном повторяет хорошо известный путь раковых клеток, когда не успеешь оглянуться — и тебя уже ждет химиотерапия. Это не хандра от одиночества, которую можно развеять выходом в свет или свиданием с девушкой, тут недуг с организмом один на один проверяет, стоит ли тянуть дальше наскучившую волынку, и если пациент действительно хочет и заслуживает будущего, он получает разом причину и цель, боль и наслаждение, дьявола и бога в одном милом, ещё вчера казалось, столь обычном смазливом личике. И всё лишь для того, чтобы дать тебе, идиоту, понять, как на самом деле хорошо обстояли дела раньше, попутно научив ценить то, что имеешь, — закончил невеселую мысль порядком опьяневший пассажир, когда из темноты зимней ночи они въехали под свет фонаря над воротами Андреева пристанища.
Хозяин, казалось, вполне искренне обрадовался приезду гостей и подобно взрослой, умудрённой опытом сводне радовался при виде удачно помирившихся любовников. Самовара на этот раз не было, равно как и ярко выраженной попытки оставить бренное тело одного из посетителей навеки лежать под какой-нибудь особенно живописной яблоней, и может быть оттого желанная беседа, как ни странно, не очень-то и клеилась. Нельзя сказать, чтобы это сильно огорчило Михаила, который после нескольких почти бессонных ночей предпочитал для начала хорошенько набраться исключительно телесных сил, а уж потом переходить к духовному. Сергей вообще равнодушно относился к любым инициативам внутри заснеженной, богом забытой избушки, заранее предупредив, что на следующий день непременно поедет развеяться в ближайший город, и если удача будет ему сопутствовать, то останется там ночевать. Таким образом, оба они оказались на втором этаже, и благородно уступив отзывчивому водителю кровать, ставший в результате окончательно наступившего опьянения закономерно безразличным к удобствам Михаил тут же лёг спать, наполнив комнату весьма мелодичным храпом. Предусмотрительный хозяин, впрочем, снабдил обоих берушами, так что дискомфорта никто не испытал. Сам Андрей, не изменяя любимой привычке, поколдовал недолго на кухне и раскрыв какой-то фолиант, просидел за ним далеко за полночь, изредка доливая в опустевший бокал. Утро последнего, тем не менее, наступило довольно рано, и, разделив обильный завтрак c Сергеем, он благословил того не стесняться привычных желаний и отправиться на покорение столицы области, оставив товарища наслаждаться природой.
Таким образом, к тому времени, как Михаил с трудом раскрыл слипшиеся от пятнадцатичасового сна глаза, солнце уже вовсю приветливо светило в окна и в опустевшем, скованном тишиной доме гулко отдавался буквально каждый шорох. Воспользовавшись одиночеством, он решил исследовать обитель одинокого затворника, движимый не столько любопытством, сколько желанием хоть немного приоткрыть тайну его личности. Книг оказалось на удивление немного, но на дворе как-никак был двадцать первый век, и тон задавали информационные технологии, а потому на полке в груде фолиантов лежал и привычный e-book. Те, что были, пестрели фамилиями от Голсуорси до Конан Дойла, и совершенно неожиданно тут же оказалось с десяток современных дебиловатых романов в мягкой обложке о героических похождениях русских офицеров новой формации, по большей части десантников и морпехов. Названия не отличались оригинальностью: «Мстительный волк», «Победа любой ценой», «Честь мундира» и прочая ахинея, которой место на кассете для туалетной бумаги, но уж никак не на книжной полке.
Исследование фильмотеки лишь добавило загадок образу, так как наряду с признанными шедеврами удивляли и даже пугали исследователя многочисленными второсортными историями любви, которые исправно, на радость весьма, как видимо, нетребовательной публики штампует Голливуд. Если бы к картине всё-таки добавился исчезнувший самовар, наполненный для разнообразия красным вином, то, пожалуй, многообещающего философа можно было бы смело изолировать от общества с весьма тривиальным диагнозом, но без этой незначительной детали всё это пока что тянуло лишь на исключительную оригинальность мировосприятия.
Боясь, как бы новые открытия не пошатнули его и без того ослабленную веру во вменяемость проживавшего здесь индивидуума, Михаил вышел в поисках местонахождения последнего на улицу, где и обнаружил хозяина за процессом рубки дров. Оперируя топором не слишком умело, тому однако удалось покорить уже добрую половину лежавшей кучи, и, решив не беспокоить стоявшего к нему спиной дровосека, с типично московской брезгливостью окинув взглядом картину физического вопиюще низкоквалифицированного труда, он решил перейти к анализу содержимого холодильника. Плотный завтрак после крепкого продолжительного сна вселяет в мужчину особенную уверенность и силу, которая, если не дать ей тут же уложить себя обратно в кровать, заряжает хорошим настроением на весь долгий и часто продуктивный день.
Вошёл Андрей, картинно, будто с полотна шедевра Брюллова, отряхнул с куртки снег и, почти освещая себе путь здоровым морозным румянцем, принялся заваривать в термосе чай. Дальнейшая последовательность действий сомнений не вызывала, поэтому не оставалось ничего, кроме как покорно уточнить, что именно из многочисленной зимней одежды, висевшей в прихожей, следует надеть.
— Что хочешь. Ты ведь уже поел?
— Да, спасибо. Мне чем-нибудь помочь? — в свою очередь проявил заботу Михаил.
— Нет, справлюсь. Во мне, думаю, умер хороший официант. Одевайся и жди меня наверху.
— Привычнее в таком сочетании звучит «раздевайся».
— Это вы уж как-нибудь с Сержем без меня. Я исключительно по части разговоров и прочих сугубо платонических удовольствий, — традиционно невозможно было понять, шутит он или говорит всерьёз.
Не поленившись натянуть на себя ватник и штаны из того же комплекта, отяжелевший гость почти на четвереньках забрался по крутой лестнице, вышел на балкон и, лишь ступив на холодные доски, со своевременной прозорливостью городского жителя вспомнил о существовании ещё и тёплых носков. Предыдущий опыт, однако, обещал ему плед, хотя кто знает, может, таковой полагался лишь осуждённым накануне на смерть и затем помилованным, но в любом случае вниз ползти было лень и оставалось надеяться на хозяйскую предусмотрительность. Последняя, к счастью, не подвела, и водрузив укутанные ноги на стул, Михаил почувствовал себя более, чем комфортно. До первой чашки, по-видимому, не принято было начинать беседы, поскольку Андрей упорно молчал, уставившись куда-то за линию горизонта, и лицо его отчего-то приняло весьма глупое выражение, какое бывает прохладным летним вечером у накачавшихся на детской площадке дешёвым пивом местных алкашей: сочетание неподдельной тихой радости и сознания исторического значения собственной персоны. Втайне гордясь выставленными на бортике песочницы в ряд опорожнёнными бутылками, приятно в очередной раз почувствовать себя эдаким интеллигентным жителем столицы, наслаждающимся пикником на свежем воздухе и вступившим в глубокомысленный занимательный разговор с соседом по подъезду:
— А Натаха-то из сто шестнадцатой, видать, совсем стыд потеряла. Шляется с кем попало; хоть бы постеснялась, — поднимает он давно известную, но всё ещё актуальную тему.
— Не говори. Одно слово — ****ь, — вторит ему сосед по лавочке, и, почти синхронно отхлебнув ещё по глотку, друзья продолжают обсуждение прохожих.
— Глянь на узбека, опять, похоже, на работу побежал. Выходной же, дурень, а он всё корячится. Что тут скажешь: неполноценный народ.
— Не говори. Одно слово — азиат, — нежащийся в теньке, обычно ярый оппонент отчего-то не проявляет надлежащей активности.
— Да ты сам-то, — многозначительная пауза удачно позволяет, избегая прямых оскорблений и возможной потасовки, тем не менее, пробудить ото сна продолжающего халявить собутыльника.
— Не говори. Одно слово — выпиваю, — и эта третья, уже показательно замирительная позиция, убеждает, наконец, отказаться от попыток открыть волнующую дискуссию, благо сама природа располагает к покою и довольству.
Воспроизведя в памяти однажды слышанную им беседу, Михаил должен был признать, что и сегодняшняя с претензией на глубокомысленность посиделка в главном ничем не отличается от чесания языком парочкой обладателей изрядно подточенных неумеренным пьянством мозгов. Одни слушают дешёвую попсу, другие Моцарта, но все получают при этом удовольствие, так же как и читать можно Бальзака, а можно ура-патриотичную бодягу, выставленную на полке рядом с классикой.
— Откуда у тебя эта макулатура про героев-беретов? Как-то не похоже, чтобы ты это читал.
— Почему же, очень даже полезно для сравнительного анализа, — живо отреагировал Андрей, — это, конечно, развлекательная дрянь, но было интересно прочувствовать, к чему обращаются такие вот, с позволения сказать, авторы. Весьма, скажу тебе, ценный опыт, позволяющий на примере яркого контраста лучше понять, что же отличает литературу от её более упрощенного массового варианта, — здесь он снова замолк и вернулся к исследованию горизонта.
— Мне, так понимаю, надлежит поинтересоваться, что именно?
— Да, конечно, — спохватился выведенный из задумчивости оратор и, разлив горячее зелье, продолжил, — в современном мире повсеместно увлечение литературой содержания, в то время как истинная, или, если хочешь, высшая литература — это литература формы. Литература содержания рождает простые контрастные эмоции: ужас, если это Шаламов, ненависть у Аксенова и смех у Веллера. Вершина такой литературы — Довлатов, который смог максимально передать атмосферу своей жизни, смешанной из непрекращающейся тоски и неистребимого юмора. Литература формы — это, прежде всего, Достоевский: простой до безобразия сюжет и множество интересных характеров. Менее талантливый, но более показательный здесь Голсуорси: содержание «Саги о Форсайтах» и «Современной комедии» уложились бы на одном листе А4, в то время как это эпос уровня «Войны и мира». Хотя во многом, конечно, результат определяется мотивацией автора. Тебе всё ещё интересно?
— А ты как думаешь, иначе на кой ляд сюда припёрся? И вообще — с каких пор ты стал таким щепетильным? В прошлый раз я этого не заметил.
— Мне слегка неудобно, всё-таки я пытался тебя убить, от этого появляется некая, знаешь, натянутость. Впрочем, скоро пройдёт. Литература для меня — это больше половины всего искусства, единственное, что проникает в мозг напрямую, минуя органы восприятия, то есть по большей части зрение и слух: поэтому образ рождается, а не навязывается. Ты можешь отвернуться от непонравившейся картины, но чтобы, к примеру, почувствовать отвращение от описанной сцены, тебе нужно сначала её воссоздать и хотя бы лишь в собственном воображении, но пережить. Сила воздействия здесь очевидно выше, к тому же написанное на бумаге и изданное невольно приобретает характер непогрешимости: легко уверенной рукой чиркать красной ручкой в тетради студента, но то же самое на полях книги будет смотреться гораздо менее убедительно, а то и просто смешно. Деятельность пишущего может преследовать несколько целей, как то:
— утилитарную, если писательство — не призвание, а средство существования или способ получить желанную известность, а вместе с ней и дивиденды для тщеславия. Когда имеет место оплата за знак, подобно переводчикам, и новоявленный Шекспир насмерть бьётся с издателем, чтобы оплачивались и пробелы. Такая литература призвана развлекать читателя и оправдывать потраченные рекламодателем суммы;
— романическую, когда блеклой жизни автора недостает романтизма, который он встречал на страницах любимых авторов, но который, очевидно, редко встречается в реальной жизни. Так у Толстого князь Андрей на каждом повороте необъятной России встречает то брата своей будущей невесты, то любовника уже почти состоявшейся жены, рядом с которым он страдает в лазарете под Бородиным;
— справедливческую, так сказать, а именно — если жизнь своими наиболее приятным проявлениями обходила и обходит автора стороной, раздавая все прелести недостойным конкурентам, и тогда на страницах будущего фолианта его герой будет всегда побеждать, а конкуренты прозябать на обочине жизненного пути. Один из наиболее востребованных литературных продуктов, потому как общество большей частью состоит из неудачников, страстно желающих найти себя в образе героя-победителя и реализоваться хотя бы в мечтах и на страницах любимого романа;
— ностальгическую, в том смысле, что автору и его читателям не хватает пространства современной планеты и общества для реализации своих понятий о чести, достоинстве и прочем, для чего и действие отправляется в далёкое прошлое, фантастическое будущее или просто выдуманный мир. Это любовь посредственности к определённости и правилам игры, которой, если не дать им вовремя Толкиена, недалеко и до фашизма, лишь бы все были равны (хотя бы и по колено в дерьме) и жили по одинаковым законам. К счастью для нас, этот тип личности, видимо, окончательно погрузился в безопасную реальность компьютерных сетевых игр и больше не побеспокоит нас факельными шествиями;
— неосознанную: тяга писать без каких-либо предпосылок к тому. Это как власть ради самой власти, когда не понимаешь, зачем тебе это и к чему. Ненавидишь то, что делаешь, но не писать не можешь.
— И ты, значит, считаешь единственно верной лишь последнюю?
— Отнюдь нет. Это было бы вопиющей глупостью. Тот, кто пишет ради денег, закономерно мечтает об удовольствиях, которые приобретет на них, а если он, предположим, влюбился в красивую, но безумно меркантильную женщину и потому бессонными ночам сидит за клавиатурой? Представь, какая энергия им движет; другой создает для себя альтернативный прекрасный мир, так разве не душу вкладывает он в такое повествование?
— Хорошо, поставим вопрос по-другому: и какая же из них движет тобой?
— Снова придётся тебя разочаровать, потому что ничего не пишу. Необходимости в этом у меня нет, желания тоже; оформить что-то в повествование, чтобы разобраться самому, мне также не требуется, по крайней мере, пока обхожусь без этого, а как будет дальше — посмотрим. Я представляю собой тот редкий тип человека, который всем доволен: есть возможность думать, а это само по себе очень много. Опять же не живу совершенно отшельником и могу также наблюдать, в числе прочего — поддерживал некоторое время отношение с одним местным, весьма характерным русским семейством, полагаю, тебе будет полезно рассказать в этой связи кое-что. Муж, жена и трое взрослых детей: старший сын, уже семейный, дочь, сама мать двоих детей, и младший, которому только недавно перевалило за двадцать. Как-то за вечерней болтовней, под чаёк рассказывал им про буддийскую философию, а точнее — наиболее занимательные её, скажем так, прикладные черты. В том числе про то, как в Азии ещё совсем подростков-девочек оправляют на работу или даже просто продают в публичные дома, и это не считается чем-то из ряда вон выходящим. Более того, как ты и сам, наверное, знаешь, во всех странах секс-туризма карьера проститутки считается весьма удачным выбором и уважается наряду с другими доходными профессиями.
Рассказывал я это, честно признаюсь, как бы между делом, но с одной целью: чтобы увидеть, а точнее убедиться в своём предположении, касающемся реакции на эту историю дочери, уважаемой матери двух тоже, кстати, девочек. На лице её прямо-таки сияло самое, что ни на есть священное искренне негодование. Эту дикость она при всем желании не смогла бы отнести на счёт особенности мировоззрения, или даже недостаточной цивилизованности несчастных азиатов. Тот факт, что подросших детей там банально нечем кормить, если они сами не начинают зарабатывать себе на хлеб, тоже не мог смягчить её охваченное гневом материнское сердце. Тут был яркий пример нашей национальной черты: поразительной, доходящей подчас до религиозности уверенности в собственной правоте, несмотря ни на какие аргументы и обстоятельства. И если аргументы мои в данном случае ещё могли показаться неубедительными на взгляд воспитанной в советском прошлом, но при этом впитавшей и нынешней религиозности женщины, то уж обстоятельства, казалось бы, должны были зародить хотя бы зерно сомнения в её воспалённом несправедливостью мозгу. Эти обстоятельства всего занимательнее: обеих дочек она почти с рождения бросила на попечение и содержание дедушки с бабушкой, чтобы незадачливый балласт не мешал дальнейшему построению семейного счастья. Она их видела в три месяца раз в лучшем случае, да, может, летом, на недельку-другую забирала к себе пожить, если была на то воля её очередного мужчины, но при этом считала себя заботливой матерью, потому что они же росли в известном достатке, ходили в школу, были окружены заботой и любовью, росли-то ведь в семье и не чужой какой-нибудь. Не будь этих удачных родственных, так сказать, обстоятельств, она, вполне вероятно, не моргнув глазом, сдала бы их к чертям в интернат или детский дом, а в условиях отсутствиях таковых в Азии — отправила в тот же самый бордель, да ещё и забирала бы у них большую часть заработанных денег, ведь требовала же она от отца взять кредит, чтобы деньгами отдать ей причитающуюся часть дома, в которой была долевой собственницей. И, готов поспорить, что, проделывая одну за одной все эти операции, она ни на секунду не усомнилась бы, что делает исключительное добро, жертвует всем ради счастья и процветания горячо любимых деток, а иначе давно продала бы их на органы.
Так вот, каков же должен быть уровень защитных механизмов, чтобы после такого жить с абсолютно, кристально то есть, чистой совестью? Я не про сам поступок говорю: люди творят, что и похлеще, а именно про силу собственного убеждения. Это очень показательно в том смысле, что русский человек, при наличии, конечно, желания, а ещё лучше — в сочетании с суровыми обстоятельствами, может убедить себя и искренне поверить во что угодно: хоть в бога, хоть в чёрта. Наша национальная черта — это прежде всего гибкая, даже лучше сказать, эластичная совесть. В этом секрет нашей удивительной приспособляемости к любой религии, идеологии и власти. Мы хорошо уживаемся с другими народами и этносами, даже с мусульманами, потому что уважаем в человеке любой стержень, не важно, на чём основанный: вере, традициях или просто закоренелой привычке. При этом сами в массе своей как батут: прогнёмся, сколько хочешь, и в обе стороны.
— Могу с тобой в целом согласиться, но ты как раз в конце-то и сказал самое важное — в массе. Абсолютное большинство податливо и инертно, но в этом и скрыта сила и мощь нации, равно как и фактор её выживаемости: пусть как стадо баранов, но её ведёт по жизни сильное, негнущееся меньшинство, которое по причине целостности характера и воли чаще всего имеет мотивацию посерьёзнее набитого брюха и бабы под боком. Ни одна нация в мире в принципе не способна на жертвы, которые мы принесли за первые тридцать лет большевизма: от пыток и лагерей до мясорубки Второй мировой войны, а русский человек — нате, пожалуйста. Да ещё и умудрялся в это время радоваться, любить и вообще почти наслаждаться жизнью. Потому что скромной группой умных и волевых было сказано: «Так надо». И самые гротескные ужасы, вроде Сталинграда или методов активного следствия, оказались очень даже полезными для дела инструментами. Просто время такое, тяжёлое: лес рубят, щепки летят, опять же кто-то заботливо пояснил — и всё стало совсем почти уже хорошо. Воля большинства, то есть массы, для русской самобытной нации — погибель, как уже превратились в одинаковое стадо жующих все европейские народы, принимающие нынче за национальную идентичность особенности кухни да свадебных обрядов. То есть, конечно, это хорошо, тепло, сухо и всё по закону, но это возврат к животному началу, при этом окончательный, пока глобальная катастрофа или катаклизм, вроде радикальной смены мировой экономической модели не встряхнет хорошенько всё это дело.
— Поправь меня, если я ошибаюсь, — прервал его Андрей. — Ты, выходит, считаешь, что права человека, власть закона и всё прочее есть вред? На кой чёрт тогда противодействие нынешней власти?
— Странно от тебя это слышать, прямо как Суслов, везде тебе подавай твёрдую идеологическую платформу. Тот факт, что мы выбрали в качестве врага нынешнюю власть, ещё не говорит о том, что наша цель — её свержение, и вообще мы, а хоть бы и только и лично я, ею недоволен. Любому движению нужен вектор, а ненависть, на мой взгляд, самая эффективная движущая сила. Это, во-первых, оно же в главных. Во-вторых, я считаю плохим как раз то, что большинству у нас дано слишком уж много свободы и абсолютно незаслуженно. Не будь Интернета, нас бы превратили в бессловесное быдло, и никто бы не хрюкнул, но вот как в русских сказках из-за океана нам, лежащим на печи, свалилось неожиданное счастье, и мы уже гордо возомнили себя гражданским обществом, хотя нам всего лишь бросили милостыню, да и то случайно. Там, где свобода получается без борьбы, она порождает лишь расплодившуюся бюрократию да апатичное население. Заботливые штатники развалили для нас экономическую модель социализма, и СССР рухнул, не думаем же мы всерьёз, что из-за нескольких демонстраций! И как же мы воспользовались подаренной демократией — за бесценок раздали всю страну в приватизацию, чуть не привели к власти крайне левые силы и, помыкавшись немного, со вздохом облегчения променяли свое право выбора на гарантировано сытое пьяное брюхо. Вот тебе власть большинства в действии в масштабах нашей чудесной родины: в результате заслуженно имеем поводырями таких же малахольных, как и мы сами, потому и бродим по кругу. За демократию и права человека сражаться? Можно, конечно, только ведь за это не умирают. А умирают за идею и идеалы; и тут уж кому что ближе: свобода и равенство или тысячелетний рейх. Да это и неважно. Как сейчас стали говорить, нации имеют право на самоопределение, и что-то мне подсказывает, что законопослушные бюргеры из ФРГ, ох, как охотно променяли бы своё личное право на эсэсовский мундир, вермахт и мировое господство. Так что наша ближайшая цель — это создать эффективный инструмент борьбы и противодействия существующему режиму, дальше уж посмотрим, что с этим можно будет сделать.
— Что ж, твой выбор, как минимум, заслуживает уважения. Посвятить свою жизнь банальному труду и созиданию в нынешних его формах — значит, идти по пути наименьшего сопротивления: понятная, проторенная дорога, без рисков действительно падений и разочарований, этот путь больше не требует жертв и лишений. Это значит, не иметь сомнений, быть как все и плыть по течению, щедрому на жизненные блага: покой, достаток, чувство морального удовлетворения, вовремя подменяющееся надеждой на самореализацию в детях или внуках. Сейчас труднее сделать выбор в пользу своего «я». Безусловно, посвятить себя чужой идее, как это сделал ты, а твоя идея, как ни крути, настолько же принадлежит тебе, насколько красивый пейзаж кисти художника, запечатлевшего его на холсте, так вот, посвятить себя такой идее, конечно, почётно, но всё же не так уж и сложно. Когда даже служение богу ведёт к материальному благополучию, всеобщему уважению и покойной вдохновенной старости в окружении любящих потомков. Значит, что-то не так с этим богом. Там, где нет страдания, нет и истинного созидания, но лишь тупое существование: есть и спать, ради того, чтобы снова спать и есть. Мысль до банальности старая и избитая, но кто сказал, что истина со временем тухнет? Всё-таки не банка с малосольными огурцами. То есть, не хочу быть неправильно понятым, я совершенно не поддерживаю твою, скажем так, концепцию, но, тем не менее, считаю, что даже такая глухая к голосу сердца ненависть много приятнее культа вымышленного себя, обуявшего теперь более чем когда-либо, здесь соглашусь с тобой, стадное большинство.
— Чем же в таком случае тебе не угодила моя идея? Где ты в ней видишь благополучие?
— Не очень правильно ты поставил вопрос. Идея сама по себе мне если и не нравится, то симпатична, но тут есть одна загвоздка: ты создал группу, которой предназначено сгореть в неравной борьбе, и они все, включая тебя самого, движимые различными, конечно, мотивами, готовы и хотят идти на жертвы. Но это, как ни неприятно тебе покажется, очень даже не ново; я бы сказал даже — закономерно. Только вот ты почему-то не задумываешься, а скорее — не хочешь и думать над тем, что будет, если вы станете тем, чем, как заявляете, хотите быть: силой, способной влиять на происходящее. Усыпляя себя размышлениями о тяжести борьбы, ты, может быть, сознательно упускаешь из виду очевидный факт: вся отечественная система, назовем её как угодно, правоохранительная, судебная, госбезопасности, пенитенциарная или там черта с рогами вершит суд и отправляет на казнь по одной причине — из лени. Из лени вникнуть в суть происходящего: не то что провести какое-то расследование, а даже прочитать толком материалы дела. Судьи копируют обвинительные заключения просто потому, что они уже написаны, в отличие от неясных ходатайств и реплик адвоката, из которых ещё следует составить итоговый текст. Опять же, положить их под ксерокс менее хлопотно, чем оправдательные, хотя бы даже заботливо и подготовленные заключения. То есть, если бы, к примеру, наших товарищей с горячим сердцем, холодной головой да чистыми руками хоть раз в жизни обуревала самая страшная, но всё-таки искренняя жажда деятельности, как это, хотя и очень редко, но все же случалось, скажем, в гражданскую, это было бы если не лучше, то, по крайней мере, эффективнее нынешней вездесущей апатии. Даже в процессах над Ходорковским были грубейшие ляпы, но не ради того, чтобы показать своё презрение и власть над якобы правосудием, а просто от недосмотра: потому что лень-матушка, а тут ещё и бабло рекой течёт со всех сторон, всюду удовольствия да соблазны — где тут всерьёз сосредоточиться на чём-либо. Ты понимаешь, они даже под зорким глазом Самого, который может за любую неверную запятую отправить в небытие и лишить разом всех благ, не смогли встряхнуться и собраться как следует: всё равно накосячили.
Да вся эта грёбаная махина тебе в ноги рухнет только лишь потому, что ты избавишь их от необходимости даже минимально соображать. В этом был залог успеха Сталина: он русского Ваню согнал с печи, но в награду запретил думать, позволив только исполнять, и посмотри, с какой благодарностью его до сих пор вспоминают десятки миллионов наших чудесных простых полунищих сограждан, уж я молчу про партийных синекуров. Да вся почти страна жила в упоительном угаре отсутствия собственной воли и мнения, с которым даже лагерный ад справлялся только в романах, а на деле выковал целую касту послушных зэков с татуировками пахана на груди да милой отговоркой, что это не позволит исполнить их в сердце; как будто кто-то запретил вершителям социалистического гуманизма стрелять в голову. Мы все, и наша либеральная молодёжь прежде всех, жаждет только одного: чтобы кто-то говорил им — как, когда и сколько жить. Чтобы ругал за гомофобию, штрафовал за расовую дискриминацию, сажал за единоросовскую идеологию и требовал собраний в кофейнях вкупе с цивилизованным гражданским протестом. Ты пойми, они не свободу впитали, а новый императив поведения, потому что там, за океаном, крепче хозяин. А тут ты со своим таким соблазнительным правом силы во имя справедливости или наоборот, никто и вникать не станет: просто кто-то рядом уверенно гаркнул, как надо и шлёпнул сомневающихся. Всё — привет, пиши пропало, с тобой будут и те, и эти, да так, что бороться станет не с кем: все будут за тебя. И станешь ты, как незабвенный Иосиф Виссарионович в тридцать седьмом, мочить своих же, чтобы просто было, кого мочить. А они станут тебе письма покаянные писать и лозунги орать перед смертью: да и тут додумают за тебя глубокие мотивы, так что сам подивишься силе воображения ближнего. Ты своей идеей даёшь выход самой чистой, не вызванной ничем и не направленной ни на кого конкретно, но не оттого ли столь кристаллизованной врождённой русской ненависти. Да бери за это, сколько хочешь, разве жалко.
— Твоими бы устами, как говорится, — помолчав, ответил Михаил, — в теории, безусловно, возможно всё, но практике свойственно иногда преподносить самые неприятные сюрпризы. Я, впрочем, никогда и не считал задачу невыполнимой, но твоя уверенность мне, что греха таить, очень импонирует. Только всё-таки ты что-то о себе не договариваешь: сдаётся, передо мной очень деятельная натура, только я пока не видел плодов.
— И не ищи. А впрочем, почему нет, — как бы решился он. — Вот тебе моя идея: всё, что нас окружает, очевидно иллюзорно. Ты никогда не замечал, как некоторые жизненные метаморфозы, как правило, негативного свойства, переворачивают и переиначивают твою жизнь? Беда никогда не приходит одна, и первая сильная неудача, например, потеря хорошего дохода, ожидаемо принесет за собой целый ворох не связанных напрямую проблем: и если покинувшую тебя девушку ещё можно обвинить в корыстолюбии и неискренности, то как объяснить появляющиеся обязательно в этот период неотложные проблемы со здоровьем, депрессию и кучу других, в том числе бытовых, мелочей, наваливающихся почти неподъёмным грузом? Причинно-следственная связь? Но тогда отчего именно в период крайнего материального неблагополучия у тебя начнут гнить зубы, потечёт на кухне кран и сломается холодильник? Эта череда неприятностей как будто запрограммирована в наказание за неверный выбор в точке принятия решения. И наоборот, выйдя из состояния неудачи, ты вдруг начнешь побеждать везде и всюду, почти не прилагая к этому усилий, и то, что казалось неразрешимым ещё неделю назад, будет преодолеваться прямо-таки само собой. Вспомни свое состояние после того, как с тобой произошло что-то плохое: тебе кажется, что всё происходит как будто во сне, окружающее теряет чёткие контуры, и ты находишься в состоянии вакуума, из которого тебя не смогут извлечь ни слова утешения близких, ни даже новая неприятность. В этот момент ты ещё совсем близко от точки принятия решения и потому чувствуешь её магнетизм и силу, с которой она, подобно чёрной дыре в космосе, искажает окружающую материю и время.
— Ты не думал, что эти ощущения не более чем результат выброса адреналина в кровь?
— Нет, и по двум причинам. О первой ещё пока рано говорить, но вторая вполне очевидна: твой выброс адреналина в ответ на опасность имеет совершенно другое свойство — увеличивается физическая сила, притупляется боль и так далее, но всё это в целом исключительно физиологическое воздействие, а какая непосредственная опасность грозит человеку, которому, например, сообщили об увольнении или о смерти близкого друга? Мы живём в почти абсолютной пустоте, что доказывается даже текущими знаниями о строении материи, и иногда мы способны эту пустоту почувствовать. В моменты ярких переживаний ты ощущаешь почти что бестелесность, настолько лёгким кажешься самому себе, и нетвёрдым всё окружающее, вплоть до стен и пола.
— Галлюцинации на почве ЛСД, по-твоему, получается, также приближают тебя к точке решения?
— А вообще — существует ли понятие галлюцинации? Если твой мозг воспринимает что-то, значит, оно в данный момент для тебя существует и даже способно на тебя воздействовать, иначе откуда все эти полёты из окна? Где доказательство обратного? То, что большинство видит иначе, но кто сказал, что ошибаешься ты, а не они? Один человек будет смотреть в бинокль и увидит вдалеке очертание животного, а десять других рядом силой лишь своего зрения будут видеть только однородную массу зелени. То, что производит мозг, и есть для тебя единственная в этот момент реальность, и пытаться противопоставить ей что-то неразумно да и бесполезно. Человеку, на мой взгляд, не нужны эмоции иные, чем порождаемые его воображением. Таким образом, я делю впечатления на сознательные, здесь имея в виду рождённые силой мысли, и бессознательные, то есть обусловленные лишь инстинктивными потребностями, имеющими мало общего с человеческими и доставшимся нам в наследство от животного мира. Собственно, я и пытаюсь в своём одиночестве идти путём сознательных наслаждений, как можно больше отдаляясь от примитивных форм удовольствия.
— Тем не менее, когда мы в первый раз приехали, ты развлекался здесь с очень неплохой такой длинноногой примитивной формой. Я бы с радостью так тоже пофилософствовал.
— Я же сказал, что только пытаюсь, но не достиг здесь совершенной гармонии. Потом во многих занятиях есть и то, и другое, нужно лишь отчётливо осознать разницу. Секс может быть целью, а может быть логичным, хотя и, безусловно, очень приятным, завершением общения, беседы, приятного времяпрепровождения. Мной руководит не похоть, я восторгаюсь красотой своей партнерши, это как венец духовной близости.
— Сомневаюсь, чтобы дама хотя бы наполовину разделяла твои восторженные исторжения.
— Согласен, но я занимаюсь, прежде всего, самосовершенствованием и, говоря откровенно, это хотя и вынужденно, но эгоистичный процесс.
— Другими словами, тебе на неё начхать.
— Другими словами, да, но я и не пытаюсь убедить её в обратном. Мы отвлеклись. Такая грань есть во всём: можно жрать от пуза, набивая брюхо пока глаза не вылезут из орбит, но можно лишь утолять до необходимого уровня чувство голода, получая от каждого приёма пищи эстетическое удовольствие.
— Предположим, но чего ради всё это?
— Я хочу, то есть надеюсь, что у меня получится уйти совершенно от чувствительных восприятий, то есть тех, что мы получаем при помощи пяти органов чувств. Трудновато это сформулировать, но вот, например, шизофрения — это в некоторой степени создание твоим собственным мозгом альтернативной реальности, не говоря здесь о причинах, остановимся именно на результате: такой сумасшедший живёт в параллельном, его, и только его собственном мире, где всё и все, что его окружает, — это лишь декорации и статисты, компьютерные мобы, если хочешь. Человек в обычных понятных формах над таким больным не властен: даже врач или тюремщик будут не более чем исполнительными механизмами игры его воображения, хотя бы послушным обитателем смирительной рубашки был как раз он.
— Но ты же не хочешь сходить с ума, для этого ты слишком высокого мнения об электрических импульсах своего мозга.
— Пожалуй, но не поэтому. Я ставлю своей задачей погрузиться в это состояние сознательно и, главное, полностью контролировать процесс.
— Тебе не кажется, что это само себе противоречит?
— Отнюдь. Ты наверняка слышал про модные сейчас осознанные сновидения. Так вот — я пытался в виде эксперимента контролировать свои сны, и ты бы удивился, насколько это просто, хотя и совершенно непонятно сочетается. С определённого времени я уже мог, правда, в самое критические, как правило, опасные для жизни моменты сна двигать сценарий по нужной мне траектории: опять же пока что на простейшем уровне, но, например, при угрозе моей жизни я, только лишь в этой точке, но мог буквально-таки, осознав себя, не спящим, но понимая, что нахожусь в мире с другими (хотя так и не смог ещё понять, что моими собственными) законами сделать выбор и дать убийству осуществиться, то есть проснуться, или, придав себе по желанию чудовищную силу или скорость, избавить себя от угрозы или просто стремительно, быстрее пули, убежать. То есть я мог осознать себя спящим, но в то же время не нарушить сам сон.
— Так и продолжал бы куролесить ночью. Зачем тебе ставить опасные опыты в реальной жизни?
— На самом деле, нет никой реальной жизни, но не об этом я сейчас хотел поговорить.
— А ты, тем не менее, поговори.
— Хорошо, но только если вкратце: вся наша так называемая реальная жизнь, это набор импульсов, поступающих в мозг от органов чувств, но наше сознание, и сны вкупе с шизофрениками это доказывают, способно произвести эти и в десятки раз более сильные импульсы вообще без внешних воздействий. Нам в принципе не нужно ничего кроме мозга, чтобы жить полноценной жизнью и вдобавок по нашим собственным правилам и законам мироздания. Думаю, в будущем мы и вовсе откажемся от телесной оболочки, оставив только мозг, подпитываемой какой-нибудь особой глюкозой, но это уже очень утилитарное развитие моей мысли, и я не очень подобным интересуюсь.
— Я, кажется, понял. Послушай, не хочу тебя разочаровывать, но ты понимаешь, что занимаешься сейчас, как бы это сказать, самым банальным созерцательным что ли буддизмом, и ничего нового в твоей философии нет. Так пытается жить добрый миллиард с лишним азиатов от Индии до Филиппин.
— Ты воспринимаешь меня слишком поверхностно, но если даже всё и было бы так, как ты говоришь, то мне это безразлично. Я делаю это не ради какой-то идеи вроде твоей, таково, если хочешь, моё видение, как должен жить человек. Это отнюдь не предполагает отказ от страсти и вообще всякой эмоции, как требует буддизм, здесь речь идёт всего лишь о более полном использовании возможностей человеческого мозга во всех областях: удовольствие, мысль, творчество, даже порок, вообще что угодно.
— То есть ты ищешь какого-то перманентного наркотического опьянения, но без необходимости тратиться и страдать от похмелья.
— И снова эта твоя страсть упрощать и систематизировать, тебе самому не надоела эта навязчивая идея всё разжевать? Мои желания стоят на порядок выше халявного кокаина и — да, я не могу до контрастного четко их сформулировать, но дело в том, что и не стараюсь. Я пытаюсь освоить область, не поддающуюся правилам привычного нам мира, поэтому какой смысл использовать его допотопные инструменты? Это как делать операцию на головном мозге при помощи ножовки — череп-то вскроешь, но цели вряд ли достигнешь. Со стороны это отдаёт приговором здравому смыслу, но, дабы тебя не шокировать лишний раз, оговорюсь, чисто теоретически мы способны при желании отбросить себя назад во времени в точку принятия решения. Многие так даже уже не один раз делали, но, естественно, не могут подобное осознать. Проблема в том, что это будет именно возврат, а не перемещение в прошлое, всё просто начнется сначала. Очевидно, что решения мы примем те же самые, но бывает, если сконцентрироваться на какой-то простейшей, но контрастной мысли, вроде как запомнить яркое кровавое пятно, то отблески этой идеи могут проявиться в виде смутного, похожего на сон воспоминания, подчас достаточного, чтобы зародить зерно сомнения и двинуться в другом направлении. Это то, что называется интуицией, когда избегаешь рокового решения, или, наоборот, deja vu, когда снова идёшь той же дорогой. Подобное возможно только в том случае, если вселенная существует только в твоем сознании. Идея кажется сумасшедшей, но, если присмотреться, то не так уж всё и парадоксально, потому что — где доказательство обратного: многовековая история может быть не более чем исходным кодом, предисловием к повествованию твоей жизни, а окружающая действительность — лишь запрограммированной оболочкой. Кажется, что присутствующая всюду смерть должна служить доказательством того, что каждый из нас — лишь отдельная песчинка во вселенной, не влияющая на ход событий, но кто сказал, что после твоей смерти этот мир всё ещё будет существовать?
Мозг человека легко может вместить в себя весь набор информации, окружающий нас в якобы реальной жизни, не говоря уже о способностях нашего сознания, которые безграничны, важно лишь уметь осознать отсутствие этих границ. В компьютерной игре убийство других персонажей не остановит идущих процессов, максимум — изменит слегка вектор, но смерть главного героя приведёт к единовременному концу всего мироздания, в котором, казалось бы, ещё за секунду до этого независимо существовали сотни знакомых людей, помимо миллионов упоминаемых в титрах. Если мы не можем доказать обратное, тогда почему мы так свято верим в материальность окружающего? Инстинкт самосохранения заставляет нас отчаянно, казалось бы, любить жизнь, но разве не так же мы бережём персонажа любимой игры, покуда игра удачна и интересна? Но стоит нам заскучать, как наш герой флегматично пропускает смертельный удар, а чаще и вовсе заканчивает жизнь самоубийством, чтобы перегрузиться и начать заново или же вовсе забросить надоевшую игрушку. Нет ни единого сколько-нибудь твёрдого доказательства того, что вселенная не умрёт вместе с тобой, да оно и не поможет: всё, что нас окружает, есть не более, чем восприятие нашего сознания, поэтому совершенно логично даже с точки зрения имеющихся сугубо материальных законов утверждать, что как только это восприятие остановится, прекратит своё существование и весь так называемый мир.
Когда меня в этом мире компьютерной игры нет, нет и самого мира, ему негде больше существовать, моё сознание перешло в другую вселенную, с новыми законами, формами, сущностью и задачами. Не я часть вселенной, а вселенная — часть меня и живёт во мне, или даже эти два процесса происходят одновременно. Трудно понять с точки зрения нашего ограниченного трёхмерного мира с его надуманными физическими законами, но в целом весьма возможно. Это концепция замкнутой цепи, основанная на следующем предположении: строение атома идентично строению солнечной системы и вселенной в целом, на данный момент мы знаем о существовании более миллиарда галактик с более чем миллиардом звёзд, вокруг каждой из которой вращается ворох планет, и это лишь то, что мы сумели рассмотреть, в то время как реальное количество может быть чем-то вроде десяти в двадцать пятой степени и будет равняться числу атомов в отдельно взятой планете Земля, например. Эти повторяющиеся константы очень подозрительны, не кажется тебе? Затем, в принципе, размеры вселенной не поддаются не то что вычислению, а даже воображению, ограниченному материальной базой современной науки и её законами.
— Так я, получается, твой моб? — силясь уловить сказанное, выхватил Михаил наиболее простую мысль.
— Возможно, эти вселенные могут соприкасаться, фактически это и происходит и укладывается в концепцию материального объяснения мира.
— То есть, проще говоря, ты утверждаешь то, что и так существует, но давая человеку почувствовать, что его жизнь — это нечто большее. Ты не станешь всерьёз слишком уж ценить себя, занятого пробиванием дороги в царстве офисного планктона, но как приятно, наверное, почувствовать свой убогий мирок громадной вселенной, а всех её населяющих особей — лишь производными твоего сознания. Начальник, который тебя унижает, красивая девушка, не обращающая на тебя ни малейшего внимания: всё это лишь фантазии твоего мозга, призванные развлечь хозяина таким оригинальным способом. Эдакая узаконенная шизофрения, когда ты даже не какой-нибудь жалкий Наполеон, а весь мир, бог и дьявол в одном лице. Ты предлагаешь человеку религию имени самого себя, но подумай о том, что это путь к полнейшей безответственности, потому что в своей собственной вселенной я сам буду вершить закон, карать и прощать, решать, что есть добро, а что зло, за которое непременно последует наказание. Создав в каждом человеке микромир вседозволенности, можно ненароком породить толпы маньяков, уверенных в своей божественной непогрешимости и вообще правоте. Да такой свято верить будет, что, даже зверски убивая, дарит жертве величайшую радость, опускает на её голову свою длань, хотя бы в которой и зажат окровавленный молоток.
Андрей вдруг смахнул упавшую на него полусонную муху и, как будто это было логичным переходом на другую тему, указав на кружившееся на полу в агонии насекомое, пояснил:
— Я прошу прощения, но, несмотря на время года, у меня тут, как видишь, полчища умирающих мух. Я не очень ещё знаком с особенностями сельской жизни, и поэтому этим летом совершил одну досадную оплошность: позволил по неосторожности им вволю нагнездиться у себя в доме. Дело в том, что в этом году меня почему-то почти что игнорировали местные комары: может, я им был неинтересен как личность, а может, они по запаху принимали меня за медведя, но, так или иначе, я был у них в этом сезоне не в моде. В результате почти не включал в розетку чудо-прибор с бутылочкой инсектицида и создал у себя в доме просто заповедник для мушиного потомства. Недавно опомнившись, поскольку колонии мух, приняв тепло батарей за весну, стали множественно просыпаться, включил на обоих этажах в розетки означенные приборы, и несчастные дети навоза стали десятками в день умирать у меня на глазах. Помимо того, что это волей-неволей создаёт пусть и ироничное, но всё-таки впечатление какого-то геноцида, мне приходится почти ежедневно включать пылесос, чтобы не быть погребённым заживо, — закончив свою мысль, он довольно посмотрел на Михаила, как будто ожидая от него поощрения за эту занимательную историю, чему прелюдией, собственно, и было всё сказанное до этого. Это был, как оказалось впоследствии, любимый Андреем слегка сумасшедший, но оригинальный и главное — действенный способ закончить надоевший ему лично разговор, неожиданно переведя его на какую-нибудь незначительную тему. Он обладал завидной способностью гасить свой разум и опускаться как бы на уровень ниже: до обычных бытовых разговоров. Оставалось загадкой, с какой целью он так жадно берёг каждую клетку собственного мозга, если иногда прямо-таки панически боялся пожертвовать ею напрасно. Михаил не знал, что, переключившись на надоедливых насекомых, его собеседник почти не вникал в дальнейший монолог, уделяя ему не больше умственной деятельности чем, скажем, наливанию чая, и таким образом мог спокойно подумать о чём-то ещё, неожиданно как бы осенившем его ум, не прерывая, хотя и разительно упрощая текущую беседу.
Подобно запоздалому осеннему солнцу, которое даёт уже было уснувшей природе обманчивую надежду, Михаил увидел в Андрее не то чтобы силу или волю, а просто спокойное созерцание, без всякого буддизма с его уходом от страстей или, наоборот, христианской фанатичности в служении чему-то или кому-то всевышнему. Это был во многом его идеал существования, которого он мог бы при желании достичь, но с которым, и он отчётливо осознавал это, всё равно не смог бы смириться. Хотя, вспоминая как Андрей властной хозяйской рукой на прощание обнимал гостью женского пола, Михаил чувствовал почти уже зависть к этому флегматичному, повёрнутому на себе самом философу, который, на его взгляд, имел равные шансы как сотворить что-то великое, так и превратиться в нудного стареющего нарцисса. Сколько простой животной силы было в его обращении с женщиной. Андрей заботливо ухаживал за своей девушкой, но и он сам, и она знали, что это всего лишь его сиюминутное желание проявить нежность и ласку и, захоти этот галантный кавалер перевести их общение в несколько другое русло, он не задумываясь потребовал бы от неё исполнить любую свою прихоть и хорошо ещё, если бы попросил двух приехавших мужчин предварительно выйти. Но, видимо, именно в его безраздельной власти и заключалась та пронзительная прелесть ухаживаний, которыми он тем искреннее окружал свою избранницу. Андрей делал то, что было не под силу женщине: давал, когда мог лишь получать, и его очередная смазливая Маша, нутром ощущая этот диссонанс, чувствовала к нему прилив нежной благодарности, не понимая пока, что за этим невинным вроде бы чувством уже скрывается другое, посильнее, которое перевернёт её и надолго привяжет к этому неординарному, и пусть бы даже психически далеко не здоровому, но зато уж точно мужчине.
Глядя на линию горизонта, Михаил невольно задумался, почему человека так неуклонно подсознательно тянет к абсолютному покою? Это желание создать вокруг себя вакуум смахивает на преждевременную тоску по ящику гроба. Абсолютная кладбищенская звенящая тишина дарит чувство спокойной удовлетворённости, как будто ты уже умер, и нечего теперь мучаться страстями и желаниями, можно выдохнуть в морозный воздух всё напряжение и просто наблюдать. Конечно, так недолго и свихнуться, что, судя по всему, в ранней пока стадии и произошло с хозяином дома, но не похоже, чтобы тот был несчастен. Мы, наше чёртово пресыщенное общество, потеряли в жизни смысл, заменив его иллюзорной целью достичь того-то и того-то, так стоит ли удивляться, что некто добровольно сходит с ума в попытке сгладить лично для себя наиболее острые углы проблемы? Он видел перед собой замёрзшее поле, квинтэссенцию смерти, и она манила его как любимая женщина, лишь в объятиях которой найдёшь желанный покой. В этой его тяге не было какого-то суицидального начала, он просто захотел вдруг остановиться и больше никуда никогда не идти. Эта мимолетная свобода от поработившей его идеи была лишь минутная слабость, которая, он с сожалением это предвидел, скоро должна будет пройти, и тогда он встанет, стряхнет с себя налёт философской скорби и вернётся к группе.
Чем дальше, тем больше Михаил сближался со своим новым чудаковатым знакомым, и за два приезда они успели стать тем, что называется приятели: двое мужчин, которых радует общество друг друга, любящих поспорить и порассуждать за вечерним чаем. К своему искреннему сожалению, он не нашёл у Андрея ответов, зато сумел оценить, как тот изящно вышел из положения обуреваемой всех жажды деятельности. По существу, это был такой же потерянный, как и все, человек, но он сумел нащупать какое-то своё собственное, не слишком зыбкое дно, за которое и уцепился, к слову сказать, весьма основательно. Разглядев впервые этот грунт, Андрей сначала презрительно усмехнулся, потом улыбнулся снисходительно, чтобы затем поверить, а точнее — заставить себя поверить в твёрдость основания и водрузить на него свои жизненные принципы, тем более что последние до этого тяжёлой ношей висели у него за спиной. Он сделал смыслом жизни созерцание лишь потому, что не нашёл ничего лучше. Сначала это показалось Михаилу достойным сожаления, но постепенно он понял, что такой выбор не так уж и сомнителен, в связи с чем на память ему пришёл один характерный в этом смысле случай.
Это была одна их тех командировок, гордо именуемых business trips, чтобы добавить немного корпоративного лоска подобным жертвоприношениям на алтарь бесполезности, цель которой заключается единственно в передвижении из точки А в точку В, эдакая чистая энергия бессмысленности, должная убедить окружающих и, прежде всего, себя в полезности собственного существования. Фокус в том, что движение само по себе неосознанно заставляет человека поверить в осмысленность его цели, даже если таковая эфемерна или отсутствует вовсе. Дайте кому-то сложную, а лучше малоприятную задачу, и он охотно будет добираться два часа до места её разрешения, чтобы в самом финале, подойдя к заветной двери, неуверенно топтаться у порога, сомневаясь в необходимости действия, которое по пути сюда казалось ему столь очевидным. Заточенный на инстинкты мозг подсознательно благодарит нас за любое движение, так как полагает оное поиском жратвы и самки либо спасением от опасности, но уж никак не жаждой в прямом смысле слова уйти от решения назревшей проблемы. «Движение — жизнь», — такой же глупый императив, как и все остальные, призванные нацепить красивый метафизический ярлык на банальный незначительный выброс серотонина в благодарность за прогулку, а лучше — пробежку. Удивительно, но после двух миллионов лет так называемой эволюции мы, дети постиндустриального информационного общества, в части мотивации руководствуемся тем же, что и наш ближайший обезьяний предок. Отчасти некоторые наркотики дают забвение животного начала, но в целом, пока мы не знаем почти ничего о строении собственного мозга, не говоря уже о том, чтобы научиться управлять его импульсами, среднестатистический человек остается всего лишь хорошо развитым животным с весьма незначительными шансами выйти из замкнутого круга обусловленных инстинктами амбиций и возвысить свой разум до чего-то истинно духовного.
В прошлом году в начале октября любимая компания отправила его на один из своих недавно приобретённых заводов в центральной России, чтобы провести там нечто, вроде аудита в преддверии перехода на sap, донести до медведеподобных, в понимании московского топ-менеджемента, сотрудников местной бухгалтерии, что их убогая реальность будет стремительно меняться, разрушая привычные устои и устанавливая новые стандарты как работы, так и жизни. Подобно колонизаторам семнадцатого века, руководство искренне верило, что привнесёт в это царство повального пьянства и дикости (иное представление о жизни за МКАДом просто не уживалось в их мозгу) плоды истинной западной цивилизации, которая уничтожит кумовство, блат, какую-нибудь существующую лишь в воображении отцов-основателей центральночернозёмную разновидность расизма, человеческие жертвоприношения на производстве и прочие ужасы туземной действительности. Когда же не было настроения поддаваться столь любимой им иронии, Михаил должен был признать, что при всем кажущемся идиотизме структура западной корпорации имеет ряд преимуществ по сравнению с отечественной, а именно реальную возможность карьеры для способных — в том числе женщин, и не только через постель, уважение к человеческой личности, достойную оплату труда и прочие, против воли приходится признать, не такие уж и мелочи, составляющие основу потребностей пролетария в любой точке мира.
Обуреваемый подобными противоречиями вкупе с похмельем он сидел на своем месте в вагоне СВ и ждал отправления поезда с Павелецкого вокзала, который представляет собой место паломничества поездов с припиской от Тамбова до Кзыл-Орды с соответствующим набором приезжающих гостей столицы. Мимо его окна проходили то бодрые тамбовские парни в неизменных спортивных костюмах и с модной чёлкой поверх бритой головы, то медленно проплывали дети степей в засаленных бухарских халатах, так что, несмотря на закрытое окно, казалось, при желании можно было полной грудью вдохнуть яркую смесь ароматов полыни, узбекского плова и недельной выдержки пота. Изредка попадались и девушки из каких-нибудь полумифических воронежских и липецких деревень: когда-то красивейшие загорелые нимфы, превратившиеся на диете из пива, фастфуда и фена в толстожопых целлюлитных бабищ, видавших виды и уже инстинктивно становящихся в бойцовую стойку, лишь только услышав боевой клич: «Баня, парни, водка, дуть». Где вы, стройные деревенские музы молодости, где ваши короткие юбки, нежный, чуть матершинный говор, где эта напускная недоступность, неизменно тающая под воздействием романтической атмосферы летней ночи, музыки, палёной водки и плитки шоколада?
В предчувствии накатывающего вечернего, так называемого, морального похмелья Михаилу меньше всего хотелось бы сейчас вспоминать о том сладостном времени его молодости, где деревья были большими, женщины красивыми, а прогресс цивилизации находился на той идеальной стадии, когда у девушек уже модно было брить подмышки и лобки, но ещё не принято в любом собственном уродстве находить скрытую красоту. Он невольно тоскливо вспоминал это время всеобщего веселья, в котором люди жили почти одним днём, и строить планы на жизнь было признаком скучного ботана, а не перспективного молодого мужчины. Он часто анализировал этот период своей жизни — середину и конец девяностых — и, пытаясь отнести яркие ощущения на счёт расцветающей юности, тем не менее, должен был признать, что молодость тогда была всеобщей, практически общенациональным императивом, когда ещё недавно нищий задавленный народ жадно бросался на открывшиеся наслаждения, впитывал их всей свой голодной сущностью, охотно поддавался минутным порывам, забывая о каком-то мифическом главном, и, отдавая положенную жертву в пьяных ДТП, драках и бандитских разборках, неизменно продолжал этот безостановочный кутеж. В дешёвых заблёванных шашлычных формировались наши теперь почти что воспитанные сорокалетние предприниматели и тридцатилетние карьеристы, которые в то время без лишних разговоров разбили бы бутылку об голову мужика, сумевшего выговорить слово «педикюр». А спустя десяток лет они регулярно посещают магазины одежды и специальные мужские салоны красоты, чтобы казаться тем, что гордо именуется «ухоженный мужчина». Мы больше не любим, не рискуем и не жертвуем, мы просто потребляем: всё, включая и женщин, превратившихся в такой же, по сути, товар, как и всё остальное, имеющий свою цену, которая отличается от магазинного ценника лишь наличием простенького уравнения х+у+$, чтобы можно было немного сэкономить на $, если ты не уродлив, образован и пока ещё не слишком стар.
Вместо того, чтобы мучить себя бесцельными размышлениями и болезненными воспоминаниями об ушедшей молодости, Михаилу следовало бы открыть литровую бутылку Jameson, заботливо укутанную и уложенную в самое сердце чемодана, но он не хотел начинать священнодействия, пока не станет ясно, будет ли у него попутчик, и если да, кем станет этот он или она. Не то чтобы он всерьёз рассчитывал на симпатичную business-woman, направляющуюся в среднерусское захолустье и могущую превратно оценить картину пьяного ещё до оправления поезда соседа, но предпочитал выяснить диспозицию до того, как приступить к главному, чтобы затем на пути к заветной эйфории никакие бытовые мелочи и соображения не отвлекали его мозг. Именно поэтому Михаил терпеливо ждал отправления, логично предположив, что если ему и суждено иметь попутчика, то последний непременно материализуется до отхода паровоза, так как весьма маловероятно, чтобы пассажир СВ подсел где-нибудь в глухом райцентре ещё более глухой проезжаемой области. Размышляя таким образом, он к радости для себя потерял нить депрессивных воспоминаний и сосредоточился на пейзаже из окна — не том, которым одарил его убогий гений архитектора вокзала, но радостно предвкушая оный во время поездки.
Время было для дороги самое подходящее: середина октября, золотая осень, полная ярких красок на листьях деревьев, тёплое, ещё ласкающее солнце, не ранний и не поздний закат, а ночью почти уже заморозки, магически наполняющие чувством домашнего уюта любое тёплое помещение с бутылкой на столе и пусть даже самой непритязательной закуской. Что могло быть лучше встретить такой вечер и провести ночь в купе, направляющемся в промозглую даль среднерусской равнины, потягивая холодный виски под аккомпанемент повествования какого-нибудь в меру не тупого попутчика. Подсознание Михаила и здесь сделало свой обычный выбор, незаметно выбросив из воображения сексуальную красотку, могущую ограничить спиртовые возлияния, и заменив её изрядно пьющим, но зато способным рассказчиком, с которым так приятно растянуть литр-другой вискаря под долгую дорогу.
Нудный гнусавый голос из репродуктора возвестил отправление поезда, и обрадовавшийся одиночеству Михаил залез в чемодан, чтобы достать оттуда заветного спутника, водрузил свою даму в зелёном платье на стол, хрустнул девственной пробкой и уже собирался налить первые пятьдесят, когда в купе постучались. Матерясь про себя, он открыл дверь и увидел проводницу и сияющее улыбкой лицо, судя по всему, его попутчика. «Твою же мать», — только и успел флегматично подумать он, как вдруг в приступе подозрительной агрессии грубовато спросил вошедшего: «У Вас билет именно на это место?» Трудно было придумать вопроса глупее, и проводница уже приготовилась открыть Михаилу эту тайну, когда неожиданный гость примирительным жестом достал билет, передал его в руки, так сказать, проверяющему и терпеливо ждал стоя, пока тот разберётся в этой шифротелеграмме РЖД. Проводница не оценила толерантность проверяемого и, всем своим боевым видом показывая, что уж она-то разобралась бы получше с этим горе-алкашом, неизвестно каким чудом занесённым в вагон СВ, покачиваясь на ходу, удалилась. Михаил хотел выдержать образ и молча вернуть билет, но не сдержался и прокомментировал:
— Вы уж не обижайтесь, я часто езжу на поездах, — тут же зачем-то соврал он, указав глазами на то место, где только что стояла проводница, — они любят подсаживать на свободные места после отхода поезда, в обход касс дальнего следования, конечно, — попытался закончить шуткой Михаил.
Здравомыслящий человек не станет путешествовать в отечественном вагоне первого класса. Оба собеседника, похоже, интуитивно почувствовали это и, видимо, одинаково легко смирившись как с собственной недалёкостью, так и перспективой общения с себе подобным, официально, так сказать, зарегистрировав свои отношения, узаконенный сосед неожиданно просиял во весь рот белых красивых зубов, протянул руку и произнёс: «Костя». Привстав уважительно, Михаил ответил на рукопожатие, и только после этого, как бы переходя из метафизического статуса в реальный, Константин сел напротив.
— Вискарик — это хорошо, — выговорил он. — Поделитесь? — полувопросом-полуутверждением спросил он. Михаила даже немного резанула эта излишняя дерзость, тем более что по неписанным законам совместного путешествия он и так сам, очевидно, предложил бы, и тогда к чему эта поспешность? Вдруг он подумал, что примерно так, наверное, рассуждала бы на его месте подвыпившая девушка о перспективе необременительного траха с соседом по купе, чуть раньше положенного распустившего руки, и потому невольно улыбнулся. Опять же Костя был им слегка обижен предшествовавшей проверкой документов, поэтому, отбросив сомнения и идиотскую улыбку, застывшую на его лице, Михаил ответил:
— С удовольствием, если захотите составить мне компанию.
И опять про себя рассмеялся неуместности второй части предложения: как будто на самом деле можно было пить вместе из одной бутылки и не разговаривать. Таким образом, ещё не начав толком говорить, перманентно улыбающийся чему-то Михаил уже представлялся своему соседу глубоко погружённым в себя, подёрнутым латентным идиотизмом мечтателем, но Костю, похоже, это волновало мало.
— А куда деваться? — бодро ответил он.
— Вы до конца? — Михаил утвердительно кивнул. — Ну и я тоже, так что тут волей-неволей придется коротать путь вместе.
Они быстро разговорились, уверенно опорожняя содержимое бутылки. Костя принадлежал к такой же, как и Михаил, касте управленцев чуть ниже среднего звена, а именно — был бренд-менеджером одного известного женского дезодоранта. Профессия, прямо скажем, не пыльная и в меру прибыльная: помимо зарплаты ты распоряжаешься рекламным бюджетом, который исчисляется в прямом смысле слова миллионами самых что ни на есть зелёных денег, а это даёт в меру предприимчивому человеку некоторый простор для воображения, равно как и обогащения. Хорошо известно, что откаты повсеместны в практике крупных маркетинговых агентств и не только в России, но непосредственно в Костином случае это при прочих равных можно было считать почти законной премией к зарплате, потому что его работа заслуживала исключительно похвалы: вверенный ему руководством продукт был на вершине потребительского олимпа, хотя ещё год назад прозябал в совершенной неизвестности. Причина столь стремительного успеха была в выборе верной концепции, и здесь проницательность не подвела только назначенного, так сказать, авансом слишком молодого ещё junior manager Костю, который — может отчасти потому, что сам ещё недавно был подростком, верно угадал альтернативный слоган, предложенный агентством вместо того, чтобы банально перевести спущенный снизу английский вариант. Он рискнул, взял на себя чрезмерную по корпоративным меркам ответственность, победил и теперь вот уже второй год заслуженно почивал на лаврах. Прелесть информационного общества в том, что в условиях глобального охвата аудитории одна верная мысль может обеспечить её автору безбедное существование — не слишком, на первый взгляд, справедливо, но стоит вспомнить, что в современном обществе мысль и есть самый ценный товар, потому что направленный работодателем в нужное русло мыслительный процесс создает новый слой потребительских желаний, а значит, обеспечивает выживаемость и в дальнейшем процветание общества потребления.
Умение смотреть хоть чуточку вперёд сделало Костю неиспорченным успешным молодым человеком: он молод, полон энергии, успешен, его достаток позволяет ему иметь квартиру в Москве, домработницу, новенький приличный седан, дачу, и он уже всерьёз планирует заиметь вторую где-нибудь на берегу средиземноморья, например, в Испании: благо, что сравнительно недорого и при том старая Европа. Вот он, победитель, неотягощённый тлением излишней умственной деятельности, умеет наслаждаться тем, что — нет, не дала, что он сам получил от жизни, без посторонней, как говорят, помощи. Студент-лимитчик, мыкавшийся пять лет учёбы в общаге, а потом ещё первые три года работы в отвратительной съёмной комнате, решительно задушивший свою молодость ради прекрасного завтра, пока ещё умеющий рисковать, отдыхать и когда есть настроение поднажраться с соседом по СВ, несмотря на непременное утреннее похмелье. Глядя на него полупьяными уже глазами, Михаил даже трезветь начинал от его неприятно твёрдой жизненной позиции. Костя стоял на ногах более чем уверенно, и если бы наша бестолковая власть подтянула таких вот в низовую политику, да ещё раздала бы им на законном основании оружие самообороны, хрен бы они дали каким-нибудь люмпенам и всяким пролетариям отнять у них хоть что-нибудь. Для такого его дезодорант — это флаг, а компания, в которой работает — родина, причём любимая, так что уж он сумеет за неё постоять без всяких там «Вставай, страна огромная».
Такие, как Костя, знают цену нажитым благам, они прошли к ним долгий тернистый путь, полный жертв и только что не лишений, и потому в отличие от избалованных сынков первого поколения российских чиновников сумели бы при случае постоять за себя и свой мир, а попутно спасли бы и режим, как необходимую оболочку их существования. Они не станут ныть про отсутствие социальных лифтов, но безо всякого блата получат средненькую вышку и вскарабкаются по карьерной лестнице — тоже до немногим выше средненьких позиций, но зато уж, как говорится, сядут крепко и своего не отдадут. Их дети будут учиться в хороших школах, да у лучших репетиторов, а университет закончат и вовсе британский, и снова не услышим мы от них монотонный нудёж про крах системы образования, потому что лично для них и за хорошую мзду, пусть на последнем уже издыхании, но образование постарается, а уж там после нас хоть потоп. Такой не убежит из страны, лишь только учуяв запах жареного: он десять лучших лет жизни отдал на то, чтобы теперь наслаждаться благами родины, на кой чёрт ему ещё столько же строить новую жизнь где-то за океаном. Конечно, есть ротация и можно перевестись в рамках компании, но вот только там, за этим магическим бугром, еле хватает работы для своих — тебе там в спину вечно будут дышать молодые и голодные, и уж точно не тупые, как здесь. Да ещё ведь без привычных откатов за всю жизнь не заработаешь столько, сколько здесь за три года. Нет, дудки, такие не побегут, — и Костя, будто вчера только расстались, всплыл как живой в его памяти. Таких кончать придётся, тогда может ещё и снимутся. Спасибо нашей близорукой родине, которая не видит в них силу и опору. Спасибо тебе, ржавая бюрократическая машина, существующая лишь для сиюминутного обеспечения самое себя и мало заботящаяся о будущем. Твоими упорными стараниями останутся они с голыми руками и без поддержки избирательного закона, потому что ты боишься записать их в своих. И правильно боишься, с такими пришлось бы и поделиться, но ты, прогнившая аппаратная крыса, забыла уроки Бендера: «Чтобы сохранить целое, нужно отдать часть». Единственная, возможно, сила, способная постоять за действующую власть и жизненно заинтересованная в сохранении текущего порядка, выброшена на обочину из боязни потерпеть небольшой, по сути, убыток на оплате её услуг. Воистину не было для группы большего союзника в борьбе против режима, чем сам режим.
— Так, ну мы пьём или день потерян? — лишь только виски подошел к концу, Костя решительно взял инициативу в свои руки, — у меня тут заныкана бутылка XO, презент от какого-то страждущего сэйлза, так что предлагаю продолжить знакомство и перейти от ирландских самогонщиков к французским, так сказать, сомелье.
— Предложение поддерживаю, — ответил Михаил банальной шуткой, но оба от души рассмеялись. Они хлопнули залпом по пятьдесят коньяку, мысленно посетовали на отсутствие лимонов, потом уже вслух наплевали на эти жалкие условности при наличии такой-то приятной компании и почувствовали себя недалеко от стадии брудершафтов и поцелуев, которая, как правило, стремительно переходит в заблёвывание окружающего пространства, а потому, дабы оградить себя от такого нелицеприятного финала, Костя, по-видимому, решил слегка сменить направление развития вечера и сразу перейти к душевным излияниям.
— Знаешь, — начал он, — мне чертовски нравится моя жизнь. И особенно работа. Ты приходишь, чувствуешь себя нужным, раздаешь указания, дремлешь на митингах, развлекаешься на всяких вечеринках от агентств и зарабатываешь хорошие бабки. То есть именно зарабатываешь, понимаешь. И пусть это не самый тяжёлый труд, но я к нему долго шёл, это во-первых, и попробуй так кто другой — хрен ещё, может, получится, это во-вторых. Это ведь тебе не на заводе у станка, тут мозгов надо малость побольше. И опять же, прямо греет сознание, что я ведь получаю всё заслуженно — продукт-то мой процветает. И пусть кто-то там корячится на производстве да в огородах за сотую долю того, что есть у меня — так ведь не я же выдумал эту систему, и лично я ни у кого кусок хлеба не вырываю. В конце концов, не я же тот среднестатистический мудак, который клюет на рекламу по ящику и за это переплачивает то, что какой-то мизерной частью оседает в моём кармане. Или ты думаешь, я не прав? — он действительно вопросительно уставился на Михаила, как будто тот мог разрешить его некоторое как бы недоразумение с собственной совестью. Впрочем, роль судьи была малопривлекательна, поскольку Михаил, вопреки большинству пьющих, любил больше послушать собеседника, чем самому говорить, так как это, в том числе, давало ему возможность при желании поразмышлять с самим собой под равномерный гул исповедующегося собутыльника и потому примирительно заявил:
— Да нет, почему, ты это заслужил, получил по праву. Куча народу имеет и больше, а ведь им принесли, что называется, на блюдечке.
— Вот и я о том же, — ухватился за спасительную мысль Костя. — Знаешь, я вот тут недавно встречался с одноклассниками из школы; ну ты знаешь, это обычная перда — у кого денег больше, кто чего добился и так далее. Меряются, в общем, яйцами. Так вот у нас в классе хватало всяких там золотых мальчиков и девочек, и, что интересно, все они так и остались сидеть в нашей дыре, пристроенные, конечно, папочками по средней теплоты местам, но так и висят пока что на шее предков. Я-то в классе был незаметным таким: учился выше среднего, родители небогатые, я и не отсвечивал — куда мне было с ними-то тягаться. У меня и девушки-то самой захудалой не было, так я был неинтересен. А тут, твою мать, понимаю, что все смотрят на меня с завистью, хотя я о себе не болтал особо, но, правда, чего греха таить, отмотал пять сотен с гаком кэмэ на Мерсе, чтобы нос им утереть. Бабы — так те вовсе подобострастно так в глаза заглядывают, оно и понятно: гадкий, мля, утёнок превратился в принца на белом коне, сиречь Мерседесе. Мой, кстати, как раз белый. Ну чисто с картинки. Я когда в школе был, даже мечтать не смел, кого из них заклеить, а тут все, хотя бы некоторые уже и замужние, прямо вешаются. Я бы не сдержался, конечно, но поскольку был за баранкой, не пил и потому с собой никого их них не повёз, и к счастью — очень любил я в нашем классе одну Алёнку, дочку завучихи, красивая недоступная сука; тогда казалось, что ещё и умная, но это фигня, конечно.
И вот смотрю я на всю эту братию, которая вокруг меня только что не пляшет — парни и те лезут под покровительство, это они-то, которые меня ради смеха в сортире купали, и понимаю, как же я, твою мать, люблю свою жизнь, а точнее — вот работу и самого себя, который над всем этим дерьмом возвысился. То есть полно, безусловно, и более крутых карьер и тому подобного, но вот я лично счастлив тем, что имею и буду дальше иметь от этой жизни. Я знать не хочу, что бывает лучше, я в своем собственном, хрен с ним, пусть частью выдуманном, мире живу, и я в нём победитель. И не упёрлась мне Ленка иначе как на один раз потрахаться, потому что в жёны я себе приищу помоложе и посимпатичнее, да так, чтобы молилась на меня, благодетеля, до конца дней. И я тебе вот, что скажу: хрен бы наша любимая страна дала нам с тобой когда такую возможность кататься на СВ, бухать французский коньяк да ещё и деньги получать за это хорошие, хотя бы и заслуженно. Я вот лично своей компании благодарен. То есть даже в том смысле, что это какой-то собирательный образ, в целом западной корпоративной структуре, — чуть заметно поднатужившись, выговорил он длинную фразу.
— Почему нет, есть, за что быть благодарным, я согласен, — ответил, инстинктивно почувствовав здесь вопрос. — Лишь бы тебе было хорошо, это главное.
— Нет, ни фига ты не согласен, — почти агрессивно говорил его уже пьяный собеседник. Он был в известной стадии опьянения, когда разум судорожно цепляется за последнюю рождённую готовым отключиться сознанием мысль, как падающий в обморок, уже потеряв сознание и остекленело глядя вперёд ещё секунду-другую, проделывает последнее отправленное телу указание, пока не отключается совсем. — Ты думаешь, что я не прав, пусть, — неожиданно разумно заключил он. — Чёрт бы с ним, пусть я и не прав, но я бренд-менеджер лучшего в мире продукта! Да что бы они все делали без нас, — он уже не просто говорил, а будто рёвом отдавал приказание роте солдат, которых сейчас сам лично поведёт в убийственную атаку. — Ты не веришь, я знаю. Но мне плевать, потому что я верю!
С этими словами он налил себе первому, и лишь потом Михаилу полный до краёв стакан коньяка. «Двести пятьдесят, однако, — заметил про себя ещё чуть трезвый, определённый в сомневающиеся собеседник и, подняв жестом фокусника указательный палец: «Мол, минуточку внимания», стал нервно рыться в сумке, то ли боясь упустить момент, то ли растерять порыв. В итоге достал оттуда дезодорант-стикер своей марки, сорвал крышку, выкрутил его наполовину, молча встал, приподнял бокал, мысленно с кем-то чокаясь, в четыре больших непрерывных глотка выпил всё до капли, откусил большой кусок дезодоранта, уселся на место и с видом превосходства стал его жевать. Было похоже, что он проделывал этот номер впервые, потому что даже его затуманенные алкоголем вкусовые рецепторы били тревогу: в какой-то момент он очень поморщился и явно подавил в себе рвотный рефлекс, но после этого с тем большей злостью и торжеством стал пережёвывать белую пенящуюся массу. Он мог проглотить её, не нарушив ритуала, но, решившись на такое священнодействие, Костя не желал поблажек и стойко приносил свою жертву до конца, чем дальше, тем больше наслаждаясь собственной ролью. Лишь пережевав всё и проглотив, довольный собой как Наполеон после взятия Тулона, не проронив больше ни слова и уверенный, что подобный жест красноречивее любых увещеваний доказал его абсолютную правоту, он удовлетворённо, с чувством выполненного долга, отпечатавшимся на лице в виде довольной улыбки, тут же завалился набок и захрапел. Несчастный поклонялся и служил своему богу, хотя это был всего лишь дезодорант. Кому-нибудь поверхностному это показалось бы смешным, но Михаил понимал, сколько энергии и воли было заживо погребено в этом человеке, и ему оставалось лишь с сожалением признать, что Костя вряд ли променяет своего анти-перспирантного идола на хотя бы и самую великую идею. Остаток ночи предоставленный самому себе, он допивал остатки коньяка и грустно смотрел на казавшееся ему теперь пронзительно знакомым это осененное каким-то мифическим спокойствием Костино лицо и мерно капающую изо рта белую вспененную дезодорантом слюну.
Не найдя утром на положенном месте своего соседа, Михаила не на шутку расстроился — так ему понравился этот странноватый фанатик, да ещё и повёрнутый на своём, можно прямо-таки сказать, боге. Он вроде ехал до конца, а постель уже была прибрана, вещей его тоже не осталось, и тут же, как ошпарила, противная мысль о краже. С отвращением к самому себе, так легко способному начать подозревать ещё недавно товарища, Михаил слез с кровати, заглянул в рундук и убедился, что всё на месте. «Паршиво», — вслух сказал он и решил при случае узнать у проводницы, куда делся его попутчик. В принципе, он имел на это некоторое право и даже мог для верности сказать, что тот, например, забыл свою электробритву и её жизненно необходимо возвратить владельцу. Они подъезжали через час, было уже позднее утро и, ленясь пока что умываться и вообще приводить себя в порядок, Михаил уставился в окно на столь им любимый осенний пейзаж.
Только в России можно видеть всю дорогу из окна поезда почти один лишь лес, редко прерываемый станциями и полустанками. Ярко-рыжие листья на берёзах радовали взгляд, но в целом, как это часто бывает, его больше занимал не вид из окна, а мысли, которые он навевал. Это любимое каждым русским утреннее размышление о бренности всего живого, которое мы гордо именуем частью русского характера и фатализмом широкой русской души, в то время как это состояние, весьма возможно, обусловлено не более, чем частой алкогольной интоксикацией накануне и выработавшейся соответственно привычке погрустить с утра пораньше. Как-то так, наверное, наши прадеды, жахнув с похмелья наркомовские сто грамм чистогана, шли в атаку на немецкие окопы, на бегу растрясая сегодняшний вперемежку со вчерашним спирт и, может быть, в глубине души желая поскорее закончить это пасмурное утро маленьким смертоносным кусочком свинца. Как, однако, глупы были все те, кто пытался воевать с Россией: страной, где лишённые надежды крестьяне, да к тому же с искренней, хотя и полуосознанной верой в бога, охотно пойдут вперёд под французскую картечь или немецкие пулеметы, чтобы тем лишь закончить свой безрадостный жизненный путь, больше похожий на вечную борьбу за выживание без единого проблеска впереди.
Для него осталось тайной, что за странная издёвка содержалась в короткой усмешке, которой только и ответила проводница на его вопрос об испарившемся соседе, который должен был ехать с ним до конечной. Впрочем, он поинтересовался как-то мельком, спускаясь на перрон из вагона, а сзади напирали осчастливленные прибытием путешественники, и потом все его вещи были целы — так какое ему дело, что заставило этого милого в целом попутчика так стремительно ретироваться. Может быть, воспоминание о съеденном дезодоранте было ему стыдно, хотя Костя явно был не из тех, кто переживает о таких мелочах, а скорее, тот просто проснулся раньше и, чтобы не будить товарища по утреннему несчастью, отправился с вещами похмеляться в вагон-ресторан, с которого и сошёл в распахнувшие перед ним свои объятия просторы центральночерноземья.
Не заметив, как, предаваясь воспоминаниям, неожиданно выпал из беседы, Михаил оторвал-таки взгляд от уходящего в бесконечность пейзажа, не спеша повернул голову и встретил пристальный анализирующий взгляд.
— Ты как-то странно уходишь в себя, — предваряя вопрос, начал Андрей, — в прошлый раз вообще будто сознание потерял, но, учитывая размер выпитого накануне, мне это показалось несущественным, а теперь снова. Хотя глаза остаются открытыми и дыхание ровное, ты вроде как недолго был не здесь. Действительно интересно: минут пять сидел, не шевелясь, как мумия, уставившись в пространство. Полазил бы на досуге в Интернете, узнал, что это такое.
— Если тебя это так занимает, вот бы и озадачился. Лично меня всё устраивает, но после бессонной почти рабочей недели могу несколько и потерять чувствительность к окружающей, как ты сам утверждаешь, призрачной действительности. Дозволительно ведь и программному коду иногда давать маленькие сбои, разве нет?
— Позволительно, — улыбнулся Андрей, — не знаю, составишь ли мне компанию, но я пойду затоплю баню. Только вот пива, не обессудь, не держу.
— Не страшно, тем более я, кроме виски, почти ничего всё равно не пью. И, как положено, будем нырять в снег?
— Лично я — обязательно, а ты смотри сам. Удовольствие изрядное, — и, оставив Михаила в одиночестве околевать на балконе, он отправился устраивать очередное деревенское представление.
Вернувшийся, несмотря на все усилия, тем же вечером Сергей к идее попариться отнёсся без энтузиазма, может, потому, что, впитав слегка британской цивилизованности или чопорности, не слишком любил вид необработанных, пропитанных сыростью грубых бревенчатых стен, шайки, веники и прочие неизменные атрибуты финской сауны в русском исполнении, а на вопрос о том, как прошло знакомство с областным центром, ответил коротко, что номер не удался, видимо, не желая посвящать в детали. Вид у него был несколько озадаченный, и создавалось впечатление, что провинциальные красавицы не оправдали возложенных на них эротических надежд или же достойных не нашлось в заштатном городишке, но разочарование было очевидным. Решив оставить обсуждение подробностей загадочного фиаско в виде темы для необременительной болтовни на обратной дороге, Михаил перешёл к обсуждению насущных дел группы:
— Вот какая у меня возникла мысль насчёт нашей первой акции. Вывоз мусора с территории правительственных учреждений кто-то должен осуществлять. Недавно проезжая рядом, я видел, как ФСОшник лениво без досмотра пропустил в Кремль наполовину груженый снегом здоровый самосвал, потому что, как мне показалось, узнал водителя, который, наверное, не один десяток лет уже к ним ездит. Очевидно, что в данном случае речь явно не идёт об обычной подрядной организации, но, тем не менее, возможность повлиять на товарища за баранкой у нас есть: маловероятно, чтобы они там все были бессемейные. Конечно, узнать детали непросто, и тут уж слишком очевиден мотив, но имея правдоподобную версию, никто из наших источников ничего особенного не заподозрит. Скажешь, что хочешь рвануть там бомбу, никому по возможности не навредив, для одного лишь эффекта, потому что спишь и видишь, чтобы сместили директора ФСО, который, используя компромат, подмял под себя бизнес твоего отца и уже вознамерился прибрать его к рукам, когда родителя не станет, а то и не дай бог поможет последнему досрочно переместиться в вечность.
В условиях нынешних суровых реалий крупного бизнеса ситуация вполне обычная, я бы даже сказал — рутинный передел собственности. Тебя, как привыкшего активно пользоваться дивидендами от папиной собственности, очевидно, не радует перспектива вместо наследника многомиллионной корпорации превратиться в рядового отечественного труженика, а потому такая вот нетривиальная контрмера может при удачном стечении обстоятельств помочь обиженному несправедливой судьбой предприимчивому сыночку. Сюда же можно присовокупить, что указанный директор уже оттяпал изрядную долю семейного дела и за одно это пулю заслужил, которую проще организовать для отставного пенсионера, чем для действующего руководителя службы, охраняющего высшие органы власти. У того, кто будет тёзке твоему предоставлять информацию, перспектива тоже очевидна: после того, как нерадивое дите провернёт указанную операцию, у сообразительного, не чуждого современных реалий офицера появится на тебя железный компромат, и в результате дойная корова лишь перейдёт от одного покровителя к другому. А после того, как мы всё провернём, тот первый станет молчать, превратившись в соучастника, но об этом уже говорили. Версия рабочая, я на ней не настаиваю, ты лучше знаешь свой источник и как с ним построить работу, поэтому можем позже у тебя ещё раз всё обсудить, тем более, что время у нас терпит, важнее хорошо подготовиться. Только нужно версию, которая сработала бы и на случай провала. То есть в моём варианте это означает — дяденьки извините, хотели только пошуметь, но переборщили от неопытности и вон оно как получилось.
— С каких пор ты стал продумывать и этот вариант развития событий?
— Это только на первый случай. Маленькая человеческая слабость: не хочется покинуть наш гостеприимный мир, так ничего и не сделав. С сознанием хотя бы частично выполненного долга оно, знаешь ли, намного легче.
— Придётся тебя разочаровать насчёт возможности отступления, я имел опыт общения если не с сильными, так скажем, мира сего, то с их горячо любимыми чадами. Власть имущие родители рассматривают нас с тобой не более как рабочий материал, те же природные ресурсы в общем-то: ты же станешь не убиваться по поводу того, что из-за неграмотной эксплуатации из скважины добыли на треть меньше нефти, чем могли бы. Это досадно, кто спорит, но коли в целом месторождение рентабельно, то не смертельно. Поэтому если кто-то из стада позволит себе смелость такое устроить, то на покаяние рассчитывать не приходится. Большинство из них всерьёз считает, что смерти заслуживает всякий, кто нарушит их сон или аппетит, а если у него из-за тебя пару седых волос прибавилось, то готовься быть четвертованным.
— По-моему, ты слишком сгущаешь краски.
— К сожалению, нет. Хотя с другой стороны, это нормальная эволюция бесконтрольной власти, которая становится уже потомственной. Эти хотя бы помнят, каково это быть простым смердом, а дети их почитают себя не иначе, как за белую кость, призванную владеть по праву рождения. Что, конечно, нам только на руку, вполне можем оказаться во главе давно назревшего демонтажа нежизнеспособного устройства государства, а там, как известно, главное только начать, дело пойдёт: ломать всегда приятнее, чем строить. Но раз ты заговорил об опасности провала, не значит ли это, что мне стоит подумать об альтернативном варианте места жительства где-нибудь в Латинской Америке?
— Не хочешь же ты всерьёз меня заверить, что потащил бы за собой в такую вот эмиграцию. Напомни, я уточнял уже у тебя насчёт гетеросексуальности? — старался Михаил перевести в шутку весьма щекотливый момент.
— Вторым или третьим вопросом после официального знакомства, что, кстати, открывает широкий простор воображению: слишком ты яро спешишь заявить о своей исключительной мужественности, — поддержал предложенный тон Сергей, — и, тем не менее, скрываясь где-то у чёрта на куличках, хотя бы и омываемых гостеприимным тёплым морем, всегда приятнее иметь возможность перекинуться парой слов с близким по духу человеком. Представь, как хорошо стареть, посвящая жизнь наслаждениям, зная, что ты не просто любитель выпивки и шлюх, а революционер, некогда бесстрашно рисковавший жизнью ради светлого будущего родной страны. Намного приятнее, чем гнить в безымянном болоте как в известном стихотворении. Опять же я не зову с собой всех, а одного тебя, проверенного, — здесь он немного замялся, — испытанием и делом товарища: так и представляю, как нас не спеша охаживают симпатичные бразильянки, а мы и без риска быть понятыми спокойно рассуждаем о былом. Чем не достойная старость?
— Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Не пытайся соблазнить меня воздушными замками. И если ты ещё раз решишь таким убогим образом проверить меня на профпригодность, то твой избалованный жизнью зад мы назначим группе первым испытанием на прочность взглядов и тому подобное. Повод найдётся, не зря же я выдумал расширенную ответственность, — всё так же улыбаясь, закончил Михаил.
— Я хотел как лучше, — уклончиво ответил Сергей, — но задачу понял, версия легенды, на первый взгляд, очень ничего, сойдёт за основу, разве что детали какие-то можно поменять. Банщик наш идёт довольный, — указал он взглядом в окно, — значит, всё готово. Придётся тебе от души насладиться истинно русским, то бишь, деревенским колоритом. Советую под особенно нежные части тела простынку, сложенную в несколько раз, подкладывать, а иначе рискуешь обжечься даже об места для сидения пассажиров: Андрей любит прожариться как следует. И не вздумай сказать потом, что тебе не понравилось, обиду нанесёшь несмываемую, он ведь там сам чуть ли не все внутри своими руками делал, так что нахваливай сколько влезет, не стесняйся. Его можно слабоумным дуриком назвать, и он, не обижаясь, примет это как имеющую право на существование версию, но упаси бог не оценить талант ремесленника — сразу запишет в кровные враги.
— Благодарю за предупреждение, учту обязательно, — и поскольку любитель столярничать загремел входной дверью, перевёл разговор на другую тему, — так как обстоят дела у вверенной тебе компании, всё-таки мне головой теперь отвечать, если вы не справитесь, а у нас в ближайшей перспективе новое суровое начальство, самый настоящий Рюрик «эт сине хюс и тру вор», со своим, то бишь, если верно помню оригинал, домом и войском.
— Цветёт и пахнет, в том числе благодаря контракту с одним из крупнейших обожаемых клиентов, — он делал шутливый реверанс, когда Андрей вошёл в комнату:
— Смотрю, у вас всё на мази. Похоже, мне без стука скоро и заходить будет неприлично. Водные процедуры ждут, так что прощайся ненадолго с милым да пошли. И пожёстче с ним: будет спать, когда вернёмся, буди и требуй выполнения супружеского долга, а то он этими бабами избалован страсть как, — на этот раз юмористический подтекст был очевиден, и нельзя сказать, чтобы от этого никто не вздохнул с облегчением.
Помещение, куда попал Михаил, представляло собой старый покосившийся сруб, доставшийся от предыдущих хозяев, которые, взрастив под его крышей два поколения, тут же благополучно умертвили бабулю-прародительницу, оставив её одну тихо доживать свой век, не надоедая оперившимся детям и внукам. Унаследованный вместе с участком дом состоял из классического деревенского предбанника, проходной кухни и спальни, которая и была переоборудована непосредственно в парную, так что, лежа на свежих липовых пологах, можно было развлекать себя мыслями о том, как недавно на этом же самом месте отходила в мир иной брошенная всеми безропотная русская бабка, и в последний путь её провожали лишь выцветшие запылившиеся фотографии на стенах. О чём думала эта несчастная пожилая женщина, и была ли она на самом деле столь несчастна, как подсказывало воображение изнеженного горожанина, кто знает, но потевшему Михаилу казалось, что именно так, задыхаясь в душной комнате и не в силах подняться, чтобы открыть единственное теперь уже заложенное окно или хотя бы раскрыв ставни глотнуть последний раз свежего воздуха, да увидеть на прощание дневной свет, исчезала из мира добрая безответная старуха, на протяжений всей бестолковой русской истории исправно рожавшая стране землепашцев, солдат, мастеровых и прочих страдальцев, на удивление смиренно и покорно сносивших бесчисленные надругательства озлобленной метаморфозы, именуемой этим странным словом, родина. Никто, впрочем, не отменял чисто национальную смекалку, умеющую бороться с каким угодно, хотя бы и самым унылым настроением, и загрустивший Михаил хотел было совсем уже отрешиться от всего земного, когда последнее вдруг решительно напомнило о себе, чуть не ударив его током от оголённых концов провода, на котором висела лампочка.
— Забыл предупредить, — поднял голову лежавший на соседней полке Андрей, — я тут не везде ещё с проводкой закончил как следует: всё как-то руки не доходят.
«Действительно, о нематериальном устройстве вселенной всё же приятнее рассуждать, чем целый день лазить с отвёрткой и пассатижами», — тем не менее, про себя ответил воспитанный гость, отодвинувшись подальше от опасного соседства. По счастью, хотя бы каменка была дровяная, и можно было не опасаться получить удар током, подливая для пущего жару воды.
— Ты не против, если я плесну немного, — будто читая его мысли, откликнулся жизнерадостный банщик.
— Попробуй, — традиционно понадеявшись на самый что ни на есть отечественный авось, отозвался Михаил, и через несколько секунд, подобно миллионам соотечественников до него, столь же традиционно пожалел о собственной непредусмотрительности. Казалось, не пар, но адский огонь вознамерился изжарить его заживо, дабы составить компанию скучающей бывшей хозяйке, волна не спадала, но лишь набирала силу, и, почувствовав, как кожа на кончиках пальцев и ушах превращается в опалённое месиво, он резким движением слетел с полки и бросился вон.
— Дверь не забудь прикрыть, пожалуйста, — услышал он вслед, — я ещё полежу немного и скоро выйду.
Выбежав на улицу, красный дымящийся полутруп бросился в кучу лежавшего у входа снега, расцарапал лицо о плотно утрамбованный слой, не чувствуя боли, ринулся собирать руками в охапку желанный холод, обильно растирая его по телу и лицу, когда немного придя в себя, обнаружил на руках желтоватые разводы. Выстроить логическую цепочку от отсутствия в бане канализации до происхождения яркого солнечного оттенка не составило особого труда, и, вспомнив весь набор нецензурных ругательств, он отошёл на несколько метров в сторону, чтобы, предварительно тщательно исследовав содержимое, всё-таки принять импровизированный снежный душ уже не столько желая охладиться, благо на улице был приличный мороз, сколько ради того, чтобы смыть продукты жизнедеятельности одинокого философа. Который, кстати, не замедлил появиться, и, отойдя на два шага вправо, пристроился к аккуратно разрыхлённой кучке снега. Жаловаться было глупо, поскольку, не изъявив заранее желания опробовать на себе зимний вариант купания, Михаил, таким образом, сам отказался от минимального инструктажа, вследствие чего и попал в коварную ловушку. Вернувшись в импровизированную комнату отдыха, вмещавшую диван, небольшой столик, электрический чайник и несколько давно не мытых кружек, Андрей взял с полки баллончик, похожий на пену для бритья, и намазал белой смесью подмышки.
— Это от ожогов, тебе не нужно? — заботливо предложил он.
— К счастью, нет. Скажи, зачем доводить себя до такого, какой в этом смысл?
— Что же здесь странного, люблю сильные контрастные температуры, но кожа в некоторых местах слишком нежная, вот и приходится чем-то жертвовать, хотя весьма условно: к боли, которая не такая уж и сильная, со временем привыкаешь, а регенерация тканям и вовсе только полезна.
— Вот уже где не поспоришь, что всё материальное для тебя один лишь призрак. А я грешным делом подумал, ты сознательно плоть истязаешь.
— Не вижу в этом смысла, если бы это помогало каким-то образом превозмогать сугубо плотские влечения, то можно было ещё попробовать, а иначе для чего? Сомневаюсь, что, нацепив лохмотья, ты будешь способен преодолеть, например, страсть к женщине.
— Почему именно этот пример? — наконец отдышавшись и начиная снова приходить в чувство, спросил Михаил.
— Потому что либидо, как ничто другое, делает нас зависимыми, не способными сконцентрироваться на главном или хотя бы подняться над инстинктами. Не подавление, но контроль своей половой функции я считаю первым шагом к гармонии. Как ни банально это звучит, но большинство мужчин живёт на поводу у своего члена и, даже добиваясь чего-то, преследуют в итоге единственную цель: быть как можно сильнее, привлекательнее и богаче, а значит — притягательнее для женщин, именно во множественном числе.
— Ты забываешь про тщеславие.
— Да, это, бесспорно, вторая нога здания, именуемого современным мужчиной, и, к несчастью, обе эти ноги далеко не глиняные, так что не стоит и мечтать, что этот колосс когда-нибудь рухнет. Хотя лично я считаю, что тщеславие, хотя бы и стало отдельным независимым фактором, но изначально является также производным инстинкта размножения. Возможно, связь лишь косвенная, но хорошо просматриваемая: казаться чем-то на порядок лучше себя настоящего окружающим, прежде всего женщинам, отчасти достаточно, чтобы заполучить их внимание и затем расположение. Тщеславию обязательно необходимо хотя бы видимое признание социума, в котором вращается объект, оно не может существовать независимо, именно поэтому такие люди легче всего поддаются манипуляциям.
— Я бы поспорил и сказал просто люди, без «такие». Если тебе из твоей берлоги плохо видно, могу тебя заверить, что этот вирус давно и успешно распространён, и на нём построено здание общества потребления, а, значит, и всей мировой экономики. Как-то получается, что слона ты и не заметил.
— Возможно. Как я и говорил, все эти вопросы мне интересны лишь в ключе самосовершенствования, а сам по себе окружающий мир меня волнует лишь в виде трёх фаз мощностью пятнадцать киловатт, которые заходят ко мне на участок: покуда в этих проводах есть ток, остальное мне почти безразлично. Опять же утешает и то, что, как минимум, двое свободных от этой заразы мужчин сейчас у меня в гостях. Так вот, возвращаясь к нашей теме: теперь подумай, насколько одержимый этими двумя страстями человек на самом деле не живёт. Он проводит жизнь в агонии вечной борьбы за следующую ступеньку в бесконечной лестнице иерархии альфа-самцов, с определённого момента будучи уже не в состоянии наслаждаться тем, чего на данный момент достиг.
— Я бы разнёс твою теорию в пух и прах, хотя бы потому, что ты забываешь про власть ради власти, да и вообще мог бы исследовать тогда уж симпатяг, вроде Сергея, уж ими-то точно движет не желание перетрахать как можно больше самок, они и так валятся к ним под ноги, но это позже, а сейчас ответь мне: что это за половая дискриминация, почему ты рассуждаешь, анализируешь, приводишь примеры, но исключительно базируясь на мужских особях? Судя по той гостье, которую я встретил в прошлый раз, тебе не за что недолюбливать противоположный пол, они очень даже к тебе благоволят, да и ты, похоже, отвечаешь им взаимностью, так с чего вдруг их так игнорировать — неужто в твоём понимании они недостойны звания человека?
— То, что я не рассматриваю их, анализируя человеческие поступки, на самом деле логично: всю историю по сейчас включительно делали мужчины, они всегда двигатель прогресса или, скажем, наоборот, деградации. И даже если вся-то их мотивация — это жажда распространить своё семя, мы всё равно вынуждены будем признать, что в данном случае логичнее исследовать не причину, то есть женщину, а следствие в виде поведения мужчины, которое задает тон дальнейшему развитию. Ведь несмотря на единство мотивации на разных этапах истории и даже в конкретном моменте существуют различные взгляды на то, как лучше устроить свой собственный мир. Западноевропейский тип сейчас, хотя и летает регулярно в Тайланд за доступными наслаждениями, тем не менее, ставит во главу угла общество, в котором живёт: друзей, карьеру, семью и редко готов, то есть именно при наличии возможности, отказаться от этого навсегда, пусть даже и в пользу перманентного наркотического опьянения в компании парочки податливых азиаток. Для меня это прогресс, по сравнению со, скажем, мусульманским императивом, где многожёнство и почти узаконенные гаремы низводят суть жизненного цикла до исключительно плотских наслаждений. Среднестатистический француз не сможет отказаться от утренних сплетен в кофейне, так же как бритт — от любимого паба, и это во многом определяет цельность и стойкость европейской модели: там человек не хочет, а чаще почти уже не может существовать вне привычного социума с набором утверждённых ценностей и общностью мировосприятия. И это первая причина, по которой я сконцентрирован на мужчинах. Вторая состоит в том, что в обществе современных отечественных молодых девушек не так много тех, чей жизненный путь сопровождался бы мыслительным процессом в принципе, то есть был бы интересен как объект для исследования. Предваряя твой вопрос, отвечу, что не переключаюсь на более старшее поколение, во-первых, потому, что приятнее исследовать, сиречь познавать, тех что помоложе, а во-вторых, я твёрдо убеждён, что женщина сколько-нибудь интересна в период расцвета своей молодости: до тридцати лет и, безусловно, до рождения ребенка. Последнее в разной степени, но всё-таки превращает её в прежде всего мать, а это уже другой, весьма, к слову, предсказуемый набор мотиваций и уж здесь-то действительно совершенно животных, в любом месте и времени заботящихся лишь о сохранении и по возможности улучшении своего потомства.
— Поправь меня: мужчина, живущий по законам своего детородного органа, — для тебя достойный объект, а женщина непременно должна быть умной?
— Очередная попытка всё упростить, начинаю уже привыкать. Ты, видимо, решил положить жизнь на то, чтобы быть в состоянии любую мысль вместить в одно предложение. Я, предположим, и сам ещё только размышляю об этом, и потом ты не дал мне договорить. Я именно готов предположить, что женщина, лишённая постоянной страсти покрыть собой всё и вся, способна, при наличии рядом удовлетворительного мужчины, достичь состояния покоя, и её мотивация в этом случае может оказаться весьма неординарной и продуктивной.
— А по мне — так она как раз всю свою жизнь занята примерно тем же, что и твой воображаемый мужчина, так что Инь и Ян можно объединить просто в оно и не ломать себе голову глупыми вопросами, вроде Фрейдовского «Чего хотят женщины» — да того же, что и мужчины, большего и лучшего, пожирнее и погуще.
— Предлагаю ненадолго прервать увлекательную беседу и сделать новую заходку.
— А вот это уж без меня, увольте, — и Михаил демонстративно потянулся к вскипевшему чайнику.
Еле дотащившись до дома, усталые банщики тут же легли спать, оставив Сергея одного. Он, мягко говоря, не привык бывать ведомым, когда ситуация находится вне его контроля, и чувствовал себя несколько странно, можно сказать, необычно, но должен был всё-таки признать, что по большей части ситуация его устраивала. Знакомое всякому ощущение желания, реализовать которое не представляется возможным, было им давно уже забыто, а потому сейчас приятно щекотало нервы. Этой ночью предстояло долго скучать в одиночестве, затем спать на не больно-таки удобной кровати, утром в очередной раз почувствовать себя лишним, пока двое любителей балконных чаепитий уединятся, как минимум, часа на два, коротать время до вечера, затем долго ехать обратно в Москву, и лишь тогда, хотя и пропустив основное веселье, он сможет от души прильнуть к казавшемуся теперь не таким уж и приевшимся источнику наслаждений, ощутить невыразимую радость от чувства разумной вседозволенности и власти устраивать свой мир так, как велят единственно твои желания. Нужно было вспомнить что-нибудь приятное, дабы как-то разнообразить тихий вечер в мертвенной тишине русской равнины и на память ему пришёл их последний разговор с Дашей.
Она была, конечно, сверх меры привлекательной девушкой, но в насыщенной жизни Сергея даже такие составляли лишь череду сменяющих друг друга воспоминаний. Порой кажется, что некоторым дано всё, включая лучших женщин, но это верно лишь отчасти. Достаточно представить в многомиллионной Москве тысячу наиболее красивых, интересных и до кучи богатых особей обоего пола, дабы понять, что всех их объединяет одна сменяемая постель. Так, наверное, и произошло у Сергея с Дашей, и в какой-то момент им было непременно суждено встретиться под одним одеялом, чтобы, получив обоюдное удовольствие, пойти по круговой спирали дальше, не утруждая себя лишними эмоциями. Ирония, вопреки общепринятому мнению, — вещь гораздо более жестокая, нежели родственные ей сарказм и прочие оттенки юмора, потому что обладает, в отличие от последних, обманчивой лёгкостью прикосновения к судьбе отдельно взятого человека; несчастный ввиду очевидной невинности происходящего лениво пропускает её игрушечный укол, который частенько незаметно развивается в ярчайшую из трагедий, наглядно демонстрируя, что даже жалкий укус комара может нести в себе смертельно опасную малярию. В данном случае слишком явно столкнулись интересы обоих любовников, вызванные сначала незначительными по силе переживаниями, но со временем уверенно занимавшие всё большее пространство в сознании их носителей, пока не сформировались в две абсолютно противоположные идеи, которые, как известно, имеют порой удивительное свойство притягиваться.
— Вот что я в тебе больше всё-таки ненавижу, эту твою вечную уверенную правоту, силу, не ту убогую, которую закаляют потом и кровью, а природную, как у породистого жеребца, и я буду вечно рядом с тобой, чтобы только дождаться, когда ты споткнёшься и тогда…
— Растоптать, позволю себе полюбопытствовать? — презрительно через стол бросил ей Сергей.
— Не знаю, не думаю. Сама не знаю, зачем мне это, но я хочу тебя увидеть сломленным, обессилевшим, каким-то человеческим что ли. Я знаю, что человек в тебе ещё не умер, отсюда такая броня и маска, как будто боишься кого-то допустить слишком близко к чему-то.
— Не хочу тебя разочаровывать, но уже допустил, так что удовольствия лишить меня там девственности обещать не могу. В качестве утешительного приза могу предложить страпон: не очень эстетично, зато там ты определённо будешь первая. В некотором смысле распишешься на стенах прямой кишки. Как говориться, чем богаты, — этот никчёмный бабский разговор раздражал его всё больше и он нарочно насмешливо хамил, чтобы вывести её из себя раньше, чем сам ощутит нарастающее доселе незнакомое чувство бешенства, которое захватывало его целиком всякий раз, когда она вот так презрительно с ним обходилась. Сергей считал ниже своего достоинства показать ей эту смесь страсти и животной злобы, но уже начинал понимать, что когда-нибудь этой самоуверенной дуре непременно суждено прочувствовать на своей шкуре, что мужская ненависть не в пример женской гораздо менее подвержена причудливым трансформациям до любви и обратно.
— Это ты про своего Мишаню что ли? Вот уж кто точно льёт воду на мою мельницу. Как раз на нем-то ты зубы и сломаешь, чтобы вы там вместе не затевали, он легко тебя переплюнет, потому что у него есть вера.
— Вот как раз этого недостатка он уж точно лишён, — подчёркнуто сыронизировал в ответ Сергей, в который раз неприятно удивляясь её проницательности.
— Не привязывайся к словам, ты знаешь, о чём я. Он, конечно, полное ничтожество, но одержимость и такому даст стократное преимущество. Образно говоря, какой-нибудь прекрасно подготовленный еврейский вояка всё равно слабее увешенного взрывчаткой и наделённого верой неразумного палестинского подростка. Тебе бы стоило это знать.
— С твоими взглядами на жизнь тебе бы с нами понравилось.
— Непременно. Но, знаешь ли, боюсь увлечься: судя даже по этому недотепе, я там рискую действительно в кого-нибудь втюриться, и тогда какое уж тут удовольствие от Вашего, Сергей Павлович, падения.
— Бросок засчитан, молодец, хвалю, — попытался скрыть он её слишком удачный выпад, но мало что могло укрыться от её алчно рыскающего взгляда, и она подчёркнуто благородно опустила глаза, как бы не желая совершенно растоптать и без того поверженного противника.
Такой формат обмена колкостями, часто невинными и вопреки, уже одной своей многочисленностью, выдававшим ложь Дашиным увещеваниям о беспредельной ненависти, установился в их общении сам собой, помимо выраженного желания какой-либо из сторон, но они нашли его уместным и, главное, удобным, чтобы, как им казалось, успешно до поры скрывать во время этой разведки боем истинные чувства, в наличии и силе которых они отчаянно боялись себе признаться. Холодная тоскливая ночь лишний раз напомнила ему, что пора было всерьёз подумать о том, чтобы оставить на обочине этот подчеркнуто агрессивный стиль и перейти к чему-то простому, можно даже бытовому, но лишь бы чуть более человечному, когда не требуется находиться в перманентном напряжении, боевой стойке, чтобы, подобно канувшим в лету пионерам, быть всегда готовым к чему-то. Страшное это оказалось дело — оставаться сильным, когда хочется быть слабым. Или хотя бы иногда побыть. И даже если никогда не захочется вовсе — сознание возможности этого вернёт грозивший покинуть его рассудок. Всё оказалось несколько тяжелее, чем он думал: привыкнув везде повелевать, так легко на прямой без единого изъяна дороге растерять привитую когда-то с трудом волю, превратившуюся в атавизм, бесполезный аппендикс в мире, где ни в чём не требовалось себя ограничивать.
Полазив на правах старого друга в кладовке, Сергей откупорил бутылку на вид неплохого красного вина, отыскал красивый бокал, поскольку его эстетствующая натура не могла позволить себе пить из чего попало, и вследствие, быть может, дурного влияния Михаила за час с небольшим опустошил её всю. Тоска, как и следовало ожидать, от этого лишь усилилась, вследствие того, что на употребляющих нерегулярно, алкоголь действует лишь в виде катализатора текущего настроения, поскольку, не являясь ещё для организма желанным наркотиком, закономерно и не провоцирует выброс стимулирующих гормонов. Отчего-то стало казаться, что наполовину он уже умер, такая могильная тишина расстилалась вокруг, как будто оставшись последним человеком на вымершей планете, Сергей устало ждал своего часа, надеясь лишь на то, что окончательная смерть придёт к нему как можно раньше. Она и пришла в виде окутавшего его сна, который, оборвав последнюю связывавшую нить, ненадолго примирил его с вечностью.
Утро, согласно отечественному поверью, не бывает добрым, но хозяин гостеприимного пристанища слишком явно был с этим не согласен. Обитатели деревянного дома встают более-менее в одно время по той причине, что обладающее акустикой хорошей аудиоколонки пристанище вслед за самым деликатным шевелением одного неизменно поднимает и остальных, поэтому все трое, совершив положенный утренний туалет почти одновременно, как принято было говорить в далёком прошлом, спустились к завтраку. Распределив незамысловатые роли на кухне, Андрей отлучился в ванную, откуда вернулся в зелёных плавках, напоминавших те, какими наши родители шиковали в семидесятые.
— Это традиция такая? — осторожно спросил Михаил.
— Вроде того. Нужно заранее в термосе заварить горячий чай, иначе после растирания можно запросто простыть или что посерьёзнее, — и, поколдовав недолго, деревенский Ихтиандр отправился плавать в редкой белой массе за окном.
Вопреки ожиданиям, процедура выглядела нетипично: медленно, почти вальяжно, он спустился с крыльца, лениво потянулся и после непродолжительной зарядки принялся втирать в себя горсти снега. Движения были настолько плавные, что казалось, будто купальщик тёплым летним днём намыливает тело мочалкой, к тому же в процессе не раздавалось звуков привычного в таких случаях подзадоривающего матерка, хотя, закончив операцию, вдохновленный самоистязатель всё же произнёс не слишком уместное «вот так вот», всё так же не спеша вернувшись в дом. Вновь исчезнув ненадолго, он появился облачённый в розовый с бахромой халат и доходившие почти до колен шерстяные носки: определённо, Андрей мало заботился о собственном облике, пренебрегая красотой во имя утилитарности. Сцена тут же стала напоминать утренние посиделки за чаем с плюшками в гостях у сорокалетней старой девы, вопреки непрекращающимся жестоким урокам судьбы всё ещё уверенной, что она прямо-таки сексуально привлекательна для двух соскучившихся по женской ласке гостей: худые обтянутые икры, чуть приоткрытая грудь и томные движения умелых рук за столом.
— Похоже, нас пытаются соблазнить, — первый не удержался Сергей, — просвети, а на девушек твой наряд действует так же возбуждающе, как и на мужчин?
— Вряд ли, — умевший иронизировать, в том числе над собой, ответил искуситель, — не помню, чтобы кто-то набрасывался на меня прямо с утра, да и вообще место располагает к некоторой размеренности: долгие прелюдии, соответствующая музыка, вино, свечи… иначе не дают, — и все одновременно рассмеялись.
После обильного завтрака хозяин дома предсказуемо полез наверх, Сергей так же предсказуемо отказался от удовольствия его сопровождать, а Михаил, подумав, всё-таки согласился. Основательно утеплившись, что оказалось несколько даже лишним, учитывая палящее будто весеннее солнце, они взобрались на любимый уже, по-видимому, обоими балкон и, заняв положенные места, закутали ноги во всё те же пледы и, наконец, усевшись достаточно удобно, приступили к ставшему столь же традиционным чаепитию. Ничего, казалось, не было нового в этих посиделках, люди были те же, хорошо уже знакомые, эмоции читались по первым, лишь только прозвучавшим словам, и по всему они должны были уже изрядно надоесть друг другу, но, тем не менее, каждый раз находили особенное удовольствие в размеренных, неспешных диалогах. Скорее, конечно, это носило форму монолога, но редкие комментарии или просто реплики Михаила были тем более ценными для Андрея, что позволяли ему лучше анализировать, подвергая сомнению неглупого человека собственные мысли. Он никогда бы в этом не признался, но ему нужен был кто-то, наподобие если не судьи, то критика, способного с позиций некоторой объективности оценить, или, говоря английским глаголом, question то, что приходилось слышать. Притчи Иисуса носили такой характер не только в силу большей удобоваримости для восприятия, но также и потому, что нередко мудрость рождалась именно в ответ на близорукость суждений рядовых, часто неграмотных обывателей. И мозгу физика-ядерщика требуется иногда плебейский юмор Райкина, чтобы на примере вращающей для большей пользы динамо-машину балерины родить простое эффективное устройство атомного реактора. К тому же, каждому знакомо удовольствие общения, когда взаимная симпатия компенсирует недостаток общего прошлого или даже тем для разговора. С умным человеком и помолчать вполне приятно, тем более — глядя вдали от шумного мегаполиса на расстилающуюся безмолвным ковром природу, когда всерьёз кажется, что время остановилось, и можно перевести дух, собраться с мыслями или поиграть новыми, разбавляя горячим чаем мерно текущую беседу.
Для Михаила это была редкая с некоторых пор возможность по-настоящему дать себе отдых, понимая, что любая болтовня с Андреем поможет ему в продвижении идеи больше, чем общее собрание группы. Каждый его шаг и вздох в этом напоминавшем увеличенную копию собачьей будки доме лил воду на главную мельницу его жизни, помогал осмыслить произошедшее и распланировать будущее. Атмосфера, а лучше сказать — энергетика дома располагала к спокойному осознанному созерцанию всех, кроме, пожалуй, Сергея, предпочитавшего воздерживаться от надоевших ему в своё время бесед и привычно коротавшего время, полистывая наугад очередной шедевр из достаточно приличной библиотеки хозяина. Никто не мешал ему ещё раз съездить на несколько часов в соседний областной центр, чтобы изведать провинциальных доступных прелестей, но, то ли питая особенное уважение к священному месту, или просто из боязни отравиться в местном кабаке, Сергей редко покидал скромные пределы Андреева жилища, даже когда маялся от скуки. Он был и вообще-то далёк от восхищения красотами русской природы, предпочитая благоустроенный пляж Средиземноморья или иной комфортной акватории, а вид отечественной зимы, сковавшей бескрайние просторы, и вовсе наводил какую-то пещерную тоску.
В это время года Сергей предпочитал муравейник города, где копошащиеся жители как бы утверждали примат антропогенеза над всесильной стихией, загорали в соляриях, купались в бассейнах и любили всех подряд в тёплых уютных постелях вопреки завывающей за окном вьюге. Он мог неделю проваляться на море, вставая с лежака только по необходимости, но дня не мог удержать себя в окружении зеленеющей русской травки, неизменно срываясь куда-нибудь, лишь бы разбавить однообразный пейзаж чем угодно, хоть тусклым рядом обветшалых пятиэтажек вдоль шоссе. Для него волнующе красивый закат нёс в себе единственную эмоцию — неплохо было бы пожрать, а также, смотря по обстоятельствам, приискать развлечение на вечер, и пока восхищённые пары обнимались, стоя по колено в морской воде, он спешил занять в соседнем ресторане место поприличнее, где можно удобно развалившись, целиком отдаться пищеварению. При всём этом его чувство прекрасного ничуть не страдало от недостатка впечатлений, реализуя себя в музыке и женщинах, именно в этой последовательности предпочитая чуть лениво наслаждаться соответствующими наслаждениями. Поэтому Сергей в очередной раз предпочёл одиночество участию в беседе наверху, к тому же не желая паче чаяния оказаться нежелательным третьим лишним, какая бы мудрость не декламировалась хозяином.
— Делать ставку на ненависть — это правильно, энергия контролируемая и при должном подходе — управляемая, — к радости собеседника, Андрей заговорил именно о том, что было тому интересно. — Взять хотя бы относительно недавний исторический пример европейской колонизации Северной Америки. У себя на родине католики и протестанты, англичане и французы, испанцы и голландцы резали друг друга с достойным удивления остервенением, но лишь только ненависть их обрела более очевидного врага, как религиозные и национальные распри улеглись, и все вместе они принялись дружно истреблять индейцев. И даже когда в Европе снова вспыхивали континентальные войны вроде Семилетней, на просторах Вест-Индии они велись, очевидно, более вяло, как будто для проформы, следуя указанию непримиримых метрополий, так что гарнизоны при случае уверенно сдавались на милость победителя, и в совершенстве освоившие мастерство истребления целых племён солдаты ни разу не запятнали себя позором расправы над беззащитными братьями по разуму, хотя за океаном исправно продолжали добивать на полях сражений раненых. Это именно пример того, что ненависть есть константа человеческого организма, хотя бы и трижды цивилизованного, и всё дело в том, какое направление дать скрытому в душе каждого потенциалу.
Западное общество научилось в целом сублимировать это разрушительное чувство в более созидательные тщеславие и зависть, когда победа измеряется более успешной карьерой, благосостоянием, домом и красавицей-женой, а менее удачливый сосед по улице, потерпев сокрушительное поражение, втихаря напивается в одиночестве, глотая не больно скупые мужские слёзы, но это всего лишь жалкая подмена яркого сокрушительного пламени контролируемым горением. По сути, это кастрация с самого детства, когда животный инстинкт сильного направляется в спортивные достижения, призы и кубки, благосклонность недалеких школьниц и так далее, пока не пройдена точка невозврата в виде положенных семьи, ипотеки, кредитов и многообещающей работы. Хотя в одном большой брат, в существование которого я, впрочем, не очень верю, безусловно, преуспел — наркотики, почти уже официально утверждённый способ испытать сильные ощущения в рамках закона и морали, навязанных обществом. Ты за одни сутки можешь побывать на вершине сознания, а затем скатиться до совершеннейшего отчаяния, и всё это, как правило, без роковых последствий: можно ночь быть Митей Карамазовым, только ножку и поцеловать, а затем проснуться, переждать депрессию и выйти в понедельник на работу, как ни в чём не бывало, вот где твой скрытый коварный враг. Это и есть главное оружие социума, клапан, через который выпускается лишний пар, и целые регионы, вроде Латинской Америки и Юго-Восточной Азии служат исправной дренажной трубой, по которой стекает всё лишнее, чему не место на подстриженных лужайках добропорядочных граждан. Тебе как-то нужно донести до них своё, субъективное, вот в чём хитрость, и тогда они поймут, что идея и есть сильнейший безостановочный наркотик, а если можно не останавливаться, то и бояться нечего. Минус цивилизованного общества в невозможности совершить ошибку, а ты освободишь их от всех условностей: дай лишь однажды почувствовать, что свобода — главное достояние, а потом делай, что хочешь. Хотя это очень и очень сложно — донести плод собственного сознания, но таким образом и проверяется, кто ты — гений или самозванец.
— В этой теории всё понятно и, пожалуй, что очевидно, но одно в неё не укладывается — ты сам. Если у тебя есть иммунитет, значит, это прецедент, который ставит под сомнение безапелляционность выводов.
— Скорее, наоборот, лишь подтверждает. Я, как и ты, заражён вирусом, но всё дело в том, что другим, и это не просто устаревший штамм твоего. К организму, охваченному бубонной чумой, проказа вряд ли пристанет, в нём уже властвует один бог, и второму здесь делать нечего. Такой вот простой анамнез, так что можешь не переживать: прививки от этого не существует, просто в более подходящей среде вирус и разовьётся быстрее, но поразит в итоге всю популяцию. Ты замахнулся, конечно, высоковато и не буду тебя обнадёживать, на мой взгляд, шансы невелики, но, с другой стороны, можно считать, что результат уже достигнут. Подумай, ты в лабораторных, считай, условиях экспериментальным путём доказал, что парадоксальная на первый взгляд идея способна прижиться в совершенно различных организмах и в дальнейшем распространяться самостоятельно, и провалившаяся вследствие неудачного стечения обстоятельств попытка массового применения ничего уже не опровергнет. Если, к примеру, какой-нибудь талантливый биолог втихаря успешно испытал бактериологическое оружие и доказал его эффективность, а военная машина родного государства до поры сложила пробирки в теплом сухом бункере, оно не станет от этого менее смертоносным — всему своё время. Ты ведь не сделал из остальных борцов с режимом, но просто дал им направление, цель, а вместе с ней и неприятие всего остального.
Когда большая часть тебя подчинена чему-то нематериальному, за гранью инстинктов и привычных мотиваций, это и есть настоящая свобода, которую, раз попробовав, не променяешь уже ни на что на свете. Кажется, в Египте у Коптской общины был когда-то такой обряд: достигшие совершеннолетия юноши в день главного религиозного праздника самостоятельно оскопив себя, затем находили на улице одиноких женщин посимпатичнее и швыряли отрезанную мошонку им в лицо, демонстрируя таким образом отказ от грубой плоти в пользу духовного просветления, равно как и презрение к силе их порочной красоты. Представь себе, какой силы должна быть эмоция и восторг, чтобы сделать это искренне, добровольно и без малейших сомнений: да за одну такую веру любой наш образованный современник отдаст жизнь, тем более, если к тому же не свою. Подумай, не пострадает ли твоя идея, если завтра, не дай бог, конечно, тебе оторвет ноги взрывом бытового газа, будешь ли ты также страстно верить в неё, катаясь на инвалидной коляске и вызывая мнимое сочувствие окружающих? Вряд ли, а эти юнцы делали такое сами, не сомневаясь потом и всю жизнь, так что вопрос не в том, десять или сто миллионов человек ты стараешься поразить, а в том, насколько ты сам в это веришь. Вот когда тебе станет абсолютно всё равно, так что и наедине с самим собой не придется лукавить, поймёшь, что не боишься ни увечий, ни смерти, но веришь лишь в идею, только тогда… — он замолчал, как будто совершенно отключившись и от нити разговора и вообще от реальности.
— Так что тогда, глубокоуважаемый педагог, иными словами, учитель?
— Слушай, интересная штука — женщины, вот ответь мне на один вопрос, — Андрей хитро улыбнулся, давая, видимо, таким странным образом понять собеседнику, что предыдущая тема на сегодня оставлена безвозвратно, — есть ли хоть один поступок, который будет ими гарантированно воспринят решительно негативно, если мы говорим о любящем сердце, конечно? То есть я серьёзно, представь: измена — нет, одна не простит, но в другой трагедия и ревность лишь распалят любовь, оскорбление — тоже нет, потому что иная покопается в себе и запросто найдёт там тысячу поводов для этого, про унижение и рукоприкладство лучше вообще не говорить — известные женские радости. Убей ты кого-нибудь, так она непременно полюбит в тебе убийцу за одну лишь решительность, если тебя прилюдно растопчут ногами — в ней проснется жалость, так что, по сути, остаётся? Да, забыл сказать, здесь мы говорим про женщину, но не мать: вот Толстой их с какой-то радости отождествляет, и в этом ярче всего проявляется совершенное непонимание им вопроса, потому его Наташа Ростова не более чем узколобая дура, а у того же Достоевского, вспомни, ни одного яркого образа, связанного с материнством, вот где гений и сказался, потому что основу уловил правильно. Лев наш Николаевич навязал Карениной ребёнка и всё, пиши пропало: ничего путного из неё не выйдет, потому что вышла обычная по сути баба, и, как ни старайся, выше собственной головы уже не прыгнет, так что не стоило дальше и размусоливать. Помнишь его этот Яснополянский эпилог к «Войне и миру», по своему тоже талант: десятком листов начисто перечеркнуть свой же тысячестраничный труд: спасибо, хоть Болконского заранее угробил, зато какой Безухов вышел тихий ровный семьянин. А ведь всё в нём было: животная похоть к Курагиной, страх, ярость, страдание и обновление, любовь, но за что же так жестоко надругался в финале, вот уж старческий маразм, наверное, больше нечем объяснить.
— Позволю себе не согласиться с предыдущим оратором.
— А именно?
— Да надоели они ему все к тому времени, чуть не полжизни же писал, а к концу романа всё равно на перепутье: оскомину набили. Ему бы жахнуть продолжение, как Голсуорси, для того и подводил, но, думаю, обленился наш классик да и махнул рукой на праведные труды, оттого всех и женил по быстрому. Опять же, протеста, может, захотелось: тут вокруг модно императоров взрывать, а он себе проповедует державность, духовность, народность. Вот его Безухов побухтел про Аракчеева да и плюнул на все эти декабристские дела, тем паче, что своя баба под боком, хотя и заплыла малость Наташа жирком, опустилась даже, ну да ничего, под наливочку очень даже ещё пока идёт, а там присмотрим помоложе отдушину, благо крепостного права на наш век хватит. Да и, наверное, сговорчивость — не знаю, как лучше сказать.
— Не очень понял?..
— Ты про женщину изначально спрашивал, что она точно не простит, или как там. Так вот, можешь быть хоть трижды дерьмом, срывать на ней злобу после того, как тебя при ней же отпинали, издеваться как угодно, но начни ей на всё отвечать: «Как скажешь, дорогая» или вечно спрашивать: «Как ты хочешь?» и можешь быть уверен, что она тебя возненавидит. Одна раньше, другая позднее, но, так или иначе, финал один и тот же. Хотя это, пожалуй, и не совсем ответ на твой вопрос, если тебя интересовало какое-то разовое действие. Откуда, кстати, такой интерес — страдаешь от излишнего внимания прекрасного пола?
— От такого страдать непросто, хотя культивировать в себе это, безусловно, нужно. Да нет, ничего, лично меня касающегося, просто интересно стало, не зря же Фрейд под конец жизни расписался в бессмысленности психоанализа, если тот не может предсказать такое, казалось бы, простое существо, как женщина.
— Трудно понять того, кто сам себя не понимает. Скажи, почему все разговоры вечно кончаются бабами?
— Физиология, ничего тут не поделаешь. Самая наболевшая тема, болото, которое нас вечно тянет и всегда будет тянуть.
— Так, может, как эти твои копты — раз, и в дамки? — улыбнулся Михаил.
— Это уж ты без меня, я, знаешь ли, крови очень боюсь, но морально поддержать товарища всегда готов, — смеялся Андрей, привычным жестом протягивая руку к термосу. — Надо Сержу предложить, вот кто наверняка оценил бы широту размаха.
— Сдаётся мне, наш общий друг не расстанется со столь полезным органом, если даже его об этом при входе в рай попросят.
— Ну да, скажет, гран мерси, но я, если можно, здесь лучше посижу. С яйцами всё приятнее рассуждать о высоком, — последнее уже касалось их самих, и потому не слишком вдохновляло, но эти двое были за какие-то неизвестные заслуги лишены щедрым провидением отчаянного себялюбия, так что вполне могли позволить себе посмеяться, в том числе, и над самими собой. Качество, на первый взгляд, весьма распространённое, но мало кто делает это всерьёз, не рисуясь и не стараясь выставить таким замысловатым образом напоказ достоинства или хотя бы услышать в ответ опровержение. Смеющийся над своими вчерашними пьяными выходками на самом деле поёт гимн собственной непосредственности, всячески рекламируя оную через посредство слегка чёрного пиара. Кто повдумчивее — потешается, чтобы лишний раз подчеркнуть граничащую с латентным идиотизмом самоуверенность, но истинный знаток пружин человеческой личности смеётся, потому что умение рассмешить есть первейшее достоинство в любом обществе, и если природа не наделила кого-то подходяще тонким чувством юмора, остаётся играть непрекращающийся собственный ситком, чтобы прослыть весёлым парнем, душой компании, вечным шутом: паяццо — только попроще, без маски и явно незнакомым с искусством оперы, но для нетребовательной современной публики и так сойдёт. Но то ли тема открылась слишком щекотливая, то ли, наоборот, будто бы настало время перейти к чему-то очевидно более важному, но Андрей, снова резко переменив тему, спросил:
— Когда-нибудь ты ведь летал во сне, — Михаил, чуть подумав, кивнул, — а теперь постарайся осмыслить тот факт, что основные механизмы такого полёта, движения тела, набор высоты и ошибки, так сказать, пилотирования типичны у всех людей. Чтобы убедиться в этом, достаточно покопаться на соответствующих форумах. Через какие-нибудь пару сотен лет мы перестанем ходить на ногах, и техника подобного доисторического перемещения со временем забудется, но во сне мы всё ещё будем испытывать эту радость, — в лучших своих традициях он спешил направить разговор в интересующее русло.
— Ты хочешь сказать, что полёт — это воспоминания?
— Я имею право, по крайней мере, предположить эту возможность.
— Которая от этого, однако, не перестанет быть возможностью.
— Безусловно, но есть некая критическая масса, после которой многочисленные косвенные улики при отсутствии железного алиби приобретают силу безусловного доказательства, не на этом разве основана вся криминалистика? Так что я, как хороший следователь, вполне могу утверждать ряд очевидных следствий.
— Предположим, что всё именно так, и в соответствии с твоей теорией мы трёхмерные полу-мобы, которыми играются тупоголовые жители другого мира, благо им повезло родиться на одно измерение выше. Вполне себе кастовая система, вот только ответь мне, почему они в таком случае не прихлопнут одну назойливую дотошную муху, которая лезет со своими рассуждениями на чужую поляну? Что стоит им просто-напросто изъять тебя из этого мира, как я, скажем, сниму фишку с карты монополии и выкину её от греха подальше. Чтобы твоя теория была верна, как раз тебя-то быть и не должно, как нарушающего незыблемость пространственных границ. Лично я бы порядком испугался, если бы какой-нибудь валет червей вдруг осознал свою непритязательную роль и попытался слегка меня подвинуть, чтобы усесться рядышком играть бывшими соплеменниками.
— А что тогда, по-твоему, сделала пиковая дама с Германом? Разве не поменялась она с ним ролями, сделав из него игральную карту, абсолютно подвластную своей воле, не без помощи, кстати, старухи, которую этот дурак по недомыслию и обвинил во всём. Пушкин был великий поэт, и, как всякому гению, ему открывалась иногда заслонка в неведомое, и он как смог, отразил увиденное, быть может, даже сознательно сделав недоступным простому обывателю. Этих примеров десятки. Люди тысячи лет использовали силу ветра, знали свойство рычага и силы тяжести, Ньютон уже открыл закон всемирного тяготения, Коперник знал доподлинно строение солнечной системы и предполагал устройство вселенной, а паровой двигатель — веховый толчок в развитии человечества, за принципом работы которого оно наблюдало десятки тысяч лет, помешивая варево в кипящем глиняном сосуде, Фултон изобрел лишь в начале девятнадцатого столетия; и затем сразу бешеный прогресс на сто с лишним лет. Похоже на то, как игроки вернулись после рабочей недели к заброшенной с прошлых выходных игре, и за сто пятьдесят лет прокачали нас до термояда. По какой причине антропосфера развивается подобными искусственными толчками, кстати, весьма редкими: обезьяна взяла в руки палку, добыча огня, порох и пар. Отчего после бурного развития мы уже полвека стоим на запасном пути, совершая массу псевдо-открытий во благо отдельных людей, по большей части касательно излечения их хворей, что, кстати, в долгосрочной перспективе ведёт к уничтожению иммунитета и соответственно неспособности противиться даже простуде, но при этом не в состоянии придумать и самой малости для развития вида в целом? Мы не отклонились от курса, просто усталый игрок включил пока автоматический режим и пошёл не спеша перекусить, или что они там делают для восполнения потраченной энергии. Скоро вернётся и даст нам какой-нибудь очередной лежащий на поверхности, до обидного очевидный ключ к развитию, и полетим радостно покорять близлежащие галактики, потому что время — то же пространство, изменяющееся под воздействием направленной энергии, а когда её много, как вблизи массивного тела чёрной дыры, то оно и вовсе перестает существовать. В безвременье КПД любого движения стремится к бесконечности, так что можно хоть пешком дойти вразвалочку до края вселенной, совершенно не устав, только всё равно это будет червивая возня поверх кучи навоза, вместо того, чтобы делом заниматься.
— Полагаю, мне следует теперь спросить, что есть дело, — проговорил Михаил после того, как собеседник неожиданно замолк на самом интересном месте.
— Кто бы знал. Но это что-то совсем рядом, так чтобы и шага сделать не нужно было. Где-нибудь в Тибете они чем-то подобным и занимаются, только я лично считаю, что коллективный разум — это уже зло. В монастыре слишком много условностей и авторитетов, чтобы мысль во всю полноту могла развернуться. Тут необходимо совершенное уединение, концентрация без внешних раздражителей, и тогда, если повезёт, что-нибудь и откроется. В общем, непросто всё это.
— Но, тем не менее, ты решил попробовать?
— Я? — слегка удивился Андрей. — Нет, что ты. Это ноша не по мне, здесь нужна душа чистая, в гармонии с собой, за которой не тянется след из ложного прошлого. Это большая удача, питаться истиной с рождения, а я уже достаточно отравлен. Иногда, бывает, промелькнет что-то, как у алкаша светлая мысль в угаре запоя, и исчезнет. Нутром чувствуешь что-то сильное, а не то что развить, зацепить не можешь. Но попытка эта сама по себе многого стоит. Ты не представляешь, какое это сладостное чувство, когда тебя хотя бы на долю мгновения коснулась истина. Как это возвышает над этим убогим, суетным муравейником, даёт понять, что ты на верном пути, и там, в конце что-то важное, главное. Ощущения неповторимые, — говорю как человек, некогда в порядке эксперимента по расширению сознания перепробовавший все известные наркотики. Познание — вот верх наслаждения, концентрированная эйфория, бесконечное счастье, как ни назови, всё меркнет по сравнению с истинным значением. Змей, который дал Еве попробовать этот плод, есть величайший человеколюбец в истории, за свою вредную инициативу, наверное, и изгнанный из рая, где ему, по чести сказать, было, видимо, порядочно скучно. Он теперь здесь, с нами, вот только, кажется, снова заскучал, и не к добру этот охвативший его сплин.
— Всё-таки не понимаю, как вся эта метафизика сочетается с представлением о том, что мы всего лишь персонажи чьей-то настольной или компьютерной игры?
— Именно лучше всего и сочетается. Программный код переломить трудно, но, возможно, и грядущее поколение роботизированной техники нам это ещё докажет. Сознание не есть материя, оно существует вне времени и пространства, ему все эти условности побоку, хоть бы даже и десять измерений сверху, для того и придана нам твёрдая оболочка, чтобы не выбивались из очерченных границ. Во власти своего тела я подвержен боли и страху, подчиняюсь всем без исключения законам хоть мироздания, хоть какой-нибудь зачуханной демографии, я смертен, то есть конечен, а значит — по умолчанию слаб. Это рабство — ни больше ни меньше, но оно не вечно.
— Полагаю, тем не менее, что лучше всё-таки не спешить с желанной свободой, — осторожно добавил Михаил, — оно и так вроде неплохо пока, да и остальное в своё время успеется, тебе не кажется?
— Прости, друг мой, но ты вот сейчас жалок.
— Это я запросто. Но мотив-то у меня вполне корыстный: не хочется раньше времени лишиться интересного собеседника и, смею предположить, близкого по духу человека. Не спеши оскорбляться, я в том смысле, что хотел бы того же, что и ты, но понимаю, что опоздал безнадёжно.
— Да нет, почему же, твоя идея и есть лучшее доказательство обратного. Это твой личный путь к гармонии, и хотя лично я против того игривого кровопролития, что вам всем мерещится, тем не менее, считаю, что тебе не стоит вообще задумываться об этих деталях. Нельзя ограниченным набором из имеющихся правил и законов охватить нечто принципиально иного порядка. На заре любой религии верующие только что не искали страдальческой смерти, желая как можно скорее отправиться на небеса, и с их точки зрения, например, сорок тысяч мучеников Фиванского легиона были редкостные счастливцы, в то время как остальной языческий мир с ужасом взирал на бесчеловечную расправу над лучшей частью римской армии. Мы не знаем истины, а без неё всё представления о добре и зле не более, чем набор отживших условностей, да и кто сказал, что мир биполярен? Если есть первое и второе, отчего не быть третьему и четвертому или, наоборот, единственному верному.
— Опоздал ты родиться. У фашистов бы тебе трудиться в отделе пропаганды.
— Зря ты так презрительно об этих товарищах отзываешься. Между прочим, те ещё были мистики, которые, к слову сказать, успешно выполнили свою историческую задачу — предотвратили гегемонию коммунистической диктатуры в масштабах планеты. Без них Сталин к сорок третьему владел бы отсталой в военном отношении Европой, а в сорок пятом, подмяв всю Евразию, методично сбрасывал бы на Штаты ядерные заряды с бомбардировщиков ТБ, у которых, если не забыл, потолок был недосягаем для всех истребителей того времени. Без немецких физиков Оппенгеймеру атомная бомба бы только снилась, а наш Курчатов при их, наоборот, содействии лепил бы «малышей», как расторопная хозяйка горячие пирожки. Это стало бы венцом развития человеческого общества, потому что без враждебного окружения сталинская система не рухнула бы никогда, и представь, какой бы это был скачок для выживания и развития вида в целом: ресурсы целой планеты целиком подчинены одной задаче, да мы на Марсе уже давно задолбались бы сверхурожаи яблок собирать, а термоядерный реактор стоял бы в гараже у каждого. СССР умудрялся тратить на военные нужды, если включить сюда разведку и прочее, до половины ВВП, и даже при этом лидировал в гражданских отраслях там, где требовалось: это же совершенно гениальная, действительно революционная форма организации хозяйства, если отбросить фактор цены отдельной человеческой жизни. А с исчезновением внешних, сколько-нибудь существенных врагов вся эта без исключения энергия могла быть концентрированно брошена на решение одной-единственной задачи: постройка Вавилонской башни была бы не сложнее возведения штатной радиовышки. Не исключено, что, сам того не понимая, ты, тем не менее, подсознательно снова пытаешься вернуть нас именно на этот путь развития.
— Честно говоря, я пока не думал о таких масштабах.
— Но зато кое-что важное уже уловил, и теперь нужно лишь отыскать подходящий вирус, а там он перенесется безо всяких границ и вопреки каким угодно карантинам и военным машинам. Всё вокруг, без сомнения, готово: информация распространяется, считай, мгновенно, складывается впечатление, что кто-то специально готовит мир для резкого перехода на новые рельсы. Мысль — не чума, от неё не убережешься в закрытом подвале, надо только дать ей первый импульс, хотя это-то, может быть, и есть наиболее сложное. Так вот запросто сломить хребет психологии обывателя не получится, здесь нужно будет сперва попотеть, но зато уж потом всё пойдёт, как по накатанной. Дерзайте, коллега, и могу лишь пожелать себе не дожить до того славного времени, когда Ваша идея обретёт первые, как всегда в таких случаях, гротескно ужасные формы новой действительности.
— Полагаю, если каким-то образом напророченное тобой и осуществится, то мне не помешает иногда совет-другой от умного человека. Так что оставим здесь по желанию заказчика нетронутый оазис.
— Боюсь, вот тут мне как раз и не с вами. Ты движешься, если хочешь, горизонтально: насаждаешь, предположим, даже высшую идею, но всё равно в рамках установленного кода, а это, как ты, надеюсь, успел понять, не совсем мой путь. Хотя никогда не говори никогда, надо ещё посмотреть, как всё сложится, здесь не поспоришь. Если честно, меня уже мутит от этих философствований, наверняка, у Сержа припрятана в машине бутылка хорошего виски, я знаю отличный рецепт: на треть напитка две трети горячего зелёного чая. Что ухмыляешься? Это называется здоровый консерватизм; получается отменный коктейль, скажу я Вам. Ну что, опробуем?
— Лег-ко, — для большей чёткости по слогам ответил Михаил, всегда готовый поддать в хорошей компании, — Сергея бы только найти, куда-то он пропал.
— Что его искать, дрыхнет внизу на диване, уникальное, доложу тебе, у него строение организма: может уснуть когда и где угодно по желанию, хотя бы и тысячу раз выспался. Хорошее сердце, надо думать.
— И чистая совесть тоже.
— Над этим ты, полагаю, уже начал работать?
— Есть немного, — они оба рассмеялись и пошли тормошить обладателя заветной бутылки, найдя его на самом деле спящим с книгой Гессе на груди: бедняга не знал, что любое произведение великого мыслителя написано с единственной благородной целью молниеносной победы читающего над бессонницей.
Всё ещё полуспящий Сергей отдал им ключи и посоветовал для более успешных поисков спиртного совершить известную пешую прогулку с эротическим уклоном: прерывание сна для него всегда было трагедией и, наверное, приговори его кто-нибудь к расстрелу, он в первую минуту рокового утра больше переживал бы о том, что ему не дали доспать, чем мучался перспективой сделаться обладателем рокового сувенира весом в девять граммов. Исследование автомобиля силами двух хорошо мотивированных следопытов быстро дало желанный результат, и, осчастливленные, они снова взобрались наверх, чтобы добавить чаепитию известной прелести. Михаилу, привыкшему пить в одиночестве, начинали всё больше нравиться такого рода дневные умеренные возлияния, когда, получив лёгкий допинг, можно было пару часов почувствовать себя на уровень выше обыденности без риска соответствующего похмелья утром. Вообще удовольствие без последствий, начиная с определённого возраста, порядочная роскошь в арсенале мужчины, и тем отраднее было открыть для себя эту новую тихую радость лёгкого подпития в компании понимающего — язык не поворачивался назвать — собутыльника.
Опытные в удовольствиях европейцы давно познали особенную прелесть употребления алкоголя в полдень, сделав бутылку вина традиционной частью обеденного натюрморта, но мы лишь только начинаем с опозданием впитывать ту часть заграничной культуры, которую следовало бы привить на всём просторе от Балтики до Владивостока. Механизация труда, свобода личности и независимость судебной системы безнадёжно померкли бы силой положительного воздействия на нацию перед бесценным навыком пить хороший алкоголь умеренно и со вкусом, но предприимчивые капиталисты не продают сие благо отдельно, непременно требуя покупки комплекта целиком с непонятными правами всяческих там меньшинств, толерантностью и противной духу русского мужика эмансипацией, зачем-то ограничивающей его в праве лупить дражайшую супругу, когда заблагорассудится. Так и приходится нам страдать, блуждая в темноте без помощи ориентиров, пока злорадствующие буржуи попивают у себя на родине Бордо и Кьянти, оставляя нашему брату только рюмку водки на столе.
— Послушай, а ведь какая бездна полезных удовольствий могла бы открыться русскому человеку, начни он обдуманно выпивать днём или даже утром, — перевёл разговор в новое русло Михаил, — не похмеляться, осознанно превращая разовую интоксикацию в тяжёлый запой, а именно стартовать алкогольный марафон, скажем, утренним бокалом домашнего вина за плотным завтраком, чтобы в обед логично продолжить чем-нибудь покрепче, не спеша поджаривая ароматный шашлычок на даче или в городском парке, а к вечеру, насладившись вполне и слегка подустав от десятичасового пьянства, вдарить под ящик по кофе с тортиком, потискать жену и в состоянии приятной усталости, вспоминая милые подробности ушедшего дня, захрапеть на мягкой постели, быть может ещё и выполнив напоследок необременительный супружеский долг. Идея в том, чтобы сделать алкоголь не физической потребностью изрядно перепившего накануне организма, а лёгким допингом многочисленных дневных увеселений, позволяющим избежать пресловутой зависимости. Таким манером при случае можно пропьянствовать хоть все подряд майские праздники и выйти следующим за Днём Победы утром на работу отдохнувшим и в меру свежим, поскольку ни разу не был превышен предельно допустимый порог. Удивительно, как в условиях отечественной массовой бедности не родилась эта полезная традиция, позволяющая, как минимум, наиболее эффективно использовать залитое в двигатель топливо, вместо того чтобы безо всякой пользы перерабатывать его во сне. Винни-Пух, ходивший в гости утром, был гений и предвестник новой реальности, способной переплюнуть любое обещанное коммунистами светлое будущее, но мы остались глухи к призывам обаятельного плюшевого мессии. Отчего так необходим нам пресловутый ночной покров, скрывающий всякие следы преступления, чтобы предаваться самому невинному развлечению? Что за страх и боязнь быть пойманными за руку, ведь это же самый настоящий бич нашего народа?
— Честно говоря, даже и не знаю, что тебе на это сказать. Мысль явно не новая, хотя лично я раньше такого не слышал, но не может быть, чтобы за сотни лет повального, можно сказать, пьянства никому не пришло в голову столь очевидное решение проблемы. Сам я тоже не фанат ночных приключений, и по очевидной причине всегда предпочитаю что работать, что отдыхать белым днём, но должен признать, что таким образом порядочно выбиваюсь из общечеловеческого графика. Странно и непонятно: ты за день устал, хочешь спать, а тут лишь самое интересное и начинается; какое-то форменное издевательство. Добрая треть наркотиков принимается, надо полагать, с единственной целью не заснуть раньше времени и как-то подхлестнуть сдающий позиции организм, а не ради причудливого кайфа. Известное дело, лишённый сна мозг практически совершенно перестаёт вырабатывать серотонин, равно как и иные сколько-нибудь приятные гормоны, так что здесь, хочешь-не хочешь, а приходится добавлять, как ты говоришь, допинг в виде алкоголя или чего покрепче. Так что могу с тобой лишь согласиться, бред полный: летом на пляже светит жаркое солнце, загорай, купайся, пей, кури, занимайся сексом и вообще наслаждайся жизнью, но вместо этого все отсыпаются по душным квартирам и ближе к вечеру, с больной головой, выползают в душ, собираются, наводят марафет, чтобы из одной душной клетки перебраться на ночь в другую. Не может быть, чтобы это было просто наследие времени, когда свободных дней в неделе практически не было, и поэтому любой загул не мог начинаться раньше ужина, ведь сутки напролет мы давно не спим именно в выходные.
— Может, дело в подсознании? В том смысле, что, привыкнув днём вкалывать, человек не способен до конца отдаться удовольствию развлечений. Всё-таки два миллиона лет эволюции против полувека узаконенного weekend-а — тот же случай, что и c калорийной пищей: ДНК помнит и знает, что нужно трудиться, пока солнце высоко, да набить брюхо под завязку и не даёт совершенно расслабиться. Всё-таки говоря о социуме, нельзя предполагать совершенное отсутствие мотиваций, не зря же дневной утренний свет удручающе действует после ночной гулянки — намекает, что пора и делом заняться. Вся жизнь современного человека — это конфликт стремительно, почти мгновенно в масштабах истории сменившихся приоритетов с накопленным за тысячи лет опытом, и это один из характерных примеров, когда приемлемый компромисс так и не был найден. Где-то мы смогли переломить ставшую частью нас привычку, но в основном трусливо спасовали перед могуществом природы, с готовностью подняв лапки кверху. Как ни крути, но всё приходит к одному и тому же — может, и нет никакой духовности, о которой ты говоришь, и что мне заодно покоя не даёт. Плюнуть на всё это и сделаться приматами, такими же, как все, ведь это же кайф невообразимый: не думать ни о чём, брать от жизни то многое, что она даёт современному человеку, каждый день отмерять тем, как много удовольствий смог ты себе подарить. Не такая уж глупая философия у всяких там сибаритов да гедонистов.
— Это не философия, — прервал его Андрей, — это признание окончательного поражения от собственной плоти. Мы живём в мире, где всё эфемерно, кроме только нашего сознания, и не растворить его в этой кипящей массе комплексов и желаний значит уже не зря появиться на свет. Знаю, что страдаю излишней безапелляционностью, но привыкни воспринимать всё, что я говорю с приставкой imho, потому что я ведь не навязываю своего мнения. Это мой путь, и я вполне готов предположить, что он может оказаться ошибочным, но другого для себя не вижу, так же, как, собственно, и ты. Интересно было бы знать, кто из нас в итоге окажется прав. Впрочем, главное, не превратиться в результате в перегной, который даст питательные свойства растущей наверху белокочанной капусте. Вот, кстати, ещё одна из загадок мироздания, что ни один абсолютно элемент в нём не исчезает: атомы вступают в реакцию, преобразуются в новые молекулы, но ничто, по сути, не конечно. Я готов был бы принять любые вечные муки всех возможных кругов ада, лишь бы это оказалось именно так: не то что боюсь забвения, но как-то не могу осознать возможность конца. Ведь абсолютной пустоты в нашем мире нет, так как же я могу стать ею? Объясните мне её природу, и Ваш покорный слуга охотно бросит все свои изыскания. Я смерти не боюсь — я её не понимаю.
В этот момент балконная дверь отворилась, прервав по законам жанра повествование на самом интересном месте, взамен явив сидящим чуть помятое заспанное лицо Сергея.
— Давайте потихоньку сворачиваться, — резюмировал он, — нам ещё часа три добираться, а дорога так себе, — и как-то даже немного обрадовавшись возможности деликатно прекратить ставший унылым разговор, оба собеседника как по команде заёрзали на стульях, демонстрируя готовность подняться и вообще следовать наполненным житейской мудростью указаниям в меру приземлённого товарища. Каждый из них, впрочем, был в достаточной мере индивидуалистом, чтобы слишком долго находиться во власти коллектива и некоторой общности интересов, в той или иной степени подразумевающей известный компромисс, а потому всех более чем устроила перспектива скорого прощания.
— Молока вот только не получится вам сегодня с собой дать. Как-то я запамятовал предупредить заранее соседку, вы уж не обессудьте.
Оба лишённые прелести откушать вечером натуральных продуктов, как могли изобразили на лицах причудливую смесь разочарованности с одновременным пониманием того, как непросто их исключительно занятому другу всё предусмотреть, быстро, пока тот не передумал наслаждаться одиночеством, собрали вещи и, поблагодарив за приют, сев в машину, удалились. Уже выезжая, Сергей вспомнил про специально привезённые для любителя вина несколько французских экземпляров, но, махнув рукой, решил завезти их в следующий раз, благо данный алкоголь при соблюдении условий хранения со временем лишь улучшает свои вкусовые характеристики, а что может быть полезней для выдержанного Бордо, чем поболтаться неделю-другую на дне багажника при температуре эдак в минус десять. Как ни странно, но этих знаний с лихвой достало бы, чтобы устроиться сомелье в хороший московский ресторан.
Гости уехали, а Андрей ещё долго смотрел в окно на опускающиеся сумерки, но вдруг мотнул резко головой, пробарабанил пальцами по столу и, подбросив несколько приунывшее тело, взялся готовить себе какой-нибудь особенный ужин. Особенность, впрочем, заключалась по большей части в хорошем вине, хранимом на случай крайней степени экзальтации, сиречь ощущению унылой безнадёги или, наоборот, состоянию необъяснимого восторга, и, не решив ещё, в какую именно крайность пришлось ему впасть сегодня, он первым делом откупорил бутылку красного и принялся за исследование содержимого холодильника.
Эстетствующий крестьянин был охоч до французской кухни, а потому в непритязательном с виду доме неизменно наличествовали минимум четыре вида сыров, маслины, охлаждённая сёмга, несколько соусов для спагетти, дижонская горчица, мидии и кальмары, говяжья вырезка с ближайшей фермы и курица. Андрей ещё в юности полюбил творчество Стендаля, усвоив с его помощью у знатоков по части умения жить французов ряд полезных навыков, к числу которых, безусловно, относилось и искусство вкусно поесть. Интересная судьба талантливого писателя, рождённого под властью Бурбонов, геройски затем воевавшего с ними в чине интенданта у Наполеона и закончившего жизнь в полюбившейся Италии ожидаемо расширила географию изысканных гастрономических пристрастий как автора, так и читателя, сообщив последнему страсть коллекционировать лучшее из съестного от Бретани до берегов Сицилии включительно.
По завершению некоторых приготовлений на стол явились спагетти с причудливым соусом из песто, мидий и пармезана, нарезанные дор-блю, бри, рокфор и Блё д’Овернь, слабосол домашнего приготовления и на десерт ассорти из датского печенья с какао. Всё это венчалось бутылкой Кот-дю-Рона пятилетней выдержки: достаточной, чтобы не отдавать нотами столового вина, но в то же время не слишком изысканного, чтобы сделаться подделкой, разлитой где-нибудь под Ногинском. Отрицание плоти отнюдь не предполагало в случае Андрея неумения её при случае радовать, и кулинарные фантазии одинокого философа нередко бывали одной из причин, по которой его посещали не такие уж и непритязательные барышни из соседнего областного центра. Примат духа над телом подчас имеет самые неожиданные проявления, и в данном случае ознаменовался достойным лучших шеф-поваров девизом «Всякая еда должна быть по возможности праздником».
Он не спеша накручивал на вилку тонкие изделия итальянской пищевой промышленности и чуть отрешённо читал наугад открытую в планшетнике книгу, время от времени разбавляя однообразный процесс глотком вина. Уделяя более внимания пережевыванию пищи, нежели содержанию литературного произведения, он, лишь пролистав с десяток страниц, понял, что увлёкся «Записками охотника» Тургенева. «Дела, и однако», — только и смог Андрей вымолвить в ответ на неожиданное открытие, но, тем не менее, продолжил увлекательное путешествие по миру крепостнической русской деревни.
Автор был похож на уличную шлюху, пытающуюся красиво описать собственные будни, а потому опускающую наиболее эпатажные подробности: впечатления от тёплой московской ночи, милые беседы с подружками-коллегами, увлекательные истории про их нелёгкую судьбу, редкие happy endings на ниве профессии, но вот подъезжает автомобиль, и героини выстраиваются в линию в ответ на призыв мамочки: «Одна на троих». Происходит монтаж непосредственно действия, и повествование уже пестрит описаниями нового дня и радует читающего следующей историей, а той, вчерашней, неистребимо жизнерадостной девки из воронежской глуши на страницах уже нет, как нет её и в реальной жизни, ну да что поделать — бывает.
Вино, к счастью, вполне себе примиряло с трусливой избирательностью классика, равно как и с непомерно растянутыми описаниями однообразных пейзажей, так что спагетти вскоре переместились во вместительный желудок довольного гурмана, а потому настало время поистине величайшему творению французской нации. Отечественные переводчики окрестили его как «сыр с благородной плесенью», видимо, по советской ещё привычке считая благородным всё, что приходит к нам из мест западнее Рейхстага, и нельзя сказать, чтобы в этом случае они совсем уж не угадали, потому что таявшие одна за другой во рту удивительные симфонии вкуса, купаясь в вине, лишний раз напоминали их обладателю, что нечто полезное всё-таки удалось сотворить человечеству за долгие годы эволюции. Ему иногда думалось, как хорошо было бы разменять жизнь на ежедневную сказку где-нибудь в предместье Биаррица, чтобы, обнимая вечерами милую сердцу подругу жизни, которую придётся, тем не менее, притащить из России, так как по очевидным причинам французы слишком увлечены едой и вином, чтобы думать ещё и о генофонде, он будет день за днём провожать в атлантический океан красочный закат и, наблюдая, как кровавое солнце шипя погружается за горизонт, чуть заметно вздрагивая, вспоминать иногда об оставленной где-то в другом измерении родине, такой далёкой и почти нереальной. Подобное тихое счастье, в общем-то, доступно любому москвичу, получившему в наследство от бабушки жилплощадь, стоит лишь усердно пару-тройку лет поработать, чтобы скопить на тридцать-сорок французских квадратных метров, и, покинув третий Рим, переместиться на землю обетованную.
Но Андрей знал, что в этой волшебной стране его действенной натуре очень быстро станет невыносимо скучно, но только уже без возможности что-либо изменить: билет в один конец, поскольку, раз подсев на этот наркотик, вряд ли найдёшь в себе силы заново открыть дверь в холодную неприветливую Россию, потому что все мы безнадежно отравлены той поистине уникальной степенью личной свободы, которая даётся нам внутри границ нелюбимой родины. Не права избирать и быть избранным, но возможности творить на своих двадцати сотках всё, что угодно — строить воздушные замки или устанавливать рабовладельческий строй, любить или, наоборот, убивать, и всем без исключения соседям будет глубоко начхать, что же такое мы там делаем, покуда тень от разросшихся на богато удобренной человеческими останками почве деревьев не помешает расти огурцам на их жиденьких грядках. «Как много в этой жизни удовольствий. Слишком много», — пронеслась в голове уже лежавшего на кровати Андрея последняя мысль, и он погрузился в эйфорию крепкого, вызванного удивительным сочетанием вкусной еды и хорошего вина глубокого сна.
На одном из светофоров, справа от спешивших обратно в столицу любителей уединённых бесед на обледенелом балконе остановилась машина, приличная иномарка среднего класса, эдакий городской кроссовер, объятый несколько чрезмерным весельем. Номера выдавали молодых жителей столицы, спешивших после удачно проведённых на природе выходных вернуться в город, чтобы, может быть, урвать ещё немного веселья перед тем, как снова раствориться в студенческой массе. Отличить беззаботных грызунов весьма податливого в связи с повсеместной коррупцией отечественного гранита науки от офисных работяг в такой ситуации весьма просто: достаточно, взглянув на вынужденного соблюдать известную трезвость водителя, понять, что за эмоции его обуревают. Тот, для кого утро будет означать бесконечные пробки на пути в опостылевшую контору, лишённый алкогольного допинга, никогда не сможет находиться на одной волне с продолжающей гульбанить компанией, более того, против воли на лице его сквозь плохо сидящую маску будет волей-неволей проскальзывать глухое раздражение, и, неприветливо поглядывая в зеркало заднего вида, он непременно испортит настроение остальным. В данном же случае веселье было подчеркнуто всеобщим: спереди двое молодых людей что-то громко обсуждали, в то время как три девушки за ними, громко смеясь, передавали друг дружке шампанское, которым наслаждались прямиком из бутылки. Ещё не испорченная офисной рутиной молодость демонстрировала жизнерадостность, энергию и уверенность в счастливом будущем.
— Отчасти проблема потерянности нынешнего поколения, — неожиданно заговорил до этого молчавший Сергей, кивнув в направлении соседей, — состоит в гарантированности определённого набора благ, который, если внимательно посмотреть, достаточно широк, при том, что это не требует сколько-нибудь существенных усилий. Сытый желудок, сексуально раскрепощённые партнеры или хотя бы порнография, лёгкие наркотики, кино и музыка, компьютерные игры и телевидение заполняют досуг современного человека, не обременяя его за это сколько-нибудь тяжёлым трудом. То, что раньше было прерогативой исключительно богатых и состоятельных, теперь доступно абсолютному большинству золотого миллиарда и во многом является демотивирующим фактором, когда речь заходит о карьере и самореализации. Нынешняя мода заниматься до 30 лет образованием продиктована отнюдь не жаждой знаний и уж тем более не потребностью рынка, задыхающегося от социальных обязательств, но является прямым следствием удовлетворённости тем, что почти де-юре имеешь, пока ты молод и непритязателен.
Честолюбие — одна из немногих оставшихся мотиваций, не дающих мировой экономике окончательно рухнуть под грузом социалки, то, что хоть как-то заставляет работать, чтобы получить больше современного не хилого прожиточного минимума, о котором не мог и мечтать какой-нибудь французский буржуа семнадцатого века. Добавь сюда же гарантированную свободу плюс права личности и получается совершенно бессмысленно посвящать свою жизнь работе, когда можно упиваться всеми прелестями дауншифтинга на Гоа. Не пойми превратно, я лично считаю, что расслоение планеты на развитые страны и остальную рабочую кость во многом оправдано, так как помимо того, что создаёт огромный рынок сбыта и, соответственно, производственную базу, ещё и даёт возможность развитому обществу выплеснуть контрпродуктивный элемент в более удобную для последних среду. В результате получается что-то вроде естественного отбора, когда, избавляясь от трутней, почти уже коммуна рабочих пчёл посвящает себя труду, не важно насколько созидательному, но важно, что они потребляют больше и больше.
Впрочем, это детали, в главном я с тобой согласен: мы сейчас имеем ситуацию натянутой пружины, огромное количество энергии, запертое в душном сознании, готовое вырваться и бросить себя на алтарь сколько-нибудь существенной идеи. Идеология умерла, массовая религия скомпрометировала себя, быть может, навсегда, семья и брак низведены до чисто бытовых отношений, и вся эта штука бурлит, как хорошая бражка, по капле выдавливая из себя крепенький такой первач, хлопнув который, наш русский человек сметёт начисто и без того не слишком твёрдые устои окружающего его общества. Честно говоря, я раньше полагал, что из этого может выйти что-нибудь созидательное, но чем больше окунаюсь в нашу затею, тем больше понимаю, что никакое созидательное начало в человеке в принципе не способно устоять против чистой энергии, которую даёт власть силы или, лучше сказать, своего собственного права, не подлежащего ни суду, ни тем более сомнению. Жаль только, что мы никак не оторвёмся от этой большевистской основы, честно говоря, всегда приятно быть первопроходцем и придумать что-то новое, чем идти по стопам пусть и неглупых людей.
И всё-таки мне не даёт покоя вопрос — зачем это нам? Ведь никто же ни черта не понимает. Подумай, мы все ближе к цели, но всё меньше ощущаем, для чего, зачем всё это нужно. Пока не поздно, давай сменим вектор, зачем нам этот осознанный суицид? Не лучше ли стать самой банальной националистической организацией, но с настоящим идейным базисом? Чтобы не мочить беззащитных продавцов на рынках, а что-то посерьёзнее. Скажем, на теракт в Москве ответить взрывом мечети: доходчиво, идейно и понятно, а уж поддержку в массах мы всегда с такой позицией найдём, равно как и спонсоров да меценатов, если даже не негласное покровительство каких угодно силовых структур. Чем тебе не власть, в конце концов. Знаю, уже говорили об этом, но мы вполне способны будем сохранить как идеологию, так и независимость. С масштабом тоже не будет никаких проблем — под знаменем борьбы с исламским терроризмом мы потихоньку зародим в сознании обывателя пару простейших мыслей: первая — что ислам, может, и не экстремистская идеология, но, тем не менее, это идеология экстремистов, так почему бы не удалить раковую опухоль при помощи некоей химиотерапии — убив, попутно, в сотни раз больше здоровых клеток, но при этом решительно победив болезнь. Ну и вторая, уже отчасти прозвучавшая деталь замысла — ислам не религия, но идеология, противопоставляющая себя всему и всем, не поддающаяся ассимиляции вера, пытающаяся всякое государство сделать теократическим, и, наполняя для начала вакуум любого общества своими ценностями, затем выдавить остальное, чтобы заполнить абсолютно всё пространство законами шариата. Даже устройство их напоминает армию на походе: если это, к примеру, республика в составе нашей страны, то внутри она имеет роды и тейпы, наподобие дивизий и полков, связанные железной дисциплиной и, чаще неписаным, но от того не менее эффективным уставом в виде традиций, своих собственных законов и так далее. Да мусульманство как суперэтнос в мировом масштабе давно тянет на себя одеяло главного козла отпущения, которого так не хватает современной экономике, в которой всё логично: есть золотой миллиард, огромный азиатский рынок рабочей силы, там же круглогодичный Диснейленд для взрослых в виде целых государств, зарабатывающих секс-туризмом, а вот такого же перманентного театра войны нет. Это — существенный недостаток: война в сочетании с отлаженным ВПК, это тот же спрос, только намного более гибкий и контролируемый, который будет потреблять ровно столько продуктов перепроизводства, сколько будет нужно экономике в данный конкретный момент. Помимо прочего, это эффективный канал выброса недовольных размеренной жизнью пассионариев, в том числе таких, как мы с тобой, чтобы они не нарушали общий размеренный ход событий.
Конечно, для западного мира ситуация очень удобная — они могут бороться с перепроизводством за океаном, как бы на другой планете, а у нас друзья-мусульмане сидят под боком на Кавказе, но именно поэтому нашему обществу и недостаточно просто войны, тут нужен всеобъемлющий механизм, когда солдаты стреляют на фронте, а доблестные труженики тыла режут и взрывают у себя во дворах и районах. Мы оседлаем ту же, воспетую тобой энергию масс, только дадим ей другое, менее самоубийственное направление, и попутно откроем новое чувство постоянного дружеского плеча, когда свой пойдёт за своего и уже одним этим будет прав. Не нужно мучиться с утверждением права силы, когда гораздо проще дать право пусть даже сначала просто бить, но рано или поздно всё равно убивать, но за Родину же, мать её. «ЗаРежь — За Русь» не пойдёт, очевидно, для официального девиза, но как негласный боевой клич — очень даже. И в итоге мало того, что мы организуем силу, с которой придётся считаться власть имущим не менее, чем с нашей группой, только вот в первом случае они сделают это с гораздо большей охотой — уж извини, не мог удержаться от иронии, мы вдохнем свежее дыхание в гниющую уже заживо русскую идею и русскую нацию. Да, соглашусь, это невообразимо пошло и далеко не так красиво и кроваво, как любите вы с Иваном, но зато носит на себе отпечаток хоть какого-то созидания, осмысленной цели, к которой можно стремиться и которой можно достичь. Я не знаю, как понимать твоё это сосредоточенное молчание: ты внимательно слушаешь или со своей высоты просто не находишь нужным комментировать, но мне последнее время слегка претит вся эта мутно-мета-физика, ради которой ты предлагаешь нам идти на костёр.
Михаил действительно сидел молча, без какого-то характерного выражения на лице, которое могло бы сказать собеседнику что-нибудь о настроении его мыслей. Как неплохой руководитель, он понимал, что Сергей для члена группы, а значит, для части механизма чересчур усердно высказывал сомнения в верности их цели, но стоило отметить, что делал он это всегда тет-а-тет, то есть сознательно избегая малейшей возможности уронить авторитет его как руководителя и в глубине души, видимо, радуясь, если его удавалось переубедить. Опять же пока, хотя с каждым разом всё менее охотно, подчинялся и чисто, так сказать, начальственному окрику «не рассуждать», если по какой-то причине не хотелось, а чаще, как с сожалением признавал Михаил, нечего было ему ответить.
Он не был руководителем на работе или лидером в группе по призванию, скорее по необходимости меньше трудиться в первом и реализовать свою идею во втором случае, а потому любил полемику, радовался, видя эмоции на лицах, хотя и понимал, что это уводило всех от цели. Из того, что он слышал, только Иван, казалось, говорил толково и по делу, а главное — исключительно в рамках принятой на вооружение идеи, но он так же привитым чутьём руководителя понимал, что это брожение происходило большей частью от длительного бездействия, невозможности приложить свои силы к какому-то стоящему или хотя бы просто конкретному делу, которого им так не хватает и ради чего, по сути, все они и пришли в группу. То, что говорил ему сейчас Сергей, не имело ничего общего с его идеей по содержанию и весьма отдалённо подходило ей по форме.
Показательно, насколько плохо все члены группы, кроме опять же Ивана, понимали их предназначение, раз высказывали подобные предложения, и Михаил сначала хотел нарочито грубо осадить Сергея, даже предложив ему воспользоваться пока ещё открытой на выход дверью, и это было бы единственно верным ответом, но ему почему-то захотелось утвердить своё положение лидера вопреки здравому смыслу и даже самой концепции его идеи, заключавшейся в том числе в исключительном праве силы. Ему показалось, что будет тоньше обдурить самоуверенного Сергея обычной словесной казуистикой, поиграть в игру, которую Михаил сам когда-то придумал и так любил: взяв за основу любую более-менее социально значимую проблему, имеющую два полярных варианта решения, поочередно вслух вымышленному оппоненту доказывать то одно, то другое. Смысл игры состоял в том, чтобы мгновенно, без малейшей паузы, не теряя нити разговора и силы убеждения, перестраиваться с одной точки зрения на противоположную по абсолютно произвольному во времени знаку — в идеале хлопка кого-то вроде ведущего, который заодно и смог бы оценить качество исполнения трюка. Михаил много раз практиковал это, но запомнился ему самый первый его поединок с самим собой, где, как он особенно любил, возникшая ситуация слегка отдавала идиотизмом. По случаю задержки месячных его очередная девушка, подозревая материнство, обратилась к нему с извечным вопросом «Что делать» и приготовилась выслушивать ворох увещеваний в пользу аборта. Абсолютное большинство мужчин всегда идут на поводу у этого трюка, потому что страх нежеланного отцовства сковывает у них способность трезво мыслить, а даже малейший шанс стать папашей отбивает любую охоту поиграть с ситуацией. Так, хорош тот игрок в покер, кто сможет рисковать и оставаться хладнокровным не на соревновании с существенным призовым фондом и утешительным призом для проигравших, а поставив на кон всё своё состояние или вообще не имея в случае проигрыша иного выхода, кроме как пустить пулю в лоб обременённой непосильными долгами головы. В случае же с потенциально залетевшей подругой не требуется и этого. Важно понять, что если женщина в принципе задаёт вопрос, а не начинает с утверждения, что она хочет рожать, значит, она не готова ещё становиться матерью и просто пользуется ситуацией, чтобы водрузить на мужчину всё бремя ответственности — в том числе материальной, и вины за принятие решения, а заодно в перспективе навсегда получить сильнейший аргумент во всех спорах и внутривидовых, так сказать, разборках. В ответ на заданный вопрос необходимо, во-первых, ни секунды не сомневаясь, хотя и не проявляя радости, предложить ей рожать, а во-вторых, основным аргументом выставить что-нибудь абсолютно непрактичное, вроде божьего греха или нежелания быть убийцей новой жизни, в общем, продемонстрировать полное невнимание к бытовой стороне вопроса. Мол, это судьба, значит, будем жить вместе и воспитывать нашего ребёнка. Любая здравомыслящая невлюблённая — потому что влюблённая сразу захочет рожать — женщина от такой готовности придет в ужас. Ещё не начав, она уже проиграла: возможности обвинить в чем-либо положительного будущего папашу нет, а спрашивая, как и на что они будут жить, она сама переходит на сторону доказывающей целесообразность аборта, а мужчине остается только в конце концов согласиться с такими жестокими, противными его одухотворенному естеству грубыми материальными доводами. После этого останется максимум потратиться на аборт, нежно подержать перед дверью к доктору за руку и подставить плечо для не очень искренних рыданий после. Весьма возможно, что после этого Вас даже полюбят.
Так вот, следуя своему нехитрому правилу, Михаил бодро отрапортовал своей подруге, что в принципе всегда готов к отцовству и считает это дело единственным стоящим предназначением мужчины, заботливо не упомянув ничего про материальную сторону дела, о которой как будто даже противоестественно и кощунственно говорить перед лицом величайшего божественного таинства — зарождения новой жизни, пусть даже и попавшей в святая святых для совершения этого священнодействия по ошибке, затерявшись в хитросплетениях женского организма, опасно соседствующих на выходе из прямой кишки. Вместо обычной благодарной готовности всё-таки сделать аборт, несостоявшаяся мать его будущего чада вдруг всерьёз заявила о своей непременной готовности стать таковой, раз провидение послало ей в проводники, безусловно, лучшего из мужчин, и было бы непростительным малодушием не воспользоваться данным конкретным подарком судьбы. В припадке благодарности и умиления, она путалась в приоритетах, то обожествляя произошедшее с ней, то логично предполагая, что случайное зачатие после анального секса имеет мало общего с судьбой знаменитой тёзки Девы Марии, она принималась восхвалять немного потерявшегося Михаила, но, так или иначе, мысль дала корни и основательно поселилась в её голове. Случилось так, что безотказное правило дало одну на миллион осечку, потому что не предназначалось к практикованию на психически не очень здоровом материале, и незадачливому папаше предстояло поплатиться своей холостяцкой жизнью за недостаточную наблюдательность. Тогда впервые Михаил почувствовал силу идеи и мысли, правильно приложенных к человеческому сознанию или даже просто сиюминутному восприятию действительности. Именно этот незначительный эпизод убедил его в том, что в среднестатистическом человеческом мозге есть набор скрытых рычагов воздействия, обусловленных непростой смесью инстинктов, социальной среды и усвоенной, благодаря последней, манеры восприятия.
Впрочем, в тот момент ему было не до рассуждений, ибо перед ним стояла задача, пусть и не общечеловеческого масштаба, но зато прямо задевавшая интересы его собственной персоны, а потому Михаил, движимый мгновенным озарением, без подготовки и какого бы то ни было плавного перехода предложил заплаканной Маше поиграть в его любимую игру, так сказать, слов. Не понимая сути происходящего, влюблённое теперь создание мгновенно согласилось и, плохо уяснив суть, но зато искренне сочувствуя выбранной теме запрета абортов, уже почти что жена и мать, вытерев слёзы, она первый раз хлопнула, чтобы услышать точку зрения за:
— Помимо очевидного — того, что аборт является узаконенным убийством заново рождающейся души, — говорил он горящим глазам своей выдуманной оппонентки, — это опасная операция, могущая и вовсе нарушить хрупкий баланс женского организма и как бы в наказание за преступления лишить несчастную возможности когда-либо быть матерью.
Маша охотно закивала, оправдывая известную к своему имени нелестную присказку «с Уралмаша», но не забыв правил игры, тем не менее, радостно и громко хлопнула.
— Быть матерью добровольно, — не изменяя выражения лица, говорил Михаил, — чувствовать осознанную потребность дать не просто жизнь новому существу, но воспитать полноценного члена общества, образованного и умного, обласканного любящими родителями и потому готового шагнуть в этот мир.
Снова хлопок, уже, впрочем, менее игривый.
— В котором при таком подходе останется не так уж много людей. Не чрезмерная ли осторожность приведёт скоро, к примеру, нашу страну к вымиранию титульной нации, замене её менее расчётливыми представителями Средней Азии и Кавказа? Не заслуженная ли это кара за отказ от предназначенного нам природой и богом в пользу эфемерных ценностей западного общества? Плодитесь и размножайтесь — сказано даже в библии.
Хлопок.
— Две тысячи лет назад, когда навыки письма и арифметики считались высшим образованием. Умение обуздать свои страсти, не отдаваться до конца чувству, пусть даже и такому светлому как материнство, отличает нас от животных, и разве не гуманнее ограничить в желаниях себя, дабы подарить воспитание будущим детям, которые…
По лицу Маши всё так же струились слёзы, но их счастливое происхождение было уже не так однозначно, когда он ласково смотрел ей в глаза и ровно, не запинаясь, утверждал одно за другим; очередной хлопок.
— Которые имеют право решать, жить им или нет. Не слишком ли мы много берём на себя, пусть же наши чада, когда вырастут, осудят нас, если у них хватит совести. Что любой из нас выберет между детским домом и забвением, невозможностью родиться? Очевидно, что детский дом…
Хлопок.
— Только вот долго придётся ждать ответа от собственной спермы, наделённой, по мнению целого сборища клерикалов и их последователей, сознанием. Таким манером преступлением является любой половой акт в презервативе, а уж за мастурбацию и вовсе нужно тащить на костёр, не так ли?
Хлопок. На этот раз по лицу. Стоит всё-таки усомниться, что заслуженно, подумал Михаил, ведь за какие-то полчаса юная Маша пережила целую гамму доселе неизвестных ей большею частью прекрасных эмоций: любовь, восторг и в финале, как всегда в жизни, разочарование и ненависть. Чуткая душа ещё влюблённой девушки без дополнительных разъяснений поняла смысл разыгранной перед ней словесной партии в шашки, и, осознав проигрыш, молча собрав немногочисленные вещи, удалилась из жизни несостоявшегося отца. Романтической справедливости ради стоит отметить, что они встретились через несколько лет, когда она стала уже немного повзрослевшей начинающей жёсткой карьеристкой, и теперь уже Мария, она была почти благодарна ему за когда-то полученный урок и даже готова была, смеха ради, к набору положенных в таком случае gratitudes в постели. Однако предпочитавший уже к тому времени алкоголь, Михаил избежал продолжения встречи, тем более что с него вполне достаточно было увидеть такое яркое материальное доказательство правильно подобранного воздействия идеи на отдельно взятое человеческое существо очень, кстати, приятной наружности.
Именно такие больше воспоминания, чем размышления, побудили Михаила забавы ради опробовать остриё своего любимого оружия на попавшемся под руку Сергее, и потому, вместо того, чтобы послать его куда подальше, он поддался соблазну и, выбрав самое слабое место обороны противника, заговорил:
— Если уж тебе так не терпится созидать, то оставь в покое все эти тейпы и роды. Это, по сути, интуитивная и закономерная реакция группы людей на отсутствие работающих государственных институтов. Не более, чем случайность то, что за основу выбран был обычай предков, который в других обстоятельствах остался бы на свалке истории.
Вот, к примеру, тейп озадачивается наличием собственных представителей во всех сферах жизни, власти и так далее — от врачей-учителей до таможенников, депутатов и милиционеров: то есть фактически создаёт своё собственное мини-государство там, где неэффективны имеющиеся государственные институты или хотя бы более эффективны тейповые. Вслед за этим создаётся что-то вроде системы налогообложения и социальной помощи, когда более старшие и, как правило, успешные помогают молодым или переживающим трудный период с тем, чтобы и они, когда сделают карьеру или выйдут из трудного положения, делились доходами в пользу подрастающего поколения. Это не нарыв и не язва, а наиболее гармоничная в условиях слабого государства форма существования людей, которая делается гражданами своего собственного мирка, в котором не будет коррупции, потому что милиционер дядя, а районный депутат — брат жены свояка, где твои права гарантированы стоящим за тебя большинством, а у тебя самого есть чувство плеча без всяких судорожно-кровавых поисков русской идеи. Нашим людям бы перенять эту модель, а не пытаться её разрушить: тогда и влиять на юридическую власть было бы проще, да и нам с тобой и остальными нечем было бы заниматься, потому что даже адресный террор нашёл бы противодействие в виде целого родственного клана, скованного настоящей дисциплиной и жаждущего мести, а потому поэффективнее любого из карательных органов, силами которых, кстати, они вполне смогут воспользоваться, так как, следуя родовой доминанте, уже взращены там свои прокуроры и прочие бойцы.
Не скрою, мне немного лень сейчас вести этот диалог, но ты подумал бы на досуге о том, что именно выбрал альтернативной целью для противодействия, и предложил чего-нибудь поинтереснее. А что касается нашего, как ты говоришь, бесперспективного, кровавого пути, так на это ответить ещё проще: девять десятых населения западного мира, к которому, хотя и с рядом оговорок, можно отнести и нашу любимую родину, ничего абсолютно продуктивного за свою жизнь не делают.
Современная модель ценностей, морали и законов делает человека лишь послушным потребительским инструментом в руках производителей материальных благ, и любая другая роль будет для них исключительно вредна. Одна десятая ещё кое-как сеет-жнет, лечит и учит, и даже если ради мира во всём мире предположить, что их деятельность выходит за рамки привитых потребительских инстинктов, то ведь всё равно добавить к ним можно будет единицы — в общечеловеческом масштабе — людей, всерьёз посвятивших себя науке или искусству, то есть истинному творчеству. Заметь, здесь я не заставляю творить китайских рабочих или вьетнамских крестьян — их судьба есть добровольное рабство: умереть на рисовом поле или у швейного станка, работая на локомотив человечества — золотой миллиард.
И вот эта каста избранных, на которую работает восемьдесят процентов населения планеты, решила во имя каких-то там семейных ценностей превратиться в банальных потребителей, чья цель в жизни сводится к тому, чтобы родиться, хорошенько погулять до тридцати, затем лет сорок заниматься каким-нибудь ненужным трудом, попутно рожая детей, и потом ещё лет двадцать готовить себя к переходу в вечность. Впервые за всю историю главной задачей человека всерьёз, и с точки зрения морали и религии в том числе, утверждено получить от жизни как можно больше удовольствия (читай, потребить максимальное количество ресурсов), плюс непременное воспроизводство. Всё — и я совершенно не преувеличиваю. Да, всегда были избранные богом или обстоятельствами, проводящие жизнь в праздности, от римских патрициев до средневековых феодалов, но никогда общество и тем более духовенство не говорило им: молодцы, так и надо, жрите погуще да трахайтесь почаще, потому что всё остальное есть блажь и признак несостоятельности в жизни. Из нас последовательно и очень успешно делают животных, но в зоопарке — уже не способных прокормить себя самостоятельно в условиях дикой природы и потому зависящих от пайки, весь труд которых состоит в том, чтобы жрать. Вместо того, чтобы доставать меня вопросами, реши для себя одну простую вещь — ты хотел бы, чтобы твой сын принадлежал к этому прирученному зверинцу? Сделал средненькую карьеру, завёл придурковатую жену, подарил папаше внуков и провёл жизнь перед монитором и телеком, иногда откусывая кусочек семейного бюджета на шлюху или холостяцкую пати в Таиланде? И, к слову, если ты надеешься, что правильное воспитание сможет победить систему, то очень зря: под твоим крылом он ещё походит по театрам, но выпущенный в свободное плавание, с тем большим остервенением набросится на запретный плод. Если тебя это устраивает — брюхать поскорее первую подвернувшуюся бабу и не компостируй мне мозг, если нет — утрись и готовься пока, благо, дела скоро будет много, — проговорив это, Михаил снял с лица маску раздражения и, как будто вспомнив о чём-то, усвоенным у Андрея приёмом резко сменил тему разговора. — Но вообще, конечно, дела у нас чудные, три вопроса русской интеллигенции эволюционировали до одного: зачем? То есть — для чего тебе бабы, дорогие рестораны, престижные курорты, сомнений не вызывает, а тут вдруг понадобилось разобраться. Долдонишь одно и то же, самому не надоело? Духовным наставником никогда быть не стремился, так что могу посоветовать забить сей чудесный вопрос в поисковике и найти у коллективного разума исчерпывающий ответ. Выпить ничего нет?
— Вино для Андрея, но у меня нет штопора.
— Не мой случай. Я про вискарь?
— Тогда точно нет.
— Ну и пошло оно всё, буду спать, — с этими словами он опустил спинку сиденья и, закрыв глаза, попытался хотя бы немного подремать.
Пороговое состояние между сном и бодрствованием приятной дурнотой укачивало его нервно подрагивавшее тело: он различал едва уловимый шум мотора, гул зимней шипованной резины, изредка сигнал какого-нибудь особенно раздражительного участника движения, чувствовал, как машина притормаживает и снова набирает скорость, перестраивается из ряда в ряд и с завидной целеустремленностью везёт его в манящую неизвестность.
— Просыпайтесь, мужчина, — толкнул его в бок Сергей, — приехали.
— Где мы? — обычный вопрос разбуженного, но не до конца проснувшегося ещё человека.
— На Земле. Ты же выпить хотел, да и у меня что-то настроение паршивое, видимо, всё-таки перебрал вчера слегка: пока вы дрыхли, уговорил бутылку красного.
— Похмеляться, значит, — живо отреагировал Михаил, — честно говоря, не люблю общество страдающих ярко выраженным алкоголизмом, но для тебя, так и быть, сделаю исключение. Ведите меня, мой нежный интоксицированный друг.
На этот раз это был просто бар без музыкальных изысков, разве что расположение на крыше в меру высотной по московским меркам башни добавляло некоторый колорит. Сидя у стеклянного панорамного окна, начинавшегося от самого пола, можно было испытать нечто наподобие ощущения парения в небе, когда под ногами в темноте расстилается вечно не спящая Москва. Они заказали односолодовый и, вынужденные разговаривать о чём угодно, кроме того, что их на самом деле объединяло, после непродолжительного обсуждения качества местного пойла переключились на расстилавшийся внизу пейзаж.
— Ты обращал внимание, как любой, хорошо освещённый ночью город обязательно кажется сверху красивым, даже если внизу откровенная помойка, — задумчиво проговорил новоиспечённый алкоголик, — когда не видишь и не слышишь мелочей, всё кажется прямо-таки возвышенным, если не сказать одухотворённым, будто действительно какая-то сила скрыта в этом чёртовом муравейнике. Один большой римский амфитеатр, где в меру способностей можно променять жизнь, то есть труд на хлеб и зрелища по весьма, кстати, заниженному курсу, зачем мы вообще здесь, что в нём хорошего?
— Заметь, ты стал ненавидеть его не раньше, чем пересёк границу Cадового кольца, мой дорогой философствующий пьяница. Нормальное поведение среднестатистического наркомана: клясться завязать, уверять себя, что этот укол точно последний, но лишь когда в кармане лежит уже доза. Не переживай, это всего лишь размягчающее действие алкоголя, под его воздействием часто становишься меланхоличным, обиженным на весь свет ребёнком, — приятное ощущение, для того многие и пьют: чтобы поплакать, вдоволь пожалеть себя, налюбоваться всласть собственным ничтожеством и так далее по пунктам, нормальный такой мазохизм, скрытый глубоко в природе человека.
— Что же в этом нормального?
— Может быть, я не так выразился. Хотел сказать, что в страдании есть мощнейший импульс, который заставляет двигаться вперёд, и он гораздо сильнее любого другого. В основе творчества должна лежать трагедия, а любое нетривиальное действие по сути своей творчество и есть.
— Предположим, но когда, например, для того чтобы обеспечить счастье любимой женщины, вчерашняя посредственность становится инициативным жестким хищником, это ставит под сомнение твою привитую от Андрея страсть к безапелляционности.
— Отнюдь. Тебе же не придётся работать втрое усерднее, чтобы свить тихое семейное гнёздышко, а полунищей лимите — да. Разве это не печально: не жалея себя, рвать зубами всё, что ни попадя, вместо того, чтобы наслаждаться гармонией с милой в уютном загородном доме? Не забудь ещё, что, рискуя в любой момент потерять свою ненаглядную, если вдруг ей попадется некто, с кем счастье возможно и без надрыва. Сама любовь и есть величайшая трагедия: много ты видел довольных жизнью влюблённых пар? Зато сколько одиночек, годами вздыхающих о том, кто её или его бросил и мечтающих о новом сильном, но уже обоюдном чувстве. Хотя здесь не претендую на истину в последней инстанции, опыта маловато. У тебя разве что совета дельного спросить.
— Здесь я не помощник.
— Ой ли? Как говорили в романах девятнадцатого столетия. Не помню вот только, кто именно.
— Если не помнишь, то зачем начинать?
— Не могу с Вам не согласиться, а сейчас — извини, мне пора на время посвятить себя самым приземлённым материям и подготовиться к завтрашней встрече с горячо любимым экспатским начальством, которое не преминет при случае воткнуть шило поглубже в мой и без того довольно настрадавшийся зад, и я хочу дать им как можно меньше возможностей для удовлетворения их столь милых садо-мазохистских потребностей, — было очевидно рискованно так бросать Сергея наедине со своими мыслями, но это был осознанный и оправданный риск с целью его немного встряхнуть и вернуть в необходимую колею.
Стороннему наблюдателю, хорошо знакомому с обоими, озвученные аргументы показались бы не слишком сильными для такого неглупого слушателя как Сергей, но вся постановка его вопроса напоминала ревнивую женщину, почти что уличившую мужчину в измене, но, не понимая, что ей дальше делать, она почувствовала вдруг необъяснимый страх и потому страстно ждёт любой самой пошлой лжи, которая её разуверит. Она поверит в неё охотно и вытеснит из памяти неприятное воспоминание, лишь бы всё было как прежде, потому что, только столкнувшись с риском потерять, начинаешь по-настоящему ценить.
— Выходит, по-твоему, что недостойны жизни те, которые живут лишь ради самих себя да своих детей, пусть даже и производя попутно что-то не слишком, впрочем, нужное? Эдакий большевизм наоборот: пролетариев в Азию или к стенке, а творцам — везде у нас дорога и почёт. Очередной эксперимент вроде коммунизма, а вспомни, как ведь хорошо всё начиналось: адресное воздействие на произвол властей, понятные цели и задачи… Впрочем, соглашусь, это уже что-то. Удачно тебе сохранить зад в целости, — грустно усмехнулся Сергей.
— Благодарю покорно, но засим, как опять же любили изъясняться всё в том же девятнадцатом веке, спешу откланяться: с самого утра нужно быть непременно в тонусе, — привычная универсальная отговорка офисного сотрудника, годная на абсолютно любой случай. — В перманентном, так сказать, тренде.
— Ты хоть значение этого слова знаешь?
— В общих чертах, — сделал неопределённое движение рукой Михаил. — Звучит красиво, не мог удержаться. До скорого; хотя особенно надоедать не стану, но разве что так просто увидимся. И завязывал бы с этим, — он указал на заботливо обновлённый официантом бокал, — не всякому пойдёт впрок, уж поверь опытному пользователю.
— Обещаю не увлекаться. Тогда до встречи, — и пожав, не вставая, протянутую руку, Сергей переключился на вид из окна.
ОСЛОЖНЕНИЕ
Дни Михаила полетели быстрее по очевидной причине: раздав подобно хорошему руководителю подчинённым ЦУ, можно было, расслабившись, дожидаться окончания делегированной работы. При всём желании невозможным казалось обвинить себя в осознанном бездействии или хотя бы манкировании обязанностями лидера группы: дело продвигалось, и так уж случилось, что теперь ему оставалось лишь пребывать в ожидании, не слишком, к слову, томительнoм, поскольку всё свободное время он мог с кристально чистой совестью посвящать Ирине. Отношения их с тех пор не то чтобы слишком уж продвинулись, хотя бывший и стал маячить несколько отдалённее, впрочем, упорно отказываясь исчезнуть из поля зрения совершенно. Женщина с трудом расстаётся с не оправдавшимися надеждами на светлое будущее, отчасти вследствие того, что на построение последнего ей отмеряно существенно меньше времени, но более, может быть, всё же в силу того особенного инстинкта собственничества, который не позволяет ей отпустить прошлое, покуда она всесторонне не удостоверится в перспективности будущего. И хотя весьма часто этот затяжной процесс взвешивания приводит к весьма плачевным результатам, переломить глубоко засевшую природу всё-таки трудно.
Как ни отвратительно было такое сознавать, но Михаил должен был признать, что эта неистребимая интрижка косвенным образом поддерживала его в известном тонусе, добавляя остроты тому, что иначе давно могло превратиться для него в рутинное увлечение: его любовь отчётливо искала страдания, находя в этом оправдание будущему предательству, а именно таковым он считал по отношению к ней свою неизменную верность идее. Она изменяла ему, но и он готовился изменить ей, и таким причудливым образом осуществлялось торжество справедливости, благодаря которой в душе его воцарилась гармония. В остальном всё складывалось как нельзя лучше: определив нового любовника на роль домашнего питомца-утешителя, она избавила последнего от столь раздражавшего его шумного общества кого бы то ни было, предпочитая доселе регулярные походы в опостылевшие заведения тихим, почти семейным вечерам, к счастью, ярко контрастировавшим с последующим бурным сексом.
Он стал больше общаться с Иваном, который оказался ближе всех по духу да и просто был рядом, трудясь с ним под одной крышей. Почему-то считается нормальным выбрать подругу жизни, исходя из принципа удобства, но собеседник или тем более друг должен быть непременно лишён всяческой утилитарности. Дела у того продвигались неплохо, его вроде бы собирались перевести в штат, что неудивительно, поскольку в нашей стране любой работоспособный, умеющий делать и получать результат, а не рыдать под грудой бумаг, не в силах выбраться из трёх сосен, обязательно рано или поздно будет отмечен и в меру возможностей продвинут, хотя бы вокруг и царствовали повальное кумовство и блат. Когда он успевал ещё и корпеть над, так сказать, программой, оставалось неразгаданной тайной, но то, что работа продвигалась, сомнения не вызывало. В один такой вечер пятницы, когда Ирина, не удержавшись, всё-таки нарушила пост и отправилась в очередной фешенебельный полузакрытый клуб, куда её вряд ли пустили бы без сопровождения богатого спутника, чтобы как-то отвлечь себя от невесёлых, отдававших глупой ревностью раздумий, Михаил позвонил вечно занятому партайгеноссе-идеологу и предложил встретиться «не по работе», как счёл он корректным подчеркнуть.
— С радостью, — живо отреагировал Иван, — как раз только квартиру снял, так что приезжай, устроим в некотором роде новоселье, — и, назвав адрес конечной станции метро, пообещал встретить его в назначенное время.
Они долго, около двадцати минут шли пешком на шум приближающегося МКАДа, пока не оказались перед стандартной панельной девятиэтажкой постройки конца шестидесятых, где на третьем этаже помещалась клеткообразная однокомнатная, хотелось сказать, камера с видом на котельную во дворе.
— Зато дёшево, — пояснил сияющий хозяин, — и владельцы показались адекватными: даже без депозита обошлось, хотя к чему он здесь, — действительно: всё — от мебели до сантехники — сохранилось ещё со времён социалистического государства, а потому вряд ли претендовало стать предметом судебного разбирательства в случае расторжения контракта, — мне, в общем, нравится. Понимаю, что тебя кoрежит, но это первое моё отдельное жильё, так что романтика пока что преобладает над суровой правдой жизни, и, надеюсь, так продлится ещё долго. Опять же, есть всякие бытовые мелочи, вроде посуды и даже постельного белья, хотя и застиранного почти уже до дыр. Так что нечего морду кривить, жильё под ключ со всеми удобствами.
— С чего ты взял, что мне здесь что-то может не нравиться. Я бы тебе, коренному избалованному москвичу, порассказал, как устраиваются в столице приезжие труженики, да травмировать нежную психику не хочу. Раз тут такой all inclusive, значит, должны быть, полагаю, стаканы, — и он вынул из рюкзака зелёную литровую бутылку, - с новосельем Вас, дорогой товарищ и верный адепт ордена деятельных вершителей справедливости.
— Служу принципам ОФФО, — смеясь, отдал честь Иван, — какие-нибудь ёмкости непременно отыщутся.
Вопреки поговорке, не всякий русский любит быструю езду, но зато уж точно всякий советский не откажется от дружеской посиделки на кухне вечером пятницы в компании желанного собеседника и хорошего пойла. И хотя оба они были сравнительно молоды, однако этого оказалось достаточным, чтобы общее для всех детей Cоветов прошлое невидимой нитью связывало их получше иной религии или мировоззрения. Тот, кто помнит единообразные на всём пространстве огромной страны детские уличные игры, аппараты газированной воды за одну и три копейки, а в столице ещё и дополненные ассортиментом почти волшебных заграничных вкусов, первые длинные очереди к палатке так называемого мягкого мороженого и звенящую, кладбищенскую тишину дворов, когда все от трёх до тринадцати, несмотря ни на какие обстоятельства, включая даже собственную смерть, в восемнадцать ноль-ноль по воскресеньям прилипали к экранам телевизоров, на которых, упиваясь гротескной жадностью, отправлялся в очередное путешествие за наживой вечно недовольный дряхлый селезень в компании, сообразно менявшейся приоритетам общества, трёх внуков-социалистов — тот всегда узнает своего.
Половина горючего была успешно залита в баки, рутинные тосты за встречу и новое жильё пройдены, а потому настало время более серьёзного, ещё пока трезвого, но уже более откровенного разговора.
— Скажи, почему ты не хочешь хотя бы попытаться дать своей идее более широкий размах? — спросил Иван то, что, видимо, давно не давало ему покоя. Обшарпанную квартиру на окраине в последнюю очередь можно было подозревать на наличие прослушки, а потому, решив использовать редкую возможность поговорить, что называется, по душам, он решил не откладывать в долгий ящик.
— Потому что не вижу в этом необходимости. На первом этапе, по крайней мере. Я предпочел бы, чтобы мы были последовательными и сначала осуществили то, что уже обсудили и запланировали.
— Предположим, но я хотел бы узнать, как пусть в теории, но ты видишь развитие: в долгосрочной перспективе.
— У меня такое чувство, что ты это развитие уже увидел. Так не стесняйся же, излагай. Нет, я серьёзно, пока что твои мысли были нам очень полезны.
Иван охотно принял предложение. В этот момент он был похож на любимого ученика, отвечающего урок. Уверенный, что сможет, как всегда, приятно поразить учителя своими знаниями, он тем более подчеркнуто принял какую-то одному ему ведомую ученическую позу (только что не хватало еще парты, на которой он мог бы сложить руки одна на другую) и приготовился говорить. Трудно было не позавидовать этой почти детской порывистости и непосредственности взрослого уже человека, с которой он сейчас будет вещать о том, как следует кого-нибудь убрать с поверхности так насолившего ему чем-то земного шара.
— Я говорю о войне: не в контексте военных действий, а в более широком смысле. Война, возможно, самое естественное состояние русского человека. Война против кого-то, но не очень принципиально, за кого. Образ врага настолько соблазнителен, что заставляет даже самых образованных и далеко не узколобых русских людей глотать пошлейшую из наживок. Особенность национальной ярости в том, что она может быть направлена на кого угодно — хотя бы и на самых близких людей. Поэтому гражданская война всегда реальна в русском обществе, независимо от степени его благосостояния. Ненависть к кому-то может объединить в России любые противоборствующие стороны, потому что упоение войной выше любых местечковых противоречий.
— Предположим, но ребята из администрации президента уже поработали на этой почве, и весьма удачно переключили эту ярость на соотечественников и не очень с Кавказа и иже с ним. Это более понятный, приятный, а, главное — слабый враг, чем раскрученная чекистами государственная машина. Потом — такая вражда негласно поддерживается и сулит даже некоторые политические или прочие дивиденды, а ты предлагаешь поменять её на бесперспективное сопротивление номенклатуре.
— Не понял насчёт бесперспективного.
— Сейчас поймёшь. Чтобы где-нибудь в райцентре центральной России мочить в сортире нерусских, достаточно сколотить группу из, скажем, двадцати спортивного сложения человек, и это получится сила, которая мало того что будет добиваться своих целей, достаточно легко наводя страх на окружающих не славян, но получит ещё много приятных мелочей по ходу. Местной администрации явно хватит если не ума, то чувства самосохранения, чтобы прокормить такую третью силу, не подверженную тлетворному влиянию хоть какого-нибудь закона. Они оформят их в какую-нибудь молодёжную организацию патриотов, выделят помещение для собраний, парочку не очень хлебных мест для сбора податей на текущие нужды и в результате получат неплохо контролируемую группу отмороженных товарищей, готовую при необходимости переключить свой гнев с чёрных на смежных, так сказать, граждан: всяких там серых и не очень. Ты пойми, что такие действия мало того что найдут поддержку голосующей общественности, так ещё и в распоряжении местной власти появится собственный карательный отряд, уж с десяток-то гладкостволов они легко смогут оформить на несудимых, положительных спортсменов. Пару тонированных девяток — и вот у тебя собственная группа быстрого реагирования, неподведомственная никому.
— Такая группа рано или поздно выйдет из-под контроля.
— Отнюдь. Прокуратура не меньше администрации будет заинтересована в таких опричниках, у них ведь тоже частенько руки бывают связаны. И прокуратура же при необходимости разом закроет всю компанию как организованную бандгруппу. И теперь подумай, насколько приятнее молодёжи будет заниматься такими вот патриотичными делами, чем без финансирования и на голом энтузиазме бороться с системой. Это хорошо в большом городе, где легко затеряться, а в тридцатитысячном райцентре ты всегда на виду. Предваряя твои комментарии: более взрослые, читай — семейные — люди в такую авантюру и вовсе не полезут, у них есть дела поважнее. Для нас они пока что в лучшем случае лишь молчаливо поддерживающая масса, но не более.
— То есть ты считаешь, что эта идея нежизнеспособна.
— Начнём с того, что это ещё далеко не идея, а просто твои мысли. Если ты раз угадал с РОА, то не стоит почитать себя уж сразу за Робеспьера. Прости за жёсткость, но говорю как есть. Сама мысль интересная, и я не сказал, что не согласен с ней, я лишь говорю, что она не нова, уже кем-то апробирована, но ценность такого инструмента воздействия для меня так же, как и для тебя очевидна. Подумай о том, что можно сделать, чтобы иметь при необходимости, а я всё ещё не согласен, что нам это обязательно понадобится, этот дополнительный инструмент. Я не прошу же тебя оформлять это в виде презентации в power point, просто обсоси что ли это, обмозгуй, продумай детали. Пусть это будет, как любят говорить в американских фильмах, план Б, без которого нам ведь тоже не обойтись.
— Знаешь, у меня такое ощущение, что папа успокаивает меня после того, как провалился мой юношеский прожект украсить школу воздушными шариками, и, подарив всем радость, тем самым избавить школьников от наркотиков. Прошу тебя, не стесняйся при случае рубить сплеча, если мой идейный, простите, мысленный, генератор начнёт давать сбои, но позволь мне донести мою сырую, но всё же мысль до конца.
— Валяй, — устало вздохнул Михаил и, подлив в бокалы, чокнулся: оставалось надеяться, что опьянение слегка поубавит пыл оратора.
— Итак, насчёт размаха. Мне всё меньше верится, что здесь есть какой-то практический смысл. Может, ты боишься потерять контроль над ситуацией, когда этот снежный ком станет достаточно большим и неуправляемым. Но без нашей единой направляющей любые эти силы быстро пожрут сами себя. Вон, в конце перестройки и девяностых какой был бешеный выброс энергии, и куда она делась? Перестреляли друг друга в бессмысленных разборках, а немногие оставшиеся — покорно, а главное добровольно и даже охотно подставили задницу под чекистов и ментов, был бы хоть какой-то порядок. Они не смогли организоваться, понимаешь, и сами не смогут никогда. Даже наша олигархическая, так сказать, интеллектуальная элита и та не смогла перешагнуть через жалкие личные — даже не амбиции — комплексы и объединиться в силу, способную взять в руки власть. И сейчас, думаю, даже радуются, потому что есть барин, который пусть тысячу раз несправедливо, но рассудит, а хоть бы даже и вовсе отнимет предмет спора; не досталось соседу, так и уже хорошо. Им всем, от мала до велика, нужен пахан, которого они могли бы бояться, перед которым трепетать и лазать на карачках, и дело тут совершенно не в мифическом чеховском рабе, а в чём-то гораздо более сложном, и я не уверен, что мне удалось-таки это угадать, но факт от этого не меняется: сами по себе они не сила, так чего ты боишься?
— Не боюсь. Но для достижения поставленных нами целей достаточно нескольких сплочённых железной дисциплиной профессиональных пятёрок.
— Каких целей? — почти брызгая слюной, перебил Иван. — Что ты сам считаешь конечной целью всей затеи? Нет, я понял насчет влияния на власть имущих посредством выборочного террора, ну, положим, всё получилось, и мы стали политической силой, способной накладывать право вето, но что дальше? Во-первых, чем больше мы существуем на нелегальном положении, тем с каждым днём больше шансов раскрытия. Пусть даже призрачных, мизерных, в чем я, кстати, не слишком уверен, но их будет всё больше, а ты ведь отмерил своей группе целый век. Вода камень точит, количество, к несчастью, имеет неприятное свойство переходить в качество, или ты и на законы мироздания хочешь вето накладывать? Нужна цель, по возможности, или как там получится — быстрый, но зато уж точно конечный результат в виде — чего? Куда это всё должно нас привести по твоему сценарию — так рано или поздно к яме в подмосковном лесочке. Ты не подумай, я не то чтобы очень уж против, я только не понимаю — за что.
— Переведи что ли дыхание. Запыхался аж, — в этой бессвязной и очевидно бесперспективной попытке свести в неудачную шутку их разговор больше, чем в любых словах, обнажились сомнения Михаила. Что ему было ответить этому горе-Троцкому? Что ему хорошо сейчас, в этом моменте, вот здесь вести разговор с неглупым собеседником, который ещё пока по-собачьи, но уже с таким опасно человеческим сомнением в глазах смотрит и ждёт от тебя ответа. Поэтому он ухватился за самое очевидное — то, что лежало на поверхности, и просто, спокойно глядя в глаза своему оппоненту, ответил как когда-то сказал ему Сергей:
— Много крови хочешь.
Иван будто только и ждал этого: он до сих пор сохранил эту детскую привычку искренне радоваться и горевать, а потому сейчас весь прямо-таки просиял. Михаил почему-то с усмешкой подумал, что если угодно будет судьбе и она вознесёт их на мифический Олимп, тот будет вершить свою кровавую справедливость вот с такой же ребяческой непосредственностью.
— А кто сказал, что кровь — это плохо? На планете семь миллиардов, никому не помешает маленькая чистка. Ты всерьёз думаешь, что человек — более социальное существо, нежели животное? Дай ему право насиловать и убивать беззащитных, но обязательно виновных в чём-то, и ты убедишься в обратном. Обдолбанный боевик-подросток из племени тутси может запросто вырезать целую семью враждебного клана, но хотя бы ему и наплевать на мораль, он понимает, что осуществляет своё право силы. Мы же для начала дадим нашему отечественному современного разлива юноше, к слову, зверю поопаснее африканских детей природы, право убивать во имя правды и справедливости. Да никакой кокаин не сравнится с таким кайфом. Ведь это уже было сто лет назад: ожидание священного огня, очищающего от скверны. Получилось тогда очень неплохо, и сейчас получится. Мы право силы сделаем социальной справедливостью, а такие слова, как мораль, сомнение и даже бесчестие исчезнут из лексикона. Мы оставим, как ты правильно сказал, только нашу собственную честь офицера, переименованного в адепта, партийца да хоть бы и в жопу с ручкой, и будем крутить ею, как захотим.
— Не знаю, это уже какой-то утопический размах.
— Не знаешь или не хочешь? Ты уж определись, пожалуйста. Я знаю точно, что ты не боишься, в тебе хватит воли перешагнуть через что угодно.
— Зачем тебе это? Ведь власть для тебя не самоцель.
— Да ни зачем. Не задавай идиотских вопросов. Это нужно, и всё тут. Я так чувствую, ощущаю и плевать хотел на остальное.
— То есть ты готов отправить под нож чуть не миллиарды просто потому, что так понимаешь их предназначение?
— Просто потому, что я так решил. И не слишком, к слову, будет жаль эти миллиарды, коли они дадут пустить себя на убой. Если эта страна или даже вся планета будут настолько глупы и бесхарактерны, что допустят кого-то взять и переиначить мироустройство, то грош им цена, значит, сама теория эволюции отправляет их даже не на смерть, а просто на свалку, и я в таком случае лишь инструмент. Раз мы ни разу не покушались на Сталина, то, значит, вполне заслужили его расстрелы и лагеря, разве не так? Какого чёрта должны быть защищены законом те, кто ради своего благополучия не поднимет и задницу с дивана? Свобода и неприкосновенность человеческой жизни, данные всем и каждому по умолчанию, — это и есть величайший разврат, пострашнее какой-нибудь там педофилии, атеизма и прочего, которые являются лишь следствием. Я даже готов согласиться на свободу по праву рождения, но ты должен быть готов за неё побороться с тем, кто хочет у тебя её отнять. А если ты мало того что не борешься, но ещё и льёшь воду на мельницу своего поработителя, то и рабство будет заслуженным. Пойми, я не строю никаких иллюзий, но если, к примеру, этой стране в очередной раз достанет идиотизма прогнуться под фанатика, движимого юношескими комплексами, то плевать и на всё её народонаселение.
— Как-то ты нелестно о себе отозвался, — снова, но уже искренне шутил Михаил. Он ещё, наверное, не проиграл войну, но сражение обернулось для него сокрушительным фиаско и, уподобившись лучшим из полководцев, он встречал его достойно: не праздновал труса, но и не хорохорился, а спокойно шёл сдаваться с белой тряпкой в руках, пытаясь в такой ситуации сохранить что-то действительно для него важное — достоинство.
— Да, оговорочка по Фрейду, — тут же улыбнулся Иван, как всегда совершенно неожиданно для собеседника круто поменявший и тональность разговора, и сам разговор. — Не знаю, может, и правда, мне в юности мало девушки давали, вот я и озлился, и мой невостребованный тестостерон замахнулся на великие свершения, вместо того чтобы спокойно и регулярно эякулировать в рот какой-нибудь смазливой туповатой блондинке.
— Ты не переживай, — спешно развивал юмористический тон Михаил, — симпатичных блондинок, конечно, немного, но уж с высоты таких свершений ты пару-тройку себе точно заведёшь, чтобы было с кем скоротать вечер за интересной беседой после многотрудного дня. И они тебя даже искренне — в меру своих скромных эмоциональных способностей — полюбят, потому что как же им не любить власть?
— Я вижу, ты уже просто смеёшься, а между тем — покопайся в своей собственной душе: какие только грязные неудовлетворённые мысли ты там не найдёшь, а выливается это всё в благороднейшие из порывов. Может, это даже и логично, только мне нет до всего этого особенно дела: я чётко знаю, во что верю, и если нужно, положу на это жизнь, а породилось это детскими комплексами, пиратскими рассказами про капитана Блада или внушилось хоть самим Создателем — мне, клянусь, глубочайшим образом до фонаря. Кладу с пробором, и баста.
Так и не получив ответа на мучивший его вопрос, Иван, тем не менее, оказался достаточно чувствительным к настроению собеседника, чтобы снова отложить это в некотором смысле разбирательство до лучших времён. Вместе с камбоджийским солнцем он пусть и немного, но всё же впитал поразительную способность азиатов ощущать человеческую слабость или даже просто неуверенность, а потому ещё быть может раньше Михаила понял, что тот ещё сам не до конца разобрался с будущим, отдавая, по-видимому, все силы чересчур требовательному настоящему. Что ж, он и здесь мог быть ему полезным, додумав то, до чего не дошли руки у слишком занятого руководителя. Преданности идее в нём было не меньше, отсутствием эрудиции он не страдал, зато смотрел на проблему шире и потому не создавал искусственных препятствий там, где ровная степь расстилалась до самого горизонта.
— Давай сменим тему, я услышал твою точку зрения, ты вроде бы мою, так что пока более чем достаточно. Только вот, наслушавшись про масштабные планы решительного и в некотором смысле коренного обновления зажравшегося общества, хочу спросить: что есть совесть в понимании человека вроде тебя, партайгеноссе? — зевком скрывая волнение, спросил Михаил. И хотя непосредственно к делу это и не имело отношения, ему давно хотелось пощекотать себе нервы ответом Ивана на этот обычный для любого другого вопрос.
— Боюсь, это будет слишком длинно и при том не слишком занимательно.
— Так ведь и времени у нас полно, и мы всё равно о чём-то должны говорить, — как бы вяло парировал Михаил и снова налил из зелёной бутылки по причитающейся случаю дозе.
— Ну, смотри, я предупреждал. Тут требуется некоторая прелюдия к финальной картине. Представь себе средне, так сказать, статистического, успешного, к примеру, московского мужчину. Чиновника лет за сорок, начальника отдела где-нибудь в налоговой или не бог весть какой районной администрации. Человек, как принято говорить, в теме, но всё-таки не гэбист какой-нибудь насквозь прогнивший. Заколачивает этот товарищ себе потихоньку денежки, так что есть у него хорошая квартира на западе столицы, дом квадратов триста по Минскому шоссе, по привычке именуемый дачей, новый здоровенный «Мерседес», оформленный на тёщу, — характерная черта, свидетельствующая о гармоничных отношениях в семье, и пара жилплощадей поменьше первой для подрастающих детишек. С женой они давно живут общностью интересов посредством различных кроватей, она и сама вполне понимает, что её ухоженный муженек ещё очень даже нарасхват, да и тягаться с его молодыми шлюхами ей как-то не пристало, а местами даже и унизительно: законная супруга как-никак. А супруг — да, очень даже ничего для своих лет, непременно загорелый, регулярно посещающий мужской салон красоты, дорого и стильно одетый с повадками средней руки победителя: это когда денег достаточно в целом на всё, но всё же не настолько много, чтобы можно было вообще ни о чём не заботиться, потому как всё само приползет и полюбит.
И по такому случаю есть у этого столичного денди неизменная любовница, в том смысле, что всегда кто-то есть, но меняет он их регулярно, так что редко какая больше года у него выдерживает. Он ей снимает отдельную квартиру в центре поближе к своей работе, благо это очень удобно — можно и в обеденный перерыв заглянуть давление сбросить, и по утрам хорошо до конторы добираться: меньше десяти минут на машине. Безусловно, каждая из них уверена, что проживает не в зачуханном спальном районе по причине собственной исключительности, а опытный содержатель не спешит их в этом переубеждать. К слову, о содержании: при наличии жилплощади в Москве это стоит дополнительно пару тысяч долларов в месяц да всяческие там иногда обоюдно приятные поездки с подарками, и за эту весьма, к слову, доступную цену вы получаете вершину красоты, молодости и сексуальности, потому как любая баба понимает, что лучше гарантированный заработок и крыша над головой, чем самые там блестящие золотые мальчики на «Бeнтли» с весьма туманными перспективами.
Итак, вот картина их милой, тоже почти семейной идиллии. Заезжает он к ней частенько, почти через день, потому что мужик в целом ещё молодой, почти непьющий, правильно питающийся и с либидо у него всё очень даже в порядке. Отдельного описания заслуживали бы все те постельные, назовем их, ухищрения, на которые его, к примеру, девятнадцатилетней Анюте из Брянска — почему нет — приходится идти, чтобы её избалованный женским вниманием благоверный наконец кончил, но поскольку приехала она в Москву сразу после школы, то хоть и не загремела каким-то чудом в проститутки, но всё же быстро освоила весь внушительный набор столичных сексуальных пристрастий, так что постоять за себя может вполне. Регулярно, опять же, штудирует порноканалы, которые включены предусмотрительным папиком в пакет цифрового телевидения, и таким образом остаётся очень даже в тренде. Аня в череде любовниц у нашего героя на особом счету, так как удачно сочетает в себе молодость с редко присущей ей в наши дни соответствующей физиологией всяческих приятных уголков своего тела, потому что в своё время от переизбытка ума притащила с собой в столицу ещё и невинность, столь ревностно оберегаемую и чудом сохранённую, учитывая красоту её обладательницы. Сей, впрочем, атавизм она быстро по приезду пожертвовала одному известному фотохудожнику, на деле оказавшемуся обычным мальчиком с фотоаппаратом, чей громадный объектив по большей части и убедил её в полезности столь решительной жертвы во имя блестящего будущего топ-модели, но результат тем не менее налицо — всего два года нерегулярной половой жизни, так что её новый обладатель прямо-таки временами блаженствует.
И вот однажды благодетель остаётся у неё ночевать после бурного вечера пятницы, когда отмечали день рождения какого-то большого начальника, и ему пришлось волей-неволей слегка подвыпить, хотя и сопровождая процесс регулярным приёмом активированного угля. Предчувствуя утреннее похмелье, он предпочёл ночевать не дома, чтобы быстрее скоротать потом день за чем-нибудь приятным в компании юного тела, а потому притащился к ней в первом часу ночи, благоухая дорогим коньяком и в более чем жизнеутверждающем настроении, которое счёл нужным продемонстрировать, лишь только перешагнув порог двери. В результате Анюта добрых минут сорок демонстрировала чудеса оральных ласк, пока утвердивший-таки своё мужское превосходство гость не вырубился мёртвым сном.
Просыпается он по усвоенной привычке рано, даже в выходные никак не позже восьми тридцати утра и застает в целом приятную картину, состоящую из, во-первых, не слишком отчётливого похмелья, которое, как известно по опыту, легко победить при помощи утреннего секса, холодного душа и плотного завтрака. Во-вторых, погода прямо-таки шепчет — на улице ранневесеннее греющее солнце, жене он, помнится, весьма правдоподобно доложил, что переночует у Семён Борисыча, чтобы не являться домой пьяным, так что, зная о сегодняшнем поводе, супруга охотно поверит, что благоверный провалялся весь день с выключенным телефоном, мучаясь припадками рвоты. И, наконец, в-третьих, в его немолодом уже возрасте такие неожиданные всплески хорошего настроения нужно ловить немедленно, чтобы использовать на все сто процентов, а потому он протягивает руку и достаёт из знакомого бюро у кровати презерватив, быстро натягивает его на готовый по случаю вчерашней интоксикации член, стягивает с девушки простыню и обнаруживает её спящей в самом удачном положении — на животе, потому что средство контрацепции ему нужно не из боязни заражения — на этот счёт Аня проинструктирована строго, с намёком на последствия вплоть до физической расправы, но в качестве смазки, а самое главное — для защиты самого дорогого от всяческой гадости, которую можно встретить в глубинах столь приятного, но всё же анального отверстия. Дыша перегаром, он забирается на неё сверху, восемьдесят с гаком килограмм, и издевательски шепчет: «Доброе утро», облизывая ушко плотоядным языком. Аня сообразить не успевает, как оказывается вовлечённой в бурный анальный секс, который, как хорошо известно и ей, и тому, что наверху, требует всё-таки некоторой подготовки, а потому палитра ощущений у неё этим утром весьма яркая, и все как на подбор не из приятных. Обычному гетеросексуальному мужчине, и в том числе мне, трудно представить, какую боль чувствует задавленная пыхтящим от возбуждения сорокалетним мужиком девочка, а она только тихо стонет и глотает бегущие по щекам слёзы, потому что у её благодетеля натура весьма трепетная и к тому же очень чуткая, а потому он строго-настрого запретил ей ещё в самом начале их нежного романа каким-либо образом демонстрировать боль или даже дискомфорт, потому что не принадлежит к разряду тех извращенцев, что получают удовольствие от подобного.
Можно, конечно, и посмеяться над выдуманными страданиями девушки, но о чём бы она сейчас ни думала: от сожалений по поводу того, что не училась, как следует в школе и не поступила потому в институт, до лютой ненависти ко всем без исключения представителям мужского пола, но очевидно, что переживания эти явно не сахар. И хотя её стойкая женская психика, безусловно, переживёт и сегодняшнее приключение, всё-таки представь на мгновение картину отвратительного почти что изнасилования, когда полненький жизнерадостный чиновничек отчаянно загоняет своё вонючее копыто в юное, созданное для любви прекрасное тело. Понимаю, что звучу как последний зелёный романтик, но всё описанное есть только преамбула к основному действию, которое, не пугайся, будет намного короче.
И вот этот хрен, хотя и изведавший за жизнь немало наслаждений, но всё-таки пыхтящий с похмелья над задницей постанывающей молодой симпатичной любовницы, наконец-то доходит до пика своего возбуждения, начинает нести какую-то совершеннейшую, пошлую околесицу, потому что не станет же он стесняться собственной девки, трясётся всё больше и в результате — хрипя и только что не хватаясь за сердце, выполняет назначенную ему природой функцию размножения. Его накрывает поощрительная волна серотонина, и, боясь, как бы не вырубиться сразу спать, он слезает со своей жертвы, оставляет на полу использованный презерватив и, всё ещё немного шатаясь, бредёт в ванную. Хорошо знакомая с его расписанием Аня, пару минут отлежавшись, сползает медленно с кровати, корчась от боли, которая преследует любое её движение, подбирает презерватив и идёт готовить истязателю завтрак.
Кушает наш мужичок как положено, а потому с утра ему следует смастерить овсянку, омлет, почистить от кожуры два яблока и обильно полить домашним малиновым вареньем обезжиренный творог. Соответствующий набор свежих продуктов всегда наличествует в её холодильнике, да и сама она последнее время полюбила эти сытные сбалансированные завтраки, после которых даже молодой, всё ещё растущий организм спокойно при случае доживает без подпитки до вечера. Сегодня, впрочем, по причине уж слишком болезненного передвижения приготовление занимает чуть больше времени и к тому моменту, как закутанный в халат, сияющий здоровьем папик по традиции целует её в щёку, прежде чем сесть за сервированный стол, на последнем не хватает половины требуемых блюд. Но по счастью, он сегодня как-то чересчур весел и потому, в другое время нетерпимый к малейшему нарушению собственных привычек, спокойно принимается за овсянку, так что она успевает закончить вовремя омлет, равно как и почистить яблоки. Творог, как последнее в череде утренних блюд, она оставляет напоследок и, размазывая по брикету варенье, чувствует, как за спиной заканчивается мерное жевание, и слышит многозначительный вздох.
Опоздав меньше чем на десять секунд, но и таким образом балансируя на грани скандала и какого-нибудь изощрённого наказания, она, уже забыв про утренние впечатления, заискивающе улыбаясь, смотрит ему в глаза, когда перед ним наконец-то появляется финальный аргумент в победоносной битве с утренним похмельем. Секунду он сомневается, пока Аня, затаив дыхание, ждёт своего приговора, но вот пелена рассеивается, взгляд снова становится светел, и, великодушно прощая эту маленькую оплошность, наш герой принимается за творожок.
«М-м, как вкусно», — только и повторяет он, чавкая, поддерживая в себе удачно пойманное утром хорошее настроение. Сегодня он будет сама благосклонность, потаскает свою девочку по магазинам, сводит в дорогой ресторан и, подарив напоследок ещё немного барской ласки, отбудет до понедельника в лоно семьи, чтобы снова выслушивать разглагольствования жены о покупке дома в Испании, стращать раздолбая-сынка кадетским училищем и выполнять другие привычные функции главы процветающей под жарким апрельским солнцем ячейки столичного общества.
— Как-то я недооценил твой талант рассказчика, — вмешался Михаил, — давай, может, уже ближе к телу.
— Я предупреждал, что выйдет долго, так что теперь уж слушай. Впрочем, я как раз в самом финале, потому что на совесть смотрю применительно к самому себе. Так вот — будь я на месте этого чиновника или на любом другом, но чтобы иметь возможность позволить себе называть подобное рутиной, то смог бы и непременно проделал бы всё то же самое, кроме лишь одного, — Иван остановился, как будто ещё раз взвешивая, стоит ли говорить до конца, но вдруг, мотнув головой, продолжил, — кроме вот этого чёртового творожка. Может, только ты-то это и поймёшь, потому что насиловать могу, убить даже могу, растоптать и унизить, выбросить, как собачонку, на улицу — пожалуйста, но вот так мерно ковыряться ложечкой в варенье, пока она стоит рядом и смотрит на меня, не смогу. Выгнал бы её к чёрту из кухни, но просто сидеть и совершенно не замечать — выше моих сил. Пусть кричит «Мне больно», умоляет, стонет — всё побоку, но вот этого взгляда, с которым даже не встречусь глазами, а всё равно затылком почувствую… не выдержку. Тут моя совесть и зарыта. Если бы мог эту черту переступить, носил бы погоны, наслаждался вовсю жизнью и таких, как мы с тобой, давил бы нещадно.
— Однако я очень даже понимаю, — произнёс медленно, чуть только не по слогам Михаил, — такие, как ты, и придумали за ради выдуманной гуманности надевать расстреливаемым мешок на голову или, если конвейерное производство совсем уж исключает подобные нежности, кончать выстрелом в затылок. Тут ведь главное — взгляда не видеть, чтобы спокойнее спать, а то — ну как притащатся потом в гляделки играть, нехорошо выйдет: не зря же сейчас вовсю пишут про фазы глубокого сна, которые нарушать не следует. А как же азиатские твои приключения, тут без творожка обошлось?
— Да там молочные продукты вообще не в почёте, — абсолютно серьёзно отвечал Иван, — не то что творога, молока-то настоящего не найдёшь — всё какое-то соевое. Так же и люди там — вроде как и не люди полноценные: смотришь в их мутные глаза, которые, кроме как пожрать и выпить, ничего от жизни не просят, и хоть наизнанку вывернись, но за чистую монету эту фикцию не принять. Я и пытался, честно говоря, но всё без толку. Там, в принципе, и агностиком сделался, потому что никак не мог поверить, что они способны мыслить так же, как и я. То есть не в силу моего какого-то особенного умственного развития, а именно по умолчанию: есть у них какая-то запрограммированная роль, ограниченное невидимыми столбиками пространство для маневра, они в нём и существуют. Будто герой компьютерного квеста: три вопроса можно задать, три действия с ним совершить, а остальное — никак, да, как вскоре понял, и не нужно совершенно.
— Тогда зачем же минусанул, геймер?
— С чего ты это взял-то? Впрочем, ну да, получилось так, но это не то, что ты думаешь. Как-то сижу на веранде, смотрю на закат, а в комнате играет в подключенных к телефону колонках «Sweet home alabama»: ни к селу ни к городу, конечно, но что-то во мне зашевелилось от этого сочетания. Бывает, красота момента так велика, что нельзя думать о последствиях, а тут одна из них, самая бойкая, как назло, взяла и переключила песню. Я женщин вообще не очень-то уважал всегда, знаешь, до того вплоть, что не обращал почти внимания на их оскорбления: не ругаться же всерьёз с собакой, которая на тебя лает, а тут какая-то животина мне такие ощущения обгадила. Конечно, плохо помню, как всё произошло, но точно знаю, что если бы мне за это пятнадцать лет светило хотя бы и в отечественной колонии, всё равно бы то же самое сделал. Так уж вышло, что современный человек эволюционировал до того, что считает себя в любом праве, хотя бы и будучи самой последней дрожащей тварью. И дело здесь не в какой-то особенной наглости или беспринципности, просто объективная реальность повсеместного ничтожества диктует новые законы. Тогда ваш покорный слуга поступил как самый обыкновенный пользователь, избавившийся от сломавшейся вещи: слишком уже лень было сдавать в гарантийный ремонт, проще купить новый девайс, так теперь работает психология потребителя.
— И убийством ты это не считаешь?
— Нет, не считаю. Ты же всерьёз не полагаешь убийством абортирование двухмесячного эмбриона, а здесь такая же почти ситуация, с той лишь разницей, что их всех заботливые соплеменники или интересующиеся туристы рано или поздно, так сказать, израсходуют. Если даже предположить наличие души и вечной жизни, я тебе этой самой бессмертной душой готов поклясться, что она в их телах даже и не ночевала, там самое что ни на есть зачаточное сознание еле-еле удержаться смогло. Если откровенно, не хочу больше на эту тему говорить: коль так интересно, съезди как-нибудь сам и посмотри, координаты тебе даже дам и рекомендацию, глядишь, и скидку дадут.
— Хорошо, не стану больше приставать, последний только вопрос: я правильно понимаю, что ты и в нашей стране полагаешь основной массой таких же, образно говоря, бездушевных организмов?
— А что бы я иначе здесь делал? Предлагаю допить уже и расходиться, я что-то на ногах не держусь, — устало проговорил Иван, который и вправду, плохо знакомый с привычными для более опытного собутыльника дозами алкоголя, нетвёрдо ощущал уже контуры действительности.
Михаил не стал спорить и быстро ушёл, размышляя о впечатлениях сегодняшнего вечера, которые получались весьма двоякими: с одной стороны, в очередной раз он видел, что данный товарищ уж точно не побоится крови, но это его самовнушение относительно так называемых пролов и рассказанная история, очевидно, говорили об имеющейся в наличии красной черты, за которую тот вряд ли сможет перейти. Страсть как неудобно, учитывая пока спонтанный характер их действий, но в то же время может пригодиться в дальнейшем, когда наличие хотя и извращенной до неузнаваемости, но всё-таки совести даст ему возможность положиться на него без боязни быть при первом удобном случае преданным.
Что до основного героя вечера, то открывшиеся разногласия если и повлияли некоторым образом на ход его мыслей, то уж точно не могли их изменить или направить. Он не страдал соглашательством и предпочитал думать больше, чем кивать. Вопреки устоявшемуся о нём мнению Михаила, он понимал, что на определённом этапе развития их системы его слишком, так сказать, активная позиция будет вносить известный сумбур, и дал себе слово закрутить все гайки собственного мнения, когда придёт время. Как легко и приятно давать себе слово сделать что-то трудное потом, тем более, если это потом — весьма расплывчатая перспектива, но как обвинить в слабости того, кто искренне верит в силу своей воли и потому не сомневается в реальности отложенного на полумифическое «завтра» решения? Зато сейчас он мог ещё позволить себе сомневаться, анализировать, спорить и, засыпая, в который раз обдумывал то, что с гордостью почитал своим личным открытием.
Ненависть — вот основной двигатель революционного движения. Любой, кто пытается ставить на что-то ещё, обречён на провал, потому что созидательный порыв сам по себе лишён творческого начала. Большевики в России никогда не были популярны в массах, но, сумев оседлать её у пусть даже и меньше, чем десятой части населения, они многократно увеличили эту силу и направили вектор в единственно нужном им направлении. Подобная ненависть — отнюдь не чувство, вызванное окружающей действительностью, и даже не черта характера, — это часть его самого, такая же неотъемлемая, как совершенно, на первый взгляд, полярная ей христианская добродетель, в полной мере свойственная именно русскому человеку. Он за пять минут успеет простить, убить и снова простить: всё это совершенно искренне, переживая каждое мгновение, рождаясь и умирая вместе со своей жертвой и божеством в одном лице. Только мы можем прощать такое, что прощать немыслимо.
На память ему пришла история одного знакомого мажористого двадцатилетнего мальчика, в наркотическом угаре протаранившего остановку и задавившего насмерть девушку-подростка. Он отделался двумя годами условно, во многом благодаря папиной протекции и тому, что успел протрезветь к моменту задержания, но большей частью — поскольку родители девушки не стали настаивать на более суровом приговоре, искренне полагая, что единственную дочь уже не вернуть, так зачем же ломать ещё одну жизнь. Какова логика… Это уже какое-то сверх христианское всепрощение, так неужели в человеке может существовать такая добродетель гармонично сама по себе, не будучи уравновешенна чем-то противоположной полярности? Как иначе можно в этой, да и любой другой стране, таким чистым сердечным порывам сосуществовать с окружающей действительностью: если не всегда жестокой и безжалостной, то уж точно убогой и серой?
Почему большинство пьяных русских драк заканчиваются не менее яростным замирением. Причём нередко больше всех будет страдать именно победитель, чувствуя свою вину, пусть даже и драку-то начал не он. Абсолютные противоположности, живущие в русском духе, определяют его модель поведения: непредсказуемый, но всегда полностью отдающийся порыву, умеющий любить и ненавидеть одновременно. Брат на брата и сын на отца, кровавая гражданская война — идеальное наше состояние перманентного опьянения контрастом; научись только нажимать на нужные рычаги, и ты с одинаковой лёгкостью получишь из русского человека Васю Тёркина или его же ротного особиста. Почему мы так страшно подвержены влиянию? Не потому ли что хотим, почти что жаждем какой-то путеводной звезды или хотя бы нити, устав ломаться между двумя противоположностями? Дайте мне направление — и я переверну землю безо всяких там точек опор тщедушных древних греков: форсирую Одер под градом свинца, прикончу в подвале единственного сына, брошусь на пулемёты во имя призрачной идеи, только потому, что «надо умереть, товарищи». «Страшно и весело», — вот она, толстовская мудрость, когда чем страшнее, тем больше чувствуешь кайф, и юный Николай Ростов, ещё хмельной от шампанского бросившийся в атаку и позорно бежавший, через полтора века словами Аксенова скажет: «Ни х…, Вадеха, не бздимо», хлопнет стакан ректификату и ринется на головном танке в убийственную атаку, чтобы стрелять почти в упор и заживо сгореть, не отступив ни на шаг: не за Родину, не за Сталина и не из боязни чекистской пули, а потому что такой был тогда вектор — яростной, восторженной, на грани эйфории ненависти, извечный бессмысленный и беспощадный русский бунт против самого себя, получивший вдруг простой и очевидный выход.
Очередным субботним утром Михаил проснулся в любимом состоянии: наличие лёгкого похмелья и сопутствующей оттеночного свойства депрессии располагало и оправдывало любую развлекательную деятельность за пределами четырёх стен, а привычный в этом случае творческий подход обещал насыщенный выходной. Ему пришло в голову как всегда совместить приятное с полезным: сходить куда-нибудь с Ириной и пригласить Сергея с его новой пассией, которая уж что-то непривычно много стала, как казалось, занимать в жизни члена их группы. Как всякий порядочный руководитель, он считал обоснованным принимать в расчёт и душевные неурядицы персонала, а раз уж с лёгкой руки провидения ему суждено было сделаться лидером, то и относиться к остальным подчас требовалось с сугубо начальственной точки зрения. С трудом дождавшись, когда стрелка часов перешагнёт рубеж в полдень — время, которое он считал уместным для звонка в выходные по сугубо личному делу, не имевшему ничего, по крайней мере, внешне общего с работой, Михаил набрал знакомый номер:
— Лёгок на помине, — услышал он бодрый голос, — как раз о тебе думал.
— В таком случае — надеюсь, что был героем эротической фантазии. Какие планы на вечер или даже день?
— Особенно пока никаких.
— Тогда спешу предложить тебе нечто не слишком для нас обычное: парами отправиться на какую-нибудь спортивного типа развлекаловку, а затем посидеть вечером в твоём джазовом кабачке для избранных, тем более там в выходной наверняка будет живая музыка.
— За кем это ты принялся так активно ухаживать?
— Могу о том же спросить и тебя. Так что, договорились?
Решив встретиться у Сергея дома через три часа и доверив ему выбор максимально необременительного с претензией на спорт увеселения, Михаил, обрадованный случаю продемонстрировать девушке широту собственных интересов, знакомств и взглядов, позвонил Ирине и, традиционно провисев на линии почти что минуту, был встречен недобрым, что называется, утренним голосом возлюбленной, которая с ходу поинтересовавшись, какого чёрта, дьявола и мужского полового органа кто-то звонит ей в такую рань, с трудом выслушав гениальный план, соблаговолила получить сообщение с указанием времени и места сбора, после чего столь же традиционно не прощаясь, отключилась. Надо сказать, его всегда удивлял этот контраст нежности при личной встрече и почти хамства по телефону, но, видимо, данное средство связи вызывало у его подруги чересчур тягостные воспоминания, да и стоило ли зацикливаться на мелочах, если несмотря на их пылкую связь, та, быть может, окончательно всё ещё не отставила бывшего любовника: воистину, поводов для беспокойства и без попранного телефонного этикета вполне хватало.
Всесторонне подготовившись, то есть набив рюкзак всем — от презервативов до смены белья и не забыв две пары тёплых носков на случай катания на коньках, а что более компанейского можно придумать зимой, чересчур даже обильно в преддверии активного отдыха позавтракав и кое-как убив лишний час времени, Михаил прибыл в точку сбора с двадцатиминутным упреждением и, войдя в холл, улыбнулся как всегда забеспокоившемуся консьержу:
— Добрый день, меня ждут, — и, назвав номер одной из лучших квартир в доме, он насладился видом раболепного страха на лице служащего, решившегося-таки потревожить высокую особу.
Сергей был ещё не одет и, сообщив, что Дашу они заберут по дороге, ушёл в ванную, предоставив гостя самому себе. В очередной раз осматривая просторные хоромы, обитатель спального района попытался от скуки прикинуть, сколько должна бы стоить по современным меркам подобная недвижимость. Грешно заглядывать в карман ближнего, но эта, кажется, тянула миллионов на пять-шесть в американской валюте, а может, и втрое больше, так или иначе, ему вряд ли придётся когда-либо прицениваться к такой. Еле слышно жужжа, выехал робот-пылесос, приобретённый скорее для развлечения, поскольку в наличии была и домработница, брезгливо объехал незнакомое человеческое препятствие и что-то как будто пыхтя, удалился вглубь коридора.
В который раз Михаил примерил лавры обладателя такой вот миленькой квартирки вместе с идущим в комплекте папой-спонсором на себя. Как изменилась бы его жизнь, имей он возможность никогда всерьёз не работать, почти неограниченные финансовые ресурсы и притягательную внешность? Что, если этот баловень судьбы с ним просто играет, разгоняя затянувшийся барский сплин, даёт ему почувствовать удовольствие от лидерства над сильными отчаянными людьми, дабы перед самой развязкой вдруг шутя открыть ему глаза на действительность, в которой он лишь занимательная игрушка, да к тому же и одноразовая, исчерпавшая свой веселительный ресурс и потому закономерно отправляющаяся в недолгое путешествие обратно на помойку, откуда её когда-то достал прежде благосклонный владелец. Неужели он не сможет его в таком случае даже просто убить, подкараулив где-нибудь у известного заведения; если только они на самом деле тебе известны, — подкинуло предательски верную мысль просветлевшее сознание, — и если тот не озадачится этим прежде, как уже однажды почти что сделал.
— А вот мы на Даше и проверим, — неожиданно вслух, хотя лишь шёпотом ответил себе Михаил, любуясь пейзажем с застекленного балкона размером примерно с полторы стандартные панельные кухни. То была чудом уцелевшая старая Москва, приземистые дореволюционной постройки дома с высокими потолками, окна почти до самого пола и обаяние скрытого в сердце беснующегося мегаполиса тихого провинциального переулка, где в летний день за поворотам так и ждёшь увидеть вывеску boulangerie, судачащих завсегдатаев с багетами под мышкой и одинокий столик для тех, кому не терпится выпить утренний кофе с круассаном прямо здесь, поскольку дома его много лет как никто уже не ждёт.
Ирина запаздывала, и, набрав ей подряд два раза, он начал подозревать, что полученный по смс адрес был для неё лишь уловкой, чтобы, отключив на телефоне звук, благополучно отсыпаться после бурной ночи пятницы: не исключено, что и в компании симпатичного щедрого мужчины. Этот удар показался ему сильнее, чем все предыдущие, быть может, оттого, что как всякий, не успевший ещё разочароваться в чувствах, Михаил хотел дарить радость, а вместо этого вынужден был терпеть унижение. Дьявол неизменно в деталях, и ему пришёл на память эпизод из романа Лескова, где по окончании совместного обеда лишь утром приехавшие старший брат молодой незамужней хозяйки дома и его приятель, обсуждая наедине подробности, в числе прочего остановились и на впечатляюще красивой сестрице. Опытный товарищ отметил, что у неё, по-видимому, всё очень даже на мази с присутствовавшим за столом холостым инженером, а на вопрос, что же позволило сделать столь поспешный вывод, спокойно констатировал: «На гусиной печёнке, которую она ловила для него в суповой чаше. Это значит, она знает его вкусы и собирается угождать им». И если отбросить сомнения касательно того, действительно ли нужно влюблённому такое знание, то узнать женщину легче всего именно в мелочах: признания всех мастей и слёзы могут литься из неё бесконечно, не оставляя на душе и малейшего следа, но стоит попросить её отменить давно запланированный маникюр или просто не выспаться ради того, чтобы иметь возможность провести день с казалось бы страстно любимым, как всё быстро становится на свои места.
Неуместность подобного наблюдения, тем не менее, в том и состоит, что в девяти случаях из десяти приводит к очевидно нежеланному результату, и вместо того, чтобы выяснять степень искренности нежной подруги легче и проще, не задумываясь, наслаждаться тем, что уже имеешь, и тогда в награду чуждый ревности или хотя бы способный задушить её в себе, сильный мужчина очень скоро почти без усилий получит взаимности сколько угодно, если к тому моменту, пройдя сквозь палочный строй компромиссов и унижений, всё ещё будет её желать. Писать гневные сообщения той, которая может и трубку-то не смогла взять, потому что рот был чересчур занят, должно было показаться ему смешным, недостойным, глупым, и тогда Михаил всё равно отправил бы целое сочинение желчи и оскорбительного сарказма, но возбуждённый к деятельности рассудок констатировал, что это просто бессмысленно, и, презрительно раздавив поднявшее голову чувство, скомандовал «Отбой». Судьбе угодно было в очередной раз распорядиться, чтобы, не размениваясь на мелочи, лидер группы посвятил этот день Сергею с его пассией, и, зная по опыту, что противиться возобладавшей снова идее бесперспективно, слегка осиротевший без спутницы, но, тем не менее, уверенный в себе, приготовился действовать в сложившихся условиях.
Сообщив одевшемуся наконец хозяину, что волей обстоятельств непреодолимой силы остался один, иначе говоря — девушка продинамила, но тем не менее настояв на том, чтобы намеченная программа осталась неизменной, он для верности просиял натянутой улыбкой и скомандовал начало парада. Определённо, быть снова третьим лишним — удовольствие не из приятных, но позабытое ощущение бойцовской стойки с каждой минутой возвращалось к нему всё более: личные переживания, чувства и неудобства уходили на второй план, оставляя на передовой лишь задачу путём любых ухищрений выяснить, что на самом деле скрывалось за мнимой привязанностью товарища. Возможно, как это часто уже бывало, он преувеличивал масштабы проблемы, но, исповедуя полезный жизненный принцип «лучше перебздеть, чем недобздеть», Михаил склонен был считать операцию не более чем предосторожностью, тем более уместной, что речь шла о начале активной фазы деятельности, где на первом этапе Сергею как источнику информации отводилась главная роль. Следовало, как минимум, убедиться, что последний всё ещё настроен проводить досуг с пользой для дела, а не купаться в эйфории некстати нахлынувшей сильной привязанности, а то не дай бог и любви. Свои чувства к Ирине он всё ещё почитал лишь за серьёзное увлечение, во многом благодаря тому, что подобно многим не блещущим сообразительностью мужчинам успокаивал себя очевидно сексуальной подоплекой их отношений, будучи уверенным, что там, где властвует прежде всего желание, не место возвышенной страсти: типичная ошибка, за которой, как правило, следует не менее типичная, зато весьма жестокая расплата.
— Всё-таки давай попрошу Дашу взять кого-нибудь для компании. Чтобы ты вдруг не заскучал.
— Если без этого невозможно, то как скажешь. Будь проще: боишься, что вам надоем?
— Нет, с этим никаких проблем, тем более что мы сначала едем поиграть в сквош, вот и будем навылет.
— В кого?
— Удивительно, ты вроде живёшь в Москве, но как будто только вчера приехал из далёкой-предалекой дыры. Будем тебя образовывать помаленьку, придадим несколько лоску, так сказать.
— Мне только, пожалуйста, исключительно аристократического, с другим знаться не хочу. Пролетарское происхождение обязывает.
— Не вижу связи, — они уже сели в машину, и Сергей безуспешно боролся с штагбаумом на выезде. — Да что за страна, интересно, где-нибудь у нас что-либо могут сделать нормально, — и он несколько раз посигналил, привлекая внимание охранника, который, уверенный, что единственной его функцией является стоять, переминаясь с ноги на ногу, с видом ярко выраженного недовольства, почти вальяжно подошёл к ним. Состоялся непродолжительный диалог, из которого следовало, что брелок от ворот есть только у консьержа, а поскольку оставить пост не позволяет инструкция, то и помочь горю невозможно. В ответ сидевший за рулём прилично одетый молодой человек ярко выраженной интеллигентной наружности, на которую по большей части и рассчитывал находчивый страж, разразился таким матом, какой тот не слышал и в водительской курилке, до сего дня представлявшейся ему вершиной филологических изысков, так что мгновенно бросился за помощью в подъезд. Магический барьер тут же исчез, взмыв, как и положено, вверх, и друзья продолжили путь.
— Однако Вы даёте, это в Англии учат так общаться?
— Боюсь, это суровая правда жизни выступила в роли преподавателя: с каждым лучше разговаривать на языке, привычном для его социума, так быстрее доходит. То есть слышанное тобой носило чисто утилитарный характер, а потому и не может быть классифицировано как ругательство.
— Казуистика, — и Михаил безуспешно попытался воспроизвести по памяти только что слышанную тираду.
— Для начала неплохо, но нужно поработать над тональностью. Вот ты сейчас ругался, а нужно было несколько более естественно: ты же не повышаешь голос, когда произносишь слово апелляция.
— Я таких слов вообще не произношу, к счастью, в этой стране — вот уж точно, где без мата не обойдёшься.
— Ты безнадёжен.
— Знаю, спасибо. Неоднократно в своё время выслушивал эту горькую истину от очередной подружки, которая задалась целью радикально изменить мои привычки, говоря проще — спорт вместо пьянства.
— И как успехи?
— Как видишь, не очень. В результате прощался с ней, используя похожий на только что слышанный от тебя набор слов: малость, конечно, эмоционально, но в целом доходчиво. Она мне, правда, лицо расцарапать в ответ пыталась, когда сказал, что либидо нормального мужчины, глядя на неё без внешней подпитки, умирает. Еле отбился, сильная такая оказалась, а я ещё и с похмелья только встал: нашла время отношения выяснять. Вот же тоже бабы, не каждый же день я пью, дай человеку отлежаться, а потом разговаривай по душам, но никакого же совершенно терпения.
— Как будто у тебя оно есть.
— В разумных пределах могу похвастаться сим полезным качеством. Что у нас, кстати, по плану вечером: милая джазовая попойка?
— Насчёт музыки согласен, а вот от остального лично я воздержусь: после спорта несколько обременительно для организма, но ты, ясное дело, поступай как знаешь, — Сергея на удивление не смущала перспектива снова оказаться в компании подвыпившего, а то и накачавшегося товарища. Очевидным преимуществом Михаила в подобном состоянии было то, что в отличие от абсолютного большинства пьющих, панически боящихся остаться наедине и, главное, в тишине потухшего разговора, он наоборот сторонился людей, предпочитая или замыкаться в себе, или развлекаться отдельно от приютившей его компании, что таким образом гарантировало трезвых сопровождающих от наиболее опасного: навязанных мнимо-задушевных разговоров, где всем, кроме подвыпившего оратора предлагается роль исключительно слушателей. К тому же, он не проявлял совершенно никакой агрессии, а иногда под настроение мог сделаться прямо-таки душой компании, как в тот знаменательный вечер, когда объяснял двум их спутницам очевидность преимущества музыки перед женщинами, попутно через посредство аналогии со скульптурой органического происхождения, рассказывая об охватившей его страсти. Что и говорить, редкий тип пьяницы, всерьёз претендующий быть занесённым в красную книгу.
Сквош не произвёл на Михаила особенного впечатления. Любовь к алкоголю плохо сочетается с физическими нагрузками, тут уж либо одно, либо другое: всё вместе слишком тяжело даже для молодого сердца, и, проиграв без зазрения совести первую же партию, он принялся сквозь стекло наблюдать за игрой двух более опытных противников, которые, как оказалось, традиционно выясняли отношения, посылая друг другу об стену мяч. Яростные взмахи ракеткой сопровождались подчас весьма смачными ругательствами, причём Даша отличалась особенным красноречием, да и в целом напоминала мужчину более, чем её флегматичный изнеженный спутник. Поддавшись многообещающей надписи «Полакомитесь более, чем десятью видами свежевыжатого сока в нашем баре», несостоявшийся болельщик, покинув трибуну, отправился радовать свои рецепторы бесчисленным разнообразием вкусов от манго до клубники. На деле, впрочем, стеклянный холодильник оказался хранилищем подгнивших апельсинов, одного грейпфрута и нескольких яблок да груш, но одетая в фирменную майку заведения девушка, сияя, заявила, что работает лишь аппарат для цитрусовых, уверенная столь же твёрдо в извинительности данного недоразумения, сколь твёрдо возвышалась над стойкой её обтянутая белой, немного прозрачной тканью молодая привлекательная грудь. Полюбовавшись выпиравшими прелестями и заказав фитнес-чай, придававший, согласно имевшейся рекламе, сил и бодрости на всю тренировку, он уселся на высокий стул и, пытаясь вообразить, что в чашке плещется нечто более соблазнительное, чем труха с ног индуса, принялся глазеть по сторонам.
Действительно — пытливому наблюдателю было на что полюбоваться в дорогом столичном фитнес-клубе: кто-то громко орал по телефону: «Не могу говорить, у меня тренировка», для чего-то добавляя название модной сети. Другой пытался заклеить молодую фанатку здорового образа жизни в розовых шортиках, не до конца прикрывавших аппетитный мулатистый зад. Третий издавал громкие звуки, поднимая внушительный по его мнению вес и стараясь, подобно горилле в зоопарке, привлечь внимание благодарных зрителей. Тут его внимание переключилось на наиболее тривиальную особь мужского пола, решившую познакомиться с симпатичной барменшей. Ярко выраженная неспортивность единственного свидетеля разговора, по-видимому, служила достаточным основанием, чтобы не стесняться этого явного чужого среди, пусть даже и много более обрюзгших, зато и соразмерно наполненных сознанием величия постоянных клиентов. Этот был их тех, кто во время мнимой тренировки чешет языком больше, чем работает на тренажёрах, о чём свидетельствовала весьма условная мускулатура и выпиравший из-под майки живот. Спортсмен, однако, прежде всего тот, кто бодр и неунывающе весел, а потому, уверенный в сокрушительности своего обаяния, он с ходу начал атаку на призванную быть осчастливленной жертву. Готовясь сделаться невольным свидетелем блистательной неудачи, Михаил чуть отвернулся, чтобы случайная улыбка не вызвала перемену настроения пузатого обольстителя, и, продолжая отхлебывать показавшийся даже вкусным чай, навострил уши.
Состоявшийся диалог, однако, не оправдал возложенных ожиданий совершенно, потому что состоял из вопроса: «А не встретиться ли нам вечером?» и номера телефона, тут же без проволочек данного в ответ. Не слишком приятно на рубеже уходящей молодости вдруг осознать, что так ничего и не понял в вопросе соблазнения прекрасного пола, и, попросив обновить ему тонизирующий напиток, подавленный, он поспешил уйти подальше от злосчастного места, где только что пережил несколько противоречивое чувство, которое, тем не менее, всерьёз претендовало называться малопривлекательным словом «позор». Впоследствии Сергей успокоил его, объяснив, что за исключительной сговорчивостью вполне мог быть скрыт и сугубо материальный подтекст, но пока что состояние духа несчастного оставляло желать лучшего. В результате к моменту перехода выходного дня на новый уровень под ставшим уже привычным джаз, Михаил чувствовал себя порядочно озлобленным на весь мир и его женскую половину в частности, а потому, стараясь из всего извлекать выгоду, решил разыграть перед Дашей роль завистливого прикормленного неудачника, разумно опасающегося демонстрировать истинное лицо в присутствии благодетеля, но не сдержавшегося и выплеснувшего всё накопившееся, лишь только количество выпитого перешло критическую черту, покуда тот, кто за всё это платил, извинившись, отлучился на важный телефонный разговор.
— Откуда такая страсть к посредственному по большей части человеку? — начал он с места в карьер, как будто вырывая из контекста внутреннего монолога итоговую мысль. Времени у него было явно немного, так что приходилось идти на известный риск.
— Встречный вопрос: откуда такая зависть к столь, на твой взгляд, посредственному человеку?
— Это же очевидно: ненависть подмастерья к хозяину, пролетария к буржуа и так далее до бесконечности. При всём желании на подсознательном уровне я никогда не смогу смириться с тем, что он получил от жизни всё, что хотел, без малейших усилий. Мне и половина этого не удалась, хотя я положил на это столько сил.
— Удалась или отдалась?
— И это тоже. Меня бесит, что умная красивая девушка, вроде тебя, увлеклась таким поверхностным баловнем судьбы. То есть не обязательно даже, чтобы на его месте был я, но пусть бы это был человек достойный, который, чтобы заполучить тебя хотя бы…
— Страдал?
— Да. Знал лишения, горечь обиды, прочувствовал вкус поражения, ломался сам и ломал других, добивался чего-то в этой жизни, а не просто подбирал то, что валится под ноги.
— Боюсь, что в таком случае ответ тебя не порадует.
— А давай попробуем и узнаем.
— Легко. Страдания на его долю досталось не меньше, чем тебе. Сергей никогда не знал поражения, это правда, но именно поэтому никогда не мог по-настоящему насладиться победой. Он никогда не любил, даже не знал такого слова как страсть. Подумай, насколько пресной была его жизнь до меня. Он ведь по-настоящему завидует даже тебе, потому что ты можешь добиваться того, чего хочешь, идти к выбранной цели, а если надо — ползти и даже зубами рвать. Наш общий друг давно устал брать то, что лежит на обочине, и именно поэтому связался со мной, да и с тобой — ты дал ему направление, показал какой-то долгий трудный путь, в конце которого ещё далеко не факт, что его встретят райские кущи.
— Что конкретно он тебе рассказал?
— Ничего, но я не дура и могу догадаться, что вы собираетесь не на литературные вечера. Впрочем, меня это не волнует, мужчина должен уметь посвятить себя в жизни чему-то, кроме женщины.
— Положим, я очень обрадовался, услышав такой лестный о себе отзыв, но тебя-то он чем зацепил?
— Это долгая история, но раз уж тебе так хочется узнать. Мы были уже давно знакомы, точнее — вращались примерно в одном круге. Когда мы большой компанией приходили куда-то наутро посидеть, то занимали изрядную часть заведения, рассаживаясь хотя и как единое целое, но за несколько столов, диванов или чего придется. Таким образом, каждый мог продолжать веселиться, например, в шумном общем центре, или при желании сидеть через стол уютной компанией из трёх-четырёх человек, и тогда общность интересов состояла в поднятии бокалов вместе с остальными, что опять же, если заскучаешь, не мешало присоединиться к основной тусовке. Самые же нетерпеливые могли парами уединяться по углам для задушевным разговоров и лёгкого петтинга. Неплохой вариант прелюдии, чтобы, оставшись наедине, уже сразу приступить к делу.
Как-то однажды мне было совсем паршиво после разбодяженного кокаина, и меня от всех тошнило просто жуть как. Нюхают там почти все, а потому народ с пониманием относится, когда ты, не говоря ни слова, отсаживаешься от их веселящейся братии и тупо уставившись в одну точку, гасишь неразбавленный вискарь. Так вот, сижу я в самом, что ни на есть добром расположении духа, и за соседний стол, но достаточно близко, чтобы я могла их услышать, подсаживается Сергей с какой-то чуть только не заплаканной девкой: из новеньких, только повзрослевших и вышедших в свет любимых папиных дочек. По себе знаю, что поначалу у таких ломка жуткая, сам подумай: всю жизнь до этого ты никогда и ни в чём не знала отказа, весь мир вокруг был исключительно для тебя, и за милую просящую мордашку папа всегда был готов не то что как угодно потратиться — хоть с крестом на голгофу попереться. А тут попадаёшь в совершенно новый мир, где все заняты только собой, а если тебя и станет бескорыстно обхаживать какой-нибудь симпатичный мальчик, то готовься в недалёком будущем ртом отработать. Так что первая мысль у меня — отсесть на фиг подальше, но с другой стороны, в моём состоянии оставаться совсем наедине со своими мыслями тоже не хочется, можно и совсем залезть в паранойю, потому — дай, думаю, посижу послушаю, может, отвлекусь. Передавать содержание разговора, а точнее монолога этой глупенькой девочки не стану, но смысл в том, что она для начала попросила уделить ей десять минут. Сергей, посмотрев на часы, устало согласился. Она ему начинает изливать свою убогую душу, рассказывает, как впервые обратила на него внимание, как зарождалось в ней чувство, а он при этом упорно молчит, хотя и смотрит на неё — всё же не по сторонам — и в целом держится деликатно. Бедная влюблённая начинает неумело торговаться, намекая на райское наслаждение, которое он упускает, и, поскольку это не даёт никакого эффекта, кончает тем, что уже почти без экивоков предлагает ему встретить рассвет вместе на крыше в Ритце: там есть хорошая веранда, ну и дураку понятно, что это же отель, короче, считай прямо себя и невинность до кучи ему предлагает. Закончила она свою тираду, вся даже дрожит немного и смотрит на него по-собачьи вопросительно. Наконец, не выдерживает: «Скажи что-нибудь». Тогда он смотрит на часы, показывает ей, отвечает: «Время», встаёт и уходит. То есть ему ничего же не стоило потратить ещё ровно минуту и наплести ей что-нибудь неопределённое про какой-то недавний романтический разрыв или ещё какую ерунду, но он просто так взял и походя её растоптал.
— Первый бал Наташи Ростовой слегка не удался.
— Не то слово. Конечно, нашлись любители её успокоить, подсадили на кокс и пустили по рукам — тело молодое, красивое, и отдавалась она, как мне потом, смакуя, рассказывали, с каким-то остервенением прямо, есть у женщин такая стадия, когда они упиваются собственным унижением, только вот из её конкретно попытки смешать с грязью мечту ничего путного не вышло, и она кончила тем, что как-то жестко передознулась, так что уже и откачать не смогли.
— Хорошо, а при чём здесь ты?
— Плоховато же ты знаешь женщин. Во-первых, он меня, конечно, после этого заинтересовал, а, присмотревшись, я его и вовсе возненавидела. Не знаю, как там насчёт «от любви до ненависти один шаг» у вас, но у женщин, если ты её заставил себя ненавидеть: считай, дело сделано. И так меня задело это его «время», что я всерьёз решила отомстить за эту несчастную дурочку. Конечно, это был очевидный самообман, я и имени её не помнила, но приспичило мне так, что даже нюхать перестала: стороннему человеку не понять, но это нужно, чтобы зацепило всерьёз.
— Ты очень цинична для женщины, так как же совершился этот маленький шаг?
— Очень просто. Моими стараниями мы сблизились, и он как-то до обидного быстро мной увлёкся. Тоже мне — Дон Жуан. Под предлогом того, что мы официально не были вместе, я на общей тусовке только что не при всех в соседней комнате оттрахала своего бывшего, так что на полдома слышно было: у нас этого особо и не стесняются, но на его рожу мне было интересно посмотреть.
— И как, хороша была фигура квартального? Что-то мне сегодня Толстой покоя не даёт.
— Да никак. Взгляд спокойный, даже холодный, хотя, очевидно, что резанула по живому. Тогда же с ним запросто так поболтала, мол, дарлинг, за женщину положено бороться, добиваться её, и тут уж — кто первый успел. Он на меня посмотрел эдак даже презрительно и говорит: «Добиваться — это всё равно, что просить, а нет ничего более унизительного, чем просить у женщины. Нужно даже не требовать, а просто брать». И вот тут я почувствовала, что как раз он-то единственный и способен меня взять: не как трофей или заслуженный приз, а вот так, без всяких — потому что захотел. А расхочет — так и выбросит, и я буду на голове ходить и Камасутру штудировать, чтобы не расхотел. Мысль не новая, любая женщина всё равно мечтает принадлежать сильному, но только ты пойди, найди такого. Мы ещё не закончили говорить, но я уже понимаю, что он сейчас развернётся и выйдет, хотя бы даже тут же и повесится в соседней комнате, но всё равно выйдет, потому что это и есть настоящая сила: когда можешь пойти до конца. Он мне тоже сказал — «Время», но я тогда поняла, что он имеет право так говорить.
— И вот за это я его и полюбила. Так и сыплю цитатами.
— Ты прямо сама проницательность. Конечно, пришлось мне на брюхе поползать после всех моих экспериментов, но это уже, как говорится, приятные хлопоты.
Трудно сказать, чтобы Михаила порадовали результаты подобного разговора по душам. Девушка, стремящаяся раствориться в мужчине, превратив его в объект всех без исключения желаний, инструмент самореализации и кладезь многочисленных удовольствий, вызвала бы в нём отвращение и не более. Но особа, отчего-то возомнившая себя представителем высшей женской расы, уверенная в собственной исключительности, если не вовсе уникальности, для которой любое предложение без местоимения первого лица единственного числа в принципе не заслуживает быть произнесённым — такой вариант эволюции женского начала он встретил впервые в жизни. Знатоку вроде Сергея не составило бы труда раскусить слишком откровенную фальшивку, увидеть за выставленной напоказ мнимой личностью отчаявшуюся найти себя пустоту, если бы не странный взгляд, которым тот смотрел на эту якобы особенную, а по сути — банальную предсказуемую бабу. Самомнение в ней достигло пределов необычайных, так что слишком очевидно уже било через край, но, к несчастью, рядом не оказалось ни одного сколько-нибудь заинтересованного открыть ей глаза на суровую реальность происходящего: отчаявшиеся мужчины охотно принимали всё за чистую монету, чтобы, пусть и обманувшись, но всё же почувствовать себя рядом с настоящей, прямо-таки истинной женщиной с большой, как на входе в соответствующую кабинку туалета, буквы «Ж».
Так или иначе, все живут в мире собственных фантазий, предпочитая закрывать глаза на посредственное качество исполнения некогда красивой мечты, но в данном случае речь шла, прежде всего, о деле, а именно для него это неожиданное увлечение на грани страсти одного из столпов организации не предвещало ничего хорошего. Можно было, конечно, надеяться на выработавшийся у Сергея иммунитет к каким-либо серьёзным чувствам, но если и на мифическую старуху с завидной регулярностью находится некая проруха, то отчего же было не принимать всерьёз красивую, умеющую хорошо себя преподнести, в меру эрудированную богатенькую девочку? Михаил и на своём теперь опыте знал, что весь набор с таким трудом накопленной жизненной мудрости способен рассеяться от одного лишь прикосновения руки той, которая на удивление полностью вмещает в себя весь набор столь ненавистных человеческих качеств, и именно через накатывавшую всесокрушающими волнами ярость лучше всего проникал в организм малознакомый новый вирус, будто бы всерьёз решивший поставить под сомнение первичность его идеи. Трудно бороться с невидимым врагом, и раз он пока что не добился существенных успехов даже на своём поле, то что же можно было противопоставить нарастающей зависимости хотя и в меру уже близкого, но тем не менее чужого, к тому же подверженного известным порывам Сергея? Если тому хватило однажды решительности связать судьбу с полувменяемым одержимым алкоголиком, то, наверное, хватит духу и на то, чтобы поддаться новой страсти, как-никак ведь аппетит приходит во время еды, а что могло показаться естественней подобного симпатичного бассейна дезактивации после не слишком удачного погружения в кровавые фантазии случайно подвернувшегося человека? On the other hard, — как любил говорить его британский начальник, со стороны ему могло быть виднее, так как свободный от опьяняющего действия Дашиных чар, он мог судить объективно, что и подтверждалось сделанными нелицеприятными выводами. Не исключено было и то, что говорит в нём не более чем зависть, поскольку наблюдаемая им влюбляющаяся пара выгодно отличалась от порождения его собственных чувств: красивые, лишённые комплексов и умеющие наслаждаться жизнью баловни судьбы против отчаянного пьяницы-рогоносца и его не слишком разборчивой в связях подруги-наркоманки, зачем-то выбравшей себе в спутники лишённого видимых признаков мужественности, отчаявшегося офисного клерка.
Привычно наслаждаясь самобичеванием, Михаил продолжал тренироваться в психоанализе, когда заметил, что отношения на другом конце стола перестали быть чересчур радужными: появилась натянутость, затем плавно перешла в холодность, и вот уже оба они демонстративно смотрели мимо друг друга, решив для чего-то приобщить к разыгравшейся маленькой трагедии и его, пытаясь зачем-то привлечь на свою сторону невольно сделавшегося арбитром ещё недавно лишнего. Даша, отчаявшись, по-видимому, отыскать иные достоинства, вовсю отдавала должное умению нового друга разбираться в выпивке, в то время как Сергей больше уповал на связывавшую их невидимую для его спутницы нить толщиной, однако, с цепь корабельного якоря. Практическая смекалка лидера группы не без труда, но всё же устояла под напором хитрого девичьего обаяния, и подчёркнуто встав на защиту мужской солидарности, он заработал взгляд, в который было вложено столько презрения и унизительной жалости, что с лихвой хватило бы на весь обслуживающий персонал столицы, к которому считавшая себя аристократкой крови леди относилась, мягко говоря, несколько свысока, быть может и вовсе не принимая несчастных за равных ей даже на сугубо органическом уровне людей.
Кошка, однако, пробежала слишком очевидно, а потому в и без того не больно шумной компании установилась прямо-таки зловещая тишина, грозившая разразиться порядочным взрывом. Познавший на собственной шкуре то, как быстро подобные всплески лютой ненависти переходят в фазу бурного замирения посредством близости, Михаил предпочёл не дать буре разыграться в полную силу и, поблагодарив спутников за прекрасный вечер, традиционно неожиданно поднялся уходить, лишив их этим вечером последнего связующего звена. Оставшиеся наедине двое в соответствии с его планом должны были, воспользовавшись подчёркнуто надуманными поводами, разойтись каждый по своим делам, чтобы в угаре субботнего московского вечера при наличии известной удачи лишний раз подтвердить нестареющую актуальность известной пословицы про клин, который удобнее всего выбивать подвернувшимся под желательно пьяную руку молодым непритязательным, тоже клином. Сделав лучшее, что можно было предпринять в данной ситуации, он с чистой совестью хотел было отправиться на собственный, не менее семейный разбор полётов к Ирине, когда поймал себя на мысли, что партия в сквош и случайная ссора вряд ли служат достаточным оправданием продолжению и без того затянувшихся выходных, а потому, решив ещё раз испытать судьбу и совместить приятное с полезным, после недолгих телефонных переговоров отправился в гости к Ивану.
Проницательность и на этот раз не подвела начинающего психоаналитика, потому что двое оставленных без присмотра влюблённых после нескольких вялых попыток найти относительный компромисс разошлись по сторонам, да так удачно, что девушка даже вызвалась оплатить свою часть счёта, а галантный кавалер в таком случае попросил её добавить заодно и на чай. Обмен чуть оскорбительными любезностями завершился подъехавшим за Дашей незнакомым типом на белом модном купе, который, не успев ещё окончательно затормозить, уже выбежал открывать ей дверь, чуть задев на ходу Сергея, видимо, сознательно провоцируя конфликт. Последний был настроен слишком решительно, чтобы опускаться до спровоцированной перебранки с каким-то нажравшимся амфетамина очередным придурком из полковничьих сынков, а потому лишь пожелал даме «приятного вечера», дежурно улыбнулся и сел в с завидной проворностью подскочившую собственную машину.
Что и говорить, его водитель, обычно в соответствии с пожеланиями босса избегавший излишней подобострастности, тем не менее, обладал удивительным чутьём на моменты, когда требовалось изобразить нечеловеческое рвение или вовсе откровенное холопство, склонившись в поклоне, открыть хозяину заднюю дверь, назвать по имени-отчеству того, кто был его вдвое моложе или просто нагло выехать на встречную, так что оставалось лишь c удивлением признать, что в любой профессии есть место здоровому перфекционизму. Сергей более всего ценил в жизни определённость, и сейчас, рассматривая в окне даже в выходной день спешивших куда-то вечно озабоченных гостей столицы и редких москвичей, спокойно констатировал более чем красноречивую неудачу, которую первый, быть может, раз потерпел на любовном фронте. Странно, но это не вызвало у него сколько-нибудь сильных эмоций, как будто очередная страница в летописи его дней перевернулась если не совсем уж ожидаемо, то, как минимум, без лишнего шума.
Сформировавшегося мужчину после тридцати лет в принципе мало что может сбить с нахоженной колеи, и хотя он и не перешагнул ещё красноречивого рубежа, отделявшего его пока имевшую право на ошибки молодость от того возраста, когда стыдно терять время на эксперименты, богатый жизненный опыт с лихвой перевешивал недостаток колец на срезе массивного ствола. Унижение женщиной, быть может, лучшее вдохновение для мужчины, а потому, распрощавшись с очередной призрачной мечтой, он стал больше ценить то единственное, что пока исправно давало пищу для его ума, колоссальной энергии и вообще существования. Будто надоевшее зимнее пальто тёплым апрельским днём, сбросил он с плеч ещё недавно магически притягательную Дашу, осмотрелся по сторонам и вдохнул полной грудью бодрящий прохладный воздух. Смутно, всё ещё на периферии сознания, но Сергей начинал понимать, что казавшаяся порой смехотворной приверженность идее на самом деле давала её носителю, прежде всего, исключительную независимость от чего бы то ни было: это был якорь, способный вытащить откуда угодно, начиная от пожирающей страсти любви и заканчивая, наверное, самыми тяжёлыми наркотиками, хотя последний опыт всё же предпочтительнее было оставить в числе сугубо теоретических изысканий. Он мог сделаться бессловесным рабом, но оставаться бесконечно свободным, впитав уникальную формулу объявлений о продаже подержанных автомобилей «один хозяин», но лично его был бесплотным нематериальным духом, родившимся в голове пусть сумасшедшего, но зато уж точно неординарного человека, готового принести в жертву своему богу всё, что ни попросит зажравшийся идол: жизнь, свободу и само будущее.
Это было то самое ощущение эйфории, отчасти сравнимое с полётом на дельтаплане высоко над землей, когда ненадолго, но чувствуешь себя покорителем всего, что муравьиной суетой расстилается где-то далеко внизу, там, где копошатся простые смертные люди, покуда носители высшего знания вершат их судьбу. Глупое чувство неосознанного превосходства, не раз безуспешно подкрадывавшееся к нему долгие годы бесчисленных побед на ниве самоутверждения, наконец-то обнаружило потайной ход на территорию его сознания и, подобно янычарам Мехмеда-завоевателя, ринулось на штурм обессиленного многомесячной осадой Константинополя. Город-сад, чуждый повсеместной утилитарности и приземлённым желаниям плоти, был отдан на разграбление безграмотной алчной черни, испокон веков желающей лишь непрекращающихся хлеба и зрелищ, и обновлённая София, смирившись, взирала с высоты пристроенных минаретов на стремительно меняющийся город, потерявший в отчаянной борьбе даже и самое своё имя.
Неожиданно для себя, хотя и дав, как выяснилось, соответствующее указание исполнительному водителю, Сергей оказался на парковке хорошо знакомого клуба, богатого на развлечения и удовольствия всех мастей: того самого, где не так давно он встретил бестолкового Стасика, в первый и, как видимо, последний раз породившего в его мозгу сомнение в правильности воспринятой им идеи. Именно того, где прозревший раньше него Михаил, снисходительно взирая на окружающих, быть может, уже подозревал или даже знал, что ждёт его под вывеской приятного недолгого путешествия за город, но ничуть уже не боялся рискнуть такой безделицей как собственная жизнь во имя чего-то действительно стоящего. Ночь, хозяйка всего манящего и порочного, животного и возвышенного, искреннего и лживого, вступала в свои права, и вопреки уверенности того, кто, полагая себя главным её героем, решительными мазками набрасывал контуры лишь начинавшегося по сути вечера, всё ещё крепко держа в руках нить повествования, решила, не останавливаясь на достигнутом, весьма красноречиво показать зарвавшемуся персонажу, что такое насмешка судьбы.
Его бессознательно тянуло в этот гадюшник, как он про себя называл считавшийся одним из лучших столичный клуб, именно от того, что здесь началась их с Дашей история — под аккомпанемент художественных потугов разжиженного Cтасикова мозга перейдя от стадии осторожной пристрелки непосредственно в общую постель, и сейчас против воли Сергей думал лишь о том, чтобы занять то место, где в обществе двух провинциальных шлюх он ненадолго обрёл власть над этой женщиной. Он с удовлетворением констатировал, что желаемое место всё ещё не занято, и тут же, не дожидаясь подобострастного администратора и будто на самом деле боясь, как бы его не опередили, поспешил усесться за ещё не убранный стол, может быть, впервые со времён порывистой юности поспешив заявить права на то, что и так без сомнения должно было принадлежать ему. Появившаяся новенькая официантка уже хотела было указать ему на непозволительность подобной манеры приземлять свой зад везде, где заблагорассудится, и Сергей почувствовал, что был даже рад сделаться причиной короткого недоразумения, когда подоспевший управляющий, лично отправив её восвояси, протянул руку желанному постоянному гостю.
Не то чтобы Сергей действительно был одним из самых щедрых посетителей, скорее, наоборот: почти непьющий, он делал заведению кассу, лишь знакомясь с парочкой очередных покорительниц суровой Москвы, когда те, старательно изображая светских львиц, заказывали дорогое вино и шампанское, полагая такое поведение несомненным признаком изысканности вкуса, помимо обязательной демонстрации того, как высоко привыкли они ценить собственную благосклонность. В такие вечера он вполне оправдывал свой так называемый высокий статус, оплачивая счёт на сумму, за которую мог бы снять обеих спутниц на целую неделю, лишь для того, чтобы, галантно усадив дам в такси, отправить восвояси, не спросив даже номера телефона. Его скучающее мужское эго отчего-то неизменно радовало выражение некоторой потерянности на лицах новых знакомых, которые, вдруг осознав, что симпатичный денежный мешок, всерьёз заигравшись в джентльмена, собирается отправить их восвояси, отчаянно старались через последнюю улыбку и тональность произнесённого «до свидания» дать понять нерешительному кавалеру, что по случаю промо-акции готовы немедленно оказать ему все виды сексуальных услуг совершенно бесплатно, лишь бы не дать уйти перспективному кавалеру. И тогда начинающий актёр, вроде как сознательно затягивая прощание, выдавливал невпопад корявые фразы и неуместные комплименты, не решаясь попросить о главном и будто ожидая какого-то знака или разрешения, могущего дать отпор его непомерному стеснению и целомудрию. Девушки пускали в ход все нехитрые приёмы собственного обаяния — от эротичного облизывания губ до сетований на долгую дорогу в негостеприимный дом, юлили, отчаянно пытаясь сохранить ценник на высоте выпитого дорогого алкоголя, но перед лицом захлопнувшейся двери такси в большинстве случаев, ломаясь, прямо заявляли, что предпочли бы встретить утро за интересной беседой в гостях у нового галантного друга, и тогда одна, две или сколько бы их ни было, но становились послушными исполнительницами воли нового хозяина. И хотя в результате многотрудной операции последний и получал заслуженное удовольствие, тем не менее, его всегда слегка удручал тот факт, что трофей, по сути, был выдуманный. Ничто не мешало ещё в клубе договориться обо всём с милыми порядочными девушками, которым, к несчастью, именно в тот вечер отчаянно не хватало средств на оплату квартиры, срочной операции, учёбы, суворовского училища для маленького братика, мечтающего стать военным и так далее по списку, в котором неизменным была лишь почти искренняя нежность, с которой они в благодарность за спасение или помощь дарили ему то единственное, что недолгим призраком молодости поселилось в их качественных загорелых оболочках.
Влечение, основанное на незамысловатой смеси физиологии и оставшейся от более порядочных, видимо, предков страсти побеждать, исправно служило топливом его мужской сущности почти треть века, пока споткнувшись чуть только не на ровном месте и впервые почувствовав боль, он не полюбил отчего-то её безжалостный источник, чтобы между приступами ярости и бессильной злобы познать моменты, казалось, истинного счастья, оказавшегося на поверку лишь дымчатым миражом на горизонте собственного воображения.
«Проще говоря, меня банально послали на хер», — сузив до одной фразы ненужные разглагольствования с самим собой и вполне удовлетворившись получившимся результатом, Сергей заказал достаточно, чтобы, заставив чем попало источавший зловоние одиночества громадный стол, вернуть из юношеского прошлого рецепт простого и эффективного коктейля изобретательных шотландских сокурсников: десять раз подряд скотч, потом непременно стаут, опять скотч и затем долгожданный асфальт в ожидании товарищеских объятий, с помощью которых бренное тело неизменно транспортировалось до точки постоянной дислокации. Рецепт, проверенный многолетним опытом не одного поколения, и очевидно безотказный при условии, что, как минимум, до стадии тёмного пива, служащего эффективным выключателем опорно-двигательного аппарата, а значит и стопором какой-либо нежелательной деятельности, объект лечения избавлен от влияния того самого, что заставляет его напиваться до беспамятства.
В рассматриваемом случае вышеуказанная причина, по-видимому, также движимая приступом ностальгии, заявилась во всей накокаиненной до предела красе эдак посередине первой дюжины виски, разом сведя на нет все усилия выбросить хотя бы ненадолго из памяти её манящие черты. Она и правда была в ту ночь ослепительно красива, благосклонно принимая восторженные ухаживания, как позже выяснилось, бывшего любовника, некогда решительно и надолго попавшего под влияние её опытных женских чар, от действия которых бедняга так и не смог уже избавиться. На лице её, тем не менее, решительно утвердилась маска страдания, и полные отчаяния глаза придавали удивительную глубину образу вчерашней беззаботной красотки, давая ей то, что возвышает над серой массой лучше самой дорогой упаковки, закономерно рождая вокруг многочисленные восторженные мужские взгляды. Спутник её, впрочем, не выказывал по части последнего особенного энтузиазма, прямо-таки вцепившись в неё и не отпуская в буквальном смысле слова ни на шаг. Наплевав на здравый смысл, подобно безнадёжно влюблённому студенту, он следовал за нею всюду и отправился бы даже провожать в туалет, если бы опытный в уничижающем презрении Дашин взгляд не заставил его несколько поунять разбушевавшуюся не к месту ревность и преждевременное чувство собственничества.
Для него, в силу прямолинейной подчас до глупости логики самца, раз пройденный путь до обладания женским телом означал быстрый логичный возврат к оставленным некогда вершинам без излишних в таком случае церемоний, но в этом плане существовал один решительный изъян: для женщины тот, кого она когда-то любила или хотя бы кому симпатизировала, и он же без аккомпанемента давно погасших чувств представляют собой два совершенно разных существа, не имеющих между собой ровным счётом ничего общего, за исключением, быть может, незначительных привычек да манеры говорить. Шансов у бывшего нового воздыхателя не было никаких, но ослеплённый страстью к так неожиданно вернувшейся к нему, казалось, навсегда потерянной любимой, он не знал и не хотел знать чего-либо, кроме единственного желания снова обладать ею здесь и сейчас. Вся его фигура изображала одно нервное порывистое нетерпение в ожидании того момента, когда Даше наконец порядком наскучит таскаться из заведения в заведение по ночной Москве, и, устав от развлечений, она вознаградит его тем, о чём мечталось его болезненному сознанию все два бесконечно долгих года, наполненных одной лишь пустотой, когда ярчайший представитель тусовочной молодёжи Макс вдруг превратился в беспомощного истерзанного Максюшу, быстро наскучившего жизнелюбцам-друзьям бесконечными поминками по ушедшей любви.
Он первый заметил Сергея, и останься у него хоть капля хладнокровия ему, пожалуй, хватило бы хитрости или просто смекалки под любым надуманным предлогом увести подгулявшую пассию куда подальше, но истерзанный переживаниями последних часов, он не мог уже заставить рассудок возобладать над громоздившимися друг на друга чувствами, среди которых всё большую силу набирали страх и бесконечное отчаяние при мысли, что нечто, а точнее — некто может снова отобрать у него так неожиданно вернувшееся счастье. Вся энергия, многие месяцы одиночества пружиной сжатая за неимением достойного применения, была решительно брошена на то, чтобы не допустить, не дать ей снова уйти и пусть даже силой, любой ценой, но непременно обладать ею сегодня же, а дальнейшее… дальнейшее уже не имело никакого значения.
Пытаясь сосредоточиться, он ненадолго оставил Дашу, предпочтя следить за развитием событий на расстоянии, как будто из засады, попутно стараясь немного успокоиться или хотя бы унять дрожь посредством хорошей дозы коньяка. Всё, что предстало взору спрятавшегося за людской стеной наблюдателя, резало того подобно заржавелой опасной бритве, которую с силой погружали в тело чьи-то безжалостные сильные руки. Взгляды их быстро встретились, и каждый прочёл в глазах другого что-то, заставившее пусть ненадолго, но оставить за бортом абсолютно всё, что могло помешать двум влюблённым ещё раз насладиться друг другом. Сергей неуверенным жестом пригласил её сесть, и доселе неизменно высокомерная Даша охотно приняла приглашение, тем более что готова была при необходимости и подчиниться грубому приказу. Две-три фразы, считанные минуты — и вот уже, преступно озираясь, они стали протискиваться сквозь толпу к выходу, который обещал им уединение, покой и свободу.
Спешно пьяневший Максим хотел было броситься в погоню, чтобы пристрелить ту сволочь, что лишила его лучшего в жизни, но с первыми дозами алкоголя мужчина внутри него уже подвинулся, уступив место хорошо знакомому расчётливому самцу. Сергей не производил впечатления невинного агнца и, скорее всего, принадлежал к его же кругу, а значит, расправиться с ним без роковых последствий представлялось маловероятным. Опять же, пройдя с Дашей все стадии унижения до ночных пьяных звонков с обещанием повеситься включительно, казалось несколько глупо строить из себя фатального ревнивца, тем более что он на самом деле таковым не был, а на самом деле больше всего в жизни любил себя, а вместе с тем и все порождения собственного я до любви и страсти включительно. Ради того чувства, что впервые в жизни так сильно захватило его, он готов был на известные жертвы, при условии, однако, что они доставались бы на долю других: предать друга, искалечить чужими руками соперника, повздорить без решительных последствий с отцом — всё это не смущало его нисколько, но ограничить в самом незначительном пустяке лично себя, хотя бы лишь перекроив годами привитый график, было ему, очевидно, не под силу. То был достойный продукт своей эпохи, который, может быть, и увлёкся Дашей лишь потому, что она почти смогла заставить его несколько уступить желаниям своей плоти, по ошибке приняв агрессивную инфантильность за мужественность, но достаточно скоро раскусила, в чём фокус и закономерно поспешила ретироваться.
Гипертрофированная самоуверенность и здесь не подвела Максима, а потому главным аргументом всех его попыток вернуть любимую было то, что она не осознаёт, какое исключительное сокровище рискует потерять со дня на день в мире, где каждая женщина мечтает сделаться обладательницей его исключительной красоты члена. Некогда уникальный мужской тип, ныне всё более распространяющийся по ойкумене, он находил своё лицо привлекательным до умопомрачения, взгляд решительным и смелым, а юмор неподражаемым. Интеллект в его понимании означал, прежде всего, умение жить, то есть хорошо устроиться за родительский счёт и брать от окружающих как можно больше, ничего не давая взамен. Что до образованности, то она требовалась лишь тем жалким копошащимся под ногами людишкам, кого судьба не удостоила лучшей роли, потому как и факт рождения в состоятельной семье успешного ещё при коммунизме партийного функционера он относил на счёт своей избранности, а иначе стала бы судьба одаривать его богатством сверх меры.
Выстроенная логическая цепочка была поистине гениальна: бог, а трудно оставаться неверующим, когда господь столь откровенно помечает лучших, одарил его многочисленными благами, то есть увидел в нём достойнейшего представителя человеческого рода. Стоявшие много ниже по социальной лестнице многочисленные прихлебатели один за другим весьма мотивированно доказывали ему наличие у богатого спонсора исключительных, местами и вовсе выдающихся способностей, а мечтающие составить удачную партию девушки наперебой расхваливали как внешнюю, так и внутреннюю красоту перспективного молодого человека, в конце концов убедив последнего в очевидном: рождённый повелевать и быть лидером, он брал от мира ту законную долю удовольствий, что причиталась ему за посильный вклад в развитие общества, ведь как-никак тот ежедневно исполнял должность слуги народа, растрачивая драгоценную молодость во благо России. Тяжкий многолетний труд, лавирование между сильными мира сего, грамотное использование отцовской протекции, подчас необходимость прогибать спину перед теми, кто очевидно уступал ему в общечеловеческом смысле, регулярные стрессы и в довершение — иногда необходимость в самом прямом и грубом смысле работать несколько подточили силы и запал юности, но в целом Максим продолжал оставаться жизнерадостным себялюбцем, и в тот вечер, перешагнув красноречивый порог в пол-литра, увидел-таки перст судьбы в том, что случилось на его глазах, окончательно раздавил в себе жалость к ней, лишившейся истинного женского счастья, хлопнул на пoсошок и, потряхивая затянутым в приталенную рубашку пузом, лихо пустился в пляс, соблазняя основательными формами окружающих дам. Оставив за бортом годы тоски и прозябания, он наконец-то вернулся в привычную колею, предназначенную ему судьбой, и больше никогда не пускался в авантюры и прочие сомнительные предприятия.
Счастливая парочка, как это часто бывает, недолго сохраняла объявленное перемирие, а именно по пути домой и последующие два часа безудержного секса, изредка прерываемого ненадолго с целью перевести дух. Как истая женщина, отдавшись в своё время в прямом и переносном смысле смелому эксперименту, Даше не терпелось переложить на сильные мужские плечи бремя решения возникшей проблемы, и, раз от раза аккуратно подводя беседу в нужное русло, она стремилась выяснить, насколько дозрел Сергей смириться с неизбежным. Чутко выбрав удачный момент, она продолжила тот разговор, который несколько часов назад лишь по чистой случайности не закончился для них разрывом:
— Ты хочешь сказать, тебя не смущает, что кто-то другой трахался со мной в соседней комнате и что это случилось почти на глазах всех?
— Очень бы смущало, если бы речь шла о мужчине. Но ревновать к нему — это то же, что ревновать, скажем, к вибратору. Ни один из вас, в сущности, не занимался тогда сексом. Впрочем, трудно сказать — наверное, может, когда-нибудь меня и будет это задевать. Быть может, однажды я убью тебя, но уж точно не сейчас. Только, мне думается, ты, моя дорогая, допустила в тот исторический вечер роковую ошибку. Ты ведь хотела увидеть вопли оскорбленного мужского эго, искажённое от злости лицо, брошенные в твой адрес десятки оскорблений: всё, что накипело, переполняло и вот, наконец, нашло выход. Тогда всё было бы как обычно, и ты смогла бы судорожно вцепиться в эту обыденность. На мой взгляд, есть две причины, способные разбудить в женщине страсть к человеку, её совершенно не привлекающему: жалость и чувство вины, и ты вытянула сразу оба билета.
— При чём здесь жалость?
— Придёт, вот увидишь, как только ты поймёшь, что сделала с человеком, который любил тебя.
— Уже в прошедшем времени? — она попыталась усмехнуться, но вышло натянуто.
— Нет, это лишь в контексте повествования. Мне даже жаль тебя, путь назад ты вряд ли уже отыщешь. Весьма опрометчивое решение, если ставишь своей целью смешать человека с дерьмом.
— То есть ты не считаешь себя униженным?
— Униженным и оскорблённым? Вот именно, считаю. Всё как в романах, только тебе ведь нужен был не роман. Ты хотела лишь искупать меня в грязи, а вместо этого создала драму, перед которой поблекнет всякая книжная трагедия.
— Ты очень самонадеян, если считаешь, что в этой ситуации сохранил достоинство.
— Отнюдь, я это достоинство потерял. Дал тебе растоптать его, хотя мог уйти, или, наоборот, вломиться к вам, или, чёрт его знает, присоединиться третьим. Ты не подумай, я ничего такого не планировал, я даже думал в тот момент совсем о другом, самому, кстати, удивительно. Но так уж сложилось, что мне плевать, и я, признаться, сам не рад: на этом фундаменте можно было воздвигнуть здание такой ненависти, что подавило бы — со временем конечно, но уж зато навсегда — все мои чувства. Да само подсознание выдавило бы эту страсть, чтобы забыть пережитое унижение. А теперь вот приехали. Чёрт, наломала ты дров.
— Что же теперь будем делать?
Мысли у Сергея прояснялись. Вот оно. Всё-таки как банальна женщина. В вопросе помимо воли и заявленного множественного числа была уже готовность выслушать свой приговор. Да, лёд тронулся, но самой-то ей не противно будет полюбить меня после этого? Именно, может, оттого и полюбит, что противно, чем не «Красавица и чудовище»? Как ни глупо, но женщинам нужны просто сильные эмоции, и пусть они будут, точнее, лучше пусть будут отрицательными, потому как последние всегда сильнее.
— Давай спать: довольно на сегодня выяснения отношений, — и, применив любимый женский приём, называемый многоточие, он тут же закрыл глаза.
На другом конце Москвы, в унылой обшарпанной квартире двое, тоже в некотором роде любовников, занимались милейшим необременительным делом — чесали языками о чём придётся, будучи вполне уверенными, что оба заняты делом разработки идеологической платформы. Бутылка виски, купленная Михаилом по пути в каком-то районного масштаба заведении с подозрительным названием «Сельский ирландский паб», была наполовину выпита, а потому и разговор вращался вокруг материй всё более приземлённых, то и дело рискуя и вовсе скатиться на тему баб и закономерный своего рода брудершафт посредством непритязательной проститутки на четвереньках, мерно раскачиваемой с двух сторон новоявленными друзьями — оригинальный способ перейти на ты, рождённый уставшим от алкоголя воображением предприимчивого отечественного мужчины.
— Представь себе мир через одно только поколение, — пьяно размахивая непропорционально длинными руками, почти кричал Иван, — всего лишь четверть века, секунда в масштабах истории, но это будут радикальные изменения, и, что гораздо важнее, необратимые. Человек с каким-то фатальным упорством превращает информацию из средства коммуникации и развлечения в хозяина собственной жизни и личности. Глазная линза, на которую можно будет спроецировать изображение планшетника, станет началом конца человеческого вида. С этого момента образование и знания будут сугубо утилитарны, применимы лишь в прикладном умственном труде, где требуется аналитическое или просто логическое мышление: последние, всё ещё недоступные машине процессы. Всё остальное будет добываться банальным движением зрачка, кликающего на соответствующий запрос, и человеческая память превратится в ненужную роскошь. Закачанные в программу формирования речи сотни томов литературного наследия позволят любому грузчику послать коллегу на хер языком хоть Гомера, искусство превратится в редкие предсмертные вспышки независимой мысли, неизменно подавляемые массовым сознанием, и это в лучшем случае, потому что может получиться как с современной поэзией, где рифму уже давно подбирает всезнающий поисковик. Это же будет совершеннейшая пустыня, представь себе.
— По-моему, ты преувеличиваешь, — устало отозвался Михаил, — так или иначе, но до сих пор существует и развивается кино. Театр спокойно пережил информационный бум от телевизора до Интернета, хотя, пожалуй, и переквалифицировался отчасти в кузницу кадров, но это только честь ему делает. Ты не замечал, что у тебя страсть всё драматизировать? Создается впечатление, что тебе чем хуже, тем лучше; выдохни уже, вокруг и без того довольно поводов для термидора, перестань искать новые. Именно то, что ты ищешь причину, то есть отчасти оправдание, и есть первейшая слабость. Прежде всего, поверь сам, а там хоть живым богом и вторым пришествием себя объяви, но только вера нужна, вера.
— Не тяжело тебе с такой самоуверенностью жить? — пытался подначить Иван, хорошо, впрочем, зная, что получит по шее за эту глупую шутку, но, может, именно этого и хотел больше всего. Считая себя умным человеком, он, тем не менее, понимал, что главного, того, что объединяло их вокруг Михаила, у него всё-таки не было, и безуспешно пытаясь нащупать это нечто, он тем не менее не продвинулся ни на шаг в понимании природы этого странного лидерства. Совершенно не заботящийся о производимом впечатлении Михаил его именно производил, и делал это без видимых усилий и тем более сколько-нибудь существенного напряжения. И хотя было очевидно, что всех собрала прежде всего его идея, помноженная на подходящее случаю душевное состояние каждого, но лидерство в группе было очевидно.
Выходил какой-то глупый парадокс: Сергей был увереннее и богаче, Алексей явно сильнее духом и волей, помимо того, что опытнее, он, Иван, умнее и, как ни пошло это звучит, идейнее, но что по отдельности, что все вместе, они добровольно позволяли вести себя латентному алкоголику с не очень-то, быть может, и устойчивой психикой. И если он хотя бы теоретически мог предположить в глубине собственного естества какой-то скрытый комплекс раба, усердно ищущего хозяина, то двое остальных членов группы не подходили для такой фантазии в принципе. Может, дело было в самом обыкновенном удобстве, и этот центр силы привлекал именно тем, что сам по себе был пустышкой, уравновешивавшей притязания остальных, но для торжества этой теории не хватало самого малого — непосредственно притязаний. Где были тут харизма, обаяние или хотя бы коварство, умение разделять и властвовать и прочие атрибуты жизнеспособного диктатора: разве не требовались они уже на первом этапе организации группы? Дисциплина не насаждалась, но как-то сама собой установилась в главном, игнорируя малозначительные детали, и вообще неестественно плавно перешли они от стадии первого знакомства к рутинной деятельности, без подходящих случаю сомнений, неуверенности и всяких там эмоциональных всплесков, а именно так представлял себе Иван втягивание законопослушных по большей части граждан в самую что ни на есть террористическую организацию. Кадры, конечно, решают всё, но не настолько же, чтобы удачно подобранные, они избавляли ото всех совершенно проблем, да и будь организаторский гений Михаила настолько велик, это непременно отметили бы в родной компании, где он хотя и сделал порядочную для его возраста карьеру, но ничего выдающегося пока что явно не достиг. В этом простом, казалось бы, уравнении оставалась хотя и одна, но зато определяющая неизвестная, вычислить которую вопреки понятной и удобной логике алгебры оказалось невозможно.
История дала десятки, если не сотни примеров, когда целые народы, объятые пламенем идеи, хотя подчас и сгорая в ней, но тем не менее производили на порядочной части суши изрядный переполох, не имея к тому ни оснований, ни минимального набора необходимых средств. Македонский покорил со своей более чем скромной армией всё по пути из Греции до Афганистана включительно, не забыв и Сирию с Египтом, сорокатысячное войско Цезаря поставило на колени напичканную воинственными племенами Галлию, тюрки и монголы веками сдерживали натиск в десятки раз превосходящей китайской армии, пока и вовсе не покорили Поднебесную, арабы с именем Мухаммеда на устах, слезши с верблюдов, в пешем строю били персидскую латную конницу, но историческая наука продолжает игнорировать очевидное и нудеть про исключительные способности полководцев, удачное стечение политических обстоятельств и общий народный подъём. Нетрудно, казалось бы, представить, как мало значили такие слова для греческих воинов, пробегавших между ног разъяренного слона, чтобы с вероятностью один к десяти выжить, перерезав жизненно важное сухожилие, или араба в дырявом бешмете, бросавшегося с пикой навстречу закованному в броню всаднику, но как всё, не поддающееся анализу, это привычно не принималось в расчёт, покуда новый всплеск неизвестной активности не сметал цивилизации, а вместе с ними и плеяду чересчур самоуверенных философов и учёных.
— Собственно, ты сам завёл этот разговор и спросил моего мнения. Так что не обессудь, если не понравилось. Гундел бы себе тогда один, а я могу и поддакивать, — он не удостоил его чести быть даже поставленным на место, уязвив Ивана много больнее, чем если бы, скажем, прикрикнул начальственно на зарвавшегося подчинённого.
Некоторое время спустя, ввиду уже пустой окончательно посуды, опасения Михаила подтвердились, но, к счастью, вместо привычного в таких случаях предложения отправиться на поиски симпатичного жадного до денежных знаков противоположного пола, его собеседник вздумал похвастаться исключительной эрудицией вкупе со знанием женщин, а потому заплетающимся языком читал первое своё сочинение на наиболее, по-видимому, животрепещущую для него тему. Фолиант в две неполные страницы печатного текста, видимо, по причине малого объёма именовался эссе с претенциозным названием «Животное начало женщины»:
«Женщина — есть прежде всего животное. Чтобы понять её, нужно принять эту простую истину как данность, отбросив доказательную базу за совершенной ненужностью. Её мотивы, действия и порывы всегда обусловлены простым набором инстинктов истекающей желанием самки, которые она весьма неумело пытается представить как-то иначе. Нет ничего проще и очевиднее женщины, если смотреть на неё незамутненным взглядом лаборанта в помещении для подопытных образцов, проблема лишь в том, что мало кому удавался этот фокус.
Дон Жуан не обольстителен и коварен, а прежде всего практичен, потому что ни одной из своих так называемых жертв обольщения не сказал ровным счётом ничего, кроме того, что удачно апробировал однажды. Действенное лекарство не требует каждодневного обновления состава в угоду новому пациенту, но заставляет структуру последнего подчиняться своим терапевтическим возможностям бескомпромиссно.
Цель женщины — лучший самец, её средства — обольщение, а всё остальное для неё — лишь мишура, навеянная тысячами лет эволюции, сила женщины именно в умении отбросить все эти условности и на пути к единственной цели не брезговать ничем: ложь, коварство и предательство для неё не более, чем ничего не значащие слова, если безошибочный нюх подсказывает наличие желанной добычи.
В то же время мы живём в лучшее время, когда отношения полов избавлены от мишуры условностей. В эмансипированном обществе, где гендерные различия сведены к минимуму, тем не менее присутствует мощнейший элемент противоречия: женщина, как объект сексуального влечения возведённая обществом на вершину желаний, приобретает неожиданным образом беспрецедентную власть. Вследствие природной гормональной структуры её желания ограничены наличием одного устойчивого сексуального партнера, в то время как мужчина, поддавшийся идентичной животной природе, склонен максимизировать количество объектов сексуального влечения. В результате, несмотря на объективную, казалось бы, статистику, спрос на привлекательную женщину в десятки раз превышает спрос на тех же параметров мужчину, создавая мощнейший диссонанс, усиливающийся непрекращающимся повышением стандартов сексуальности. Когда женщина хочет одного, а её при этом каждый второй, логично возникает ситуация превышения спроса над предложением: переспав за год, к примеру, с двумя десятками женщин, мужчина у каждой из них остаётся в среднем одним из двух, таким образом, при прочих равных обеспечивая каждой из них десятикратный размер внимания, ухаживаний, подарков и так далее. Именно поэтому женщина даёт, выбирая из множества партнеров наиболее ей подходящего, а мужчина уже отнюдь не берёт, но просит, дополняя, как правило, скромный букет из собственных достоинств завуалированными материальными вливаниями. Выход из данной ситуации мужчинами найден лишь один: возвышение в сознании женщины её социального значения в противовес животному, заставить её понять, что истинная эмансипация — это отказ от стратегии единственного партнёра в пользу как можно большего многообразия.
Риск данной стратегии в том, что в случае успеха, переломив сознание женщины, мы впервые в истории на самом деле возвысим её над мужчиной, который, наоборот, останется на низшей животной ступени своего развития. Подобный эффект стремительного нивелирования самки в сознании женщины возможен в виде повсеместного перехода последних на однополый тип любви, который даст им возможность общаться с себе подобными социальными существами, вместо того чтобы постоянно опускаться до животного уровня окружающих самцов. Мужчины в этом случае оказываются в тупике, поскольку двигатель их животной структуры, тестостерон, неотделим от основы их социального гендерного различия, то есть переломивший в себе самца, мужчина автоматически переломит в себе и бойца, победителя, лидера, творца и так далее, лишившись гормональной мотивации к действию. Женский же половой гормон совершенно не препятствует повышению её уровня до социального существа, давая ей исключительное преимущество на пути эволюции. В рамках данной концепции в долгосрочной перспективе и в условиях сохранения имеющихся условий существования и тенденций развития наиболее вероятно вырождение мужской половины в принципе, оставленной обществом будущего в качестве минимально необходимого для выработки семенной жидкости количества трутней. Весьма незавидная судьба, но альтернативы ей на данный момент не видится», — закончив повествование, он уставился на слушателя, ожидая хоть какой-нибудь реакции, которая не замедлила последовать.
— В твоём, как бы это сказать, исследовании, есть два недочёта. Первый — оно слишком теоретическое, и, сдаётся мне, секс у тебя в последний раз был ещё в прошлом тысячелетии, второй — на кой ляд вообще забивать себе голову этой мурой? Не готов рассуждать о столь тонких материях по той простой причине, что оно совершенно меня не интересует, и вообще я притащился к тебе в надежде, что мы сможем и о деле поговорить немного, а в результате получается какая-то закомплексованная дребедень.
— Тогда задавайте тон повествованию, уважаемый партайгеноссе, — вяло реагировал Иван, которому не слишком хотелось признаваться себе и тем более другим, что, быть может, весьма многое из того, что он делает, обусловлено столь банальной причиной как неудовлетворённое либидо. Он вообще последнее время сторонился всего сколько-нибудь приземлённого, даже ограничил себя зачем-то в еде, хотя и без того был худощав: тренируя столь незамысловатым образом то, что почитал силой воли, и становясь всё более ранимым и раздражительным, если кто-то, пусть лишь косвенно, но всё же начинал сомневаться в его незаурядных способностях.
Не слишком плавный переход от признания его гением до обвинения в подростковых комплексах напомнил ему давно ушедшую молодость, когда юные коллеги женского пола, признавая за ним авторитет теоретика-мудреца, в то же время слегка посмеивались над очевидной неопытностью его в делах сугубо практических: так, рассуждая без тени смущения об искусстве древнеиндийской скульптуры, почему-то особенно запомнившейся грядущим поколениям многочисленными изваяниями сцен минета, он в то же время не мог набраться храбрости попросить девушку для разнообразия воплотить данный вид искусства не на холсте или в камне, а непосредственно на том, что вдохновляло мастеров прошлого созидать вышеуказанные шедевры. Эта безотчётная робость так и преследовала его всю жаждущую новых ощущений молодость, всерьёз мешая вполне насладиться обладанием той или иной партнёрши, пока не раскрыла свой коварный, как оказалось, сугубо филологический секрет: лишь только появлялся между ним и его избранницей языковой барьер, как всё упрощалось до предела, и тот же стеснительный юноша, подобно герою кассового порнофильма решительно требовал исполнения самых грубых своих фантазий.
— Ладно уж, хватит дуться, ты у нас всё-таки запланирован на роль Троцкого, а не кисейной барышни, неизменно краснеющей, услышав только слово «хрен».
— Можно поинтересоваться, мне и финал такой же уготован товарищами?
— Как знать, история любит повторяться, особенно по части разных там ледорубов, так что рекомендую по возможности спать в каске. Опять же весьма поможет разнообразить сугубо постельные развлечения.
— Только если ты составишь мне компанию.
— При условии наличия третьего персонажа откровенно противоположного пола — легко. На этот счёт могу кое-что и предложить, — решил вдруг Михаил приобщить застенчивого товарища к некоторым приятностям столичной жизни.
— Нет уж, уволь: как-то это всё не для меня. Одно дело — всяческие пубертатного возраста азиатки, и совсем другое — лицезреть мужчину во всей красе.
— Удивительный ты человек, если после всего, что с тобой было, умудрился ещё и сохранить некоторые комплексы. Мне вообще иногда кажется, что все мы после тридцати начинаем понемногу, но целенаправленно сходить с ума: чего-то всё время ищем, чем-то постоянно оказываемся недовольны, сентиментальничаем, безуспешно пытаемся влюбиться, что-то успеть сделать. Это путь в никуда, когда главная задача — убедить окружающих и прежде всего себя в том, что жизнь продолжается и с каждой минутой становится только красочнее. Все эти разговоры про мудрость, уравновешенность, понимание чего-то такого, что недоступно молодым, — лишь жалкая попытка скрыть прогрессирующую эмоциональную импотенцию. Подумай, нам ведь чертовски повезло с тем, что мы делаем: тут цель, смысл, возможность самореализоваться, попутно раздавив накопленные за всё время, казалось бы, уже непобедимые комплексы, и это всё вместе, в одном, что называется, флаконе, так что не нужно распылять внимание по сторонам.
— И теперь ты скажешь, что всем этим мы обязаны тебе?
— С какой стати? Ты действительно считаешь, что я претендую на авторство? Нисколько. Я лишь эмбрион, клетка, от которой началось распространение, которое с определённой точки становится уже необратимым. Не моя заслуга в том, что сделался проводником чего-то иного, но и не моя при случае в том вина. Меня вообще мало интересуют какие-бы то ни было лавры, я делаю это просто потому, что не могу не делать.
— Скажи мне, дорогой партайгеноссе, — задумчиво проговорил Иван, — в какой момент вся эта метафизическая хренотень обрела над тобой такую власть? Никогда не был против налёта мистики, на то я и агностик, но, по-моему, ты перебарщиваешь. Остаётся надеяться, что мы имеем дело с тем, что именуется ложной скромностью, потому что в противном случае всё это выглядит не слишком воодушевляюще. Я верю в какое угодно предопределение, высший разум, чёрта с богом и всю королевскую рать, но прежде всего — я верю в человека, себя, если хочешь, но, уж извини, пожалуйста, с некоторых пор и в тебя. И, признаюсь честно, не больно приятно на полпути узнать, что некто, у кого хватило ума сделать то немалое, что удалось уже тебе, с какой-то радости вдруг решил записаться в послушные проводники чужой воли. Очнись что ли, хватит заниматься самоуничижением, не боязнь же ответственности в тебе говорит: смирись, если так удобнее, но это твоих рук дело, вот этих самых, которыми ты весь вечер стакан поднимал, и лично вот этой головы, в которую ты для чего-то постоянно заливаешь содержимое сорокоградусных бутылок. Мы занимаемся совершенно конкретным делом, и где бы ты ни нашёл в своё время вдохновение, теперь это уже неважно — в ход пошла унылая рутина, семинары и практические занятия, в ходе которых мы будем препарировать далеко не лягушек, впрочем, всё равно, конечно, болотных тварей.
— Оговорочка: это я про болотных.
— Да пусть так, никогда их терпеть не мог. Сборище тщеславных балаболов, которые думают, что получить по жопе резиновой дубинкой и посидеть три часа в автозаке — это уже борьба.
— На фоне общей апатии и это подвиг Матросова, — стремясь уйти от неприятного разговора, Михаил отчаянно старался зацепиться за новую тему, тем более, что не первый раз видел, как упоминания о так называемом протестном движении отчего-то выводят его товарища из равновесия.
— Знаешь анекдот на эту тему, — заглотил, казалось, наживку Иван, — какие были последние слова героя Матросова: ах, этот грёбаный гололёд. Спьяну поскользнулся — и вот готовый пример для подражания, возведённый советской агитационной машиной в ранг мученичества. Так и здесь: по молодости да неопытности развезло от одной бутылки пива и давай играть в солдатиков, а кремлёвскому пахану только этого и надо — балаган вместо политической воли. Они на каждом шагу повторяют, что власть творит беззаконие, плюёт на конституцию, обращается с народом как крепостным быдлом, но сами при этом, как мантру, повторяют одно и то же: протест в правовом поле, законность и так далее. Создаётся впечатление, будто дворовый хулиган отбирает у щуплого интеллигентного пацана деньги на школьные завтраки, а тот, помимо прочего исправно получая каждое утро по морде, тем не менее упорно цитирует ему библию. Только обидчик тоже ведь не дурак, проштудировал кое-какие тезисы, насобачился и вдвое больше стал задохлику отвешивать: как заказывали, подставляй другую щеку, опять же и кесарю — кесарево, не хлебом единым и пошли от печки до горы, скоро и благодарность за побои потребует самопровозглашённый находчивый богослов.
— Так ведь нам же и лучше, будем своего рода первопроходцами на ниве эволюционировавшего противостояния.
— Я не говорил, что меня такое положение вещей как-то смущает, но по-человечески противно, национальная гордость, если хочешь, страдает, когда ничего лучше из себя сограждане выдавить не могут.
— Очень это по-русски — проклинать чужую бездеятельность, самому не делая ничего: я про период до нашего знакомства.
— А почем ты знаешь, что я так уж ничего и не делал? Сдаётся мне, что побольше тебя, по крайней мере, пытался, ты ведь, насколько я знаю, до неожиданного просветления равнодушно тянул лямку и в ус не дул. Цыплят по осени считают, не поспоришь, и тут ты меня оставил далеко позади, но спешу Вас, любимый руководитель, заверить, что непременно и скоро наверстаю упущенное.
— Отчего-то совершенно в последнем не сомневаюсь, — невесело подытожил Михаил, стараясь увести беседу от одного щекотливого направления, весьма неудачно наткнувшись на другое. Впрочем, он никогда не боялся смотреть в глаза самой что ни на есть сермяжной правде и ценил во всём прежде всего сугубо практический результат, а потому, желая закрыть неудобную тему, а заодно и, по возможности, рассмотрев альтернативную точку зрения, принять тем более верное решение без обидняков, прямо, как любил это делать, огорошил Ивана вопросом: — Отбросив лирику, сугубо по делу: ты считаешь моё направление мыслей касательно зарождения и распространения идеи не совсем, как бы это помягче выразиться, верным?
— Лучше сказать — нормальным. Послушай, я хорошо понимаю и более того, наверное, представляю, через какой тебе прошлось пройти стресс, а справедливости ради стоит заметить, что мы уже давно не чета нашим дедам или даже отцам…
— Что-то я плохо улавливаю, давай ближе к сути, — вмешался Михаил.
— Постараюсь. Материал, характер, гены — всё в нас обмельчало, а ты вместил в эту оболочку нечто поистине громадное и оказался настолько проницательным и решительным, говорю это не для красного словца, что дал всему этому жизнь: объективно задача не из лёгких. Мне думается, что на каком-то этапе тебе просто необходимо было чувствовать себя ведомым некоей путеводной звездой, иначе никакой смелости не хватит в современном мире устроить такое, но теперь в этом больше нет необходимости. Ты не один, перед тобой лучшее доказательство того, что организация в принципе дееспособна, а потому ещё раз повторюсь: нам предстоит теперь долгая кропотливая работа, и хотя мы так же, как и ты, заряжены или, если тебе так хочется, заражены идеей, на первый план выходит самая обыденная рутина, эдакая щепетильность и аккуратность с непременной заботой о собственной жопе, если хочешь.
— С этого места поподробнее.
— Охотно. Мы все очевидно рискуем пока ещё только свободой, но вскоре и жизнью, но риск не должен превышать очевидные пределы необходимости. Проще говоря, бросаться на пулемёты нам никак нельзя, хотя бы потому, что подобное обезглавит организацию и поставит под удар всю систему: кто-то должен сохранять трезвый рассудок, свободный от ненависти и всего, на чём мы собираемся строить это вековое здание. Опробовали на себе, убедились, что работает, а теперь нужно сделать шаг назад, как бы, может быть, ни хотелось очертя голову броситься в штыковую. Мы как неандертальцы, завладевшие огнём, но не умеющие его добывать, должны прежде всего сохранить живительное пламя, укрывая от непогоды, давать ему пищу, не спать ночами, подбрасывая ветки в костер, а воевать с природой, хотя и не без помощи силы прирученного божества, как ни грустно, но придётся уже другим. Безусловно, тебе требовалось ступить за пределы обыденности и даже реальности, чтобы почерпнуть вдохновение, но пришло время снова вернуться к простым и грубым материям, иначе в конце пути нас ждёт очевидный тупик. То, что чувствуешь ты, есть образец для подражания, с верой и умирать легче, но мы не можем позволить себе эту роскошь, потому что иначе некому будет контролировать вектор, а без направления любая сила банально распылится в пространстве, благо и три жалких измерения дают для этого немало возможностей.
— Что ты имел в виду про измерения? — вздрогнул Михаил.
— Ничего, к слову пришлось. Так что прошу тебя, перестань развивать в голове разрушительные теории и вернись в каком-то смысле на землю, мы теперь вполне обойдёмся и без сверхъестественной направляющей десницы.
— Знаешь, я, наверное, тебя расстрою, но пока что желания следовать твоему наставлению не испытываю и готов объяснить, почему. Ты советуешь мне оперировать очевидными материями и логикой, ну так изволь: пока что всё неизменно вело меня вперёд и не было ни единого повода усомниться в правильности выбранного пути и способа его достижения. То есть один момент, конечно, был, — вспомнил он происшествие в ночь после знакомства с Андреем, — но всё обошлось, и к тому же рассказ об этом уведёт нас от главного. Трезвого рассудка и без меня в организации хватает, а именно все вы без исключения, даже и тот Алексей, по сути, совершает весьма обыденный эксперимент: подойдя вплотную к водам Стикса, хочет проверить — действительно ли его так тянет на тот берег и нет ли чего-нибудь, что хоть немного, но всё же держит его здесь.
Как в недалёком прошлом не чуждый искусству — я про твои эксперименты с карандашом — ты должен понять, что и моя деятельность сродни в некотором смысле творчеству, а искать для этого импульсов среди привычных материй, как минимум, странно: тот, кому необходимо выйти за рамки обыденности, должен волей-неволей расширять границы сознания, и пока что мне вполне успешно удавалось делать это без ущерба для здравого смысла. Твои опасения я не разделяю, но точку зрения уважал, ты знаешь, всегда, так что обещаю подумать над тем, что сейчас услышал, но на этом, однако, мои соцобязательства заканчиваются, и я, очевидно, оставляю за собой право действовать в дальнейшем так, как сочту нужным, хотя бы в угоду банальной субординации. Согласись, это не дело, если все вокруг начнут указывать мне, что делать, хотя ты в данном случае, оговорюсь, действовал весьма корректно, поэтому и в дальнейшем прошу тебя так же прямо говорить о деле, чего или кого бы оно ни касалось. Последнее время я действительно несколько изменил взгляды на некоторые вещи, и, как ты сам правильно заметил, это было до некоторой степени неизбежно в условиях напряжённой, к тому же более чем противоречивой, на первый взгляд, деятельности, но фатальных изменений никаких не произошло, и можно не забивать себе этим голову.
— Не слишком обнадёживает, но выбирать мне не приходится. И раз мы уж окончательно решили не стесняться в выражениях, подозрениях и мыслях, позволю себе озвучить ещё одно: не кажется ли тебе, что упомянутому тобой Алексею правильнее будет, как бы это получше сказать, не оставить возможности реального выбора, само собой разумеется не уведомляя его об этом? Подумай, если в результате щекотливого эксперимента он вдруг поймёт, что не слишком до сих пор ещё разлюбил жизнь, то автоматически перестанет и разделять все наши задачи и принципы, а значит, будет представлять не просто угрозу, а вполне реальную опасность, от которой нужно будет избавиться. Так не лучше ли заранее позаботиться и обеспечить ему билет в один конец?
— Отчего-то я предчувствовал, что ты первый начнёшь в нашей милой компании охоту на ведьм. Вот только не понимаю, почему упускаешь из виду тот факт, что после первой же акции мы все будем замазаны достаточно, чтобы получить вышеуказанный билет без лишних юридических проволочек. Что-то мне смутно верится в твою недальновидность, остаётся предполагать, что испытываешь мою честность. Изволь, я и не скрываю, что это один из важных инструментов сплачивания, но только всё же убеждён, что не основной. На дворе не девятнадцатый век, терроризм не в моде, в отличие от ненавистного тебе законопослушного сопротивления, и собрались у нас далеко не романтики, что меня, признаюсь, несказанно радует, и даже если в дальнейшем выяснится, что я ошибаюсь, на ход дела это уже не сможет повлиять, а я зато потешу немного себя милым сердцу заблуждением.
— Выходит, ты у нас единственный романтик и есть, — улыбнулся Иван.
— Всенепременно. Мы, психически неуравновешенные и где-то, не исключено, и вовсе нездоровые люди, а, полагаю, именно такой диагноз мне поставлен, шибко трепетно относимся к таким вот маленьким слабостям, — Михаил иронизировал, хотя поводов к этому, пожалуй, оказывалось на поверку немного. Опасения товарища идеолога могли означать как здоровую озабоченность, так и свидетельствовать о начале принципиально нового процесса на территории его сознания: в случае, если тому вдруг захотелось бы в перспективе занять место лидера, совестливая по-своему натура могла таким образом готовить почву для смены модели поведения в будущем. Всё-таки намного проще отправить в расход свихнувшегося безвозвратно самодура, нежели переступить через доверие и труп того, кто, практически сделавшись другом, дал возможность наконец-то реализовать навеки быть может законсервированный потенциал. Чем больше общался он с кем-либо из членов организации, тем больше хотелось ему поскорее свести все их разнонаправленные, а местами и вовсе непредсказуемые натуры к общему знаменателю смерти, которая ждала бы каждого из них в случае провала по завершению первой, непременно громкой и кровавой, как виделось ему теперь, акции. Последнее оказывалось слишком очевидно необходимым и нельзя сказать, чтобы это сколько-нибудь его расстроило.
Вечер, однако, подходил к логическому завершению, и, наконец-то успокоив совесть достаточной продуктивностью дня, Михаил вдруг захотел, как можно быстрее оказавшись дома, в отсутствие ненужных свидетелей предаться заслуженному удовольствию исключительного наслаждения чувством выполненного долга, зарождение которого на периферии сознания он уже научился распознавать практически безошибочно. Преступно стало терять даже минуту драгоценной эйфории, и, презрев минимальный этикет, он, вдруг резко поднявшись, объявил Ивану, что прямо сейчас, не дожидаясь такси, отправляется домой, быстро одевшись, пожал руку слегка опешившему собутыльнику, хлопнул дверью и исчез в грязном полумраке старого подъезда.
Субботней ночью добраться куда-либо в Москве не составляет особого труда, и вскоре он уже восседал за столом приветливо тёплой кухни. Ощущение гостеприимного дома и необыкновенного уюта снова ласкало и убаюкивало, но планы на награждение шли, очевидно, дальше мирного сна под пуховым одеялом. Михаил наудачу решил набрать знакомый номер Катрин, вопреки этике общения с проститутками, которая предполагает контакт по смс, когда речь идёт о первичном запросе: как-никак девушка может быть занята, тем более во время пикового спроса. Наградой за решительность и смелость был милый приветливый голос, которому хозяйка, очевидно, пыталась добавить соблазнительной томности: по-видимому, рабочее время хотя и было в разгаре, но дивидендов пока что не принесло. «Сидим тут с подружкой, скучаем», — мило проворковала она, что в переводе означало: «У постоянного хорошо воспитанного клиента сегодня есть вариант поиметь двух со скидкой», и получив в результате непродолжительного, как можно более деликатного торга аж тридцатипроцентный дисконт, Михаил на время сделался обладателем эдакого мини-гарема.
Алкоголь в приземлённом бытовом виде действует прежде всего в качестве стимулятора, успешно сглаживающего углы и позволяющего насладиться привычным, а то и вовсе малым, но в данном случае речь об этом не шла: в наличии имелось заслуженное чувство эйфории, ожидались две прекрасные сексуально воспитанные профессионалки, благо Катрин упомянула, что подружка вполне ей под стать, а завтрашний день можно было смело посвятить заслуженному безделью, так что в виде эксперимента он решил обойтись «без подогрева» и посмотреть на результат, тем более что помимо всего прочего хотелось ещё и на практике проверить слышанную ранее теорию Сергея об исключительной тяге прекрасной половины человечества к жестокой конкурентной борьбе.
С первых минут встречи и знакомства с подругой Альбиной — весьма редкое красивое имя, которое, скорее всего, выполняло роль сценического псевдонима, раз бестолковая мамаша удосужилась назвать дочку Людой или Галей, гостеприимный хозяин сделался объектом вопиющего женского внимания. Старая знакомая прямо-таки хвасталась им как успешным красивым бойфрендом с тем преимуществом, что главное достоинство последнего можно было тут же исследовать без длительных интродукций и непосредственно втроём.
Традиционно сразу приступив к делу, чтобы, сбросив первый балласт, уже более спокойно и размеренно насладиться приятным обществом, он предоставил инициативу девушкам, желая посмотреть, куда это их приведёт. Продемонстрировав исключительное владение хотя и не иностранным, но всё же не менее важным языком, подруги слегка замешкались, готовясь перейти к основной стадии, но тут тщеславие и желание похвастаться взяло верх, и Катрин великодушно предоставила, как выяснилось, начинающей партнерше возможность до конца прочувствовать очевидное преимущество длительных обоюдовыгодных связей на ниве профессии. Оценив по достоинству очередной экземпляр коллекции опытной коллеги, Альбина вынуждена была признать, что та явно преуспела в составлении пула вполне приятных адекватных клиентов, что позволило ей почти совершенно отойти от малопредсказуемого и банально небезопасного уличного съёма.
Далее шло некое подобие фуршета, состоявшего из вина, оставшихся в холодильнике фруктов и, сообразно подобравшейся компании, аккомпанемента из кабельного порноканала. С высоты несомненного профессионализма дамы принялись обсуждать увиденное, высказываясь более критически как о позах, так и об исполнительницах главных ролей. Сцена глубокого минета и вовсе неожиданно вызвала бурю негодования новой знакомой, так что та даже вызвалась показать, как именно следует производить сию хитроумную операцию, взяла презерватив и принялась за слегка даже опешившего от такого напора клиента. «Я следующая. Посмотрим, кто лучше», — добавила Катрин и, смерив подругу снисходительно-презрительным взглядом, принялась отвлекать внимание объекта научного эксперимента на себя, чтобы по возможности смазать эффект от видимого усердия коллеги. Та, впрочем, явно не собиралась сдаваться и в ответ лишь с большим остервенением принялась доказывать превосходство молодости, так что ещё немного — и Михаилу сделалось бы по настоящему больно.
Война, как видно, была объявлена уже открыто, и сделавшемуся трофеем, а заодно и судьёй мужчине выпало редкое наслаждение почувствовать себя в руках сразу двух жаждущих благосклонности женщин, пускавших в ход весь могучий инвентарь соблазнения и обольщения. В момент, когда уставшая ждать очереди Катрин, грубо отпихнув конкурентку, решительно взяла реванш, глазам Михаила предстала картина, которую хотелось назвать прекрасной, и на несколько секунд ему показалось, что в этом и только в этом заключается настоящий смысл жизни и здесь же, быть может, скрыта и её правда. Два красивых стройных тела, объятых пламенем ревности, а значит почти уже страсти, чуть лениво внимающий их ласкам хозяин, и долгие годы, десятилетия будущего, наполненного всё более изысканными удовольствиями, — разве этого так уж и мало? Он с головой окунулся в это новое чувство и, движимый обнажённой похотью, усердно принялся выплескивать в сексуальном угаре накопившиеся боль, сомнения, разочарование, страх и усталость, покуда в финальном восторженном вопле, трясясь от конвульсивной дрожи, не освободил себя от всех неприятностей разом. Чувство спокойной неги тут же расплылось по всему телу, мозг был чист совершенно, будто пустота заняла положенное серому веществу место, приятная усталость окутывала его всё больше, и с глуповатой улыбкой наслаждения на губах он наконец заснул победителем.
Очнувшись, как ни странно, в объятиях обеих нимфеток, как он любовно называл знакомых ночных бабочек, смутно представляя себе истинное значение слова, герой-любовник попытался собраться с мыслями, что оказалось далеко не так просто, будто некоторое время назад вместе с избыточной семенной жидкостью покинули его организм воля, разум и даже просто физическая сила. Ему вдруг стало хорошо, ни о чём не хотелось думать, а уж тем более соображать и, приподнявшись на широкой по счастью кровати до сидячего положения, он стал любоваться распростёртыми перед ним божественными формами. Красивое женское тело имеет то преимущество, что, будучи обнаженным, в принципе не способно принять какую-либо отталкивающую или хотя бы равнодушную позу, вызывая весь спектр эмоций от умиления до глумливого возбуждения, и сейчас Михаил имел счастье наслаждаться грубым притягательным контрастом. Более опытная старая знакомая, как ни странно, лежала чуть на боку, почти свернувшись в аккуратный милый клубок, в то время как её начинающая подруга, раскинувшись на спине и заняв добрую половину спального пространства, являла собой картину исключительной доступности, широко раздвинув во сне ноги и вульгарно открыв чувственный рот. Соответственно положению девушек одну отчаянно хотелось поцеловать, а другую непременно поиметь, и, размышляя о том, какому чувству суждено, пересилив другое, занять окончательно первое место, он вдруг неосознанно бросился покрывать нежными поцелуями лицо и грудь Альбины, которая в результате, лишь нервно поёжившись, засопела ещё сильнее.
С каждым мгновением распаляя себя всё больше в приступе нежной, почти совсем платонической симпатии к дешёвой шлюхе и находя в этом отчего-то исключительное удовольствие, он не успокоился, пока физиология слишком откровенно не взяла своё, мешая ему сосредоточиться исключительно на прелюдиях. Удовлетворив в некотором смысле эстетическое чувство прекрасного, он перевалился на другой бок и, не избегнув на этот раз пробуждения объекта нахлынувшей вновь страсти, без лишних предисловий, с каким-то доисторическим рыком набросился на казавшуюся ангельски невинной Катрин, которая хотя и привыкла встречать рассвет в самых неожиданных местах и позах, всё же неосознанно попыталась сначала освободиться от насильника, покуда не пробудилась окончательно и, вспомнив, где и зачем находится, принялась как могла постанывать в такт остервенелым фрикциям не по годам активного мужчины. Вибрации на кровати разбудили наконец и вторую участницу товарищеского поединка, и не считая, по-видимому, себя всё ещё проигравшей, плотоядно улыбнувшись, она тут же как могла пристроилась к общему веселью, лишив Михаила возможности и дальше любоваться её распятым обнажённым телом, а вместе с тем и дальнейшей эротической притягательности разыгрывавшейся сцены. Только тогда он вспомнил, наконец, об Ирине.
Однажды он уже позволял себе ненадолго отрешиться от идеи в её объятиях, но впервые якорем его стала именно она, выдернув заигравшегося похотливого самца из череды доступных профессиональных ласк и напомнив ему, что в жизни существует кое-что ещё, кроме позывов к нескончаемым возвратно-поступательным движениям собственного члена, и надо сказать, что он был ей за это искренне благодарен. Изобразив, как мог убедительно, оргазм, Михаил назначил победительницей соревнования Катрин, рассудив, что старая боевая подруга определённо заслуживает участия, и к тому же опасаясь, как бы, разобидевшись, та не привела в следующий раз с собой какую-нибудь жизнерадостную пампушку, вызвал дамам такси, которое как несомненный джентльмен, а точнее, опасаясь, что обычный в таких случаях водитель слишком задержится, ещё и оплатил, чмокнул обеих напоследок и, поблагодарив за приятный вечер, поскорее выпроводил вон.
Злость, копившаяся весь день, закономерно покинула его после увлекательного адюльтера с двумя милейшими барышнями, и, окончательно успокоившийся, он неосторожно открылся подкравшемуся чувству вины. Отхлынувшая от паха кровь наконец возвращалась к мозгу, неся обратно ещё не так давно потерянную способность мыслить и анализировать, и здравый смысл, хотя и с некоторым опозданием, но всё же вступал в законные права, подсказывая готовому обвинить себя во всех смертных грехах хозяину, что его глубокоуважаемая пассия скорее всего предавалась сегодня тому же, не исключая даже и практикума по созданию образцовой шведской семьи, а потому, как минимум, преждевременно, склонив голову, нести её под топор ревнивой женщины-палача, которого нет безжалостнее на всём белом свете. Повиниться, безусловно, хотелось — такова уж мужская натура, что хочет всегда и за всё быть непременно прощённой, но исповедоваться в смертных грехах пастору, который, может быть, недалеко и ушёл от покинувших его только что гостей, было очевидно глупо, а потому он не нашёл ничего лучше, как несмотря на ранний час, отправиться пешком в гости к любимой, чтобы или разобраться во всём на месте, или получить товар лицом, а заодно, не исключено, и по лицу, если разделивший с ней ложе окажется вдруг спортсменом или каким-нибудь тяжеловесным борцом.
Официальных, так сказать, причин бесноваться и ревновать у него не было — они всё ещё не были вместе и даже протокольно нежными признаниями в любви ещё не обменялись, но показать характер хотелось, особенно вспоминая, как ещё несколько часов назад сражались за его благосклонность опытные профессионалки: пусть оплаченные, пусть неискренние, но всё же красивые молодые девушки. Мужчина также бывает падок на осознанный самообман, вот только в глубине души всё же понимает, что играет сам с собой в увлекательную, но тем не менее лишь игру, а потому женщина, способная легко поверить в реальность выдуманного мира, неизменно побеждает его на своем законном поле.
Таким образом, подойдя к заветной двери, он дозрел до твёрдого решения занять позицию обвинения и ни в коем случае не открывать Ирине подробности своего времяпрепровождения, предпочитая красочно описывать ей сцены унижения, пережитые им в результате несостоявшегося парного weekend-а. И хотя обстоятельства последних ещё требовалось хорошенько обдумать, прежде чем обрушивать на хорошо соображавшую в иных случаях голову возлюбленной, он решил понадеяться лучше на вдохновение, когда, не утерпев, нажал всё-таки кнопку звонка.
Дверь открылась быстро и, вопреки ожидаемой заспанной мегеры, отчаянно борющейся с наркотическим похмельем, перед ним предстала сама привлекательность — фокус, к которому он до сих пор не мог ещё привыкнуть.
— Ты кого-то ждёшь? — спросил он машинально и, попытавшись затем вложить как можно больше желчи, продолжил, — а то если я не вовремя, то лучше уйду, — получилось, впрочем, скорее жалко, чем агрессивно, и, разозлившись на себя за то, что так бездарно начал хорошо продуманный наступательный демарш, Михаил, стиснув зубы, замолчал.
— Да, тебя, — коротко ответила она, и хотя представить, что эта воплощённая избалованная самовлюблённость вот так запросто просидела весь день в ожидании единственного, надев платье, сделав макияж и не забыв, конечно, про эпиляцию, было совершенно немыслимо, он всё же это представил, вообразил, рявкнув озлобленно на попытавшийся усомниться разум, переступил долгожданный порог и впился поцелуем в её губы, на которых быть может ещё оставался чей-то вонючий помёт.
С Ириной, однако, не нужно было себя убеждать или успокаивать, потому что всё в нём магическим образом обращалось к ней одной, игнорируя факты, догадки и противоречия, водружало божество на законное место и снизу, заискивающе виляя хвостом, опасалось лишь одного: чтобы совершенное изваяние не охладело к нему раньше, чем несчастное сердце влюблённого навсегда остановит свой ход, подобно старым настенным часам, которые изнеженная хозяйка однажды перестала заводить, боясь повредить дорогой маникюр. Он чувствовал, как постепенно растворяется в ней его лишь недавно обретённая личность, но поделать с этим ничего уже не мог, а может быть просто не хотел, сознательно преувеличивая магические свойства её, в общем-то, обыденных женских чар.
Сочетание удивительной внешней привлекательности с яростной безграничной эмоциональностью было для него не ново, хотя и знакомо большей частью по произведениям классической литературы, рождённой на пространстве от России до Туманного Альбиона, но так уж сложилось, что его беллетрический багаж оказался гораздо внушительнее жизненного. Он знал, насколько банальна и на самом деле предсказуема та, которая превратилась для него в квинтэссенцию желаний, как обыденно и пошло то, что населяет её голову, как однообразно и привычно со временем сделается в ней всё, не исключая и самого показного её безумства — знал и любил в ней каждую, отчаянно ненавистную чёрточку, деталь, поворот головы, а особенно взгляд этих наглых смеющихся глаз. Ему следовало её ударить, точнее — влепить презрительно-брезгливую оплеуху, не снизойдя даже до пощёчины, чтобы затем, грубо овладев её телом, утвердить собственное превосходство хотя бы на время: это читалось в лёгкой ухмылке, основательно утвердившейся на прекрасном лице, но ярости в нём уже не было — её увезли с собой в недра ближайшего Подмосковья две жизнерадостные боевые подруги, и теперь он мог лишь сожалеть, что упустил, быть может, единственную возможность остаться мужчиной — страстно полюбив женщину. Вместо этого, обмякший от знакомой, почти материнской ласки, с которой она гладила его голову, Михаил зарылся в её волосы и полной грудью вдыхал тот самый аромат, который посредством несложного химического уравнения навсегда, казалось, приковал его к самым привлекательным и стройным из когда-либо виденных им женских ног, так что оставалось лишь сожалеть, что предприимчивый поэт чересчур заблаговременно сказал на эту тему всё, что способно породить воображение истинного ценителя красоты.
Они лежали на полу, покрытом искусственной медвежьей шкурой, когда, закрыв глаза и чувствуя, как она покрывает его лицо трепетными, еле ощутимыми поцелуями, он услышал вопрос, которого почему-то всё это время ждал:
— Мне всё время кажется, что со мной ты по-настоящему не живёшь, а будто пережидаешь в спасительной бухте какой-то шторм, но тем не менее, лишь только ветер слегка успокоится, опять спешишь выйти в море. Ты много говоришь во сне, что-то в общем сумбурное, но зато уж явно не о проблемах в офисе. Что-то насчёт не останавливаться, когда больше всего боишься, что не сможешь дальше работать. Это походит уже на навязчивую идею, раз повторяется каждую почти ночь. Ещё постоянно какие-то имена, хотя только мужские, а, следовательно, и значения я поначалу этому не придавала. Тут не просто сонное бормотание, ты мечешься, часто выступает холодный пот, лицо бледнеет как у покойника, и, скажу тебе честно, иногда становится прямо-таки до ужаса страшно. Всё время жду, что, как в фильмах, вырастут когти, встанешь оборотнем и пойдёшь убивать. Думала, это всё от чрезмерной твоей любви к алкоголю и со временем само пройдёт, но знакомая врач сказала, что здесь может быть что-то действительно серьёзное.
— Что именно ты с ней обсуждала? — вздрогнув, приподнялся на локтях Михаил.
— Только описала симптомы. Она вообще невропатолог, но считает, что призвание её — психология. Как-то после очередного неудачного увлечения мне действительно помогла: ничего особенного, конечно, больше скорее возможность поплакаться и выговориться, но ведь полегчало.
— Я так понимаю, ты к ней меня определить на консультацию хочешь?
— Нет, зачем. К какому-нибудь врачу, специализирующемуся на таких…
— Отклонениях, ты хотела сказать?
— Проблемах. Хотя бы ради меня сходи, а то я совсем почти с тобой уже и не сплю: добудиться до тебя в такие вот моменты очень трудно да и боязно как-то — вдруг спросонья отчебучишь что-нибудь.
— Ладно, обещаю, а теперь можем забыть ненадолго обо всей этой ерунде и хотя бы оставшийся последний мой выходной, но побыть совершенно вдвоём?
— Типичная программа: секс, телевизор, поесть и выпить? Согласна, если опустим последнее.
— Что с тобой делать, подчиняюсь.
— Вот и молодец, — и, положив голову ему на грудь, она будто бы и вправду задремала, как если бы действительно провела в ожидании всю ночь.
ЗАКОНОМЕРНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ
Нельзя сказать, чтобы его всерьёз сколько-нибудь взволновали опасения Ирины насчёт собственного здоровья, как видимо, по большей части психического, но регулярные откровения из царства Морфея определённо не входили в планы лидера нелегальной организации, а следовательно — вполне можно было потратить несколько часов на то, чтобы, получив от доктора Айболита рецепт какого-нибудь не слишком мощного барбитурата, обеспечить спокойствие как любимой девушки, так непосредственно и себя.
Было, впрочем, ещё кое-что, давно волновавшее его гораздо больше невинной, если бы не дело, которому он посвятил себя, привычки откровенничать по ночам. Речь шла об удивительной силы сновидениях, к тому же способных похвастаться исключительной продуманностью сюжета, что посещали его последнее время всё чаще, и он давно прибегнул бы к консультации специалиста, если бы отечественная медицина не внушала ему доверия ровно столько же, сколько каждому, хоть раз в жизни имевшему дело с оперативностью скорой или предупредительностью дежурных врачей в больнице. Но что же делать, раз другой, несмотря на внушительный бюджет соответствующего нацпроекта, так и не родилось, а к собственным неприятностям добавилась ещё и бессонница любимой девушки.
Таким образом привычный к компромиссу русский дух не слишком возмутился необходимостью впустую обойти несколько кабинетов, поймав на себе парочку усталых взглядов казённых лиц в застиранных белых халатах. Сразу, как обещал, он, естественно, не пошёл, а лишь после многократных увещеваний Ирины — следовало признать, не совсем безосновательных, озлобившись, потащился с ней к психотерапевту, первому попавшемуся в государственной больнице недалеко от дома, с видом выполняющего что-то слишком очевидное своей ненужностью и бесполезностью, насупившись, уселся в приёмной в кресле напротив Ирины, в приступе какой-то ребяческой ненависти водрузив себя туда специально, чтобы всё время ожидания демонстрировать ей кислую недовольную мину. Она была рада уже тому, что он дошёл-таки до приемной, и потому старалась не раздражать его ещё больше: открыла загодя приготовленную книгу, как догадался Михаил, какой-нибудь пошленький дамский романчик, и картинно углубилась в чтение. Скоро его позвали, и он вошёл в просторную комнату, совершенно типичный кабинет врача, какой был бы у терапевта или какого-нибудь отоларинголога, в котором ничего не говорило о призвании хозяина. «Хотя бы карту участков мозга на стену присобачил, лепила», — злобно подумал Михаил и, не дожидаясь приглашения, уселся на стул. Врач поднял глаза и, расспросив его, как обычно, про возраст, род занятий, семейное положение и прочее, записал всё это подробно в карту, после чего посмотрел на него слишком, как показалось чуть нервничавшему пациенту, пристально и произнёс:
— Так что же заставило Вас, Михаил Александрович, обратиться к психотерапевту?
В вопросе будто бы сквозило удивление, и это как-то примирило его с ситуацией, а потому Михаил, успокоившись, ответил:
— Не что, а кто. Девушка моя притащила сюда. У меня последние несколько месяцев бывают очень яркие сновидения, как бы это сказать, с сильным эмоциональным подтекстом, — Михаил заметно терялся в попытках передать словами очевидные для него впечатления, — то есть что-то обязательно масштабное, эпическое: смерть, какие-нибудь исторические картины, потусторонние миры и прочее. То есть ничего обыденного, вроде голой бабы или полетать во сне, обязательно какие-то глубокомысленные долгие путешествия или, наоборот, совсем ничего. Штука даже, в некотором смысле, развлекательная и интересная, но вот последнее время стал как бы временами, на полминуты так, — чуть слукавил Михаил, — залипать что ли, то есть тоже засыпаю, что-то вижу, но глаза при этом, как говорят, открыты и взгляд иногда даже не потухает, а словно шарит по сторонам. В принципе, по жизни мне это не мешает, так как я замечаю, что это случается только в моменты определённого расслабления, к примеру, ни разу ничего даже близко подобного не было на работе, где я, как-никак, провожу по девять часов. То есть когда я собран — ничего, но бывает, расслабишься — и залипнешь. Что-то в этом роде, — закончил он своё повествование и в свою очередь внимательно уставился на доктора.
— И часто у Вас это случается? — последовал логичный ожидаемый вопрос.
— Да нет. В неделю раз, раньше было раз в месяц. Опять же зависит от обстоятельств: когда работа-дом и ничего больше — всё в норме, а вот на выходных с Ириной, так зовут девушку, бывает, что и каждый день. Я, честно говоря, не знаю, чего она так пугается, по-моему, всё в порядке, и мне это нисколько не мешает, но Вы же знаете женщин — если им что-то в башку втемяшилось, то уже не перешибёшь.
— Положим, оно так, — неопределённо ответил эскулап, — у Вас мать, отец, бабушка с дедушкой сильно пьющие или алкоголики были?
— Не скажу, чтобы так прямо уж кто алкоголиком был. Отец, дед пили, как у нас все пьют — много, но без запоев и прочего. Сам я тоже любитель, правда, последнее время меньше, из-за начавшихся отношений и вообще есть ещё причины и по работе, — поспешил отговориться Михаил, — но раньше бывало, что только что не через день напивался, но опять же без фанатизма: никаких запоев, на работу отродясь не опаздывал и вообще всё это дома, по-тихому, без эксцессов, как говорится.
— В одиночестве то есть? — счёл нужным уточнить врач.
— Да. Я не очень люблю компании, да и в принципе людей.
— А чем же так нравится пить — процесс, состояние, может, сила какая появляется или храбрость, чего не бывает в обычной жизни?
— Да нет, доктор, трудно так вот сразу объяснить. Я, в общем-то, человек не то чтобы бедный, карьера, деньги есть — в том смысле, что на развлечения в принципе любые, кроме совсем уж яхт и вертолётов. Москва, сами понимаете, та ещё помойка, от этих рож на улице и так-то взвоёшь, а когда ещё день в офисе просидишь, так вообще ничего не хочется. К наркотикам я вот совершенно равнодушен, но насчёт хорошего да ещё если односолодового вискаря — очень падкий, — улыбнулся, как при воспоминании о приятном знакомом, Михаил, — и не считаю это за особый грех, разве что здоровье малость жалко, но я лично придерживаюсь того мнения, что стресс нас губит куда сильнее, чем все остальные удовольствия вместе взятые. Я и против наркотиков ничего, по сути, не имею, но опять же не тянет и всё тут. Может, это такой подступающий кризис среднего возраста, проявляющийся в апатии, чёрт его знает. Вы врач — вам виднее, — выдал подуставший пациент любимую формулу всех больных и с чувством выполненного долга успокоился.
— Вы, Михаил, не против, если я приглашу Вашу подругу и её тоже поспрашиваю: мне интересно её впечатление со стороны, когда Вы, как говорите, засыпаете днём. Рефлексы и прочее, на что Вы мне, к сожалению, указать не можете. Если Вам это почему-то неприятно, я могу поговорить с ней наедине, но разговор в любом случае нужен. Как Вы на это смотрите?
Михаилу нравилось, что приятный седоватый, почти уже дедушка, с выразительной фамилией Аретман не вёл себя как его коллега-герой комедии Гайдая, каким почему-то непременно представлял он себе психотерапевта, и вообще располагал к себе. Визит этот перестал уже его раздражать, и Михаил, предвкушая скорый успокоительный диагноз, который развеет сомнения его подруги, и нехитрый рецепт из валерианы, какого-нибудь глицина и общей рекомендации поменьше переживать, в целом настроился продуктивно и изобразил полнейшую готовность сотрудничать со следствием.
— Конечно, почему нет, если для дела, меня это не смущает совершенно. Мне её позвать?
— Да нет, сидите, я сам, Вы же всё-таки пациент, — улыбнулся как приветливый непьяный Дед Мороз ребёнку врач. — Она в приёмной?
— Да, напротив двери как раз, — и Михаил в ожидании углубился в изучение предметов на столе. Не обнаружив ничего необычного: пара семейных фотографий, стопка книг, что радовало, не присутствовали Фрейд и иже с ним, несколько карт больных или уже здоровых и дорогой письменный набор. Скучающему взгляду не за что было зацепиться, и Михаил перешёл к рассматриванию пейзажа за окном, когда немного смущённый доктор вернулся в кабинет и, сев на законное место, помедлив, произнёс:
— Михаил Александрович, я думаю, мы лучше отложим беседу с Вашей подругой до следующего раза, чтобы, не дай бог, не напугать её чрезмерно: женщины очень мнительны и, боюсь, она после такой беседы похлеще любого стресса может Вас задёргать, а лучше я попрошу Вас пройти несложное обследование мозга, которое, скорее всего, убедит нас в том, что Ваши, назовём их, дневные сновидения — не более чем усталость и последствия временного — чуть более, чем следовало бы, — аккуратно обошёл болезненную тему ребе Аретман, — употребления алкоголя. Ничего, знаете ли, особенного: на фоне умственных нагрузок, как Вы правильно сказали, стресса и сильного напряжения и человеческий мозг временами может давать некоторые сбои, как и любой другой орган. Всё-таки мы лишь несовершенные, подверженные старению человеческие организмы, и не стоит переоценивать наши возможности неизменно противостоять всем недугам, — с рассудительностью опытного врача закончил достойный представитель своей профессии.
— Честно говоря, не очень бы хотелось, но если только одно и сильно не откладывать, то давайте, конечно, всё лучше, чем она, — он головой указал в сторону двери, — потом изводить будет.
— Вот и чудненько, — всё-таки прорвалось у доктора что-то гайдаевское, — тогда давайте послезавтра?
— Послезавтра четверг, рабочий день, давайте лучше на выходных, у меня сейчас очень много работы, и потом — я только получил повышение, — немного оправдываясь, объяснил Михаил, по опыту зная, как болезненно относятся врачи к недооценке важности собственных рекомендации. Но этот, видимо, был из покладистых.
— Хорошо, тогда в субботу, в четырнадцать ноль-ноль, — и в ответ на кивок Михаила выписал направление. — В этом же здании, на втором этаже, кабинет 216, а потом с результатами сразу ко мне, — и, видимо довольный готовностью пациента, проводил его до двери, которую галантный Михаил всё-таки не дал ему открыть самому.
— Ну вот, совсем я даже и не псих, а ты боялась, — пошутил он с быстро вставшей с дивана Ириной и, проговорив: «До свидания, доктор», изобразив на лице гримасу помешанного, взял её за руку и пошёл к выходу. Немного испуганная девушка тоже тихо попрощалась с мсье Аретманом, но то ли от того, что промямлила еле слышно, то ли доктор слишком быстро переключился на новые неотложные дела, но он лишь повернулся и, вздохнув, скрылся за дверью своего кабинета.
В означенное время страждущий обследоваться Михаил постучался в дверь указанного кабинета, к которому, по счастью, не тянулась привычная в подобной ситуации очередь, услышав «Войдите», открыл дверь и в первый момент слегка опешил от обилия приборов и проводов, коими было заполнено просторное помещение. Он, впрочем, и не ожидал ограничиться чем-нибудь наподобие УЗИ, но всё-таки эта выставка медицинской техники порядком его поразила, если не сказать испугала. По понятным причинам он боялся не болевых ощущений, поскольку способен был отличить кабинет стоматолога от более невинного заведения, но смущался перспективой продолжительной процедуры, которая плохо укладывалась в его планы провести вторую половину дня наедине с Ириной. С видом обречённого он протянул женщине по виду за шестьдесят свое направление, и она приветливо указала ему на стул. Подготовка обследования вполне соответствовала замысловатому виду аппарата и заняла минут, наверное, семь, в течение которых Михаил устало рассматривал вид за окном, пытаясь успокоиться и настроить себя на конструктивный лад.
В каком-нибудь кабинете терапевта всегда можно вдоволь начитаться развешанной по стенам наглядной агитации на тему вреда пьянства и прочих соблазнительных излишеств, но в этом заведении, по-видимому, считалось неприличным лишний раз напоминать пациенту о бренности всего живого, и потому приходилось усердно считать покачиваемые ветром ветки на дереве, чтобы как-то убить время, пока заботливая бабушка втыкала куда-то штекеры и переключала многочисленные кнопки. Боковым зрением улавливая замысловатую процедуру, Михаил поймал себя на отчётливом ощущении дежавю, и тут же вспомнил теорию на этот счёт Андрея, в соответствии с которой он находился сейчас в точке принятия решения, которое должно определить дальнейший ход событий в его жизни. Легко говорить о подобных теориях презрительно свысока, попивая бордо где-нибудь на юге Франции, но в атмосфере отечественной больницы, одним лишь блекло-жёлтым цветом стен напоминающей о приближающейся с каждым часом смерти, волей-неволей окунёшься в метафизические изыскания философствующего друга.
Чтобы как-то развлечь себя во время ожидания Михаил позволил себе шутки ради наложить окружающую действительность на Андрееву теорию и посмотреть, что из этого выйдет. Загвоздка состояла в том, что совершенно непонятно было, откуда следовало черпать вдохновение, чтобы выбрать верную дорогу: слушать ли внутренний голос, анализировать происходящее или банально поступать по наитию, надеясь, что то будет голос собственной интуиции. Вот так всегда у нас, разглагольствующих теоретиков: есть пространное описание процедуры, но чёрт его знает, что с этим при случае делать, — продолжал размышлять он, когда, закончив все подготовительные процедуры, медсестра или скорее медбабушка попросила его лечь на кушетку. Она облепила его голову кучей присосок, подсоединила к ним провода и включила какую-то жужжащую машинку, попросив его закрыть глаза и дышать как можно более ровно.
Экзекуция заняла несколько минут, бабуля освободила пленника от большей части проводов, подождала, пока струйный принтер выдаст требуемый вердикт, и, попросив его подождать в кабинете, удалилась. Михаил снова вернулся к прежним размышлением, но на этот раз вдохновение окончательно оставило его: он видел перед собой лишь голые неприветливые стены и никаких абсолютно ориентиров. Нужно было за что-то зацепиться, чтобы раскрутить буксующий маховик сознания, и он стал шарить глазами по комнате, ища что-либо наподобие знака, не забывая, впрочем, что всё это — не более чем игра, призванная по возможности облегчить тяжесть ожидания встречи с той, чьё упорство и притащило его сюда. Однако кабинет был как будто специально предназначен для обследования нетвёрдых рассудком распадающихся личностей, и увидеть здесь что-либо выделяющееся оказывалось всё более затруднительно. Даже на столе и то не было фотографий внуков заботливой медбабки или хотя бы волосатой морды любимого питомца: безликость властвовала тут во всём.
Досадно, ему ведь немного даже начало уже нравится это воображаемое путешествие в собственное прошлое, чьё окончание, объективности ради стоило заметить, могло содержать в себе и неприятные открытия, так что Михаил не очень-то склонен был переживать, если не станет свидетелем яркого финала. Жизнь научила его всегда на всякий случай быть готовым к худшему, большей частью, конечно, для того, чтобы тем приятнее было принимать её не слишком щедрые дары и уметь радоваться моменту вместо того, чтобы бредить неудавшимися проектами и начинаниями, но, к сожалению, бывало и так, что это качество оказывалось очень даже кстати, и он вздрогнул при мысли, что сегодня, возможно, будет именно такой день. Это был не более чем приступ хандры, навеянный атмосферой больницы, но вот эта маленькая жужжащая мысль на периферии сознания начала звучать всё отчётливее, потом громче и превратилась в то, что называется у мнительных людей дурным предчувствием, которое само по себе, через негативное настроение его обладателя, во многом способно влиять на дальнейший ход событий.
Он попытался переключиться на что-то ещё и сделал это скорее для очистки совести, чтобы затем обречённо равнодушно поддаться нарастающей лёгкой панике, так же, как когда-то отчаянно брыкался некоторое время прежде, чем окончательно признать существование в своём мозгу независимой, требующей скорейшей реализации идеи. Кто знает, может, этот почти что приступ и есть хваленая интуиция, которая укажет ему верную дорогу, а потому не стоит дергаться в попытке отбросить это верхнее чутьё, и вообще — не зря же придумали фаталистов, но где была та самая отправная точка, с которой, по версии Андрея, всё начинается заново, он так и не мог понять. Что в этом рутинном, по сути, обследовании было такого, что могло повлиять на его дальнейшую жизнь: может, стоило поддаться панике и просто выбежать из кабинета, чтобы никогда больше не возвращаться в эти унылые стены, а может, наоборот, следовало досидеть сеанс до конца и узнать вердикт, чтобы в соответствии с ним выстроить жизнь заново. А скорее всего, это не более чем приступ меланхолии, усилившийся очевидным сознанием впустую растрачиваемого времени вместо того, чтобы посвятить недолгие часы единственно стоящему занятию — быть с ней. Так, наверное, и рождается внутренний голос, со временем начинающий игриво нашептывать хозяину, что делать, вытесняя из сознания собственное я.
Разве многочисленные бессмысленные приметы и поверья, в которые мы хоть чуточку, но всё-таки верим, предпочитая перестраховаться на случай, если ободранная уличная чёрная кошка действительно несёт в себе нечто большее, чем просто набор расплодившихся блох, не являются доказательством вредоносной сущности любых сторонних восприятий и сигналов, влияющих на принятие решения? Интуиция, голос сердца и прочие многочисленные проявления животного чутья не помогают, а мешают ориентироваться в наборе сменяющих друг друга субъективных факторов, именующихся жизненным путём, так чего ради копаться в себе, стараясь найти несуществующие знаки, если провидение заботливо одарило нас исправно функционирующим мозгом, умеющим прекрасно анализировать поступающие данные и выдавать быстрый вердикт в виде электрических импульсов, направленных мышечной массе конечностей.
— Всё это замечательно, но как же тогда быть с теми мыслями, которые заставляют себя и окружающих разрушать плоть в попытке утвердить что-то совершенно нелогичное и даже вовсе неясное, как та милая идейка, что готовит четвёрке энтузиастов уютную братскую могилу, — вмешался вдруг только что поруганный и дискредитированный внутренний голос. — И как тогда понять, что это: разрастающаяся язва на здоровом теле или высшая истина, счастливо открывшаяся приземлённому сознанию маленького задавленного человечка. Где, где ориентиры, — беззвучно шевелил губами Михаил; окончательно поддавшись депрессивному настроению, он закрыл глаза и решил провалиться совсем в эту бездну отчаянной безысходности, чтобы хотя бы на её дне, но всё же прочувствовать под ногами твёрдую несомненную поверхность. Вдруг чьи-то нежные руки дотронулись до его головы, и он только что не закричал от счастья, вдруг почувствовав себя объектом чей-то заботы пусть бы и трижды неискренней, когда вспомнил, что это всего лишь пожилая медсестра, видимо, отключала от него оставшиеся датчики.
Открывать глаза отчего-то не хотелось, и он так и лежал, изображая послушного обязательного пациента, который не встаёт без непосредственной команды к действию. Приятное состояние дремоты начинало постепенно побеждать в нём признаки бодрости, мыслительный процесс работал с виду так же, как обычно, но стоило лишь на мгновение, как бы со стороны, прислушаться к потоку бессвязных размышлений, и становилось очевидно, что мозг его засыпал, погружая хозяина в мягкую негу вечного спокойствия и умиротворения. Как хорошо, наверное, было бы прожить жизнь во сне, с условием, конечно, что переживаешь и помнишь всё без исключения многочисленные сновидения, а не только последние жалкие фрагменты, и тогда можно пребывать в собственном мире, творить по желанию новые законы физики и вообще мироздания, встречать лишь тех, кого действительно хочешь видеть, проживать каждый день ярко и неповторимо, меняя при необходимости хоть ежечасно материю вселенной в соответствии с текущими потребностями.
По сути, первоочередной задачей человечества должно стать умение контролировать сновидения, и тогда любое количество миллиардов населения будет охотно вкалывать четырнадцать часов в сутки в унылом сером помещении без окон в ожидании долгожданного перехода в новый мир, когда насыщенная бесконечным и бесконтрольным удовольствием ночь компенсирует тяготы самой изнуряющей дневной работы, превратив жизнь на земле в простой и доступный каждому рай. Это будет торжество новой эры, всемирное царство коммунизма в действии, когда потребности бодрствующего станут минимальны, он будет спать прямо на шконке рядом с рабочим местом, жить хоть в концентрационном лагере и оставаться абсолютно довольным судьбой, в которой тебе не нужно более производить больше двух мисок риса в день, первая из которых накормит тебя, а вторая будет отдана полумифическому государству, основанному на рабском беспрекословном подчинении всех и каждого.
Свобода в этом обществе будет не нужна, потому что поблекнет перед очевидной истиной: образы, рождаемые твоим воображением, будут ярче всегда. Труд, амбиции, карьера и даже тщеславие потеряют всякий смысл там, где величайшие земные прелести раз и навсегда поблекнут перед миром новой реальности сна. Смерть не испугает никого, потому что в царстве Морфея умирать радостно и приятно, так стоит ли опасаться за эти происходящие где-то далеко физические процессы, влияющие на продолжительность существования опостылевшей телесной оболочки?
Мы освоим безбрежные пространства материи космоса через время, в котором бесконечность будет легко помещаться в каждый без исключения отрезок десятичасового забвения и, подчинив себе часы, непременно охладеем к километрам. Пробуждение даже однажды в миллион лет на короткий рабочий день станет кошмаром купающегося в эйфории человечества, и постепенно оно назовёт этот момент смертью, забыв прежнее значение когда-то страшного слова. Не просыпаться любой ценой станет вечной мечтой всех и каждого, и сначала наиболее слабые, а постепенно и остальные станут всеми доступными средствами прерывать это опостылевшее бодрствование, ложась под пресс на производстве, бросаясь с высоты ангаров вниз головой или ныряя в цистерны с соляной кислотой, а несчастные офисные клерки, лишённые сноровки и умения своих рабочих собратьев, как всегда, принуждены будут страдать более всех, разбиваясь с десятого раза головой об бетонную стену или зубами разрывая одряхлевшие вены. Человечество, жалкий нарост на земной коре, возомнившее себя покорителем природы и вселенной, исчезнет с лица земли, когда последний нетерпеливый таракан, жаждущий удовольствия, откажется полдня крутить гайки в перерывах между двумя заполненными райским наслаждением бесконечностями сна и с размаху молотком ударит себе сначала в ногу, потом в грудь и так далее, пока истекающий кровью и давно забывший основы анатомии, не попадёт-таки себе в голову, чтобы с последними проблеском сознания слыша, как хрустит под натиском металла височная кость, расплыться в блаженной улыбке беспечности, вернув свою убогую душу обратно под райское дерево бессмысленного прозябания — достойного венца недолгой карьеры на земле. Змей-искуситель, некогда соблазнивший женщину яблоком познания, с отвращением устало отвернётся от новых Адама и Евы, раздражённо плюнет ядом на почву райского сада и поползёт искать более достойных представителей для нового социального эксперимента, а два улыбающихся в блаженстве имбецила ещё долго будут махать ему на прощанье.
Обострённый погружением в сон мозг, казалось, давал ответы на все вопросы. Он ненавидел это зажравшееся человечество и себя, наверное, больше всех. За то, что не смог побороть в себе привитой тяги к комфорту, бросить всё к чёртовой матери и уехать пока ещё есть куда на какой-нибудь вечно тёплый край земли, где простым ежедневным трудом… а каким таким трудом? По сути, он не обладал любой, сколько-нибудь применимой в не окончательно пропитанном антропогенной отравой мире профессией, и то, чему он посвятил большую часть своей молодости, не было ни полезным, ни даже вредным, но оказалось совершенно ненужным. Любой троечник-выпускник Бауманки с минимальными задатками программиста оставил его далеко позади, будучи в состоянии работать удалённо, в то время как Михаил намертво привязал себя к ненавидимому им миру, который один согласен был кормить его и оплачивать иные невинные прихоти якобы успешного менеджера.
Глоток кислорода, который он когда-то неосторожно сделал, навсегда отравил ему доселе приятное существование, открыв глаза на истинный состав той бодрящей дыхательной смеси, которая считается чистым воздухом у пробегающих трусцой по утреннему парку самодовольных горожан. С тех пор каждое мгновение он чувствовал, как на лёгких оседают тяжёлые металлы выхлопных газов и многочисленных городских труб, и хотя организм быстро обнулил счётчик ощущений, заново подарив ему радость врывающегося в окно проветриваемой квартиры свежего ветра, Михаил теперь знал, что вдыхает лишь замаскированную привычкой вонь.
Чудо познания оказалось билетом в один конец на старой заржавелой электричке, уныло, со всеми остановками тащащейся через одинаково серые поселки с райцентрами, и слабо верилось, что в конце этого унылого пути его ждёт нечто существенно отличающееся от сменяющих друг друга, грозящих обвалиться от старости пятиэтажек. На перроне станции прибытия его никто не ждал, но выходить в холодную неизвестность тоже не хотелось, и он поддался обаянию выдуманной цели, чтобы хотя бы частично избавить себя от тяготы принятия очередных решений, предпочтя наблюдать за убожеством жизни из окна, нежели всерьёз стараться изменить её. По сути, все они, то есть члены его созданной группы, находились в таком же положении, разве что поезд Сергея представлял из себя комфортабельный скоростной экспресс, а Алексей сразу прибывал непосредственно в отстойник. Один лишь Иван готовился уверенно и радостно ступить на новую землю, хотя и вовсе пыхтел на самодельной дрезине, тем не менее, умудряясь благодаря неуемной энергии не отставать от остальных. Он шёл в этой колонне смертников замыкающим, заодно отрезая любому из них путь назад, исправно выполняя данную ему, казалось, самой русской природой роль пулемётчика заградотряда, не позволяющего лишний раз обернуться и вздохнуть, глядя на тоскливо голые поздней осенью чахлые берёзы, задуматься и бросить к чёрту оружие вместе с присягой, родиной и идиотским приказом о заранее обреченной атаке. «Фактор несомненности» — придумал ему подходящее вроде бы прозвище грозящий провалиться в окончательное оцепенение мозг, когда получил неясный тревожный сигнал от левого плеча, которое теребила медсестра, пытаясь вернуть больного из непредусмотренного регламентом госучреждения сна.
Михаил открыл глаза и, бормоча что-то несвязное, стал то ли вставать, то ли сползать с гостеприимной койки. Не совладав с опаздывающим на побудку вестибулярным аппаратом, он взял паузу, усевшись и болтая ногами, рассчитывая столь нехитрым набором упражнений привести себя в состояние ненавистной бодрости. В очередной раз за день рассматривая нехитрое убранство кабинета, он встретился взглядом с медсестрой: в её усталых глазах было что-то такое жалостливо-похоронное, как будто она стояла у постели неизлечимо больного. Михаил знал за собой эти приступы болезненной мнительности, а потому в ответ лишь улыбнулся и как бы оправдываясь, сказал:
— У вас тут на удивление уютно. Надеюсь, я хотя бы не храпел.
Бабуля отрицательно покачала головой, вручила ему какие-то листки и отправила в другой кабинет на том же этаже. Перед тем как встать и уйти, Михаил почему-то не мог удержаться, чтобы ещё раз не оглядеть эти почему-то казавшиеся столь знакомыми блеклые стены и в этот момент неожиданно испытал то самое дежавю. Время неестественно замедлилось, так что каждый удар сердца гулким эхом успевал пройти по всему телу, пока не слышался новый, пространство вокруг стало мягким, но вязким, так что даже воздух превратился в невидимую плотную массу, в которой любое движение требовало порядочных усилий. Как будто избавляя его от лишних хлопот, связанных с поворотом головы и вежливым прощанием, сознание на долю секунды спроецировало у него в мозгу картину пытающейся сдержать предательскую слезу расчувствовавшейся бабули, каких так много когда-то в детстве сидело на лавочке у его подъезда, но не в силах остановить уже начавшееся движение и превозмогая нарастающее сопротивление, Михаил всё равно повернулся, чтобы вздрогнуть от полной идентичности воображаемого и увиденного. Волна тут же спала, и, будто вынырнув из воды на поверхность, он не попрощавшись быстро вышел из кабинета, закрыв за собой дверь. В коридоре на него недовольно уставились несколько ожидавших своей очереди на обследование, и заворчавшая женщина решительно отпихнула его от прохода, заботливо возвратив страждущему понимание минимальных законов жизнедеятельности.
Новоявленный пациент окончательно проснулся и направился в очередной кабинет для продолжения священнодействия над слегка затуманенной больничной атмосферой головой. По дороге он ещё раз вспоминал ощущение тёплых рук, накладывающих контрастно холодные присоски к затылку, и готов был поклясться, что оно было ему знакомо, хотя никогда раньше он не проходил такого рода процедур. Жаждущие испуганные лица по обеим сторонам коридора понемногу отвлекли его внимание и заставили сосредоточиться на скорейшем прохождении остальной части весьма длительной, как оказалось, процедуры, чтобы как можно быстрее закончить с делами и вернуться домой к ней.
По завершении обследования, к слову, вопреки обещаниям затянувшегося более чем на час и потребовавшего визита ещё в два кабинета, куда, правда, без очереди его провёл почти что за руку какой-то медбрат или лаборант, чуть раздражённый, но всё-таки довольный сознанием испитой до дна чаши мучительных испытаний, имевший после такого полное право гордо именовать себе «больной», Михаил постучался в уже знакомый кабинет. «Войдите», — услышал он приятный вкрадчивый голос, открыл дверь и застал доктора в компании медсестры, которая принесла ему какие-то карты на подпись. «Машенька, зайдите попозже», — отправил он восвояси озадаченную сорокалетнюю Марию, приземистыми формами напоминавшую самоходное орудие, и снова этот только что не клиентский сервис в казённом медучреждении приятно удивил вошедшего.
С видом старого знакомого Михаил проговорил: «Добрый день», уселся на стул и протянул бесчисленные диаграммы, сопроводив их по возможности многозначительным взглядом, содержавшим законное негодование по поводу «несложного обследования», но адресат оставил этот немой укор без внимания и углубился в изучение полученных бумаг. Прошло, наверное, минут десять, прежде чем он поднял глаза и спросил: «Вы сегодня без Ирины?» Признаться, Михаила удивило такое внимание к собственной персоне и тем более к его девушке.
— Нет, один, — счёл нужным коротко, не вступая в подробные разъяснения, ответить он.
— Как долго Вы с ней знакомы? — и в тональности доброго дедушки послышалось что-то от протокола моссадовского допроса.
— Пару месяцев. Скажите, а какое это вообще имеет отношение к моим анализам?
— Михаил, я попрошу Вас немного мне довериться и быть откровенным, и за это обещаю доказать Вам, что это было необходимо, — перешёл вдруг на просительный тон чего-то испугавшийся доктор.
— Ну, положим.
— Как Ирину восприняли Ваши друзья или родные?
— Странноватые у Вас вопросы, ну да чёрт с Вами, — махнул одной ладонью Михаил, — с родителями я её не знакомил — рановато, да к тому же я независимый человек и мне их мнение по барабану. Что до друзей — их у меня особо и нет, то есть — вообще нет. Пьянство в одиночестве не очень-то расширяет круг общения. Есть несколько знакомых, но сугубо по делу и нечего им о ней знать. Я даже так скажу, но надеюсь на Вашу порядочность и неболтливость, — как будто пожилому врачу только и было дело, что пересказывать на странице своего аккаунта историю пациента, — понимаете, Аркадий Борисович, — прочёл он на бейджике, чьё непременное присутствие, по-видимому, докатилось и до государственных учреждений, — я её очень сильно люблю, то есть так, как никого никогда не любил, если я вообще любил когда-то. Это не какое-то увлечение и не чувство, это страсть, видимо, чуть отдающая паранойей, но так вышло, что я общаюсь в кругу несколько опасных людей и меньше всего хотел бы, чтобы они знали о существовании Ирины и тем более моих чувств к ней, потому что это, во-первых, может стать способом воздействия на меня, а во-вторых, не дай бог, и она сама пострадает. Не могу Вам сказать ничего больше, но, поверьте, опасения мои основательные.
— Основательные — не то слово, — задумчиво проговорил эскулап, — у меня для Вас, скажу сразу, новость не из приятных, — проговорил он, внимательно посмотрев на пациента, который, впрочем, по привычке не слишком опасался ударов судьбы, полагая, что раз как-нибудь удалось преодолеть предыдущие, он вполне себе справится и с этим, а потому ожидал вынесения вердикта спокойно, если не сказать равнодушно. — Итак, попрошу отнестись с тому, что я скажу, со всей серьёзностью и не спешить с выводами: может, Вам даже понадобится время, чтобы подумать и осмыслить данную информацию, я Вас не тороплю.
— Мы уже можем перейти к сути? — хотя и вопросительно, но всё же больше потребовал Михаил.
— Хорошо. Никакой Ирины нет и никогда не было. Это лишь плод Вашего более чем просто болезненного воображения, проще говоря — это и есть болезнь, причём, весьма запущенная. Латентная шизофрения, переходящая в маниакальную стадию, хотя я и не настаиваю на этом диагнозе, это всего лишь предположение, которое ещё предстоит подтвердить, скажу сразу, что опровергнуть шансов мало, более детальным исследованием, — профессор, а более чем тридцатилетний медицинский опыт заслуженно принёс ему это звание, замолчал, чтобы дать время несчастному осмыслить этот почти что смертельный приговор.
— Положим, это и так, что в этом лично для меня плохого? — задал приговорённый несколько неожиданный вопрос.
— Михаил Александрович, Вы, наверное, не понимаете сути происходящего. У Вас опаснейшая, с трудом и далеко не всегда поддающаяся лечению болезнь, и, по чести сказать, я должен сейчас же Вас принудительно госпитализировать и, воздерживаясь от этого, кстати сказать, очень рискую. Впервые в практике встречаю случай, когда синдром проявляется столь адресно.
Он ещё что-то продолжал говорить, но это вот «адресно», употреблённое здесь, возможно, и к месту, его, Михаила, любимая присказка к словам воздействие или террор или ещё какая-нибудь кровавая каша, вдруг посеяли у него ощущение сомнительности происходящего. Всё стало похоже на затянувшийся сон, который неизменно закончится, и он обнаружит себя в этот выходной день проснувшимся рядом с любимой и впереди их будет ждать целый день, как всегда наполненный всё ещё отчаянно отдающими новизной приятными ощущениями, моментами и просто мгновениями, но обязательно с ней. Он вдруг резко замотал головой, но вместо того чтобы проснуться, провалился ещё глубже в сон, который, следуя заданному сценарию, опрокинул его вместе со стулом на бок; услышал глухой удар черепа о покрытый тонким линолеумом пол, затем почувствовал всё увеличивающуюся волну эйфории, накатывавшую на него больше и больше, и не в силах совладать с бурными потоками удовольствия, выпустил из рук нить этого повествования с собственным участием.
Очнувшись, он увидел всё то же лицо приветливого Санты в белом халате, который, на этот раз безусловно утверждая свою власть над реальностью, помог ему подняться и снова посадил на стул. Михаил пошарил глазами, будто ощупывая контуры действительности, и лишь удостоверившись в безальтернативности оной, проговорил:
— Однако я возвращаюсь к своему вопросу: что здесь для меня плохого? Объясню подробнее: Вы сами утверждаете, что в остальной — без участия Ирины, жизни я нормален, да и я сам это чувствую. Помимо сугубо моих ощущений есть объективные признаки в виде успешной карьеры, круга избравших меня лидером достаточно эрудированных знакомых и в целом нормальное существование. Так какого, спрашивается, чёрта я не могу побыть наедине с любимым, хотя бы, как Вы говорите, и воображаемым человеком, если в результате мне хорошо, я даже счастлив, перестаю пить, отдыхаю морально и физически, и ещё куча причин, по которым мне это нужно. Почему мечтать об этом — норма, а перевести мечты в более яркий образ есть ненормальность и чуть только не преступление? Да я лучше Вас буду считать галлюцинацией, чем её.
— Михаил, в Вас говорит сейчас прежде всего подсознательное неприятие этой новой, трагической для Вас информации, отсюда и раздражение, и злость, и даже обида на меня в том числе, но со временем Вам так или иначе придется принять эту новую для Вас, но единственную истинную реальность, а иначе…
— А иначе что? — оборвал его Михаил. — Доктор, поверьте, я давно замечал за собой некоторые странности, и Ваш этот диагноз для меня не то чтобы совсем откровение, но я ещё раз попытаюсь объяснить Вам кое-что: не как больной врачу, а как один человек другому. То, что Вы называете болезнью, возможно, таковой и является, но пока что это уже спасло меня от почти уже алкоголизма — раз, — стал он загибать пальцы, — позволило трезво посмотреть на одну собственную, не совсем невинную затею — два, подарило счастье обладание прекрасной девушкой, чувство, любовь, то, что я никогда раньше не знал — три. И вот появляется чёртов добрый волшебник, который предлагает мне смыть всё это в унитаз и вернуться в свою нормальную — да я в гробу видел такую нормальность, жизнь. Вы хоть понимаете, что мне её жизнь дороже, чем своя? А Вы предлагаете её убить. Да я лучше выйду за дверь, приду к ней, чтобы услышать тысячу доводов в пользу её реальности, а Вашей призрачности: уж наверное плод моего собственного воображения найдёт нужные слова, чтобы убедить меня же. На кой чёрт мне объективность, если в своём собственном мире я, повторяюсь, абсолютно счастлив. Какого же Вы тогда не упечёте в дурку всех этих любителей он-лайн игр, которых отличает от меня только убожество интеллекта и воображения, неспособного создать что-то стоящее самостоятельно и потому бессильно отдающемуся грубо сфабрикованному навязанному образу? Они ведь тоже живут в другой реальности, ну и охотились бы на них, а меня оставьте в покое. Когда организму не хватает какого-то важного микроэлемента, содержащегося в какой-нибудь вонючей требухе, он при помощи мозга делает из неё вкуснейший деликатес, а моё уставшее от бессмыслицы жизни сознание подарило мне отдушину, без которой я слетел бы с катушек гораздо раньше, так что можете идти со своими диагнозами куда подальше в Вашу эту горячо любимую реальность, а я, как поётся в песне, остаюсь. Мне вот сейчас хорошо, понимаете. От того, что она меня дома ждёт, и это единственный смысл моего существования, как Вам ещё доходчивее объяснить, — Михаил почти физически страдал от этого долгого монолога и, закончив его, устало вперился в стену.
— Послушайте, Михаил, то есть послушай — полагаю, я имею право так обратиться к тебе хотя бы с высоты своего возраста, — осторожно начал профессор и, видя что эта поспешная фамильярность не вредит делу, продолжил, — сейчас, возможно, твоё состояние действительно стабильно и было бы даже кощунственно лишать тебя твоего счастья, но подумай, ведь ситуация может, и скорее всего, непременно будет ухудшаться. Болезнь есть болезнь, и без терапии организму трудно с ней справиться, а мы сейчас говорим о недуге ментальном, гораздо более опасном и, главное, противоречивом в части лечения. Что греха таить, мы на самом деле до сих пор совершенно не умеем лечить душевные заболевая, а правильно, я думаю, называть их именно так, и все наши методы сводятся к искусственному понижению активности мозга при необходимости до самого минимума, и вместе с жизнедеятельностью сознания погасает и болезнь. По сути, та же химиотерапия, когда убивается большинство здоровых клеток, чтобы заодно поразить и раковые. Я вообще не сторонник радикальных мер и потому для начала хотел бы предложить тебе — ещё раз повторюсь в нарушение всех инструкций, просто взять паузу, скажем в неделю или две, чтобы попытаться как-то переварить всё, что ты сегодня услышал, и посмотреть, как твой мозг отреагирует на это грубое, в общем-то, вторжение на его территорию. Тут вполне возможны оба сценария: как ухудшение, я говорю сейчас с позиции исключительно врача, когда влияние на тебя образа, то есть Ирины, лишь усилится и, наоборот, обратный процесс, когда ты постепенно начнёшь принимать эту данность и, может быть, сможешь встретить в жизни ещё одну девушку, раз тем более уже точно знаешь, чего искать. Какая она, кстати, твоя Ирина? — осторожно спросил он в заключении.
— Красивая, то есть даже слишком, неглупая, хотя и не то чтобы образованная, но чертовски эмоциональная, временами бешеная прямо, — примирительно ответил Михаил и, прочитав испуг на лице доктора, поспешил добавить, — нет, Вы не пугайтесь, она мне не нашёптывает про убийства с расчленениями, по правде говоря, на этот счёт… то есть не убийств же буквально, совсем я Вас запутал, в общем, Ирина как раз для меня луч света в тёмном царстве собственных, далеко, к сожалению, не воображаемых тараканов.
— Вот видите, то есть видишь, — оживился опытный психотерапевт, — всё очень даже последовательно. Ты слишком уравновешенный человек, и твоя реакция на моё предположение — всё-таки ещё не диагноз — лишнее тому подтверждение. Основное препятствие для лечения шизофрении состоит именно в упорном безотчётном нежелании больного отказаться или хотя бы признать существование проблемы, а ты, впервые, кстати, в моей практике, удивительно трезво рассуждаешь на эту тему, что говорит об изрядной силе характера, но при этом и о ненормальной для столь юного возраста флегматичности, и вот сознание подбрасывает тебе Ирину, чтобы как-то уравновесить этот диссонанс, дать выход твоим эмоциям, пока они закономерно не нашли его в какой-нибудь неординарной, а то и банально преступной форме. Да, я всё больше убеждаюсь в верности своего предположения: она для тебя и есть на этом этапе лекарство, и надо дать твоему сознанию шанс самому расставить всё на свои места. Но если это не получится, ты должен обещать мне всерьёз рассмотреть возможность лечения, — грубо подвёл черту достойный сын хитрейшего из народов, — и для начала дать слово придти через неделю. Всё-таки тебе, очевидно, ничего здесь не угрожает, так как полномочий, скажем так, упрятать тебя у меня довольно на основании анамнеза. Как видишь, я всерьёз делаю ставку на твою рассудительность, помимо того, что, признаюсь честно, ещё не встречал подобного случая в практике, и твой опыт может стать бесценным в том, что касается нерадикальных способов лечения, за которые лично я всегда ратовал как более эффективные, хотя и не столь показательные, как любимая моими коллегами по цеху лоботомия. Поэтому, в случае положительных результатов, я всерьёз рассчитываю на твоём примере доказать эффективность мягкой терапии.
Последняя фраза более чем вся предыдущая беседа убедила Михаила в искренности доктора, потому что открыла ему очевидный мотив поведения, без которого этой грубый практик современной формации не поверил бы ни единому слову, потому что начисто отвергал возможность наличия сострадательных мотивов у вышколенного тридцатилетней отечественной человеконенавистнической врачебной практикой старого хитрого еврея. Показавшаяся бы кому-то оскорбительной роль подопытного кролика его так же мало смущала, так как давало главное — возможность снова увидеть её, обвинённую в нереальности, но от того не менее, а, кто знает, может, и более желанную Инну. И если раньше он любил её и временами даже, как оказалось — не безосновательно, безумно, то теперь одна мысль о возможности потерять её в любой момент выдавила из него остатки романтической сентиментальности, превратив сильное расцветающее чувство в холодную сознанием своей абсолютной над ним власти грубую безудержную страсть.
По дороге домой, не на шутку волнуясь, какой теперь будет его Ирина и будет ли вообще, он тем не менее совершенно спокойно рассуждал о других последствиях своего недуга. Ему и раньше казалось странным, как быстро и по сути легко удалось сколотить первую пятёрку, точнее — четвёрку, и теперь предстояло, как минимум, выяснить, насколько реальна была эта часть его существования. По понятным причинам он не мог обсудить это в кабинете врача, как ни крути, но представителя системы и вообще разумного человека, способного прийти в обыкновенный человеческий ужас от размаха его затеи, а потому следовало как-то аккуратно прощупать почву самому. Его привыкший холодно анализировать любую информацию и переживший уже однажды натиск идеи мозг и здесь устоял против соблазна запаниковать, а потому его обладателю теперь предстояла нелёгкая задача аккуратно прощупать кого-то из членов группы на предмет достаточной материальности.
Поскольку все они вместе не раз встречались, достаточно было доказать или опровергнуть существование одного, чтобы разрешить для себя участь всех, и Михаил принялся размышлять, кого из своих, может быть, также воображаемых сподвижников он будет анализировать на объективность существования. Иван отпадал однозначно, так как и раньше отдавал какой-то метафизичностью и слишком уж сам по себе претендовал на роль Мефистофеля, соблазняющего его, Фаустову душу, всяческими масштабными кровавыми предприятиями. Алексей был слишком прямолинеен и, догадайся он о чём-то, непременно обрадовал бы остальных участников, сообщив, что их милый лидер окончательно свихнулся, а это грозило как минимум потерей группы, а как максимум, собственно, в ключе им же придуманного устава, безымянной могилой в ближайшем Подмосковье: слишком увлеклись они все его затеей, чтобы так вот запросто её бросить и разойтись по домам. Оставался Сергей, который излишней в такой ситуации проницательностью, пожалуй, легко переплюнул бы остальных, но зато не в пример им был терпимее и, возможно, даже способен примириться и принять его лёгкие заскоки. В конце концов, где гений, там рядом неизменно бродит помешательство, и не такая уж, по сути, это и беда, покуда не мешает делу. Как это часто бывает в затруднительных ситуациях, безальтернативность выбора примирила Михаила с неизбежностью риска и, как всегда, раз приняв решение, он перестал до поры мучить себя ненужными размышлениями и сосредоточился на главном — что будет теперь с Ириной.
Он изрядно волновался о её будущем в своём воспалённом мозгу, но сама по себе эфемерность происходящего с ним не смущала нисколько. Другой человек на его месте пришёл бы в ужас — как от осознания болезни, так и от очевидной потери плотской составляющей его любви, но Михаил понимал теперь, что материя и есть самое большое надувательство, так как имеет весьма призрачную власть над сознанием, хотя бы и подчиняя человеческое тело в свою очередь навязанным ей кем-то законам физики. Реальность есть то, что считает таковым мой мозг и воспроизводит в виде восприятия органами чувств; так примерно утверждал Андрей, и только сейчас он начинал понимать всю глубину этого банального, казалось бы, утверждения. За время пути он хорошо всё обдумал и если поначалу волновался о том, как переживёт Ирина произошедший конфликт с новой действительностью, то теперь поставил себе задачу любыми способами сохранить её непременно такой же, какой она была до злополучного посещения психотерапевта, не дав ей снова перейти в область сновидений и краткосрочных галлюцинаций, из которых она, как он начинал догадываться, в своё время и вышла. Одна мысль при этом всерьёз пугала его: Ирина сама, против воли, потащила его ко врачу, и этот якобы спасительный маневр собственного, возможно, измученного чрезмерной работой мозга, мог теперь стоить ей ни много ни мало — жизни, а потому в случае удачного завершения сегодняшней операции ему непременно нужно было сократить хотя бы на время число их встреч до минимально необходимых, чтобы чересчур уставшее сознание не включило вдруг отбой, разрушив страстно любимый образ.
К двери квартиры он в результате подошёл с настроением влюблённого, разуверившегося в ответных чувствах своей избранницы и потому могущего потерять её сейчас же, найдя дома пустоту в спешке оставленного жилища. Замок щёлкнул, и Михаил плавно, почему-то инстинктивно стараясь не шуметь, открыл дверь, тихо проскользнул внутрь, осмотрелся в коридоре и вздрогнул, не увидев на вешалке знакомого пальто. Секунду он простоял в размышлении, а потом вдруг резко рванулся вперёд, дёрнул ручку ванной, туалета, заглянул на кухню и бросился в единственную комнату, уже понимая, что никого здесь нет, но всё-таки где-то в глубине души всё ещё надеясь застать её там.
Глухая безжизненная клетка, какой показалась недавно уютная светлая гостиная, не сохранила даже следов её присутствия. Не было открытой дверцы шкафа, из которого она спешно доставала бы вещи, беспорядка или чего-либо, хотя бы просто не отдающего конурой холостяка. Как много, оказывается, милых приятных вещей, создающих понятие дом, принесла она когда-то с собой. Теперь всё здесь было снова привычно утилитарно, лежало строго на своих местах, чтобы не мешаться под ногами хозяина и в целом являло собой гимн минимализму и безупречности. Такова была его жизнь до неё — жалкое существование, к которому он теперь возвращался. Не было ни малейшей надежды встретить хотя бы жалкий её отблеск в реальной девушке, потому что она была его собственным придуманным идеалом, имеющим так же мало общего с убожеством окружающей действительности, как он сам имел когда-то с ней: жалкий пропойца-неудачник, получивший вдруг от провидения живое воплощение счастья в любви и столь бездарно его потерявший.
Дитя исторических переломов, чуткой юной душой впитавший привкус распада величайшей империи, перековавший себя в усердного, легко восприимчивого к новым веяниями труженика информационной эры, послушное орудие глобализации и вместе с тем фанатичный адепт тайного ордена её беспощадного разрушения, Михаил тем не менее оставался всё-таки русским человеком, а потому тут же с горя нажрался в хлам. Это не было его привычное свидание с алкоголем, когда он жадно ловил всякое мгновение опьянения, с каждым новым глотком проваливаясь всё дальше — пусть хоть в бездну, но наслаждения, смаковал и растягивал волной накатывавшее состояние по-детски безотчетного счастья. Сегодня он впервые в жизни грубо и спешно вливал в себя как можно больше спасительной жидкости с единственной целью — захлебнувшись ею как можно раньше, потерять связь с окружающим миром, собой и порождённым этими причудливыми понятиями бесконечным страданием. Забвение, тем не менее, предательски запаздывало, так как, по-видимому, возбуждённый чрезмерным стрессом организм по ошибке или просто издеваясь, включил режим опасности и, сгруппировавшись, упорно сдерживал удар за ударом, направленные через печень в отказывавшийся выбросить белый флаг мозг.
На второй бутылке этого спринтерского марафона его предсказуемо затошнило, но отчаянно желая вызвать к самому себе как можно больше омерзения, он не потащил исправно слушавшееся ещё тело в ванную, но позволил вонючей жидкости потоками выливаться изо рта прямо на рубашку и брюки, которые ещё утром выбирала ему она. Переведя дыхание и с наслаждением рассматривая собственное убожество, он прополоскал рот тем же виски, что пил, подавил отвращение и, вспомнив пример закусывавшего дезодорантом Кости, проглотил получившуюся смесь. В первое мгновение он почувствовал, казалось, неодолимый рвотный рефлекс, но в ответ лишь остервенело стиснул зубы, как будто от результата этого эксперимента зависела сейчас как минимум его жизнь. Тошнота постепенно проходила и тело сдавалось, не в силах больше сдерживать напора хозяина, который, ободрившись, продолжил заливать топливо, что на этот раз подействовало неожиданно быстро, и он уже хотел пойти за третьей бутылкой, с наслаждением представляя картину плетущегося по лужам собственной блевотины ублюдка, когда кто-то неожиданно выключил свет.
Он было принял это за столь желаемую отключку, но в темноте вдруг услышал несмелые, едва слышные шаги. Влюблённому не составит труда отличить не то что походку, но даже еле слышное дыхание единственной от тысячи других, и Михаил уже знал, что так ступает только она. В то же мгновение он с ужасом вспомнил картину умопомрачительного свинства, которую непременно должна была застать Ирина, и попытался сказать что-то в оправдание, но губы не слушались его, а вместо голоса он мог уловить лишь едва различимый шёпот, хотя и пытался изо всех сил кричать. В темноте он не видел её лица, но почувствовал, как от прикосновения повеяло нежной теплотой, вот она провела рукой по его голове, и он хотел было уже отчаянно целовать её тонкие пальцы, когда вспомнил, что его лицо и рот покрывает сейчас отвратительная маска из недопереваренной пищи, алкоголя и слёз.
Как всегда чуткая к его желаниям, она и сейчас в первую очередь выключила свет, чтобы не заставлять несчастного проваливаться сквозь бетонный пол от стыда в гости к малознакомым соседям, и он с благодарностью вдыхал знакомый аромат её духов. Ирина ничего не говорила, но молча, с материнской заботливостью, чуть надавив на плечо, уложила его на диван, который в другое время походил на больших размеров кресло, но от одного её желания превратился сейчас в уютную манящую постель, и тогда опьянение стало усталостью: он закрыл глаза, которыми всё равно ничего не видел, и, чувствуя, как она продолжает нежно гладить его по голове, спокойно и крепко уснул.
ПОИСК ИСТИНЫ
Дрессированная многолетними возлияниями память не подвела Михаила, и он в точности вспомнил подробности вчерашнего вечера. Голова болела нестерпимо, похмелье колотило отчаянно, но он почти не замечал этого. Отвратительная картина вчерашней попойки также мало занимала его мысли, которые были всецело поглощены одним главным, радостным событием — она вернулась. Только истинный влюблённый может быть искренне счастлив одним сознанием, что возлюблённая где-то есть: живёт, дышит и радуется жизни, может быть, и даже скорее всего, разделяет эту радость с другим, но что стоит жалкая ревность в сравнении с безудержным счастьем осознания, что она снова здесь?
Михаил твёрдо знал теперь, что, напиваясь или как-то по-другому провоцируя свою болезнь, он непременно вернёт себе смысл жизни, казалось, навсегда теперь сконцентрированный в одной лишь её улыбке. И если вчера он понял, что такое смерть, то сегодня в полной мере ощутил радость воскрешения, и в отличие от единственного, повторившего задолго до него сей замысловатый фокус, его ждали не глуповатые рожи подтрусивших апостолов, а прекраснейшая из женщин, появившаяся на свет с единственной целью — навсегда принадлежать ему.
Как опытный алкоголик он знал также, что нет в жизни лучшего момента для решения сложной задачи, чем состояние похмелья, когда организм, принимая непонятное для него состояние интоксикации за предвестник близкой смерти, мобилизует все ресурсы и резервы организма, чтобы этим последним броском дать хозяину возможность выполнить главное. И если у большинства мужчин это сублимируется в отчаянное желание спаривания, то Михаил со временем научился переводить этот мощный поток энергии в более продуктивное русло, заставляя отчаянно функционировать свою голову. В результате его мозг часто находился на пике своей активности и, возможно, это отчасти способствовало как его карьере, так и зарождению пусть и весьма ординарной по сути, но с учётом нынешних реалий, безусловно, оригинальной по форме исполнения идеи. Здесь удачно сочеталось всё: физическая боль и усталость помогали отрешиться от телесного, подпитываемое внутренними резервами серое вещество непременно требовало выхода чрезмерной энергии, а сопровождавшая всё это депрессия подхлёстывала думать и заниматься чем угодно, лишь бы не оставаться один на один с простым и слишком очевидным сознанием собственного ничтожества. Подобная мотивация будет посильнее материальной, и в этой повторяющейся попытке убежать от самого себя Михаил регулярно претворял в жизнь лучшие из творений своего мозга.
Он позвонил Сергею и договорился встретиться через два часа по указанному тем адресу, что было несколько странновато для консервативной натуры последнего, предпочитавшего свою привычную спальню и кровать с ортопедическим жестким матрацем любым щедро расточаемым жизнью соблазнам. Впрочем, Михаилу некогда было размышлять об этом, и он даже чуть раньше назначенного времени прибыл в хорошенький малоэтажный особняк недалеко от Арбата. Его встретил швейцар и, снисходительно оглядев непритязательный облик посетителя, дважды спросил номер квартиры и кем именно назначена ему аудиенция. Имя Сергея не имело здесь силы всесокрушающего оружия и, чуть посомневавшись, страж покоя скромных обитателей жилища наотрез отказался беспокоить хозяев. Михаил за свою жизнь привык бывать в шкуре не самого желанного гостя, а потому, ничуть не оскорбившись столь холодным приёмом, снова позвонил Сергею и сказал, что ждёт его в холле, так как охрана всё равно не пускает. Может быть, тот принял это на свой счёт или его, в некотором роде аристократа, коробило от того, до чего простым смертным было мало дела, но он, почему-то сказав: «Извини за недоразумение, я сейчас всё исправлю», повесил трубку и через каких-нибудь полминуты у швейцара призывно зазвонил телефон.
Содержание разговора, а точнее монолога, предназначенного тяжёлому на излишние химические процессы мозгу отставного охранника, слышно не было, но по меняющемуся по мере получения всё новой, видимо, не слишком лестной о себе информации, выражению лица стража покоя и достатка было видно, что последний осознаёт оплошность и просит слезно простить его излишнюю самонадеянность, впредь обещает быть сознательнее и так далее. Он говорил по телефону, но зачем-то выпрямился по стойке смирно и нацепил на себя раболепную идиотскую улыбку, как будто его абонент сейчас смотрел на него. В этом излишнем, совершенно ненужном и, главное, абсолютно бесполезном чрезмерном рвении перед начальством и проявляется подмеченный Чеховым раб, тысячу лет назад поселившийся в душе русского человека и с того времени упорно отказывающийся покинуть сию гостеприимную обитель, отчасти может и потому, что его не слишком-то и гонят, а часто даже лелеют и подкармливают выходками вроде этой. Объективно прав в этой ситуации был швейцар, отказавшийся беспокоить квартиру, хозяев которой малопривлекательный и нетипичный для сего дома посетитель не знал, и если он по понятным причинам теперь не давил на справедливость, боясь получить от начальства по шее, то зачем же тогда его проклятое естество так охотно и где-то даже с удовольствием прогибалось под взбалмошного барина, который, судя по всему, здесь и не жил? Эта отчаянная, доходящая до бессмыслицы, жажда хозяина, трижды глупого и несправедливого, но зато уж настоящего, «а не какого-то там» пережила и переживёт в русском человеке все жизненные метаморфозы от социальных экспериментов в масштабах страны и наследия информационной эры до самого блестящего карьерного взлёта, когда даже чиновник первой когорты не может без «вот приедет барин, барин нас рассудит».
В размышления Михаила бесцеремонно протиснулась чуть поубавившая согласно регламенту подобострастия, но всё ещё окрылённая недавней любовью застывшая, будто фотография анфас, приторно сладкая рожа совсем как будто нового человека, если этим словом можно было назвать сгусток убогих желаний и укоренившихся комплексов. Заботливо проводив важного посетителя до лифта, казалось, навек растянутая в подобострастной улыбке мина вызвала лифт и даже сумела проговорить: «Третий этаж, направо». Приходилось следовать указаниям этого несчастного, хотя удобнее было действительно подождать в холле, и Михаил с интересом отметил некоторую эволюцию собственного отношения к Сергею: если вначале их знакомства он, наверняка движимый каким-нибудь потаённым пролетарским комплексом, встал бы на сторону обиженного, то теперь он уже вряд ли когда ещё совершит такую ошибку — защищать добровольного послушного раба от нападок хозяина. Действительно, зачем она ему, эта воля: за такими господами ему спокойнее.
Дверь открыл Сергей, почему-то неуверенно улыбаясь: роль, которая ему совершенно не шла, и, наблюдая таковую в первый раз, Михаил должен был признать, что столь алкаемое когда-то торжество над разбалованным золотым мальчиком даже в невинной форме его ничуть более не утешает и уж тем более не радует. «Проходи», — всё так же смущённо пригласил он и проводил гостя почему-то на кухню, которая, впрочем, была раза в три больше Михаиловой гостиной, так что жаловаться, в целом, не приходилось.
— Мне надо с тобой серьёзно поговорить, и не совсем непосредственно о деле, — осторожно, присматриваясь к новому амплуа своего знакомого, начал Михаил. — Желательно сегодня или прямо даже сейчас, если это, конечно, удобно.
— Почему мне должно быть неудобно? — как-то непривычно вяло отреагировал Сергей. Странно, но в его ответе не было сейчас той едва заметной детали, которая неизменно придавала вес его словам. Эта была даже не манера говорить, но способность как-то еле заметно, но явно отчеканивать каждое слово, как будто выделять его в речи запятыми, что по какой-то мало понятной логике делало его более весомым, особенно в сочетании с плохо скрываемой харизмой автора. Михаил был не из тех, кто любит недомолвки и тем более в преддверии важного разговора, а потому прямо спросил:
— С тобой вообще что сегодня? Таблетку уверенности с утра забыл выпить? Мямлишь, как девочка, ей-богу.
— Да, есть немного, — согласился Сергей. — Настроение, так сказать, не очень боевое, позволил себе немного отвлечься на ниве телесных наслаждений.
— Это с каких пор бабы тебя из колеи стали выбивать? — уже серьёзно опасаясь, спросил Михаил. — Я бы ещё поверил, если бы вчера у тебя был первый опыт, потеря чисто мужской невинности с одновременным открытием массы новых приятных и не очень впечатлений, но зная тебя за конченого натурала, с сожалением должен отбросить эту версию. Так что выкладывай давай, не темни, — чуть даже начальственно прибавил он, чувствуя, что его собеседник сегодня, пожалуй, что проглотит и это, если ещё не поблагодарит. Странно, но ему было бы действительно неприятно возыметь над Сергеем такую вот власть, чтобы помыкать им как мальчишкой, и оставалось лишь надеяться, что это временное помутнение как можно быстрее пройдёт.
— Да особо нечего-то и рассказывать, — было видно, что ему тяжело говорить на эту тему, — даже не знаю, с чего начать.
— С начала, — подхлестнул Михаил, и его собеседник снова до неприятного охотно поддался начальственному окрику.
— Пожалуй. Я сам не знаю, когда это началось и как вообще перешло некоторые границы.
— Послушай, ты не на наркоту часом подсел? — новая, казалось, всё объясняющая мысль родилась у Михаила.
— Да нет, хотя это, пожалуй, и было бы попроще.
— Уважаемый басенник, заинтриговал слушателя, молодец, но пора бы уже перейти и к сути.
Суть в ответ на это замечание театрально медленно вышла на авансцену в виде привычно красивой для всех девушек Сергея высоком стройном образчике сексуальности и привлекательности, одетом в один только лёгкий шёлковый халат. И если фигура её вполне могла стать натурой для статуи Афродиты наших дней, то в лице с первого взгляда виделось что-то безотчётно грубое, хотя на первый взгляд все черты были почти что гармоничны и пропорциональны. Михаил не был художником, дабы быть в состоянии описать, что именно делало её такой, но несколько мощные скулы и немного выдающийся подбородок вкупе с чуть-чуть зауженными глазами и маленьким, наоборот, носом, вместе создавали ощущение некоей воинственности и готовности к бою. Надетое на сильного мужчину, это лицо непременно стало бы волевым, хотя и осталось бы приятно женственным, но качающееся на аристократически тонкой шее хрупкой изнеженной девушки было как будто не на своём месте, выражая некоторый диссонанс, и последнее, хотя и немного, но всё же бросалось в глаза, что на практике, однако, могло вполне удачно выделять носительницу оного из пусть немногочисленной, но всё же толпы избранных красоток.
Картина была типичная, но не такой была на этот раз реакция главного её героя, поскольку то была не кто иная, как хорошо уже знакомая Михаилу, вопреки всем ухищрениям так и не исчезнувшая с горизонта мисс Дарья. Лицо Сергея, и так не блиставшее в это утро мужественностью, как-то совсем даже обмякло и превратилось в одну сплошную улыбку блаженства на грани идиотизма, так что стало даже отталкивающим. Вопреки этому очевидному факту Даша, хотя и ломаясь для приличия в попытке натянуть на себя равнодушную мину, не переставала смотреть на него не просто приветливым взглядом, но так, как только женщина может одним движением глаз или поворотом головы дать понять мужчине, что в её жизни он занимает несколько большее, чем обычно, место.
В целом, на взгляд даже влюблённого, картина была тошнотворная именно вследствие своей излишней даже не театральности, а киношности, причём из разряда голливудских сентиментальных историй про обретённую через тернии любовь, где герои живут в выдуманном мире без забот и материальных проблем, имеют полный комплект иногда чудаковатых, но непременно горячо любящих родителей, приличный набор родственников, всех как один подтянутых, стройных да жизнерадостных и вообще процветают, несмотря на мировой финансовый катаклизм, кризис среднего возраста и прочие радости обыкновенных людей. Сталинская кинопропаганда, рассчитанная на порабощенного колхозника, путём удивительной метаморфозы нашла своё достойное продолжение в умах величайших из капиталистов, логично предпочитающих в отличие от предшествовавших товарищей материализовывать убогую мечту в деньги, приятные универсальностью применения, нежели в заботы и хлопоты власти. Отличие состояло в том, что двое означенных героев дешёвого ситкома проживали эту жизнь по-настоящему, но тем нелепее казался Михаилу контраст его выстраданного болезненного чувства и этой обложки журнала для девочек-подростков. Сейчас он уже не огорчился бы, окажись и Сергей плодом его буйно разгулявшейся фантазии: так отвратительно прекрасна была его жизнь. Но в любом случае, подсказывал чуть потерявшемуся хозяину заботливый интеллект, клиент явно не в форме и меньше всего сейчас предрасположен вести сложные метафизические разговоры на тему собственной реальности. Задача и без того усложнялась, а тут ещё этой счастливой невесте приспичило изобразить из себя гостеприимную хозяйку, и она неожиданно приятным томным голосом обратилась к Сергею:
— Может, ты предложишь гостю хотя бы кофе?
— Гран мерси, чай, если можно, — не дожидаясь, пока адресат очнётся от любовного полудрёма, поспешил ответить гость.
— Конечно, — ответила общая знакомая и по совместительству, видимо, хозяйка дома, так как в её поведении и манере говорить очевидно угадывалась всё-таки не просто распорядительница, получившая переходящую связку ключей в благодарность за постельные заслуги, а едва уловимая спокойная властность, свойственная, как начинал уже понимать Михаил, многим, чья жизнь с рождения или хотя бы сознательного возраста проходит под знаком слова «достаток».
На первый взгляд уловить разницу трудно, но пытливому наблюдателю легко отличить активно выпячиваемые благоприобретенные ценности от написанного на лице по-детски непосредственного искреннего сознания, что мир создан не иначе как для удовольствия и вообще вполне может в обозримой перспективе целиком принадлежать им. Более, чем логично, что молекулы одного вещества притягиваются друг к другу, редко допуская на свою территорию чужих, но всё-таки эта картина тихого семейного счастья на фоне бушующих вокруг волн против воли раздражала Михаила, и он снова поддался соблазну почувствовать безотчётную, частью презрительную, частью унизительную, глухую и, главное, бессильную злобу к Сергею. Впрочем, как принято говорить на родине суверенной демократии, вопрос нужно было решать, и это новое, в другой обстановке быть может приятное, обстоятельство женского пола сейчас спутало ему все карты.
— Если точнее — мне нужно поговорить и с тобой, и с Андреем, и, если можно, повторюсь, сегодня же. Впрочем, если ты, конечно, сильно занят, — тут он постарался сделать многозначительную паузу, и новое амплуа Сергея тут же уловило недовольную интонацию.
— Нет, всё в порядке. Сегодня и съездим, давай только сходим позавтракать, тут рядом, — поспешил согласиться он и тут же примирительно обратился к попытавшейся не слишком, впрочем, удачно изобразить недоумение девушке. — Это ненадолго, поздно вечером, но сегодня же я вернусь. И это важно, — зачем-то прибавил тот, кому раньше и в голову не пришло бы оправдываться перед кем-либо, а тем более — женщиной. — Тогда будем собираться, — снова вместо утвердительного вопросительно сказал он, и Даша, секунду подумав, согласно кивнула, не слишком, видимо, расстроившись перспективой недолгого расставания, но весьма довольная тем, что у её мальчика, оказывается, могут быть какие-то важные дела, кроме делегированных папой.
— Впрочем, если я Вам мешаю, то позавтракать я могу… — начала было она.
— Нет, ты нам не помешаешь, — отрезал Сергей, и у Михаила даже от сердца отлегло, так радостно ему было снова слышать знакомые и, как неожиданно оказалось, только что не любимые нотки в голосе друга.
— Что ж, раз такая спешка, мы пойдём собираться, а нашему дорогому гостю придётся озадачиться приготовлением чая самому, — не удержавшись, всё-таки чуть съязвила отставленная на сегодня подруга, включив чайник и продемонстрировав полку с чаем, молча открыв соответствующую дверцу. Тот, кому непосредственно предназначался этот выпад, коротко ответил: «Благодарю», слегка обескуражив хозяйку.
— Да, Мишу этим не проймёшь, привыкай, — счёл нужным добавить похоже просыпавшийся от спячки Сергей и, обняв за стройную талию подругу, увлёк её обратно в просторные чертоги.
Михаил, хотя и был погружён последнее время большей частью в свои любовные переживания, давно заметил в Сергее некоторую перемену — не проявляя, в принципе, меньше интереса к делу, он тем не менее, говорил и действовал с какой-то будто бы неохотой, по привычке лениво сопротивляясь действительности. Внешне оставался таким же, но взгляд его как-то потух. Не было в нём того, хотя бы временами и противного, но уверенного напора, с которым он готов был преодолеть любое недоразумение или разрешить возникшую трудность. Победитель по праву рождения, он, раз уверовав в группу, уже не сомневался в успехе предприятия, и эта уверенность раньше времени пресыщенного жизнью покорителя женских сердец была нужна остальным. Не то чтобы они были незадачливыми любовниками, но идти рука об руку с человеком, который завтра же может променять их опасную затею на что-то гораздо более приятное, и тем не менее этого не делает, было безумно интригующе. Это лишний раз доказывало, что затея стоящая. Прежде всего практик, Михаил понимал, что даже за самыми возвышенными или, наоборот, кровавыми предприятиями — а их дело, хотелось бы верить, удачно совмещало в себе обе эти крайности — могут и, вероятно, всегда будут стоять самые приземлённые желания и даже комплексы грешных людей, претворяющих его в жизнь. Ведь и сам он был незадачливым карьеристом, потерявшем смысл существования и отчаянно пытавшимся найти его на дне нескончаемых бутылок. В их группе задавали тон люди талантливые, но в целом по жизни, как говорится, неудачники, которые не смогли найти применение своим, хотя и незаурядным способностям в современном мире, но и не опустились до того, чтобы винить в этом исключительно окружающих. Присутствие Сергея давало им приятное ощущение, что они здесь не потому что им нечему, в общем-то, посвятить себя, но что они сделали сознательный выбор в пользу этой борьбы, отказавшись, как и он, от многих приземлённых радостей жизни.
Сергея же привело в группу уж точно не желание самореализоваться. Он не бежал от пресного бытия, которое в его случае таковым не было, его действительно увлекла идея, и он нашёл её достаточно зрелой, чтобы, несмотря на всю внешнюю её абсурдность, посвятить ей хотя бы часть своего времени. Только сейчас Михаил стал понимать, что этот баловень судьбы нужен им, возможно, больше, чем кто-то либо другой, потому что своим присутствием внушал уважение ко всей затее. На данном этапе группа уже могла бы существовать и без этой его молчаливой поддержки, но нельзя было не признать его заслуг в прошлом, которые, как всегда, не стоили ему ровным счётом ничего. Не то чтобы Михаил чувствовал к нему какую-то неприязнь, но это опять напоминало ему, как и в случае с Иваном, поединок Моцарта и Сальери, только сейчас мера таланта была другая: умение брать от жизни всё, что захочется, но он-то снова был Сальери, и снова плоды его тяжких стараний непременно меркли рядом с победоносной лёгкостью. Сергей признавал в нём способного лидера и никогда не покушался на его право — казалось бы, что могло лучше успокоить его уязвленное эго, чем это осознанное подчинение, но...
Это неопределённое «но» ещё с тех пор, как он стал руководить отделом на работе, не давало ему в полной мере испытать радость власти — он всегда чувствовал себя не на своем месте и там, где истинные властолюбцы переживали настоящий восторг, Михаил просто, подчас через силу, выполнял свои обязанности. Он всегда несколько стеснялся своего положения начальника и поэтому всячески девальвировал и без того редкие в западной компании проявления субординации. Стоит, правда, отметить, что речь шла лишь о внешних проявлениях, что же касается дисциплины как таковой, то она всегда была на высоте, и, чуть только не похлопывая его по плечу, подчинённые тем не менее со всей серьёзностью относились к его указаниям. Не склонный раньше к самокопанию, он только недавно начал подозревать, что его открывшиеся организаторские способности есть не более, чем попытка доказать прежде всего самому себе, что он чего-то стоит, вопреки — чему? На этот вопрос он никогда не мог ответить, но почему-то всегда легче представлял себя в роли гоголевского Акакия Акакиевича, чем Юлия Цезаря. «Что за идиотское сословное мышление», — спорил он с собой, но если и одерживал верх в этом странноватом споре, то радости от победы почему-то не испытывал. И вот теперь он руководил группой неординарных личностей, а Сергей был самым-то как раз ординарным, но именно это сейчас и прельщало в нём Михаила больше всего.
После непродолжительного завтрака, прошедшего под знаком мерного молчаливого жевания с редкими вкраплениями милых нежностей двух голубков, мужчины отправились в гости к Андрею, как обычно, на машине Сергея, но без водителя, которого тот предусмотрительно в таком случае отправлял домой. Он, очевидно, не был настроен на душещипательные беседы и как будто чувствовал свою вину за нахлынувшее внезапно чувство, хотя и убеждал себя, что оно никак не может помешать работе. Странно, но ему вдруг совестно стало испытывать нечто, хотя бы отдалённо напоминающее счастье в среде почти гарантированно обречённых людей. Это не было в обычном смысле чувство вины, но чутьё единственного сына небедного родителя подсказывало, что в случае совсем уж неприятностей отец избавит любимого всё-таки отпрыска от чрезмерного наказания за ошибку молодости, призванную, возможно, лишь доказать тому свою состоятельность, в то время как остальные вряд ли отделаются строгим папиным выговором. Впрочем, кто виноват, если он получил чуть больше остальных и смог реализовать это в определённый потенциал.
Для чего Михаил так упорно заставляет его чувствовать себя особенным, как будто скучающим наблюдателем в группе приговорённых, и заставляет ли вообще? Сильное чувство сделало его вдруг очень мнительным, и то, что раньше занимало мало, маяча где-то на периферии, теперь неожиданно вышло на первый план и заявило свои права в череде его немногочисленных поводов для переживаний. С другой стороны, Сергей безусловно был единственным, если можно так сказать, сознательным членом группы, которого привела не безнадёжность и апатия к жизни, но твёрдое желание посвятить себя по-настоящему стоящей затее, чтобы, как минимум, не уподобляться золотым сверстникам. Михаил вполне мог продумать для него обратный билет на случай провала, шансы которого были объективно выше успеха, как единственному, сохранившему жажду жизни и способного на что-то ещё, кроме суицидальной попытки добавить ярких красок в потухающую действительность.
Ему, всё-таки жизнелюбу, приученному с рождения выжимать, подобно соку, удовольствие из всего окружающего, не составляло труда и сейчас радоваться жизни, даже и приготовляя, вполне допустимо, попутно её конец. В нём было сильно созидательное начало, которое диссонансом звучало с настроением окружающих и мало способствовало однозначно позитивному восприятию поставленных задач, в необходимости решения которых остальные не сомневались. Поначалу неосознанно, но чем дальше — тем более отчётливо ему всё больше претила эта безусловная готовность, больше похожая на отчаянное желание пойти на любые жертвы для достижения своих целей. Что-то маниакальное было в этом непременном условии крови как показателя успеха деятельности; порой казалось, что найдись вдруг очевидный механизм бескровного воздействия на власть, так все они как один с негодованием отвергнут его как слишком невинный. Откуда в человеке, прежде всего — русском человеке, эта отчаянная жажда насилия и крови, крови… что лежит в основе этого: тщеславие ли, глубоко засевший комплекс раба или просто, как уверяет Михаил, кристаллизованная ненависть, судорожно ищущая выхода? Почему так нужен нам этот образ врага, и так легко и предсказуемо мы из поколения в поколение покупаемся на один и тот же приевшийся фокус, стоит лишь услышать команду «рвать»?..
Вот и сейчас мы готовим знакомое блюдо, трижды проклятый русский салат, он же оливье, с помощью которого несколько одержимых людей всерьёз планируют окропить снег красненьким. И пусть шансы на успех невелики, но даже у этой, парадоксальной на первый взгляд, затеи они всё-таки есть, если даже он сам, воспитанный в атмосфере заботы, родительской любви и абсолютного благополучия, блестяще образованный, умный и сверх меры циничный увлёкся порывом, и, не будь у него глубоких тылов отцовских денег и связей, он всё равно, наверное, пошёл бы до конца. На нём первом был поставлен этот эксперимент нового оболванивания, и результат, стоило признать, превзошёл все ожидания: Сергей, увлекшись неординарной сильной идеей, по капле впитал в себя и сопутствующий ей привкус непременно безвинно пролитой крови. Додумавшись до столь нелицеприятного вывода, он решил непременно бросить всё к чёрту прямо сейчас же, сообщив об этом Михаилу, но, собравшись с разбегающимися от волнения мыслями, решил отложить разговор до момента, когда они приедут к Андрею.
Михаил тоже не горел желанием поддерживать разговор из одной вежливости и, видя замкнутость попутчика, был рад возможности просто уставиться в окно и попытаться насладиться пейзажем у дороги, который как назло пестрел придорожными кафе, автозаправками, сервисами и припаркованными фурами, но не баловал зрителя видами хоть какой-нибудь природы или просто куска земли без следов человеческого воздействия. Везде кипела жизнь, и в центре этих событий, лениво разглядывая их из окна, сидел он, на определённо пассажирском сиденье, и машину кто-то так или иначе должен был вести, потому как в противном случае его пусть трижды болезненному воображению пришлось бы сильно поднапрячься, чтобы воспроизвести из ниоткуда весь этот гиперантропогенный пейзаж.
Определённо, его помешательство носило ограниченный им самим поставленными рамками характер, а потому не представляло существенной опасности и уж тем более не несло какого-либо вреда, но раз уж оторвал Сергея от любовных объятий на удобной двуспальной кровати, стоило всё-таки завершить намеченное и обсудить ситуацию с Андреем, попутно на всякий случай прощупав его материальность. Непонятно было только, в чём же тогда заключается его болезнь, если в прогрессирующей стадии она способна вознести его, кто знает, может быть в реальной жизни беспомощного неудачника, на пик власти и могущества, сделать из него Марата и Робеспьера, с той лишь разницей, что на гильотину их отправит тоже он, эволюционировавший при помощи заботливого сознания до Наполеона.
Реальность не представлялась ему больше чем-то объективным, это было не более чем мнение большинства, которым так удобнее. Но ведь когда-то их предки также существовали в грубой материальной действительности и потешались над обрядами семитов, пока один из них, возможно, движимый таким же вот мнимым помешательством, не объявил себя сыном бога и не развернул эту так называемую объективную действительность как ему было удобнее. И они пошли за ним, превратив плебейски казнённого помешанного в то, чем он сам себя считал, назвали его именем новую веру и объявили реальностью её, беспощадно карая всякого, кто осмелился усомниться в этом. А если сознание одного может стать вместительной вселенной для миллионов, тогда о какой объективной материи можно говорить? Само существование человека в отдельности и человечества в целом есть не более чем зарождение, развитие и смерть сознания в отдельно взятом биохимическом веществе, являющегося для того лишь временным пристанищем, ведь если оно способно в виде религии, искусства, литературы или даже просто памяти пережить конец телесной оболочки, то смертью такое назвать уже нельзя.
Эта не новая, но сформулированная лишь недавно мысль и занимала, и забавляла Михаила, незаметно дав ему то последнее, чего не хватало для окончательной победы над ним собственной идеи: уверенность в условности материи и логичное в таком случае невнимание к собственной судьбе, куда более опасное, чем самый яростный фатализм. Он ощутил себя всесильным, самим собой провозглашенным богом, лишь безвозвратно утратив собственную личность, в результате охотно променяв её на новую реальность когда-то принадлежавшей ему идеи, которую имел неосторожность выпустить за пределы отдельно взятой головы.
— Что же такого интересного притащило тебя сюда? — спросил Андрей, впрочем, без особого любопытства, когда, закончив официальные рукопожатия и приветствия, они по традиции остались наедине.
— Всё-таки приятно, когда есть человек, с которым можно поговорить о чём угодно, — начал даже слишком спокойно Михаил, — у меня случилась одна неприятность, о которой я хотел бы с тобой поговорить и, в некотором смысле, посоветоваться, если ты не против, конечно.
— Валяй, почему нет, уж времени-то у меня точно в избытке.
— Хорошо. Так вот, недавно, месяц с небольшим назад я познакомился с девушкой, которая оказалась не то чтобы идеалом моих фантазий, но своей отчасти противоположностью сильно увлекла меня и переросло всё это в какую-то бешеную страсть.
— Постой, — прервал его Андрей, заметно поморщившись, — только не говори, что ты приехал исповедоваться и рассказывать о своей чистой прекрасной любви. Это тебе лучше тогда к Сергею — по очевидным причинам.
— По каким это очевидным? — нервно спросил начавший подозревать Михаил.
— По тем, что написаны на его лице. Отрешённость, придурковатая блуждающая улыбка, направленный в пустоту задумчивый взгляд — все симптомы наличествуют.
— Однако ты физиономист, — успокоился Михаил и продолжил, — нет, речь не об этом, это только прелюдия. Разговор как раз из тех, что тебе по душе. Так вот — дошло до того, что я стал всерьёз её чуть только не обожествлять и кончил тем, что не представляю больше без нее своего существования. Никому, кроме тебя, кстати, никогда о ней не рассказывал.
— И в чём же тогда дело?
— В несколько незаурядном финале этой истории. Оказалось, что Ирина — так её зовут, только плод моего воображения, и всё это машет на прогрессирующую шизофрению со всем вытекающими не больно приятными последствиями, но мне-то без неё уже никак. После визита к врачу мне и так стало намного труднее воплощать её снова, если можно так сказать, в реальность, а о лечении я, понятно, и думать боюсь. Причём, что оказалось удивительно даже для доктора, помешательство моё носит очень адресный характер, не проявляясь нигде, кроме её появления и вообще, судя по всему, пока не вредит мне нисколько.
— Несколько самонадеянно, знаешь ли, — чуть подумав, ответил Андрей.
— В каком смысле?
— Считать, что твоя болезнь больше никак не проявляется. С чего ты, например, взял, что реален хотя бы я? Ты много до этого встречал таких вот отшельников? Посуди сам, нам интересно говорить о чём-то, у нас почти общие нестандартные взгляды на многие вопросы, я живу в совершенном уединении и к тому же всегда по первому твоему зову являюсь в виде советчика, товарища или, при необходимости, друга. Ничего не напоминает?
— Честно говоря, — Михаил замялся, но потом решительно открыл карты, — честно говоря, я ехал сюда с целью проверить, в том числе и этот факт, и твоя, назовём это, догадливость, меня немного ошарашила и, похоже, несёт в себе не самое радостное для меня открытие.
— Не то слово, мы, как видишь, даже говорим одинаково: всё больше как литературные герои, а не живые люди, ну что ж, тогда раздевайся.
— Не понял.
— Рубашку сними и майку, если есть: мне нужно, чтобы ты оголился по пояс, — спокойно, как будто просил передать ему чашку с чаем, сказал Андрей.
— Послушай, дорогой товарищ, — потерялся Михаил, — вступить даже с воображаемым другом в бисексуальную связь в мои планы точно не входит. Давай как-нибудь по-другому утвердим твою иллюзорность и покончим с этим делом.
— Хреновый же ты получаешься шизофреник, если не слушаешься указаний своего второго я. Не переживай, обойдёмся без коитуса, — улыбнулся мнимый соблазнитель.
— Однако сумасшествие моё не лишено оригинальности; ладно, как скажешь, — и Михаил быстро, почему-то через голову стянул с себя рубашку, обнажив белую впалую грудь, когда-то, видимо, сильные руки и чуть выпирающий вопреки логике алкогольной диеты живот.
Андрей достал кухонный нож.
— Не станешь же ты бояться умереть от собственного фантома, тем более, что уже проходили, — счёл нужным сообщить он, затем наклонил Михаила немного вперёд и, сказав: «Сейчас потерпи», несколько раз с силой процарапал ему где-то посередине спины. — Не обольщайся, боль есть лишь электрический сигнал твоего мозга, так что я всё такой же призрак. Кстати, надо продезинфицировать, — добавил заботливый Андрей и, открыв бутылку с водкой, щедро плеснул себе на руку и протёр ею пораненное место. Жгло сильно, но терпимо, так что Михаил и тут не возмутился, а только всё с большим нетерпением стал ждать финала экзекуции. С видом профессионального фокусника воображаемый друг удовлетворённо вытер руки и проговорил:
— Теперь слушайте, больной: я у тебя на спине сейчас написал ножом то, что уж точно не именуется кратким всеобъемлющим ругательством. Написал достаточно качественно, только что не каллиграфически, так что сам ты при всём желании не смог бы этого сделать никак, даже как-нибудь хитро потеревшись о гвоздь. И это произведение в духе Кафки ты сейчас можешь сам рассмотреть в зеркало, а главное — затем показать какому-нибудь несомненно реальному персонажу, вон хоть на работе кого попроси под предлогом, что проиграл спор и тебе в наказание что-то там начертили. И когда ты убедишься в том, что надпись существует, подтвердится и моя так называемая реальность, а вместе с ней и Сергея, его же ты тоже, думаю, поспешил записать в когорту бестелесных, ну а там и вся ваша милая компания убийц, к несчастью, впрочем, для тебя обретёт самые что ни на есть материальные черты. Устраивает?
— Вполне, ты и впрямь как волшебник из детской сказки: исполняешь все желания и отвечаешь на все вопросы.
— Стараюсь, — ответил Андрей, — а теперь о главном. Точку зрения твою на судьбу Ирины я разделяю, тем более, что буду рад, если ты променяешь её на ваше миленькое хобби, а то и вправду, пожалуй, пустите крови, а там глядишь, какой-нибудь пролетарий новой формации и меня до кучи раскулачит да на собственных воротах повесит. Уносить ноги с насиженного места — штука всегда малоприятная, а тем более оставлять его на разграбление каким-нибудь убожествам, которых вы непременно к себе притянете. Только, боюсь, что это билет в один конец. Я, конечно, не врач, но выглядит всё это, прямо скажем, хреноватенько. Если бы ты смог найти возможность, прежде всего материальную, конечно, так же как я поселиться на отшибе или хотя бы снять в деревне комнату у какой-нибудь бабки, которая будет тебя кормить и обстирывать, то мог бы теоретически ещё очень долго предаваться любовным утехам, а вот в городе тебя, думаю, быстро отправят маленько подлечиться и сотрут к чёрту Ирину вместе с половиной функций мозга, так что выйдешь ты здоровым и цветущим, но дауном. Тут в возможностях отечественной медицины сомневаться не приходиться.
— Ты бы сам так поступил?
— Я в некотором роде так и сделал, избрав добровольное почти одиночество, а, значит, тоже пребываю в мире своих, надеюсь, не самых глупых мыслей и, опять же смею надеяться, богатого воображения вместо того, чтобы довольствоваться убогой реальностью. В любое время и в любом государстве есть отщепенцы вроде нас, органически не способных примириться с действительностью, и потому либо как ты — бросающиеся в крайности, в данном случае революционные, или объятия выдуманных подруг, или как я, убегающие от действительности как можно дальше. Лестно было бы предположить, что во времена великих свершений и всяких там географических открытий мы бы с тобой были Колумбами и Цезарями, но, боюсь, жизнь всё же предоставила бы нам более скромные роли, в лучшем случае — Брутов и иже с ними. Всё-таки для великих дел требуются соразмерно великие исполнители, а мы с тобой, как ни крути, люди скорее маленькие, но что ж поделать, если в современном мире так всё измельчало, что и ты в этой стране лилипутов можешь при случае сойти за ничего себе такого Гулливера. Тут я с тобой согласен, нужен только изначальный, хотя бы небольшой толчок, но зато уж в аптекарски точно выверенном направлении, и тогда — «Наш паровоз, вперёд лети», пока окончательно с рельсов не сойдём. Но по сути, ведь всё равно же мелко: нашу страну вон необразованный сын сапожника на колени поставил и по-своему перекроил, чего уж тут великого после такого даже в твоей затее, пусть и с претензией на новый Коминтерн во имя великой идеи. Идея в принципе великой не может быть, так как несёт в себе определённый набор условий и правил, а значит лишь подгоняет под рамки видения одного человека всех остальных, но никак не охватывает что-либо целиком. Любая мысль — это взгляд на одно и то же, просто под разными углами, коих есть, правда, бесчисленное множество: подставь другую щёку, смерть неверным, социалистический гуманизм, око за око — всё это взгляды на оправданность убийства, но сам факт хищнической природы человека вне их досягаемости, потому что нашему виду предопределено убивать других, равно как и себе подобных. Изменяется мотивация, но в остальном всё остается по-прежнему.
— То есть, по-твоему, современное общество так же кроваво, как и, например, средневековое?
— Ты, как обычно, лезешь с дефинициями. Посмотри на проблему шире: если взять для наглядности процент убийств в войнах за определённый период времени, скажем, один век, за мерило гуманности главенствующей морали и религии, то две мировые войны, развязанные образованнейшей христианской германской нацией, были такими же разрушительными, как разграбление римской империи их древними предками или истребительная колонизация Южной Америки Испанией, крестовые походы и так далее. В двадцать первом столетии от голода и локальных конфликтов может быть и гибнет пока меньше людей, но когда мы в борьбе с каким-нибудь милым Иранским кризисом, развяжем на n-ной части земного шара Третью мировую войну, баланс вполне себе сойдётся. Так что по мне лучше созерцать, пропуская мимо себя, чем участвовать в этом забеге белок в колесе, которые на поверку и не белки вовсе, а давно уже раскормленные ленивые хомяки, — закончил, пожав плечами Андрей, — но это каждый, конечно, решает сам для себя.
— Напиши что ли книгу, назови её «Библия. Том второй», выйдет неплохо, я тебя уверяю, — сам не зная — в шутку или серьёзно, ответил Михаил.
— Обойдутся, да и потом — зачем? Всё пройдёт, мы пройдём, реальности нет, и всё вокруг похоже на какой-то дешёвый театр: сейчас представление закончится, и воскресшие Ромео с Джульеттой, перепихнувшись в гримёрке по-быстрому, пойдут каждый по своим делам: он бухать, она на маникюр. Пошли лучше прогуляемся, погода отменная.
Чуть увязая на улице в подтаявшем снегу, Михаил снова прокручивал в памяти этот разговор и не находил в себе силы согласиться с Андреем, хотя и чувствовал, что эта истина наверняка более глубокая, чем его правда. И если от любви до ненависти один шаг то так же, видимо, одно лёгкое движение отделяет вечность от забвения и тление от бесконечности. Должно быть, они и вовсе сосуществуют удачно и просто незаметно для нас, но он чувствовал, что уместить это понимание в своей уже занятой голове ему вряд ли удастся, а потому последняя, а точнее первичная, как начало начал истина, так и останется для него неразгаданной тайной.
Оставленный ими Сергей в это время от скуки приобщался к радостям одиноких посиделок на балконе, просто смотря вперёд, в пространство. Вопреки законам природы и безусловным инстинктам он долго просто сидел, наблюдая горизонт, периодически согреваясь горячим чаем из термоса. В его мозгу как будто проходил странный процесс, который больше всего походил на форматирование жесткого диска компьютера — без следа стирается всё лишнее, чтобы освободить место под новую программу. Очевидно, лучше и свободнее думается, когда глаз не упирается в уродливую антропосферу, видимо, поэтому философствующий хозяин дома и поселился здесь. В этом вселенском спокойствии можно прожить по-настоящему созерцательную жизнь, не нарушенную бурей страстей, радостей или разочарований. Сделаться почти добровольным Робинзоном и думать… или не думать вообще.
Где больше человеческого — в поиске смысла жизни, борьбе и свершениях или в умении довольствоваться малым и находить удовольствие в жизни как таковой? Трудно сказать. Как легко избитой фразой можно отделаться от неприятных мыслей и нежелательных размышлений. Он сам, может, охотно поменялся бы местами с Андреем и хотя бы попытался пройти свой путь гармонично. Или всё-таки нет — почему же мы прямо отравлены этим вирусом постоянного действия. Уверенные в том, что жизнь — это непременно движение, мы куда-то всё время идём, бежим или даже летим, не способные остановиться и порадоваться текущему моменту.
Кто из нас, мужчин, перешагнув определённый рубеж, хоть раз мог по-настоящему, без помощи алкоголя или наркотиков, отвлечься от проблем и просто улыбнуться жизни? Почему, какого чёрта мне не сидится на месте, если все мои безусловные инстинкты и социальные потребности удовлетворены? Что это за грёбаная пассионарность, которая не даёт мне покоя и заставляет строить кровавые планы, притягивать таких же зараженных страстью людей, чтобы теперь уже вместе упиваться мечтами… о чём? Никто из нас этого не знает и не хочет знать — подобно заблудившимся в пустыне, мы просто выбрали направление и идём, не анализируем и не задаем глупых вопросов, потому что это движение даёт нам хоть какую-то надежду выйти к воде и жилью. Надежда тащит нас вперёд, уводя всё дальше вглубь пустыни, и с каждым шагом нам всё труднее вернуться назад или хотя бы оглянуться, потому что мы боимся этих оставленных сзади миражей ушедшей молодости, когда мир был так прост и очевиден, радость не отравлена вечным грузом забот, а девичьи объятия были такими жаркими и чувственными. Никакая это не надежда — нас движет вперёд разочарование, попытка добавить ярких красок в тлеющее существование.
В сущности, мы мало отличаемся от женщин, чья жизнь — это мгновение страсти: промелькнёт и исчезнет, оставив после себя похмельней привкус ушедшего веселья и тоску. Разве не женское начало внутри нас требует всё больше и больше эмоций, как будто это спасёт нас от забвения: мы страстно желаем быть любимыми именно потому, что сами уже разучились любить, но всё ещё можем ненавидеть — и вот уже поднято это знамя, зависть и бессильную злобу мы выплёскиваем в виде красивого справедливого лозунга и уже скоро начнём убивать. И ведь как ни рискованна, в сущности, затея, она имеет все шансы быть претворённой в жизнь группой разочарованных и глубоко, на самом деле, несчастных людей, которые сделают всё это только лишь ради того, чтобы совершить поступок. А может, каждый из них несёт где-то глубоко в себе надежду, что это пламя борьбы сожрёт их и обратит в пепел, рассеянный по вечности.
Михаил так и не смог ответить ему — ради чего всё это нужно. Как казуистически искусно ушёл он от вопроса, но как решительно страшно им самим было даже задуматься над этим. «Что будет, если их, то есть, конечно же, наш план осуществится? Тогда ты будешь окончательно уже в обойме, и не исключено, что тщательно подготовленный путь назад станет отрезан… А отрезан ли? Может, ты так же как и они все искусственно тянешь себя в эту пропасть, дарующую спокойствие в забвении. По-лермонтовски сложить свою буйную головушку и ни о чём больше никогда не жалеть. Поистине, дети нужны хотя бы для того, чтобы добавить в жизнь ворох забот и проблем, за которым некогда будет так вот сесть, подумать, глядя на горизонт, и ужаснуться чудовищности собственных мыслей».
Он отчётливо ощущал необходимость высказать абсолютно всё сегодня же, а присутствие Андрея в этом случае отнюдь не мешало, а, наоборот, помогало, поскольку Михаил имел слабость хотя бы прислушиваться к его мнению, а тот в свою очередь откровенно не разделял их целей, о чём не стеснялся говорить, впрочем, только лишь когда они непосредственно касались предмета: настырностью суждений уединённый философ очевидно не страдал. По прошествии времени щедрый спонсор уже забыл, для чего когда-то вступил в не существовавшую тогда ещё группу, а можно сказать — дал ей жизнь. Это был какой-то неясный, но отчаянный порыв добавить красок в преснеющую день ото дня жизнь, и если рассматривать это целью, то в целом она была достигнута. О цене говорить было ещё рано, но в его случае она вряд ли будет слишком уж велика и в худшем — приведёт к обеспеченной эмиграции, а то и вовсе дело ограничится n-ной суммой отцовских денег и наставительной беседой с людьми в форме, в результате которой его, наверное, заставят стучать и сливать алкающим наживы органам информацию, где и у кого лучше в данный момент чем-нибудь поживиться.
По сути даже на этой стадии они не сделали еще ничего действительно противозаконного: никто же всерьёз не станет обвинять четырёх человек в подготовке смены конституционного строя или переворота, то есть отмерят, конечно, по полной и отправят для поправки пошатнувшегося душевного здоровья трудиться лет так десять на полном пансионе, но, по крайней мере, не пристрелят же как собак. Странно, но он с некоторых пор перестал сочувствовать возможной участи товарищей или коллег, кому как удобнее, но был твёрдо уверен, что лишь воздаёт им должное: раз они сами при случае готовы пустить в расход кого ни попадя, то должны быть готовы и на своей шкуре испытать подобные жизненные метаморфозы.
«Неужели и в эту воду я так толком и не зайду, а только помочу ноги, да и пройду мимо», — задавал он себе единственный вопрос, на который не имел пока ещё утвердительного ответа, убеждая себя в том, что вот ещё чуть-чуть, ещё немного — и вихрь новой, к несчастью кровавой и незаконной, но всё же работы подхватит его и понесёт куда-то, лишь бы только не в гарантированно светлое будущее. Его и раньше трудно было назвать компанейским, а теперь он и вовсе устранился от привычного круга общения, будучи не в силах выслушивать однообразное порождение их недоразвитых умов, так что в активе деятельности пока что значилось полное одиночество за исключением редких встреч по делам группы, да последнее время всё менее приятных бесед с Михаилом. Тот, видимо, снова начал пить, потому что протрезвевшим взглядом, казалось, сам иногда немного испуганно взирал на дело рук своих, или, может быть, так только казалось мнительному Сергею, но их лидер действительно уже некоторое время вёл себя странно, местами даже апатично, и это в то время, когда они, наконец, покончили со всеми теориями и были готовы приступить непосредственно к делу.
Лично Сергей, наверное, был готов лучше остальных, так как озадачился получением загранпаспорта на несуществующее имя и недавно поставил туда годовой Шенген, уплатив посреднику приемлемую сумму, и таким образом подготовил себе хороший запасной аэродром на случай провала, существенную вероятность которого не исключал никто. Оставалось лишь незаметно на выходных слетать в Европу, чтобы заложить в банковскую ячейку внушительную сумму наличных, и можно было спать относительно спокойно, хотя именно чувство постоянной, пусть надуманной пока что опасности, и привлекало его больше всего. Как так вышло, что ничто, хорошее или плохое, не трогает его по-настоящему, оставляя усталым наблюдателем созерцать происходящее? Андрей как-то сказал, что жажда денег есть результат панической усталости, и что бы не имел в виду его философствующий друг, но и эта отдушина была ему недоступна, потому что желать в данном направлении было объективно нечего. «И хочется мечтать, а не о чем; хочется счастья, а нельзя, не положено, невозможно. Что за чёртова депрессия на меня накатила, когда уже кончится эта бодяга, нужно встряхнуться, сбросить с себя эту сонливость, рвануть — но куда?» — задавал он кому-то извечные вопросы бездеятельного русского барства, ставшие вдруг принадлежностью целого поколения обеспеченных людей.
Впрочем, хотя и решительный человек, Сергей не любил тяжёлых разговоров и старался если не избегать таковых, то, по крайней мере, по возможности максимально сокращать их количество и продолжительность. Так, к примеру, ему иногда приходилось увольнять сотрудников на работе и, не размазывая долго, он всегда начинал подобное общение соответствующим вступлением: «Скажу сразу, новости неприятные» и тут же переходил к делу, успокаивая себя тем, что справедливее не мучить человека размазыванием его личной трагедии. С женщинами было и того проще: на жизненном пути ему по большей части встречались обеспеченные дамочки его же круга и испытывать к ним искреннюю жалость уже по одному этому казалось чем-то даже неприличным, хотя некоторые из них, вроде порхнувшей когда-то давно молоденькой невинной дурочки, чьё имя даже не отпечаталось в его памяти, и кончившей, кажется, чуть ли не суицидом, подчас принимали всё слишком уж всерьёз. Впрочем, в нём достаточно было цинизма и спокойной жестокости, чтобы не зацикливаться на девичьих страданиях, тем более, что сам он редко увлекался кем первый — Даша и та сначала проявила инициативу, так что стоило ли всерьёз переживать, если какая-то девочка, не рассчитав собственные юные силы, решила замахнуться на его скучающую натуру? Любители прогулок на свежем воздухе вернулись и, значит, ему сейчас предстоял разговор посерьёзнее прощания с коллегой или подружкой, но, решив, что наиболее разумно будет в сложной ситуации не отходить от хорошо зарекомендовавшей себя модели поведения, Сергей и тут начал с места в карьер и в звенящей тишине приближающихся зимних сумерек спокойно произнёс:
— Мне, кстати, тоже нужно с тобой поговорить, Миш, — обратился он к нему дружески-фамильярно, и тот, из одного этого поняв, что разговор будет серьёзный, сбросил маску прогуливающейся беззаботности и коротко ответил:
— Слушаю.
— То, что мы делаем. Наша группа то есть. Я больше не хочу, — сделал он паузу и уже хотел поставить точку произнеся «Я больше не хочу в этом участвовать», но вместо этого неожиданно, будто со стороны услышал собственный голос, который ровно и внушительно говорил: — мне надоела эта болтовня на ровном месте. Набрали первых членов, поразмыслили над универсальной идеологической платформой, распределили роли, прикинули, кто чего стоит, набросали план действий, так какого, спрашивается, мы встали на месте? У меня возникает ощущение, что нам больше стал интересен процесс, чем результат, которого все панически боятся, потому что так ведь и процесс может затухнуть. Я понимаю, это приятно — чувствовать себя настоящим заговорщиком, членом финансируемой серьёзной организации, а не полунищей банды скинхедов, подрабатывающих грузчиками, но пора, что называется, и честь знать. У нас есть материальные ресурсы, неплохой канал информации, подготовленный опытный боевик, простите, как ты говоришь — практик, так пришло время перестать уже размазывать сопли и действовать. Не пойми меня превратно, мне тоже симпатична наша милая компанийка, и я особенно рад, что судьба свела меня с тобой, но мы всё-таки собрались для определённой конкретной цели, так что давай уже доводить её до логического конца.
— Здравствуй, жопа, Новый год, — ответил почему-то Андрей, — вот от кого меньше всего ожидал бы ретивости, так это от тебя. Самый, на самом деле, непредсказуемый народ эта наша скучающая белая кость: что им взбредёт в голову в следующую минуту, они и сами, наверное, не знают. Но если уж ухватились за что интересненькое, то попрут до конца, хоть до петли как декабристы, хоть до пули: лишь бы приход не кончился. И куда ты гонишь, ведь тебе больше всех этот процесс и нужен, чтобы сплин разбавлять. Остальные-то люди конченые, разве вон Михаил ещё малость барахтается, с ними всё ясно, но тебе зачем поперэд батьки в пекло? Нет, это, конечно, ваше дело и разбирайтесь как вам угодно, но я лично никогда не мог понять — на кой чёрт наша золотая молодёжь вот уже два века как с граблями на танк лазит, будто ничего более стоящего придумать нельзя.
— Трудно, а не нельзя, — вступил в разговор Михаил, — хочешь великих свершений, так чего проще: получай в Англии образование полжизни, а потом арбайтен в какой-нибудь лаборатории остальную половину каким-нибудь микробиологом или физиком-теоретиком, благо о деньгах заботиться не нужно. Тут и папаша благословение, наверное, дал бы сыночку на покорение научных вершин, да ещё бы всерьёз гордился отпрыском. Только это всё нудно и неинтересно: созидать, известное дело, скукота, намного же проще «до основанья, а затем»…
— Вашу мать, давайте хоть сейчас без демагогии, — оборвал его Сергей, — и что вам мотивация-то моя покоя не даёт? Почему Ване твоему можно кровь пускать, потому что сперму спустить не дали, а я снова в дураках? Этот вон, — указал он на Андрея, — сельский житель вообще ни черта не делает, только наблюдает, и ему позволительно иметь на этот счёт какую-то великую недоступную простым смертным мысль, а такие как я непременно должны быть поверхностными. А и хотя бы так, суть дела это не меняет: либо мы начинаем уже действовать, либо я с этого болтологического паровоза схожу на ближайшей станции. В конце концов, я подписывался в революционеры-террористы и спонсировать обещал группу борцов с режимом, так что будьте любезны соответствовать заявленному.
— Да ладно, чего-ты так разошёлся-то, — всё так же спокойно продолжил Михаил, — дело движется, можешь не переживать, мне нужно было время, чтобы подобрать подходящий объект для первой акции, и, можно сказать, я почти с этим закончил. Нужно будет с твоей помощью достать кое-какую информацию, большей частью из личных дел, так что ничего труднодоступного, познакомиться и в непритязательной беседе выяснить некоторые детали у какого-нибудь доблестного ФСОшника, и можно приступать. Самое сложное, на мой взгляд, будет организовать взрывчатку и всё причитающееся: механизмы, взрыватели там. Не то что достать будет трудно: я так думаю, на любом военном складе нам этого дела подспишут при твоих-то финансовых возможностях, но тут именно нужно так, чтобы совершенно не наследить, потому что через эту ниточку на нас легче всего выйти будет. Посредниками тоже озадачиваться опасно — чем больше звеньев, тем вероятнее, что не срастётся или вообще наружу вылезет, а тогда сразу привет: за одну такую партию нас всех упечь можно надолго. Так что вот тебе, как самому страждущему, и партийное задание: достать без шума и пыли такую штуку, чтобы, закинув в кузов КамАЗа с десяток стокилограммовых мешков, можно было въехать на полном ходу в трёхэтажное здание, рвануть и отправить помещение со всеми жителями туда, откуда возвращаться считается исключительно дурным тоном. Детонаторы нужны с запасом: детали операции будем тогда продумывать уже ближе к делу, не я виноват, что тебе так не терпится. Познания мои во взрывном деле весьма теоретические, так что на тебе же лежит также проработка всех тонкостей: какое вещество лучше и так далее, но чтобы шандарахнуло на совесть. Вопросы есть, мой дорогой страждущий друг?
— Пока что нет. По ходу что всплывёт — уточню, — проговорил Сергей и, вроде как удовлетворившись услышанным, замолкнув, ушёл в себя. Он никак не мог понять, что за сила заставила его в последний момент радикально переменить точку зрения и почти против воли форсировать то, что ещё сегодня утром вызывало в нем такое отторжение. Поначалу ему казалось, что дело было в какой-то глубоко затаённой боязни подвести доверившихся людей, вроде давно загнанного на периферию сознания комплекса неполноценности, вдруг в критической ситуации вынырнувшего наружу в виде «Пацаны, вы чё, я не бздю, я с вами», но в то же время он достаточно хорошо знал себя, чтобы допустить столь поверхностный — несмотря на все уверения Михаила, мотив. К тому же его меньше всего смущала перспектива выглядеть блекло или не оправдать чьих-то надежд, когда на другой чаше весов слишком недвусмысленно была его Даша, которая одна теперь могла перевесить все его затаенные комплексы и обиды, если бы таковые у него и нашлись.
Андрей с Михаилом продолжали о чём-то болтать — несущественном, судя по их смеющимся лицам, но Сергей не вслушивался в разговор, отчаянно пытаясь докопаться до истины. Его неожиданно новая действительность тихой спокойной, но в то же время безудержно страстной жизни с любимым человеком уверенно заявляла о себе, и ещё несколько часов назад он не сомневался, что она заставит его отречься от всего остального, но ведомый каким-то неосознанным инстинктом Сергей мало того, что устоял — казалось, даже против воли ещё больше втянул себя в смертельный водоворот, безотчётно повинуясь какому-то преобладавшему в его сознании стремлению. Чувствуя, что всё-таки где-то в ней скрывается ответ на мучивший его вопрос, он снова вспомнил о Даше.
Удивительно, как химия их любви проявлялась прежде всего в общении: когда хотя и бессознательно, но пронзительно хорошо просто находиться рядом, дышать одним воздухом и пусть даже и молчать, но всё равно об одном. Представляя на мгновение эту эйфорию ежедневного счастья, он как Станиславский не верил, точнее — боялся поверить, а на самом деле не хотел верить, что способен променять своё я на это убогое мещанское благополучие. Сергей вдруг понял, что рядом с единственной любимой женщиной мог быть только со щитом: победителем и побеждённым в одном навечно заклеймённом придурочной улыбкой счастья лице. И плевать, если реальность антропогенной блевотины заставит её принять и недозрелую кучу приземлённых страстишек на щите; да какой там принять: наманикюренными холёными пальцами отрыть из кучи дерьма, отмыть и нарядить в ласкающий новизной наряд; вот только стойкий аромат всё равно не даст ему покоя.
«Нет у человека врага хуже его самого» — вспомнилась ему сакраментальная фраза арапа в исполнении Высоцкого. Он сам себе воздвиг почти неодолимое препятствие, которому суждено было стать мерилом его самоуважения, а значит и единственной дорогой к ней, с которой, если повезёт, он проведёт тогда, быть может, остаток дней или хотя бы несколько лет, наполненных эйфорией взаимной любви, чтобы жизнь его обрела смысл одним лишь волнующим прошлым и можно будет с чистой совестью встречать день за днём закат и знать, что появился на этот свет не зря. Почему-то ему казалось, что, узнай Даша ход его теперешних мыслей, она не посмеялась бы над ним нарочито высокомерно, вызывая чуть наигранный конфликт, который они по традиции завершили бы самым приятным замирением, но по крайней мере отнеслась бы к этому всерьёз, а может даже и поняла его правоту. Так уж сложилось, что если мужчина влюблён, то непременно глуп, в то же время наделяя свою избранницу воображаемой, почти безграничной проницательностью и только что не вселенской мудростью, а потому всегда несколько впоследствии опешивая от столкновения собственных грёз с суровой действительностью.
В целом безусловно странно было это открывшееся столь неожиданно желание доказать что-то самому себе, и Сергей с грустью подумал, что так удачно выбранное им по большей части интуитивно мировоззрение, исправно служившее ему на протяжении бурных лет молодости, может на поверку оказаться не более чем маской, чья привычно мягкая бархатистая внутренняя поверхность слишком полюбилась ему своим очевидным удобством, и, рассматривая собственное отражение в чужих глазах, он как-то понемногу разучился видеть там себя, предпочитая многократно опробованный удобный образ. Трудно признать наличие независимого мнения у человека, поочередно ставящего себе те или иные цели только лишь для того, чтобы отчаянно пытаться их достичь, и данный конкретный хозяин жизни, как любил называть его Михаил, воспользовался своим правом на слабость впервые, пока лишь смутно уловив ощущение чего-то важного, случившегося только что, но тем отчётливее слыша позади себя мерный плеск волн Рубикона — мелковатой жалкой речушки, которую так обманчиво легко преодолеть, шагая к призрачной цели.
Пока Сергей разбирался в тонкостях своей, как оказалось, не такой уж монолитной натуры, двое собеседников, по-видимому, на некоторое время забыли о его присутствии, оживлённо болтая между собой.
— Ты бы сделал неплохую карьеру у нас, да и где угодно в западной компании, хотя лучше всего немецкой, конечно. В российской, тебя, уж не обессудь, раскусили бы быстро: у соотечественников нюх на таких, как ты безобидных с виду философов — пусти вас в огород и можешь забыть про капусту, ты со своим воинствующим альтруизмом ни себе, ни людям житья бы не дал, — совсем развеселился Михаил, — да, всё-таки в немецкой. Знаешь, за что обожаю немцев и считаю их действительно уникальной нацией: за отношение к тому, что положено делать. Никогда они не станут всерьёз забивать себе голову целесообразностью или моралью, а просто: сказано — сделано. Надо сжечь в печах шесть миллионов может даже и соотечественников Шикльгрубера — спалили, сказано вернуть всё назад — и это не проблема, вводим квоту на гражданство, корзину и прочее, пока шесть миллионов снова не въедут и дебет с кредитом не сойдутся.
Всё гениальное действительно просто. И ведь объяви они завтра снова крестовый поход на очередных несчастных, никому и в голову не придет задумываться: значит, так надо, начальству оно, знамо, виднее, какая сейчас геополитическая ситуация. Щенок хорошей немецкой овчарки рождается, говорят, уже зная минимальный набор команд, вроде сидеть и лежать, так и у их старших братьев: до тридцати лет это самая безбашенная, после бритишей, конечно, европейская молодёжь, но как три десятка стукнуло — всё, привет, включается какой-то встроенный тумблер и получаются законопослушные трудолюбивые бюргеры. Притом ведь — образованнейшая нация, далеко не простачки, так, может, соль в том и есть, чтобы поменьше размышлять и вместо этого полжизни веселиться от души, а потом ещё столько же работать? И всё, никаких забот и мучений, вроде твоего одинокого созерцания и моей, то есть теперь уже не только моей, идеи. Опять же, самые порядочные люди: насчёт неподкупности экспатов — это ведь совершенный миф, берут почти поголовно, просто знают меру и не забывают о деле, потому и в глаза не бросается, но вот чтобы немец — никогда я даже не слышал. Даже любую шенгенскую визу хоть на пять лет, по сути, можно при желании купить, но только не немецкую: не положено и всё тут. Гемахт, гешефт или как у них там. И именно сила тут в отсутствии ненужных размышлений, чтобы не переживать за какого-нибудь несчастного талантливого студента, который из-за глупой ошибки юности, выразившейся в условной двести двадцать восьмой, не может поехать учиться в один из лучших университетов мира: да пусть он хоть вены себе потом вскроет, побоку — не по-ло-же-но, — по слогам проговорил Михаил, глядя на собеседника.
— Да, ребята ещё те, — поддержал Андрей, — сколько ни называй Бундесвером, а по сути тот же Вермахт: лос-лос и почапали Европу раком ставить: не забалуешь.
— Полезная штука, получается, этот ваш переключатель в режим среднего класса, — попытался встроиться в разговор Сергей, — но ведь это всё то же ограничение свободы, только завуалированное под набор общепринятых стандартов и устоявшихся понятий об успешности. Откуда берётся столь ярко выраженное желание направляющей и при случае карающей десницы в виде морали, религии или государства? Может, этот тумблер, о свойствах которого ты чуть снисходительно распространяешься, и есть те самые корни, благодаря которым чувствуешь себя уверенно стоящим на ногах, видишь перед собой пусть трижды ложные, но несомненные для тебя лично ориентиры и не болтаешься словно перекати-поле, ожидая любого попутного ветра, который подхватит тебя и унесёт хоть к чёрту на кулички, лишь бы куда-нибудь. По сути своей все мы, гордо именующие себя полноценными личностями и обладателями независимого мнения, отчаянно бросаемся в фарватер первой попавшейся, хоть сколько-нибудь стоящей идеи или даже мысли, и в этом смысле если и отличаемся от накачанных пивом бюргеров, то лишь в худшую сторону: у них есть если не вера, то твёрдая уверенность и набор гарантированных приятностей в виде детей с внуками, домика в хорошем месте и тихой безоблачной старости в кругу отпрысков, создающей ощущение достойно прожитой жизни. А что будет у нас?
— Ничего, — хитро щурясь, ответил Михаил, — этим и отличается личность от просто человека. Лично мне не нужно никаких благ, свершений и прочей мишуры: я считаю, что так нужно и так будет. Вот мой императив не только поведения, но и всей в целом жизни. Моя лично персона — это алкоголик с нарастающей латентной пока шизофренией в фарватере, как ты выразился, когда-то родившейся идеи, и чихать я хотел на то, что это как-то там не общепринято или не носит отпечатка состоявшегося мужчины. Обеспечив с излишком основные потребности, я не продолжаю этот дешёвый марафон, но предпочитаю думать. И пусть бы даже идея моя ошибочна, но она у меня всё-таки есть. И у тебя тоже теперь есть, но ты как девочка, передержавшая свою невинность: вроде раз так долго ждала, уж стоило бы найти кого поприличнее, а с другой стороны — молодость проходит всухую, и это удручает с каждым днём всё больше.
Не разыгрывай здесь дешёвую комедию конфликта чувства и долга; как говорится, делай, что должен и будь спокоен. Размазывать и размусоливать нужно было раньше, а теперь пора и кое-что принять как данность. Тебе самому не противен тот факт, что ты совершенно разучился себе в чём-то отказывать, почти превратившись в набор укоренившихся привычек, которые определяют теперь твою псевдосущность? Подумай, от чего ты в последний раз всерьёз отказывался? Даже с бабы своей слезть на сегодня до вечера для тебя и то было трагедией, чуть только не равной гамлетовской, ты хоть понимаешь, насколько это мелко? Для тебя изменить устоявшийся график во имя чего угодно: дружбы, любви или той же идеи уже стало почти невозможно. Ещё немного — и будешь ходить с диагнозом «атрофия воли», не способный сказать «нет» своим не то что привычкам, а просто желаниям. Ты тут про корни достойные болтаешь, а твоя почва — это любимый завтрак в знакомой кофейне, за который ты держишься, как фанатик за свою веру. Сейчас ты малость помешался на Дашеньке, но именно поэтому молиться должен на свою роль в группе и те жертвы, которые это требует, потому что иначе самая безумная страсть через полгодика-год завязла бы в омуте твоего устоявшегося расписания, да и захлебнулась понемногу в этом болоте. Тебе до бюргера немецкого как до луны пешком, потому что твой бог — это пищеварение и метаболизм, так что перестань ныть и радуйся, что случай дал тебе возможность не утонуть в собственном дерьме, хотя за это, вероятно, и придётся со временем расплатиться по счёту, ну да что поделать, издержки, — к концу этой речи Михаил почти всерьёз разозлился менструальным перепадам настроения у Сергея, который то спешил засунуть голову в петлю, то опять начинал разглагольствовать.
«Хуже нет этих влюблённых, - подумал он уже про себя, не относя, впрочем, собственную персону к данному разряду по отчасти объективным причинам. Всё-таки следовало, по-видимому, гораздо раньше познакомиться с новым увлечением товарища и присмотреться хорошенько, что она может из себя представлять. — Скорее бы уже замазать кровью все эти сопли, а то никаких сил не хватит на полставки ещё и психологом подрабатывать: своих забот хватает, а не то что в чужом белье ковыряться», — и как всегда разрешив для себя какой-то вопрос, мигом отрешился от него, и лицо его снова просияло хорошим настроением.
— Если честно, Серж, я тоже на стороне Михаила, — подхватил Андрей, — проблема нашего русского человека в том и состоит, что слишком мало раздумываем до, и слишком много размышляем после, когда пора уже исключительно делом заниматься. Вы все четверо, судя по всему, крепко сидите на своей идее, так что поздновато теперь её сквозь лупу рассматривать. И насчёт отсутствия корней я бы тоже поспорил: лично моё мировоззрение основательнее любой имеющийся истины о боге, и цель у меня совершенно конкретная, хотя и не материальная, но не считаю нужным и тем более обязанным об этом распространяться. Про Михаила вообще молчу: такой одержимости можно позавидовать в принципе, даже и не вдаваясь в дальнейшие подробности. Это, собственно, и есть вера.
Они закончили вечер почти в совершенном молчании, прерываемом иногда редкими замечаниями хозяина о красоте здешней природы, затем перекусили на дорогу от щедрот их общего лесного друга и отправились домой в Москву. После их отъезда Андрей долго сидел на любимом балконе, размышляя о чём-то совершенно своём, и блуждающая улыбка на его губах вполне могла бы поспорить с загадочностью оной у Джоконды, настолько по-видимому противоречивые чувства владели им сейчас. В своей тихой, но не предполагавшей обсуждения манере он перед отъездом попросил гостей не беспокоить его в ближайшие пару-тройку месяцев или хотя бы до первой успешной акции группы, так как хотел закончить одно важное дело, требовавшее абсолютной концентрации и потому отрешённости. Они не удивились этой просьбе, как не удивились бы чему угодно, исходившему от Андрея, настолько загадочной и непредсказуемой личностью он им представлялся. Ему отчасти импонировала эта готовность окружающих принять его в любом качестве и объяви он, к примеру, завтра себя жабой-переростком и попутно богом всей речной твари, они охотно поддержали бы это новое увлечение философствующего друга и, наверное, даже вместе с ним ходили бы на ближайший пруд служить квакающие молебны.
Секрет этой непредсказуемости состоял в том, что Андрей и для себя самого был всё ещё неразгаданной головоломкой и, будучи к тому же человеком настроения, не больше окружающих представлял, что станет для него движущей силой завтра. Он, впрочем, вполне комфортно уживался с собственным сознанием, которое, как ему, тем не менее, казалось, совершённо отчётливо существовало если не отдельно, то как-то параллельно от него и обращалось с ним, подобно мужчине с любимой женщиной: решительно утвердив собственную власть, не спорило с милым существом по мелочам и в целом сосуществовало гармонично.
В течение двух часов он, не спеша, выпил два термоса зелёного чая, дыша свежим морозным воздухом и почти не чувствуя холода, благо на улице было никак не больше минус десяти, затем встал, чуть сонливо потянулся, спустился в кладовку на первый этаж, принёс оттуда загодя приготовленную жирно намыленную веревку, продел её в закреплённый на коньке крыши крюк, надел на шею петлю и спокойно, почти отрешённо, спрыгнул вниз. Высота и скорость падения оказались достаточными, чтобы переломить шейные позвонки мгновенно и безболезненно, так что, даже несмотря на неестественно высунувшийся язык, лицо его не исказила маска предсмертного страдания и, болтаясь на сильном на ветру, его труп, казалось, тихо насвистывал себе под нос что-то такое очень жизнеутверждающее, что плохо вязалось с мерно оседавшими хлопьями снега на коченеющем лице.
По дороге обратно в Москву, чувствуя, что о деле сказано сегодня уже достаточно, они говорили о чём угодно другом, и, непринужденно болтая, в очередной раз вспомнили причудливую персону Андрей, которая, как оказалось, не так уж и мало значила в жизни обоих.
— Знаешь, — начал Сергей, — мне в каком-то смысле его даже жаль. Вот именно за то, что он, кажется, нашёл то, что мы все так усиленно ищем, и потому успокоился. Всё-таки жизнь — это какое-то броуновское движение, полное загадок и тайн, а когда вот так запросто раз и ответил на все вопросы, может стать очень даже скучно, как думаешь?
— Ответ на вопрос не всегда снимает проблему с повестки дня. Мы же не станем просто так ломать голову над чем-то, нам нужен какой-то толчок, чтобы озадачиться. То есть, скажем, тебе непременно нужно знать, есть бог или нет, так как от этого зависит твоя вера в загробную жизнь и вечность сознания. И вот ты наверное узнал, что после смерти нет ничего — скучно тебе вряд ли станет, наоборот, с каким остервенением ты станешь брать от жизни каждое мгновение, расходовать его на удовольствия, не стесняясь ничем абсолютно, не то что какой-то там доморощенной совестью. Тут будет один сплошной пир духа, то есть тела, конечно, прежде всего. Или, наоборот, убедился, что бог есть: узнал именно, не поверил, а персты в раны вложил. Тогда вообще засада: поклоны бить, поститься и сироткам помогать, чтобы первую половину жизни как-то оправдать на страшном суде. Хотя, думаю, это как раз и выйдет самый страшный грех, добродетельствовать не по велению совести, но чтобы орден и пропуск в рай заслужить. Но это я отвлёкся, а по факту-то хлопот тоже не оберёшься. Не всё так просто с Андреем, вот что я думаю. Тут какая-то основательная даже не идея вовсе, а истина, причём такая, чтобы аж ноги подкашивались от восторга: иначе с его эрудицией не проймёшь. Знание — сила, и сила эта ни черта не созидательная. Познание, как известно, величайший совратитель, и он явно что-то особенное нащупал: простое, как законы природы, но и глубокое при этом. Такую бы идейку подрихтовать да нам на флаг пришпилить: очень бы ничего себе штука вышла, как думаешь?
— У тебя, как всегда, всё сводится к одному, — пытался Сергей обойти опасную сейчас тему, — я сейчас всё-таки про Андрея. Решить для себя не могу: он дурак или гений?
— Уж извини снова за казуистику, но одно другого не исключает, — ответил Михаил уверенно, как видимо, давно решив этот вопрос для себя, — дурак, который поверит, что счастье в довольствовании малым и научится жить по этому простому принципу, безусловно, поступит гениально и сможет потому прожить счастливейшую жизнь, но всё равно же при этом останется дураком: овощем, который подменит себя животным существованием. У всего есть, как минимум, две стороны, это в лучшем случае, а то и побольше — тогда вообще беда.
— М-да, не получилось у меня, похоже, выбрать тему попроще, — задумчиво проговорил в ответ Сергей, — давай, может, тогда о женщинах поговорим.
— Это с нашим удовольствием, — заметно оживился собеседник, — только солируй сначала ты, а то мне и рассказать особо не о чем. У нас, знаете ли, всё просто: дом-работа.
— А бутылка виски как же?
— Так она по умолчанию везде подразумевается.
— Это как?
— Ты не станешь же говорить, глядя в окно: посмотрите, какой прекрасный солнечный день, это потому что на солнце идёт термоядерная реакция. Последнее, выходит, подразумевается: так и у меня.
— Слушай, а ты там часом не выпил уже где-нибудь на природе? Что-то ты развеселился очень, — полюбопытствовал Сергей.
— Не успел, — отчётливо по слогам ответил ему Михаил и попытался изобразить на лице трагическое сожаление.
— Однако переигрываете, коллега.
— Да ни черта я не переигрываю, много ты понимаешь, сиди вон лучше рули.
— Я-то порулю, но у меня сзади в подлокотнике начатая бутылка односолодового и бокал.
— Твою мать, и всю дорогу молчал, — Михаил попытался добавить голосу раздражительности, но радость открытия была уж больно велика. Мало что сравнится с удовольствием пить в дороге — будь то поезд, машина или даже самолёт. По пути к Андрею ему пришлось бы так или иначе воздержаться от спиртного, но теперь, с чувством выполненного долга, что могло быть лучше слегка поднакидаться за дружеской беседой, которая к тому же имела очевидную практическую пользу, так как неизменно навела бы его собеседника на разговор о новой пассии. Он быстро разулся, опустил спинку, перелез на заднее сиденье, добрался до заветного ящика и с почти благоговейным трепетом открыл его. Внутри лежал сосуд неизвестной марки, но, зная щепетильность Сергея во всём, что касается собственной персоны, а уж тем паче — того, что попадает к нему внутрь, Михаил ожидал приятный сюрприз. — Что за пойло? — коротко поинтересовался он.
— Попробуй, узнаешь, — загадочно ответил Сергей и улыбнулся ему в зеркало заднего вида.
— Ну смотри, — шутя погрозил он пальцем в ответ, плеснул в бокал грамм пятьдесят для пробы и, громко хлебнув, проглотил. Сейчас он обрадовался бы и банальной бутылке прохладного пива, а тут даже немного опешил от неожиданности, когда объект осторожного исследования обрушился в его пищевод. — Ты, понимаешь, наверное, что можешь с ней попрощаться, — указал он наблюдавшему сцену в зеркало заднего вида Сергею на бутылку, — уж не обессудь, но тогда не говорил бы вовсе, потому что теперь я живой её не отдам. Был бы бабой, ей-богу, отработал бы за такое дело, но раз уж здесь не срослось, то заберу на халяву. Возражений не принимаю: допускаю мордобой, так как и сам бы поборолся за такое сокровище, но отдать — не отдам.
— Да пей, пожалуйста. Это мне знакомый привёз зачем-то из Шотландии, только я-то ведь не ценитель, так что вылакать это самому без удовольствия было бы в некотором роде даже кощунством.
— Кощунством — это мягко сказано. Это было бы чистой воды злодеянием, преступлением против человечества, геноцидом односолодовых клеток, за который тебя нужно было бы судить гаагским трибуналом и в виде исключения приговорить к самой что ни на есть смертной казни. Вот, значит, что он тут лениво потягивает, пока настоящая жизнь, как выясняется, проходит мимо меня.
— Виноват, исправлюсь. Миш, можно личный вопрос?
— Теперь можно всё, что угодно.
— Как так получилось, что ты не спился? Я серьёзно, с твоей-то страстью к алкоголю — как-то специально себя ограничиваешь?
— Пожалуй, разочарую тебя. Ничуть. Просто не стану низводить второе — а когда-то, сам понимаешь, и первое по величине дело своей жизни до рутинной ежедневной попойки. Согласись, что и со своей страстно любимой Дашей ты не сможешь быть круглые сутки: острота потеряется. Так и я — мой роман не милая страстишка, у меня серьёзные отношения длиною в жизнь, поэтому и отношусь к процессу со всей ответственностью.
— А ты ведь на самом деле милый добрый человек. И как тебе пришла-то в голову такая идея?
— Об этом история умалчивает, — отшутился Михаил, перелезая с бутылкой и бокалом снова на переднее сиденье, — давай лучше всё-таки о бабах: расскажи мне про эту свою Дашу.
— Да нечего особенно рассказывать. Как и все такие счастливые истории, банально до тошноты.
— А мне шекспировских трагедий и не нужно под такое качественное пойло: фонит что-нибудь и ладно, так что давай.
— Умеешь ты делать комплименты. Она за мной, как выяснилось, какое-то время уже наблюдала и, надо сказать, выводы сделала не самые утешительные. Невзлюбила меня порядком, я сам и не знаю за что, да и она, уверен, не знает тоже. Тут история-то чисто женская: заинтересовалась, затошнило, возненавидела, полюбила. А вот что на меня такое нашло — будет загадка посложнее. Даша в целом хотя и неглупая девушка, к тому же, безусловно, красивая, но, прямо скажем, не первый мой такого рода опыт, так что дело, как видимо, в самой наипростейшей химии, как ни неприятно это признавать.
Сергей и сам не знал, почему не рассказал об истинных обстоятельствах и причинах, породивших в нём эту сильную страсть, и даже теперь инстинктивно пытался приуменьшить её значение в глазах Михаила не из боязни выглядеть недостаточно мужественно, а по какой-то другой, не ясной пока ещё причине, но в основательности которой он тем не менее не сомневался. Может быть, под действием непривычной высокой дозы гормонов, но его мозг работал и анализировал усиленно, выдавая руководства к действию, не посвящая его обладателя в подробности умозаключений. Так каким-то сторонним восприятием мы порой угадываем исполнителя незнакомой песни, когда голова занята совершенно другим и, казалось бы, совершенно не анализирует информацию извне. Верхнее или нижнее это было мышление, но оно вдруг начало главенствовать в его сознании не просто так и как минимум заслуживало внимания. Ему показалось бы диким даже ассоциировать Михаила с кем-то враждебным, но он всё же почему-то бессознательно скрыл от него самое дорогое и попытался перевести разговор на смежную тему. — Так что всё очень, я бы сказал, приземлённо, но и на старуху, как выяснилось на моём скромном примере, бывает та ещё проруха. Теперь твоя очередь поведать о своих приключениях.
— Мои приключения все носят сорокаградусный оттенок, и нельзя сказать, чтобы я так уж был этим недоволен. Каждому своё — такой вот простенький вывод, и мне это очень даже по душе. Так же, как я полагаю, тебе твоя Даша, которую ты почему-то упорно пытаешься тут выдать за лёгкое увлечение. Стыдно, однако, — Михаил вспомнил о сделанной Андреем надписи и, презрев осторожность, произнёс: — Послушай, Серж, мне тут наш общий друг и товарищ оставил на спине некое послание, ты не мог бы прочитать, какое, не хочется ждать до дома, раньше зеркала порядочного не увижу.
В ответ на едва заметное недоумение, но всё же согласие Сергея, он стянул футболку и повернулся к нему спиной: машина резко дала вправо, перестроилась, уже тормозя, на обочину и, сияя аварийной сигнализацией, резко остановилась. Водитель лежал на руле и бился в истерическом хохоте, вытирая бегущие по щекам слёзы. Не давая ему окончательно повернуться, он достал мобильный, сфотографировал трясущимися руками надпись и передал телефон Михаилу.
— М-да, этот точно не фантом, — только и сказал обладатель нового шедевра живописи отечественной школы, на спине у которого огромными заглавными буквами было выцарапано слово «Пшено». Даже отрешившийся совершенно от реальности мозг окончательного шизофреника не способен был породить такое: Андрей очевидно и несомненно существовал.
Он всё-таки счёл нужным раньше времени не посвящать Сергея в детали своей так называемой болезни, решив подождать более подходящего на его взгляд случая. Но тем не менее Михаил понял, что получил, быть может, единственную возможность безболезненно при желании выйти из группы: авторитет Сергея был довольно высок, чтобы остальные поверили ему на слово, оставалось лишь попросить Андрея пересказать тому события сегодняшнего вечера, и клеймо помешанного обеспечено бывшему лидеру навсегда, а с ним, быть может, и избавление от карающей десницы им же созданного механизма. В плане имелось одно лишь неудобство: требовалось вновь потревожить ненадолго их деревенского друга вопреки настойчивой просьба оставить ненадолго в покое. В меру эгоистичный по моде времени Михаил решил, что его судьба, а то и сама жизнь будет поважнее приступов меланхолии чересчур мудрствующего философа, а потому следовало наплевать на последний завет Ильича и непременно на следующих выходных посетить того ещё раз.
Раздражение непрошенными гостями было тем более на руку, что в попытке отделаться от последних хозяин охотно выложит всю подноготную Михаила и, сопроводив их проклятием, отправит обратно в столицу, не попотчевав, наверное, и фирменным чаем. Воспоминания о странноватой манере Андрея распивать улун из самовара растянулось довольной улыбкой по его лицу, и он в очередной раз с удовольствием констатировал, что судьба одарила его знакомством со многими весьма неординарными личностями и вообще интересными людьми. Следовало ещё раз спокойно обдумать перспективы такого решения, привычным способом убрать всё лишнее и, сконцентрировавшись на главном, принять решение. Он и в мыслях избегал слова «верное», поскольку месяцы работы приучили его руководствоваться лишь интересами дела, не вникая по ходу действия в подобные мелочи, и он с удивлением обнаружил, что теперь и в остальных вопросах стал руководствоваться единственно принципом полезности, не вдаваясь в какие-либо детали.
На повестке дня таким образом стоял простой вопрос не о целесообразности продолжения работы в группе, но о вероятности отправки его в небытие горячо любимыми товарищами, уяснившими степень болезненности как их лидера, так и, возможно, его идеи. Шансы как назло выходили пятьдесят на пятьдесят в силу того, что лишённая основателя группа могла просто-напросто распасться от этого неожиданного удара и, не успев сколько-нибудь серьёзно скомпрометировать себя за время по большей части теоретической деятельности, развалиться безболезненно и легко.
Другой, не менее вероятный, к несчастью, сценарий предполагал, наоборот, сплачивание оставшихся членов вокруг первой серьёзной акции, которой таким образом станет физическое устранение отставленного по нездоровью лидера, что логично подчеркнёт для остальных серьёзность задачи и беспринципность в достижении поставленных целей: всё-таки перешагнуть через труп ни в чём не повинного, но слетевшего с катушек товарища чего-нибудь да стоит. Отчего-то ему казалось, что взлелеянный им Иван будет особенно настаивать именно на этом варианте прощания и, весьма вероятно, сможет убедить остальных в отсутствии иной альтернативы. Как ни парадоксально, но в таком случае даже в виде погребённого на дне какой-нибудь речушки трупа он также прежде всего послужит делу, дав что называется необстрелянным членам группы впервые почувствовать вкус крови и ощутить себя полноправными вершителями судеб во имя реализации теперь уже их идеи. Могло показаться, что некто свыше, исправно подсказывавший ему всё это время исключительно верные решения, в итоге окончательно использовал весь запас его энергии и, переключившись на новый материал, отправлял на свалку исчерпавший лимит прочности инструмент, попутно внимательно присматриваясь к новому.
Несмотря на данное обещание, Сергей предложил остаток вечера провести за ставшими в последнее время редкими совместными посиделками под аккомпанемент джаза и чего-нибудь вкусного. Михаил, не знавший, что именно произошло с ним в этот знаменательный день, слегка удивился, но решил не отказываться и немного ещё побыть в обществе реального персонажа, прежде чем, придя домой, снова пытаться вызвать из недр сознания дух любимой. Он вообще заметно повеселел от сделанного открытия, а выпитая наполовину бутылка подзуживала к новым подвигам. Отчего-то хотелось побыть ещё немного в обществе живых людей и, возможно, даже продолжить знакомство после, тем более что и предательством факт измены плоду собственного воображения вряд ли всерьёз можно было назвать. Не исключено также, что чувство вины, которое неизменно последовало бы по завершении порочащей связи на стороне, могло поспособствовать материализации Ирины с целью устроить ему порядочный разбор полётов, поскольку до сих пор его бесплотная подруга в части поведения вполне соответствовала привычным женским стандартам.
За не слишком яростным спором о преимуществах разных типов спиртного, в котором жалкие аргументы в пользу очевидной полезности и более яркой вкусовой палитры сухого красного вина были решительно сметены одним лишь богатейшим опытом Михаила, они подъехали к знакомому то ли ресторану, то ли клубу и чуть только не под ручку, сияя от удовольствия, поднялись наверх. Михаил всерьёз увлёкся идеей спровоцировать у Ирины приступ ревности, а потому с ходу заявил товарищу, что сегодня, в порядке разнообразия и эксперимента, хотел бы променять алкоголь на приятную женскую компанию с тем, однако, чтобы лишний раз убедиться в бесперспективности последнего.
— Как главный любимец и обольститель девичьих сердец, ты нам поможешь с выбором объектов ухаживаний, тем более что такому баловню судьбы как тебе, одного взгляда должно быть вполне достаточно, чтобы определить характер, пристрастия и цели любой из присутствующих дам, — надо сказать, что отличавшиеся сообразительностью столичные девушки весьма скоро оценили преимущество знакомства в порядочном, с претензией на стиль заведении, а потому с каждым днём наводняли его всё активнее. В конкретный момент наличествовало, как минимум, шесть разбросанных по залу, демонстративно одиноко потягивавших коктейли однополых пар.
— Ты не хочешь замечать, что твой воображаемый баловень судьбы в части обольщения женщин использует определённый набор инструментов, которые в целом образуют систему, безусловно, более простую, чем наша организация, но на своём поприще она действует не менее эффективно. Признаюсь, мне жаль, что в своё время я посвятил себя такому тривиальному предмету как женщина, но на тот момент мне казалось, что это единственное из доступных наслаждений, которое не вызывает похмелья, привыкания и прочих побочных эффектов. Я не хочу сказать, что ошибся в своём предположении, но всё-таки жалею, что не выбрал объектом этого многолетнего, скажем так, анализа что-то более стоящее. И хотя награду за проницательность я получил много большую, чем ожидал, но как раз чересчур успешное практическое воплощение этого метода лишило меня прекраснейшей из иллюзий: я больше не нахожу загадки в женщине.
Впервые меня посетила эта мысль после вторичного, более осознанного, чем в школе, прочтения «Идиота». На мой взгляд, из русской бабы Достоевский сделал русскую женщину только чтобы посмеяться над ней. Настасья Филипповна, которая отказывает князю, потому что тогда пропадет истинный источник её наслаждения — страдание, а значит, не будет больше повода обвинять жестокий мир в своих неудачах и глотать бессонными ночами солёные слёзы вперемежку с шампанским. Придётся признать, что ты просто взбалмошная блудливая алкоголичка — кому такое понравится? То же и Аглая, любящая импотента Мышкина, страстно желает добавить в свою обеспеченную однообразную жизнь целый ворох проблем и переживаний. Достоевский понял женщину и раскрыл её как препарированную лягушку — величайшая доселе тайна стала наглядным пособием начальных классов. Мне бы выбросить из головы это неожиданное открытие и больше не трогать книги нашего великого классика, но пытливый юношеский ум желает побеждать уже ради самой победы, а тут мне как-никак светило пожизненно обеспечить себя красивым и податливым, молодым и, главное, разнообразным, женским существом под боком — а есть ли что-то более важное для юношества, чем подогретая буйством гормонов страсть к женщинам, точнее на этом этапе, конечно, всё больше к молодым девушкам. Так что я стал анализировать, практиковать, радовался победам и старался делать как можно больше практических выводов из поражений, и вот те незамысловатые, в общем-то, рычаги, с помощью которых я научился манипулировать теми, об кого сам Фрейд в старческом маразме поломал последние зубы.
Тщеславие. В сущности, всё мироустройство всегда основывалось и, видимо, будет основываться на этом громадном ките. Для женщины не существенно, кто она на самом деле, ей важнее, кем она является в глазах окружающих. Для неё нет слаще нектара, чем зависть — но обязательно ближней, а не ближнего. От мужчины сортом поплоше она охотно примет слепое поклонение, но не больше, в то время как за зависть подруги она будет благодарна тебе поистине безмерно. Говоря проще, заставь её подруг считать тебя чем-то особенным и достойным их внимания, а это далеко как не трудно, когда ты редко с ними видишься, да и то в почти что официальной обстановке, и твоя возлюбленная простит тебе любое над ней надругательство и будет твоей послушной и добровольной рабой. На худой конец любыми способами внуши им страх или лишь трепет перед своей персоной и ты удивишься, насколько фантастичной может быть женская благодарность.
Помимо этого женской натуре присуща соревновательность — зайди как-нибудь в будний день под утро в стриптиз-клуб: когда посетителей и так было немного, да и те уже почти разошлись. Довольно скоро девушки, которым, заметь, из-за одного тебя придётся теперь до самого утра танцевать, вместо того чтобы лениво потягивать бесплатные коктейли за стойкой в отсутствие посетителей, так вот довольно скоро они устроят тебе просто феерическое шоу, потому что если ты не совсем уж полное дерьмо, то обязательно и достаточно быстро превратишься для них в Париса, решающего, кому отдать столь желанное яблочко. И хотя никто из них слыхом не слыхивал о Гомеровской Илиаде, они до точности повторят все действия соревнующихся богинь — каждая в попытке получить от тебя этот лавровый венок первенства, признания себя первой, своей красоты, сексуальности и профессионализма. Твоя задача в этом случае лишь сохранять интригу как можно дольше, потому что лично ты им всем абсолютно безразличен, но пока ты не сказал финального слова, в запале этой борьбы они подарят тебе всё, что угодно, лишь бы вырвать у соперницы столь сладкую победу.
По этой же причине ты никогда, слышишь, никогда не должен давать даже самой страстно любимой женщине повод думать, что ты навсегда и бесспорно принадлежишь ей. То, за что не нужно сражаться, теряет для женщины интерес вследствие не такой уж странной логики — если это никому кроме меня не нужно, значит, это не такая уж ценность. Всегда на горизонте должна маячить кто-то: бывшая любовь, ещё лучше — покрытая мраком неразгаданной тайны, или какой-нибудь там скелет в шкафу, пусть даже твои не совсем здоровые сексуальные предпочтения, полученные в той, а главное, с той, прошлой жизнью. Потому что мужчина — хищник по необходимости, а женщина — по призванию. Подкрадываться, усыплять бдительность, чтобы затем одним прыжком настигнуть и безжалостно перегрызть жертве горло лучше всего получается у пантеры, и самая последняя тихоня носит в груди этот зов джунглей, которому лишь надо дать возможность удачно проявиться, чтобы тем удачнее тебе его оседлать.
И последнее из того, что я считаю существенным, это, безусловно, склонность, а точнее, страсть к трагедии. Факт, вроде бы давно известный, но лишь с одной стороны: очевидно, что отрицательные эмоции сильнее положительных и вследствие этого подсознательно влекут чувственную натуру женщины больше, но это лишь одна сторона медали. Тонкая натура женщины умеет не созерцать, восторгаться или оценивать, а именно чувствовать красоту, а величайшая красота скрыта как раз в трагедии. Даже последний тупейший современный ситком не изменил принципу Чарли Чаплина: в основе каждой шутки лежит чужое горе. Мы можем, улыбаясь, возрадоваться хорошему, но по-настоящему смеяться мы будем всё равно над неудачей ближнего. Здесь нет ничего аморального или недостойного, таким создан человек, и, опять же, в этом случае женская природа охотно и, что важно, интуитивно откликается на прекрасное, в то время как мужчина всё пытается протащить через подкорку своего буксующего мозга, который он всерьёз считает венцом творения во вселенной.
Вот, собственно, и всё. Охотно поверю, если ты скажешь, что я повторяю чьи-то задолго до меня высказанные мысли, но для меня полезно было их, во-первых, структурировать в краткое и понятное «Руководство пользователя», а во-вторых, лишь пройдя весь путь проб и ошибок, выстрадав, так сказать, эти принципы, лучше всего их можно и усвоить.
Со стороны Михаилу казалось, что его друг скорее исповедуется в смертных грехах, чем делится с товарищем опытом обольщения и, наверное, так оно и было. Как ни велика казалась награда Париса в виде влюблённой Елены он, в сущности, получил в нагрузку самую банальную бабу, пусть даже наипрекраснейшую гетеру из живших когда-то на грешной Земле, но всё-таки… Да пожалуй, что, сделав её венцом своих желаний в этой жизни, незадачливый пастух очень скоро потерял бы свою любовь, как только ей наскучили бы тысячи людей, убивающих друг друга в бессмысленной жестокой схватке — за ради её матки. Улыбнувшись идиотской рифме с тем детским приятным ощущением, которое могут испытывать лишь мужчины от собственных выходок — тем более, чем придурочнее они бывают, он, как всегда, не отказал себе в удовольствии совместив приятное с полезным, легонько и как бы невзначай перевести разговор в нужное русло:
— Но ты же влюблён в свою Дашу помимо всех разрекламированных тобой сейчас принципов. Эта страсть тебя зацепила всерьёз.
— Начнём с того, что всерьёз меня зацепила та же страсть, что и тебя. Не стоит путать эти два слишком разных понятия. Да, я влюблён, но всё-таки смотрю на это осознанно, как пациент на собственную болезнь, с той лишь, конечно, разницей, что для меня это намного приятнее. Но я осознаю симптомы, понимаю, какое при случае нужно будет лечение и, главное…
— Смотришь на себя со стороны как на героя идиотского кинофильма, — неожиданно грубо перебил Михаил, которому и всегда-то претила эта самоуверенная манера Сергея, а сейчас он к тому же отметил местами его слишком очевидную правоту. — Ты всё прекрасно понимаешь и осознаешь, мудрый ты наш, но вот слона-то и не приметил: ты играешь в самого себя от третьего лица, наблюдаешь со стороны действия своего героя, делаешь выводы и так далее, не понимая, что твой мозг уже выкинул белый флаг именно в виде этого стороннего наблюдения за собственными действиями, которые тебе лишь кажется, что ты направляешь, потому что на самом деле живёшь ты уже в границах компьютерной игры по имени Даша. Пожалуйста, стреляй, бегай и побеждай, переходя с каждый разом на новый просчитанный компьютерным кодом уровень, но вот попробуй выйти за границы локации — и вот уже ты, супергерой, убивающий одной очередью с десяток натасканных головорезов, не сможешь перескочить через маленький заборчик, потому что твоя игра, то бишь жизнь, такой вариант не предусматривает. Всё-то ты знаешь в чётко очерченных границах, а вот попробуй, к примеру, изменить ей так, как она сделала это с тобой, и при всём желании ни черта у тебя не выйдет, не сможешь, потому что программный код это не даёт. Ты можешь повеситься, выйдя из игры без сохранения, пожалуйста, но не сможешь причинить ей мучительную боль — казалось бы, такую же, как она причинила тебе, да к тому же по твоим же, собственным Достоевским законам она ещё больше тебя за это полюбит, с чем я, кстати, готов согласиться, так почему бы не придать такой милой остроты вашим отношениям?
Поздновато ты полюбил и поэтому выдаешь свои первые настоящие, но почти ещё детские эмоции за трезвый расчёт многоопытного мужа. Лучше сядь поглубже в кресло своего кинозала, забудь про попкорн и схватись покрепче за ручки, потому что очень скоро тебя начнёт порядочно трясти, да так, что рискуешь и вовсе вывалиться из насиженного тёпленького места, и тогда уж всей твоей выдержке и логике придет полный и безоговорочный трындец, — выговорив всё это, Михаил только что не рукой пот со лба смахнул, торжествующее взглянув на собеседника, который, вопреки ожиданиям, а если быть достаточно откровенным с самим собой, как обычно, смотрел спокойно и даже несколько лениво-созерцательно.
Если бы он только знал, как завидовал, как не хватало Михаилу именно этой, какой-то, чёрт побери, как будто врождённой удивительной выдержки, когда и под прицелом будешь смотреть человеком, а не испуганной тварью. Ведь рассуждай он вслух сейчас о том, как сподручнее живым четвертовать Сергея, тот, может быть, тоже сидел бы вот так и также немного отрешенно смотрел на своего палача. В который раз этот чёртов аристократ совершенно невольно, а это бесило больше всего, одним лишь взглядом указал на пропасть, их разделявшую. Он увлёкся его идеей так же, как когда-то русская аристократическая интеллигенция увлеклась народовольцами и большевизмом, и пусть даже в результате получила пулю в любопытный лоб, но всё равно это была лишь игра — хотя бы и рискованная, но скучающая голубая кровь сама ищет опасности, готовая при необходимости с одиннадцати шагов спокойно смотреть в дуло пистолета, который через мгновение грубым куском свинца отправит в небытие — его мир, вселенную, его самого.
Сергей казался ему редчайшим носителем ДНК того ушедшего к середине девятнадцатого века поколения русских дворян, которые составляли хребет крепостной русской нации. Наделённые властью рабовладельцев по праву рождения, они, тем не менее, добровольно усложняли свою жизнь, ставя всюду высокие планки: честь, порядочность, верность. Как греческие полубоги, они возвышались над серой массой закабаленного крестьянства, которое подобострастно смотрело на них. Русский мужик, вполне возможно, возьмёт в начале двадцатого века в руки винтовку не под влиянием Герцена и уж тем более Ульянова, а потому что размылась эта, когда-то цементировавшая прослойка аристократии духа: превратилась в недорослей и скучающих барчуков, развратилась, в поисках свежего развлечения готовая отдаться любому пороку и увлечению, хоть терроризму, обленилась и обрюзгла, предпочтя крестьянские гаремы переживаниям и дуэлям настоящих чувств. И даже сейчас, спустя полтора века, Сергей шёл этой дорогой: приносил свою волю и энергию на алтарь чуждой его породе идеи, потому что в нынешнем государстве не способен был найти себе более достойное применение.
— Откуда ты знаешь такие подробности про нас с Дашей? — вывел его из оцепенения вопросом Сергей.
— Сама мне и разболтала. А ты что хотел: баба есть баба. А теперь, — пытаясь снять возникшее напряжение, он изобразил пускающего слюну похотливого любителя новых открытий, так что даже руки стал потирать, — вернёмся к тому, зачем мы, собственно, и заглянули на огонёк.
— Что-то я, знаешь, перехотел.
— Вот сколько в тебе этой чёртовой власти сидит, ты даже не чувствуешь, когда пускаешь её в ход, — огрызнулся Михаил, — и всегда она будет, сто лет пройдёт, и вот такие же, как мы с тобой будут так же сидеть, и один будет, не замечая того, направлять, а другой усиленно делать вид, что на самом деле руководит, только ведь ничего по сути от этого не изменится.
— Да перестань ты, на самом деле. Дай хотя бы поесть спокойно, а потом тыкай пальцем в ту, которая тебе больше приглянулась, ущербный ты наш. Хотя с последним, что ты сказал, я как раз и не согласен, — Сергей сделал паузу, будто собираясь с мыслями: его отчётливо почему-то тянуло сегодня говорить почти без конца, — ты, я — мы не более чем дети своего времени. У нового поколения, а у нас в связи с резким переломом государственного и жизненного устройства оно появилось существенно раньше и потому младше нас всего лет на десять, так вот, у нового поколения, я почти уверен, не будет нашей с тобой неопределённости, тщетных малоперспективных поисков себя и прочих разрушающих структуру материи сомнений. Всё ведь очень просто — мы возвращаемся к простому и очевидному началу начал: инстинктам и животным потребностям организма, ставя по главу угла кров, достаток, семью и бесконечную цепь удовольствий, которым с каждым годом больше подчиняется наше существование. Институт брака как атавизм уходит в прошлое и подменяется узаконенным совместным хозяйством, а послушная потребностям общества мораль пусть и с опозданием, но тем не менее основательно закрепляет новый императив семейной жизни, где верностью считается объединение сил и средств на благо домашнего очага, а двоюродная жена постепенно превращается в осознанную необходимость в борьбе с мужским кризисом среднего или любого другого возраста. Адюльтер превращается в affair, слово, доселе никогда всерьёз не покидавшее языковых пределов ласкового солнца южной Европы, и мы потихоньку приспосабливаемся к новым реалиям, гораздо более удобным и понятным, чем навеянные романтикой юности образы любви и искренней верности.
Государству осталось совсем немного: переварить наше с тобой поколение, ещё способное думать и достаточно молодое для решительных действий, а там за нами уже идёт послушное, мерно жующее стадо, невосприимчивое к любой мотивации за гранью интересов своего брюха. И, честно говоря, всю жизнь до нашей с тобой встречи лично для себя я никак не мог определиться, что мне ближе: равномерное прозябание и притянутая за уши добродетель, но всё-таки безвредное в целом бытие, или построенное на крови новое общество, полное жесточайших контрастов, но способное родить на свет сильные характеры, творчество и настоящее, голодное искусство, рождённое в трагедии и лишениях, трижды проклятое современниками, но оставшееся в вечности.
— А нельзя попроще и чуть менее высокопарно? Ты не девочку соблазняешь и не на митинге опять же, так что изгаляться-то… Как по мне, так мысль, не способная уместиться в одно предложение, — дрянная мысль.
— Пожалуй, — задумался Сергей, — вот тебе предложение: пусть в хаосе гражданской войны, но я хочу быть русским — представителем величайшей нации: противоречивым, импульсивным, непоследовательным и нелогичным, и пусть моими современниками будут Ежовы и Берии, но с ними непременно ещё Булгаков, Бабель, Рахманинов, Шолохов — да я могу перечислять бесконечно.
— Эко, Вас, батенька, занесло, — не скрывал удивления Михаил, — вот это точно по-русски: начать с барского сплина, затем пощекотать нервы кровью и кончить «державностью, духовностью, народностью». Тоскливо, конечно, видеть, как превращается в мусор народ, к которому ты принадлежишь, но не стоит так уж драматизировать. Прослойка людей достойных всегда невелика, что тогда, что сейчас, и хотя без страдания, положим, невозможно что-либо стоящее, но всё-таки не забывай, что те же большевики меньше всего думали об искусстве, когда воплощали в жизни социалистический гротеск, и все твои алкаемые новые Рахманиновы могут быть лишь побочным продуктом, но никак не целью: согласись, мелковато. Подожди-ка, — просиял новой мыслью Михаил, — я, кажется, понял: тебе просто грустно, что Рах-три ты уже заездил до зубовной боли, а Булгакова давно десять раз перечитал. Послушай, Сергей, это же гениально: мы с Иваном готовы поплескаться в кровавой каше ради какой-никакой идеи, а ты… тебе всё так же просто скучно, и не твоя же вина, что от современной попсы тебя не прёт, вот ты и готов отправить под нож хоть миллионы, лишь бы было что новенького да стоящего послушать за бокалом вина на закате. Хрен ли тебе блокадный Ленинград со всеми его умирающими в голодной агонии дитятями, если там какой-нибудь очередной гений вдохновляется. Да, сильно, прямо руки поднять хочется и сдаться; всё-таки есть в тебе голубая кровь — сам посуди: Иван перешагнёт через что угодно, но потому что уверен, что во-первых, оно того заслужило, а во-вторых, потому что ему жизненно важен этот самый жертвенный младенец, он без него в исключительность цели не поверит, а ты и перешагивать не будешь, потому что даже не заметишь и никогда не вспомнишь этих барахтающихся насекомых, когда на склоне лет будешь книжечку нового любимого писателя удовлетворённо полистывать. Знаешь, я раньше думал, что зло — это я, но теперь понимаю что нет, я — дерьмо, пот и кровь, а истинное, кристаллизованное, совершенное по чистоте зло — это ты. Даже здесь меня переплюнул, что за свинство, ей-богу: почему кому-то даётся всё, а кто-то полжизни будет зубами рвать, чтобы в результате всё равно плясать в кордебалете.
— Да, если хочешь знать — весь этот грёбаный, пухнущий от голода блокадный Ленинград с его откормленными рожами партийных функционеров, сюрреалистическим ужасом людоедства и безграничным страданием ничто в сравнении с вечностью, на которой пишет Шостакович. За здание всеобщего благополучия я не отдам и детского жалостливого вздоха, потому что оно того не стоит, но если в осаждённом городе, рискуя погибнуть под бомбежкой, почти обезумевшие от голода музыканты творят величайшую музыку, то это прекрасно, и, чтобы уж тебе совсем ясно стало, я бы постарался как угодно пробиться в касту этих обжирающихся за счет чужой смерти обкомовских мразей, и в тёплом безопасном подвале крутил бы любимые пластинки, ради которых вымирает кругом целый город, а хоть бы и континент. Человеческая жизнь — ничто, когда на другой чаше весов лежит воплощенная красота искусства — единственное, что останется после нас. Бог не в толпах испуганных беззащитных людей, ему до них нет никакого дела, и чем быстрее мы это поймём, тем нам же и легче. Ваша ошибка в том, что вы наслаждение, боль или что бы там ни было находите в маячащей впереди крови, а нужно перестать её замечать, потому как это всего лишь инструмент достижения поставленных целей.
Не должно быть совершенно никаких сомнений, так же как и авторитетов, иначе лучше бросить к чёртовой матери всю затею, мы же с вами не в оппозицию играем, испуганно оглядывающуюся через плечо на сдвинувший брови запад, это блюдо прежде всего для него и приготовляется — там поле непаханое, а здесь лишь стартовая площадка. Нам дороги на восток нет, там нас не поймут, потому что голодные; наш материал — это праздное, сытое, потерявшееся общество, вооружённое до зубов и эксплуатирующее четыре пятых оставшегося населения планеты, вот где настоящие тщеславие, ненависть и зависть, а азиату дай набить брюхо, так он и захрапит довольный под пальмой, на черта ему эта революция.
И нечего мне пенять на мои бесчеловечные мотивы, я не в сестры милосердия записывался, у каждого здесь свой путь к намеченному финишу, я не лезу к вам, вы уж будьте так любезны, не трогать хотя бы до поры меня. Что ты сейчас доказал своей прозорливостью: что я хуже тебя? Но где та шкала абсцисс, на которой ты это замеряешь, и где отправная точка, нуль, левее которой кровавые мальчики в глазах, а правее раздаваемые детишкам сладкие печеньки? А если их педофил раздаёт, но просто так, без последствий, глотает себе от возбуждения слюну, рисует в воображении соблазнительные образы, его куда поставить? Налево — но разве за корысть так уж и наказывать строго? Что если всем, кому левее, адские муки вечные предназначены, как-то несообразно мечте о преступлении выходит? Или правее, но так по мнению любой матери, его бы на костре сжечь за одни лишь грязные мыслишки, вдруг ненароком кое-что и реализует с дорогими чадами, зачем рисковать? Везде одна субъективность, как тут не ошибиться. Не бывает мнения верного и неверного: есть твоё и моё. Победа одного — всегда поражение и трагедия другого, ну так что теперь, без боя что ли сдаваться, чтобы не дай бог кто не пострадал? Мне нужно гения, тебе — вздохнуть свободно, когда дело сделано, Ивану, долбаному экзистенциалисту, дайте покривляться в муках совести перед тем, как пулю невинной жертве в затылок отправить, но цель у нас при этом одна, разве что с разных сторон заходим: да так ведь и надежнее; всё спокойнее, чем если друг за другом одной дорогой. Ильич, может, всю кашу-то и заварил, чтобы за брата поквитаться, а Джугашвили был бы прилежным эдаким попом, но сдуру по молодости из семинарии вылетел, да так и пошло. А про кордебалет это ты загнул. Пока что все мы, и я, по-моему, больше всех, пляшем под ритм твоего, — Сергей чуть помедлил, — какой тебе больше нравится инструмент?
— Аккордеона, — нашёлся Михаил, и оба они неожиданно от души рассмеялись. Странно и, подчас кажется бессознательно судьба сводит людей вместе, но время рано или поздно раскроет им тайный мотив сближения, и было похоже, что оба, сидящие в привычно уютном холле заговорщика, пока ещё безотчетно, но всё же поняли, что случай когда-то бросил их в мясорубку заразившей обоих идеи, может быть, с единственной целью — дать познать радость, а моментами даже счастье избитого и заезженного до банальности понятия дружба.
— Так, ладно, давай снова вернёмся к дамам, — сказал Сергей, лишь только проглотил наконец-то последний кусок: давно прикончивший свое блюдо Михаил всё это время ждал, пока тот медленно, смакуя чуть только не каждую крошку, отправит в свой избалованный рот чёртов стейк, — обещание есть обещание, и хотя я не намерен сегодня составлять тебе компанию, мы тебе оную всё-таки обеспечим.
— Раз ты так самоуверен, то и задачу поставим тебе невыполнимую, — и он указал глазами в направлении сидевшей в небольшом отдалении одинокой девушки лет двадцати трех. Чуть вьющиеся чёрные волосы ниспадали на плечи и грудь, придавая очертанию лица нечто как будто греческое, что в сочетании с высоким открытым лбом, смуглой кожей и большими выразительными глазами создавало впечатление неподражаемости облика. Завершали картину чуть полноватые губы, похожие на сочный крупный виноград, слишком манящие, чтобы быть естественными, но читавший, казалось, мысли Сергей тут же произнёс:
— Силикона ноль, хотя судя по тому, что на ней надето, запросто может себе позволить. Хороший знак, поздравляю.
Михаил, однако, всё ещё не отрывал взгляда от незнакомки. Тонкая длинная шея переходила в открытые плечи, обнажённые худые руки и почти целиком скрытую под платьем грудь, что, впрочем, не мешало по очертаниям под тканью классифицировать оную как великолепную. Завершали картину скрытые, по счастью, лишь повыше колена ноги, длине и стройности которых позавидовала бы и греческая богиня, так что в целом юная любительница джаза походила на молодую решительную Афину, такую спокойную уверенность и силу излучал её взгляд.
— Задача, безусловно, не из лёгких, но и невыполнимой я бы её не назвал. Во-первых, она явно никого не ждёт, иначе столик выбрала бы побольше, а уж её бы наверняка посадили. Конечно, это не типичная мадам, жаждущая съёма, а потому и мой изначальный план изобразить тебя могущественным чиновником, а меня исполнительным коммерсантом у тебя на побегушках здесь не подходит. Но безусловно хорошо то, что она явно скучает, и не исключено, что гораздо больше не по симпатичному богатому спутнику, которых у неё, уверен, навалом, а по интересному собеседнику. Непосредственно сегодня тебе особенно надеяться не на что, разве что у неё случится какая-нибудь блажь, что с такими, кстати, дамочками запросто возможно, но лучше избрать другую тактику. Смотри, она к тебе ближе остальных, вот и предложи ей просто скрасить друг другу вечер, раз уж вы оба оказались в одиночестве: уж не обессудь, мне придётся непременно уйти, так как я для неё слишком типичный экземпляр. То есть именно выбери её по той единственной причине, что сидит ближе всех, и если удастся завязать разговор, общайся с ней подчёркнуто как бы на расстоянии. Делай время от времени изысканные, но явно вызванные скорее этикетом, нежели симпатией комплименты, отмечай её ум, но никак не красоту и вообще изначально дай понять, что как женщина она тебя не то, чтобы совсем не интересует, всё ж не дура совсем, но вроде как планов никаких не строишь и банально коротаешь время в приятной компании.
Тебе, уж не обижайся на откровенность, придётся здесь разыгрывать многоходовую комбинацию: ни в коем случае не просить у нее номер телефона, а аккуратно узнав, где она проводит время, постараться ей попасться там на глаза, и если её заинтересуешь, а вот это как раз сделать тебе не составит особого труда, то она обязательно сама тебя узнает, и вот тогда-то, следуя извилистой дороге судьбы, и предложишь ей продолжить знакомство, раз уж провидению было угодно свести вас снова. Если найдешь её профайл в сетях, то существенно делу поможешь, но нужно чтобы именно она думала, будто ничего кроме имени тебе о ней не известно, и интересоваться не следует, пока сама не скажет. Она привыкла, что перед ней все как один на задних лапках прыгают и хоть завтра под венец готовы вести, и вот здесь собака как раз и зарыта: тебе будет с ней интересно и не скучно, но не более, иначе какой ты к черту интеллектуал. Общества её обычных дружков и подруг сторонись, мотивируя как-нибудь туманно, но чтобы ненароком так проскользнуло разок-другой презрение, а лучше брезгливость самодостаточного интеллигента, если сможешь, конечно, такое разыграть. В случае успеха на операцию уйдет пара месяцев, хотя в таких случаях и проще, растянув дело на полгода редких свиданий, дать химии сделать то, что иначе приходится добывать тяжким трудом. В общих чертах такой вот не больно-таки замысловатый рецепт. Вопросы?
— Честно говоря, на фразе «Мне придётся уйти» я перестал рассматривать этот вариант, но неужели же всерьёз находятся те, кто готов пройти все эти круги расчётливого ада, да ещё и без гарантии результата?
— Зато таким способом получаешь женщину навсегда, тем и привлекателен риск. Да и потом, не суди же только по себе, куче мужчин абсолютно некуда продуктивно истратить свободное время, а тут в награду — такое воплощённое божество, так отчего же не стараться? Не спеши уж смотреть на всё и вся свысока, раз повезло тебе посвятить жизнь чему-то более стоящему. Опять же всё субъективно, и то, что символизирует величие духа для тебя, другому покажется сумасбродным и малопривлекательным.
— Трудно не согласиться, хотя, признаться, несколько всё-таки грустно.
— Скажу банальность, но такова жизнь. Кого вместо отставленной берём в оборот?
— Никого, если ты не против. Извини, что так непостоянен, но слишком всё получается сложно. Я вообще не понимаю, какого чёрта сохранилась эта идиотская традиция ухаживания, когда мужчина должен удивлять, поражать и веселить женщину, а она лишь снисходительно внимать. Моё обострённое чувство справедливости невыносимо страдает, — развеселился снова Михаил.
— Боюсь, что эту часть мироустройства нам точно не переделать.
— Уверен, что и пытаться не стоит, тем более что есть на этот счёт и более простая в употреблении, да и по правде сказать удобная теория Андрея.
— Ты об этой галиматье про добровольных скопцов?
— Как ты всё упрощаешь: там всё более тонко…
— Где тонко, там и рвётся, — перебил Сергей, — у него совсем уже крыша поехала от этого бесконечного созерцания, я даже жалею уже, что вас познакомил. Раньше он какой-то был что ли приземлённый более, точнее земной. Девушки к нему приезжали регулярно, вечно дамские шмотки валялись то тут, то там по дому, а теперь их и след простыл: он так усиленно пытался себя избавить от соблазнов, что наконец добился желаемого. И ведь талантливый безусловно человек, но вот может, от того и не ценит, потому что так, запросто, от рождения досталось. Прямо как ты вечно про меня долдонишь, да так настырно: я и сам начинаю иногда верить. Жалко мне его, по-настоящему, хотя, наверное, он и счастливее нас всех, вместе взятых. Тут, видимо, другой какой-то абсолютно уровень мировоззрения, как ты думаешь?
— Трудно сказать, — уклончиво ответил Михаил, который если и не больно-таки симпатизировал Андрею, то по крайней мере слишком уважал его, чтобы перемывать вот так запросто кости, — но то, что он счастлив, это несомненно, хотя понятие об этом у него исключительно своё. Бывает, кажется он чего-то ждёт…
— Ага, летательной тарелки, которая унесёт его домой, или доктора мозгоправа с успокоительной пилюлей в руках: в его случае оба варианта одинаково возможны. Последнее время меня он, признаться, малость раздражает, поэтому не обращай особенно внимание. Перестаю его узнавать, так будто и не знакомы мы с ним были вовсе, и это расстраивает, ведь он один из немногих моих старых… не друзей, конечно, но приятелей что ли.
— Ничего, ты вроде бы заводишь новых.
— Это тебя-то? Да от таких товарищей мама с папой дуэтом меня всё детство отговаривали, — засмеялся Сергей, — но, видать, подростковое чувство протеста всё-таки взяло своё.
— И не говори: одни проблемы с этим чёртовым пубертатным периодом…
Они сидели друг напротив друга, два связанных чем-то очень сильным человека, но Михаилу казалось, что пик этого бурного романа пройден и теперь им оставалось лишь подобно утратившим былой пыл некогда страстным любовникам как можно дольше растягивать умирание обесцветившихся чувств. При должном умении и, безусловно, желании, на таком вот общем счастливом прошлом, при наличии взаимного уважения сторон, процесс можно запросто превратить в бесконечность, но хотя Сергей и заявил сегодня о безусловной решимости довести начатое до конца, лидера наконец-то обретавший настоящую жизнь организации это больше не радовало. Помимо очевидной невостребованности и казавшейся уже неизбежной замены его на возможно менее вдохновляющего, но зато более практичного коллегу, Михаил всё больше чувствовал, как его затягивает дурно пахнущее болото разочарования. Подмена ценностей произошла как-то слишком быстро, даже если принять во внимание некую силу, направлявшую его ранее и затем отправившую на заслуженный отдых, но он больше не хотел и, главное, не мог делать то, что ещё какой-то месяц назад считал единственным, на что стоило бы потратить собственную жизнь. Он нисколько не сомневался ни в одном пункте как программы их милой партии, так и средств её реализации, всё так же верил в успех, трезво, однако, оценивая невысокие шансы на выживание группы, и безусловно оказался бы очень рад наблюдать претворение в жизнь взлелеянных идеалов, вот только теперь исключительно со стороны. Энергия нового созидания исчезла также неожиданно, как и появилась, беспричинно и немотивированно, но зато окончательно и бесповоротно. Ему хотелось бы обвинить в этом Ирину, но здравый смысл подсказывал, что порождение собственного, может быть, и вправду болезненного сознания скорее являлось следствием, а не причиной сменившихся приоритетов, да и возможно ли было поверить, что он променял рождённую им лично идею на давно придуманный не лучшими представителями человечества мнимый идеал простого тихого счастья?
В противоположном конце зала призывно светилась зелёным цветом многозначительная табличка «Выход», обещая тому, кто последует её недвусмысленному совету многие и многие блага, по сути те же самые, которыми богата была его предыдущая, будто отделенная могильной плитой и замысловатой процедурой реинкарнации жизнь. Оттуда, из прошлого, смотрел на него другой человек, который не являл сколько-нибудь яркую противоположность и вообще старался не привлекать слишком много внимания, но отчего-то представлялся совершенно чужим за одно то, что запросто мог дать себе возможность даже не остановиться, а сделать шаг назад — роскошь, которую никогда не позволил бы его слишком изменившийся потомок. Однако, к несчастью, изменения эти, по-видимому, оказались на поверку обратимыми. Что печальнее: увериться настолько, чтобы пожертвовать жизнью или потеряв веру, существовать в границах опостылевшего спокойствия? То был доселе незнакомый ему вкус истинного поражения, когда теряешь то, что по-настоящему в жизни ценил. Расставаясь почти добровольно, тем не менее с трудом сдерживаешь не больно-таки и скупые мужские слёзы, провожаешь взглядом — в последний раз. Нельзя сказать, чтобы он испытывал страдание: самоубийца не станет переживать за жизнь перед тем, как обрубить последнюю связывающую с ней нить. Отдав всего себя, растворив саму личность в угоду охватившей его всесильной страсти, он чувствовал себя опустошённым, бессмысленным, но вместе с тем, как ни странно, всё-таки и свободным. От ненавистной серой массы, впрочем, его отделяло щедрое пожертвование по имени Ирина, брошенное в нищенскую кружку теперь уже действительно вышедшей на простор идеи, развратная и развращающая милостыня, ради которой он, быть может, и отрешался теперь от прежнего себя.
Сказав ему что-то, Сергей куда-то отошёл или ушёл вовсе — кивнув в знак понимания или согласия головой, Михаил не расслышал слов. Снова оставшись один, он почувствовал старое доброе ощущение бесцельного, лёгкого бытия, наполненного ежедневной офисной рутиной, попойками, не менее, пожалуй, регулярными, чем походы на работу, неслучайными связями со случайными женщинами и так далее по пунктам, которых и всего-то наберётся с десяток в жизни среднестатистического, а более оскорбительного слова он не знал, отечественного мужчины. В голове всё более интенсивно бурлила порядочная каша, и следуя единственно известному способу прояснить сознание, он заказал себе ещё двести, без колы, льда и прочей нарушающей вкус хорошего виски дребедени. Милая девушка-официантка вполне расторопно подошла к бару, улыбнувшись бармену, передала заказ и тот, не переставая рассказывать ей что-то, по-видимому, интересное, быстро наполнил бокал.
В очередной раз сцена откровенной чистой привязанности больно резанула его по живому. Так уж вышло, что в его в общем-то блеклом прошлом женщины всегда присутствовали с какими-то оговорками: одни пережидали тяжёлый разрыв, другим приходилось платить, третьи развлекали себя возбуждающим контрастом красавицы и чудовища, но «за так» его полюбила одна лишь она, хотя бы и сделавшись для этой цели плодом воображения слегка помешанного возлюбленного. Залпом. Подождать две минуты, чтобы подействовало. Границы пространства уверенно расширяются, пока не делаются совершенно незаметными, мелочное, пустое на этот раз не просто уходило на второй план, но как-то сразу спасовав, вовсе исчезло, мозг, перейдя на уровень выше, охотно принимал на себя роль проводника, и сквозь размывающийся фокус медленно начала проявляться центральная картина. Подобно замысловатой мозаике, кластер открывался за кластером, части постепенно собирались в целое, приближая к единственной истине.
Михаил не просто уходил из группы, променяв рискованную, но достойную авантюру на тихую жизнь с любимой, тем более, что простого бабского счастья им двоим явно не светило, разве что медленное угасание рассудка в какой-нибудь разрекламированной Андреем богом забытой дыре. Он осознал, что несмотря на всю решимость, безжалостность и недолгую, но яркую будущность переломить в себе до конца созидательное начало так и не смог. Человечество поверит злу охотнее, чем добру, как делало это уже не однажды, и пастырь, который поведет стадо, должен будет требовать от послушных агнцев жертвенности особого свойства, именно той, о которой говорил ему Иван. Перед лицом окончательного выбора, когда несколько часов назад Сергей потребовал наконец-то дать уже давно ожидаемый старт, решительный и смелый лидер группы не превратился в опасливо озирающегося затравленного обывателя, но с той же привычной решительностью признал, что более не подходит для взятой на себя роли, не вытянет последний акт трагедии, не сможет переступить через себя.
Нужно было уходить, по возможности в объятия Ирины, или, если бывшие коллеги окажутся более последовательными, напрямую в вечность, куда ему к тому же удалось уже заглянуть, и, надо сказать, что первое впечатление оказалось на удивление не отталкивающим. Что будет, когда попадет он в бесконечную очередь к райским вратам, что скажет ему несгибаемый товарищ Крепов, когда узнает, насколько бездарно растратил он данную ему поистине божественную силу, и удостоит ли вообще вниманием не оправдавшего надежд жалкого середняка, как станет смотреть в глаза тем, кто и десятикратно малыми средствами умудрялся потрясти мироздание до самых основ? Придя в этот мир в лучшее время, оказавшись в лучшем месте так бездарно проиграть — и кому? Жалкому подобию человека, самому себе… Пожалуй, смириться будет непросто, — шевелил беззвучно губами Михаил. Если бы только она скорее пришла, тогда, может быть, всё ещё и окажется не зря, если бы только снова вдохнуть её запах, а лучше, навечно пристроившись в ногах, дышать её воздухом, сломаться окончательно и посвятить всё время, что дано ему на этом и любом другом свете, тому, чтобы жадно ловить её благосклонный взгляд, замирая от доисторического ужаса, лишь только божество начнёт хмуриться. Быть всегда и за всё виноватым, безропотным исполнителем растущих желаний и смиренным рабом, пока беспредельная женская алчность не сожрёт его, наплевав на бесконечность времени и вселенной, и быть может тогда он, наконец, успокоится.
Сергей так и не вернулся, но в ответ на просьбу изрядно накачавшегося гостя принести счёт официантка, хотя и не с первого раза, но смогла-таки втолковать несговорчивому посетителю, что оплата не требуется, благо всё предусмотрительно списано со счёта весьма, как выяснилось, любезного постоянного клиента, раз тот не поленился предупредить, что всё заказанное и после его ухода подлежит к оплате именно им. Особенностью свиданий с высшим разумом, регулярно предпринимаемых Михаилом, было то, что сугубо внешняя бренная оболочка его при этом выглядела далеко не столь величественно, как достучавшийся до истины мозг, чаще всего представляя из себя весьма типичный, но от того не менее отталкивающий тип упившегося до крайней степени, рискующего обмочиться или заблевать окружающее пространство завсегдатая дешёвых сетевых забегаловок. Тем удивительнее было персоналу наблюдать, как тот был неизменно сопровождаем уважаемым и немного даже любимым, до крайности воспитанным богатым завсегдатаем, который к тому же временами чуть только пылинки со своего закадычного друга не сдувал. Последнее против воли вызывало уважение, а потому заботливая официантка подозвала охранника, который помог ему встать и в ответ на решительное заявление «поссать», корректно проводив в туалет, повернул лицом к писсуару, оставшись сзади на расстоянии, не нарушавшем строгие нормы этикета и личное пространство оправлявшегося, но в то же время достаточным для того, чтобы подхватить оного, если, увлекшись процессом, тот вдруг ненадолго забудет о равновесии. Вопреки опасениям, Михаил почти совсем не промазал, равно как и не запачкал себя, а завершив моцион, даже потянулся было вымыть руки, но сопровождавший решительно настоял пренебречь излишней щепетильностью и аккуратно, но целенаправленно повёл его под руку к выходу.
Такси было на месте, как выяснилось, также оплаченное из депозита заботливого друга, и адрес тоже был загодя сообщен. Тело уложили на заднее сиденье, и, наказав водителю проводить особо ценный груз непосредственно до квартиры, персонал вздохнул с облегчением. В дороге, как видно, движимый вновь проснувшейся рабоче-крестьянской ненавистью, пассажир предпринял решительную попытку залить пролетарским гневом представительское детище немецких капиталистов, но опытный шофёр пресёк означенную инициативу, позволив Михаилу без изысков, но зато уж вдоволь поблевать на тротуар. Они всё ещё были в центре, и не будь страждущий в абсолютной отключке, его чуткая до прекрасного натура порадовалась бы разнообразию и образности языка, который использовали, комментируя происходящее, гулявшие по бульвару прохожие, добрая треть которых, пожалуй, не раз бывала в точно таком же щекотливом положении, но так уж устроен русский человек, что с особенной яростью клянёт тот грех, который не обошёл стороной его самого.
Прибытие несколько осложнилось тем, что окончательно потерявший ориентиры груз упорно отказался сообщить номер своей квартиры, вследствие чего находчивый экспедитор не придумал ничего лучше, как, несмотря на поздний час, обойти выразительной парочкой несколько квартир, начиная с первого этажа, в надежде, что кто-нибудь признает соседа и подскажет, где конкретно тот имеет счастье проживать. В одном случае, когда опешившие хозяева не успели предпринять должных мер предосторожности, Михаил даже смог, прорвавшись сквозь оцепление, занять место на ближайшем диване, так что совместными усилиями пришлось долго будить, а затем тащить на себе упорно отказывавшегося покинуть родные чертоги хозяина. Сосед, знавший его в лицо, жил на седьмом этаже, и в результате сделавшийся почти уже родным водитель обошёл с ним в общей сложности девятнадцать квартир, прежде чем выяснил, к какой именно двери подходит заветный ключ, которым разбушевавшийся жилец, изловчившись, два раза ударил терпеливого помощника. В целом это было в каком-то смысле даже удобно, поскольку нелюдимый до того Михаил вдруг столь удачно и, главное, разом перезнакомился практически со всем подъездом, к тому же безусловно произведя неизгладимое впечатление. Теперь спускаясь на лифте вниз, можно было смело здороваться с каждым, присоединявшимся по ходу движения, и быть наверняка уверенным, что не будешь в ответ смерен молчаливо-подозрительным взглядом.
Пробуждение, как и положено в таких случаях, принесло непозволительно мало положительных эмоций в противовес смутным обрывочным воспоминаниям об ушедшем вечере, и, подумав хорошенько, он-таки притянул за уши соблазнительную мысль, что именно сегодня ему объективно следует начать радикальное, не менее чем на неделю погружение в чертоги давшего неожиданный сбой сознания, дабы наконец выяснить окончательно, вернётся Она к нему или нет. Как всякий мужчина тоскливым похмельным утром он больше всего желал простого участия, заботы и ласки — набор, кажущийся таким незначительным, но в иные моменты сильная половина человечества готова отдать за него если не жизнь, то как минимум свободу неженатого ещё субъекта человеческой деятельности. Женщины, впрочем, редко бывают достаточно сообразительны, чтобы различить за неуверенным просящим зовом момент редкой слабости, когда становится возможным быстро и без лишних церемоний надеть на обессилевшего приятеля известное лошадиное тавро, и, к сожалению, его девушка, даже воображаемая, в главном мало отличалась от унылого большинства. Представив себе стандартную excel-таблицу, успешный менеджер чуть ниже среднего звена, пронумеровав строчки, в каждую вбил на воображаемой клавиатуре причины, по которым ему стоило немедля отправиться на поиски пропавшей Ирины:
1. Если ему суждено погибнуть от рук бывших товарищей, то состояние затянувшегося опьянения подойдёт для этого как нельзя кстати. Опять же выключенный телефон и отсутствие на работе лишний раз убедят Ивана взять без лишних обсуждений инициативу на себя, таким образом избавив его от официального снятия полномочий, ведь до сих пор он никому ничего так и не сказал.
2. По возвращении его ждал долгий унылый труд на благо западного капитализма, и лишь сейчас, перед лицом смены линейного и высшего руководства он мог запросто отгулять на больничном короткий отпуск, пока боссам было очевидно не до него.
3. Следовало наконец-то поставить решительную точку в долгом искательном мытарстве и, раз и навсегда выяснив, способен ли он вернуть свою любовь, строить планы на дальнейшую жизнь. Как всегда, неопределённость пугала его больше, чем любая суровая правда, хотя о том, чтобы остаться в одиночестве, он боялся даже подумать.
4. Было очевидно очень плохо.
5. Денег имелось достаточно, чтобы по завершении операции упростить выход из запоя внушительным списком доступных удовольствий.
Выделив тему жирным шрифтом, заменив имевшийся по умолчанию шрифт на привычный, Михаил сохранил в памяти жёсткого мозгового диска получившуюся индульгенцию, привёл себя в минимальный порядок и отправился за покупками в ближайший магазин. Оформить задним числом больничный для него не составляло труда, а звонок непосредственному руководителю логичнее было отложить на утро понедельника, когда голос подчиненного станет безыскусственно трагичным. С привычной основательностью предусмотрев всё, вплоть до новой сим-карты, и традиционно воспользовавшись такси, чтобы довезти неподъёмный груз, к сумеркам воплощённый потребитель снова очутился дома, готовый отправиться в путь.
Ещё раз окинув взглядом сомнительное великолепие бесчисленной стеклотары, он ненадолго позволил себе задуматься, в последний раз усомнившись в выбранном средстве. И хотя походило это на весьма формальный выкуп невесты предприимчивым женихом, он всё же поломался чуточку для проформы, прежде чем броситься в объятия суженого в отечественного покроя блестящем с отливом чёрном пиджаке. Торги завершились успешно, готовая отдаться на милость щедрого победителя воплощенная провинциальная непосредственность, заливаясь краской стыда и желания, одарила будущего мужа страстным поцелуем, оставляя следы из ярко-красной помады. Под аплодисменты успевшей где-то уже накачаться многочисленной родни они проследовали в нанятый по случаю лимузин, от обилия доставленного к алтарю притворного счастья навсегда разочаровавшийся в человечестве, выслушали наставление водителя «Не хлопать дверью, в салоне не блевать», слегка провалились в изрядно утрамбованные многими сотнями предшественников сиденья и, традиционно безосновательно надеясь на лучшее, скомандовали: «Вперёд».
Пасмурные и без того короткие зимние дни быстро превратились в нескончаемый марафон безнадёжной серости, так что очень скоро сделалось всё равно, который был час или день недели. Признаком утра сделались позывы к рвоте и первый, наперекор отчаянно трясущимся рукам глоток отвратительной предательской смеси, превращавшейся по ходу прохождения измученного пищевода в божественный желанный нектар. Нить времени потерялась, и Михаил отмечал свои личные дни, надрезая в первом попавшемся месте взявшимся откуда-то куском стекла обои, так что и этот календарь оказался в результате весьма приблизительным. Обычно тренированная память на этот раз вырезала из сознания целые отрезки длиной в многие часы, пока всё не слилось в непрекращающийся кошмар безнадёжного ожидания, где в конце концов потерялась и сама цель.
С первыми галлюцинациями исчезла граница бодрствования и сна — последнее, что связывало его с далёким миром «за бортом», и, превратившись в «Летучий голландец», Михаил летел в неизвестность. В какой-то момент ему показалось, что он наконец-то умирает: не для того, чтобы переместившись выше, сменить жалкое трёхмерное пространство на нечто маняще неизведанное, но самым банальным образом готовился превратиться в тлеющий труп и спустя некоторое время перегной — оставалось верить, по крайней мере, хоть сколько-нибудь плодоносный. Чувствовал приближение конца, ощущал, внимал ему спокойно и немного свысока. Не зная, как ещё стоило бы встречать приближение смерти, смотрел ей в глаза, представляя, что стоит с высоко поднятой головой, на деле корчась в уродливых конвульсиях, но что не сделает сила воображения. Сердце гулко стучало, дышать становилось все тяжелее, и, поймав отголосок последней мысли, мозг ещё немного протащил упавшего по ковру, чтобы затем обрушить на голову будто холодный освежающий душ, уносивший с потоками стремительно охлаждавшей его влаги все недуги, переживания и уже, казалось, неистребимую боль. Потеряв сознание лишь на долю секунды, Михаил тем не менее казался себе невиннее лишь только явившегося на свет младенца, так легко и чисто было у него в голове. Тут же почувствовав нечеловеческую усталость многодневного запоя, смирился с неизбежностью, закрыл глаза и погрузился в нервную, порывистую дремоту.
АНАТОМИЯ ЛИЧНОСТИ
Иван, этот поразительно жизнеспособный образ русского идеалиста, осознал нависшую над группой опасность задолго до того, как слабеющий лидер смирился с очевидной необходимостью уйти. Поистине удивительной является та степень приспособляемости, с которой эти люди умеют оседлать любой конкретный момент истории. Они эволюционируют почти мгновенно, безошибочно определяя, в каком направлении лучше двигаться и возглавляют или сопутствуют самому актуальному общественному или государственному настроению, смотря по тому, что в данный конкретный момент истории больше задает тон.
За сто с небольшим лет этот тип прошёл совершенно, казалось бы, непоследовательный путь, начав с декабристов, среди которых один Пестель имел тягу к реализму и сопутствующей ему крови. И вот уже русский идеализм среди пятерых повешенных выбирает именно его, Пестеля, точку зрения, как единственно основательную опору которая, пропустив малахольного Герцена, порождает народовольцев и террор. Государственная машина для последних — враг из врагов, в борьбе с которым хороши все средства, но вот проходит два поколения, и русский идеалист бок о бок с Бабелем машет шашкой в составе Буденовской конницы, травит газом тамбовских крестьян и стреляет: всё чаще в упор, в затылок, не жалея ни женщин, ни детей, которым суждено умереть ради воспетой ими великой идеи всеобщего равенства.
Ещё десяток лет — и, устав, видимо, нажимать на курок, он обрекает десятки миллионов крестьян на смерть от голодомора и депортаций, только лишь для того, чтобы выполнив эту благородную миссию, пополнить собой ряды самых ублюдочных человеческих созданий — сталинских чекистов. Он будет пытать, издеваться и насиловать, упиваясь своей властью, возомнит себя избранным полубогом и в угаре правящей десницей станет отправлять на смерть от немецких танков целые поколения, но он всегда — от мелкой сошки внизу карающей системы до самого пика чудовищной пирамиды — будет чувствовать себя правым. Искренне стоящим на стороне справедливости, но никак не добра, потому что добро в умах русских идеалистов ничего общего со справедливостью не имеет; они, случается, и вовсе полярны, и в такие моменты наиболее суровых испытаний — благо система будет заботливо бросать на пулемёты не их — они вытащат на свет самые низкие инстинкты, чтобы гротескные плоды своих звериных фантазий объявить социальной справедливостью. А в старости, и уж они-то доживут до старости, посадив на колени холеных внуков, станут рассказывать им выдуманные красивые истории о своей работе на благо общества, родины, да и чего бы там ни было, чтобы потом, окружённые вздыхающей родней, умереть в своей постели, свято веря в то, что прожили достойную полезную жизнь, и, если-таки ад существует, и они попадут в один из последних его кругов, то будут ещё целую вечность потом больше страдать от несправедливости наказания, чем сковородок, котлов и прочей утвари адской кухни, которая и для величайших из грешников не додумается никогда до «методов активного следствия».
Он всегда и во всём отдавался своим инстинктам, поэтому скорее даже почувствовал надвигающуюся опасность. К чести его стоит отметить, что он никогда не стремился занять лидерского положения Михаила, по крайней мере, пока их цели совпадали. Не прав тот, кто считает, что идеалист обязательно плохой практик — пусть вспомнит хотя бы великого идеалиста Ульянова, который уж точно отсутствием практической смекалки не страдал. Иван был чужд в чистом виде карьерных мотиваций в любом деле и потому охотно согласился на роль правой руки пусть бы и не слишком харизматичного лидера. С той же охотой он стал бы выполнять роль хоть пальца левой ноги, лишь бы это вело всё предприятие к цели. Но, почувствовав у Михаила сначала просто лёгкое охлаждение к затее, он уже мысленно готов был не останавливаться ни перед чем, дабы не дать этой зарождавшейся флегматичности повредить делу. Ему — по жизни больше одинокому человеку — так же как и Михаилу, доставляло удовольствие их маленькое тайное общество, но он не забывал, что связующим звеном для них является прежде всего поставленная цель и, искренне привязавшись к товарищам, тем не менее понимал их для себя не иначе как коллег. Он с кристальной чёткостью сознавал, что обязан Михаилу — и тем, что он привёл его в группу, а ещё больше тем, что оформил и дал чёткое практическое направление его мыслям, и готов был служить, что называется, верой и правдой, но не ему, а его идее, тем паче, что одна давно уже перестала быть его собственностью.
Не анонсируя кому-либо своих подозрений, он задался целью перехватить из рук Михаила бразды правления, честно пообещав себе лишь своевременно схватить выпавшие вожжи, а никак не выбивать их из рук возницы силой. Это была маленькая сделка с совестью, которая, подобно женщине, пока ещё не всё позволяла Ивану, но всегда готова была прошептать: «Делай со мной всё, что хочешь», стоит ей лишь почувствовать над собой истинную, обнажённую до грубости власть. Теоретически нетрудная операция на практике тем не менее опасна была расколом и без того немногочисленных последователей. Устраивать показательные процессы хорошо, когда есть кому и над кем, в их же случае потеря одного автоматически означала перевод группы из статуса неполной пятёрки в малопривлекательную русскую тройку, и если Алексею было по сути всё равно, то с Сергеем дело обстояло очевидно сложнее. Их связывало с Михаилом нечто большее, чем просто работа или симпатия, он по праву мог считать себя до некоторой степени соавтором группы и по-видимому недолюбливал Ивана: скорее мирился с ним для пользы дела, но уж точно не желал бы видеть в нём нового лидера.
Выход таким образом виделся пока что один: позволить ситуации некоторое время развиваться по нежелательному сценарию, чтобы обстоятельства сделали то, что не под силу на данном этапе ему самому — со всей очевидностью показать остальным, насколько далек стал Михаил от целей и задач, ради которых они собрались когда-то вместе, и тогда, быть может, поделить на первом этапе с Сергеем бразды правления, озадачиться по завершении первой акции набором новых членов в уже принципиально новую организацию, обеспечить финансовую независимость группы и утвердить себя во главе. Всё это казалось Ивану хотя и далеко не просто, но всё же достижимо и в принципе реально. Наёмный руководитель вступал в привычный конфликт с недальновидным, по его мнению, основателем и владельцем компании: считая последнего за посредственность, он тем более не сомневался в собственных силах и в девяти случаях из десяти рекордно быстро разрушал хотя и не процветающую, но всё же стабильно прибыльную компанию. Впрочем, оставшаяся десятая часть приходилась на революционный прорыв лишённой балласта фирмы, с которой новый владелец, не отягощенный отцовскими комплексами в отношении любимого детища, творил всё, что полагал нужными и практичным, не считаясь с сотрудниками-ветеранами, личными симпатиями бывшего шефа и прочими по большей части если не совершенно бесполезными, то уж точно дорогостоящими прихотями канувшего в лету прародителя.
Операция, безусловно, рискованная, но безальтернативная — Иван отказывался верить в способность выжить организации, состоявшей из всего лишь нескольких пятёрок, ставя на куда более масштабную деятельность, пусть и с некоторым ущербом для качества: при должной конспирации можно было принять как данность определённый процент раскрываемости членов группы, зарабатывая посредством резонансных процессов очки популярности, не важно с каким оттенком. Иван не страдал авторской тягой к неповторимости, но видел лишь средства выполнения конкретной задачи, а закон перехода количественных изменений в качественные ещё никто не отменял. Он готов был пойти по тысячу раз проторенной дороге, если в конце её виделась цель: в его понимании — неординарная идея Михаила, в которую он по-настоящему верил, а не просто разделял, требовала как раз наиболее приземленных решений, понятных и грубых действий и самых банальных мотиваций большинства.
Пастырь без стада существовать не может, сам Иисус без христианства — всего лишь жертва судебного произвола, достойная сожаления немногочисленных близких, но никак не поклонения миллионов верующих. Альтернативное решение проблемы в том числе привлекало Ивана отсутствием необходимости каких-либо немедленных действий, а требовало лишь терпеливо выжидать, пока ситуация дозреет до требуемой консистенции, чтобы одним движением направить события в верном направлении. К тому же подобная тактика не исключала и непосредственно для Михаила возможности одуматься, чтобы вернуться к прежним взглядам и приоритетам, хотя однажды, вообразив себя лидером многочисленной сильной организации, Иван не слишком охотно вернулся бы к роли идеолога скромной пятёрки — он был из тех, кому журавль в далёком небе приятнее и целого выводка синиц в руке. Однажды в жизни он уже совершил ошибку, поставив слишком много на оказавшихся мнимыми друзей, и потому теперь решил строить здание наверняка, не опираясь на переменчивые свойства отдельных людей, больше полагаясь на голую тактику и трезвый расчёт.
Натуры поверхностные и всё вокруг стараются подогнать под общие серые лекала, напичкав всюду правил и параграфов, но бывает, что и величайшая мысль требует холодной, лишённой эмоций посредственности двенадцати малограмотных апостолов, — готов ли был Иван стать таковым или на самом деле всегда им являлся, волновало его так же мало как судьба товарища, которого возможно в числе первых предстояло со временем принести на алтарь новой веры.
Есть, впрочем, такие люди, которым самое страстное увлечение не помешает бережно заботиться о пищеварении, измерять дважды в день и фиксировать в специальной тетрадочке давление, непременно съедать ложку меда на ночь и вообще всячески переживать о горячо любимом организме, здоровье и молодость которого гарантирует уютный дом их подчас оставшемуся в зачаточном виде сознанию. И если от последнего Иван был счастливо избавлен, то забота о себе любимом всегда занимала изрядную часть его времени. В числе прочих обязательных процедур он раз в год сдавал анализы на все известные науке передающиеся половым путем заболевания, упорно игнорируя тот факт, что его не слишком насыщенная интимная жизнь сама по себе вполне избавляла от риска заражения.
Однако, положив себе за правило делать что-то регулярно, он не привык отступать от привычного цикла в угоду объективным, на взгляд иного человека, обстоятельствам да и вообще идти на поводу у случайностей, а посему в означенный месяц прибыл в знакомую клинику, чтобы подвергнуться двум процедурам: обычному забору крови и столь же рутинному, но болезненному вторжению непосредственно внутрь наиболее драгоценного органа чувств. Нужно видеть гримасу из страдания, отчаяния и страха на лице мужчины, когда медсестра привычным движением берёт у него ненавистный анализ — такого же уровня игра актёра непременно удостоилась бы высшей награды всех сколько-нибудь умеющих ценить истинный талант киноакадемий, но пока что ни один режиссёр не догадался практически использовать это сильнейшее переживание. Сдав кровь из вены, он поднялся на два этажа выше к месту главной экзекуции и, споткнувшись, но тем не менее как можно более мужественно переступил роковой порог. Садистски улыбающаяся медсестра озвучила ему номер камеры пыток, и, стараясь не растратить попусту ограниченный, как он по предыдущему опыту знал, запас храбрости, Иван сел напротив кабинета и сосредоточенно уставился в стену, ожидая вызова.
Услышав «Войдите», он уверенным движением открыл дверь, зашел внутрь и остановился в недоумении. Перед ним стояла совершенно ослепительная девушка. Взгляд скользнул снизу, начиная от стройных ножек, затем огибая приятную выпуклость сзади, устремился вверх, чтобы чуть заметно порхнув вдоль ниспадающих светлых волос по аккуратной девичьей груди, посмотреть наконец-то ей в глаза. Это был тот редкий случай, когда неправильные почти до дисгармонии по отдельности черты лица вместе создавали ту особенную, встречающуюся только у блондинок и понятную скорее подсознательно красоту, которая завораживает с первого взгляда и надолго — в худшем случае навсегда — отпечатывается в памяти. Апатичный и пассивный Иван стал размышлять стремительно и действовать на удивление напористо. Первым делом он решительно отказался предоставить ей объект для взятия анализа, справедливо опасаясь несколько странной для кабинета врача реакции обследуемого:
— Послушайте, — с ходу выпалил он, — я, конечно, понимаю, что Вы врач, то есть медсестра, но Вы всё-таки молодая красивая девушка, поэтому снимать перед Вами штаны я не стану.
— Странноватая у Вас реакция на привлекательных женщин, но за комплимент спасибо, — она очаровательно улыбнулась, при этом подойдя на расстояние финального броска, — и тем не менее мне придётся взять у Вас материал, больше никого сейчас всё равно нет, Вы же не станете ждать до после обеда?
Бездействие всегда было граничащим с паранойей страхом Ивана, который в принципе с трудом переносил какое-либо ожидание, терпеть не мог очередей, автомобильных пробок и иной вынужденной потери времени. Он мог потратить хоть месяц, сознательно предаваясь лени, но только что не чесался от раздражения, когда терял десять минут, стоя в очереди за билетом на метро, единственный в его понимании удовлетворительный московский транспорт.
— Однако Вы умеете уговаривать, — невесело ответил он и, привычным движением приспустив джинсы и трусы, уставился в потолок, стараясь перевести дух в упадническое настроение. Депрессия предательски запаздывала, он слышал, как одну за другой натянула она латексные перчатки, зачем-то представил её руки и, тут же спасая грозившую закончиться катастрофой ситуацию, переключил мысли на самые грустные моменты уходящий молодости. Прожитые четверть с небольшим века, как назло, оказались не богаты на слезливые происшествия, отчаянным усилием воли пришлось напомнить себе, что жизнь — редкостное говно, а сам он лишь жалкое подобие мужчины и тот ещё неудачник, но вопреки всем его стараниям кровь резко хлынула вниз, стремясь наполнить собою пах. Помимо общего идиотизма ситуация грозила осложниться тем, что имеющийся в распоряжении клиники аппликатор длиной явно не был рассчитан на столь откровенно жизнеутверждающие порывы буйствующей плоти, а значит ему придётся в таком виде ждать, пока напряжение, так сказать, спадёт, и жутко было представить, как долго это продлится в присутствии соблазнительной медсестры. Казалось, Иван чувствовал дуновение лёгкого ветерка, который создавали её плавно приближающиеся руки, мгновение отделяло его от позора, и, стараясь оттянуть красочную развязку, он выдохнул:
— Девушка, а что Вы делаете сегодня вечером?
Более неподходящего места, равно как и обстоятельств для знакомства, придумать было действительно трудно, но находчивость умеет находить красоту во всяком моменте, а потому, переведя дух, он продолжил:
— Извините, что не захватил, входя сюда, букет, но к окончанию Вашего рабочего дня обещаю непременно исправиться, — добавил он, всё ещё смотря в потолок и боясь, опустив глаза, спровоцировать новую реакцию, — понимаю, что обстановка не самая романтическая, но посмотрите на это с другой стороны: готов поспорить, что никто ещё не приглашал девушку на свидание в таком положении. Согласитесь, в этом есть всё-таки некоторое, хотя и скрытое изящество, Вы не находите?
— Почему Вы смотрите вверх, когда говорите? — тональность голоса оставалась совершенно нейтральной, и, отчаявшись понять степень произведённого уже эффекта, Иван сыграл ва-банк:
— Если посмотрю на Вас, то, боюсь, предложение моё в ту же секунду будет выглядеть совершенно неприлично. Так что Вы думаете насчёт сегодня?
— Давайте сначала закончим процедуру.
Есть. Проблеск надежды перевёл ситуацию из разряда уродливого гротеска в нечто, имеющее хотя бы и весьма призрачные, но всё же шансы: фантазия стремительно обращалась в реальность и, заставляя сердце отчаянно биться, влекло предательские потоки крови обратно, восстанавливая, казалось, безвозвратно уже потерянную власть над телом. Не рискуя всё же заглянуть вниз, он ощущал, как отталкивающе холодная резина перчаток совершала положенное священнодействие, знакомая боль, и вот уже она повернулась к нему спиной, чтобы завершить операцию. Спешно натянув штаны обратно, Иван попытался придать лицу выражение подходящей случаю самоуверенности, нервно дёрнулся и, прочтя имя на прикреплённой к многообещающей груди табличке, пытаясь совладать с охватившим его ознобом, произнёс:
— Так Вы не ответили, какую кухню предпочитаете?
— Доверяю право выбора Вам. Сегодня я занята, а послезавтра в шесть вечера ждите меня у выхода из здания. Как тебя хоть зовут? Думаю, после того, что было, мы можем перейти на «ты».
— Ваня. Тогда не смею Вас, тебя — поправился он, — задерживать и до завтра, — последним усилием воли натянув улыбку, Иван задом выпятился из кабинета, прошёл по коридору, спустился по лестнице, вышел на улицу и двинулся в направлении метро. Почти дойдя уже до места, он неожиданно почувствовал холод и лишь тогда обнаружил отсутствие пальто, десятиградусный примерно мороз и соответствующее такому сочетанию факторов порядочное неудобство, которое, однако не помешало ему зайти в цветочный магазин и лишь затем вернуться в гардероб за в прямом смысле горячо желанной верхней одеждой. Отогревшись в холле, он снова поднялся на ставший неожиданно милым этаж и хотел уже пройти в кабинет, когда столкнулся при входе со спешившей куда-то Наташей. Резко преградив ей дорогу и таким образом сделавшись объектом нежелательного внимания персонала и доброго десятка ожидавших участи мужчин и женщин, Иван тем не менее и тут нашёлся, сопроводив протянутый букет следующей репликой:
— Позвольте вручить Вам в знак благодарности. Никогда ещё столь болезненная процедура не давалась мне так легко, Вы прирождённый врач: самочувствие пациента для Вас важнее всего. От души.
Смесь смущения и удовольствия отразилась на лице девушки, и, коротко ответив: «Благодарю», не в силах, казалось, сколько-нибудь долго сдерживать смех, она быстро поднялась вверх по лестнице, чтобы исчезнуть в недрах больницы, а довольный собой Иван на этот раз не спеша и даже горделиво спустился вниз и уверенной походкой ненадолго покинул весьма, как выяснилось, гостеприимную обитель вирусов всех мастей. Звук триумфального оркестра раздавался в его ушах, и победа была тем приятнее, что завоевана в столь безнадёжной, на первый взгляд, ситуации. Снова прокрутив в памяти обстоятельства знакомства, он продолжал удивляться собственной находчивости, когда образ красавицы-медсестры всплыл в памяти и заставил отдаться нахлынувшему вдруг непонятно откуда ощущению чистой, неподдельной радости, и чуть только не вприпрыжку как счастливый школьник, пританцовывая от нетерпения в вагоне подземки, Иван добрался до центра Москвы, показавшегося ему волшебным, прошёлся бульваром от Мясницкой до Замоскворечья, перешёл мост и, подставляя лицо едва тёплому зимнему солнцу, с небольшим, на удивление, опозданием явился на работу. Кислые лица соплеменников, как он называл коллег по работе, тонны офисной переписки и навалившаяся груда дел ненадолго отвлекли его от приятных впечатлений и даже смогли к вечеру породить в его мнительной натуре сомнения относительно реальности будущей встречи, но, отогнав от себя гнетущие мысли, Иван решил хотя бы ненадолго поверить чуду: существованию не только в его воображении красивой неиспорченной девушки, несмотря на повсеместно разлагающее действие столичной действительности.
Встреча состоялась в условленное время, когда, даже не опоздав для мнимого приличия, из дверей любимого здания появилась она. Надетые несмотря на мороз юбка и колготки, выдавали тщательную подготовку к вечеру, что очень польстило недавнему пациенту. Приободрившись, он отбросил образ не знающего смущения мачо и, решив побыть самим собой, оказался на удивление очень мил. Декорации первого знакомства с проходящей, как выяснилось, практику юной студенткой медицинского училища исключали на его взгляд сколько-нибудь форсированный сценарий взаимного сближения, несмотря на видимую обоюдную симпатию, а потому он три вечера подряд угощал её кофе и водил в кино, пока, наконец, в лучших традициях неопытной юности не запечатлел на жаждущей близости девушке страстный поцелуй, в темноте кинотеатра стукнувшись об неё предварительно лбом.
В багаже испытывавшего на себе действие первых ростков трепетной нежности Ивана предыдущий опыт значил ничтожно мало, когда даже поддавшись влечению инстинкта, он предпочитал быть более поглощён созерцанием её красоты. Ощущать рядом с собой нежное хрупкое создание, видеть, как она смеётся, поправляет волосы или умилительно безуспешно пытается аккуратно съесть неправдоподобных размеров сэндвич на какое-то время стало для него единственным источником удовольствия и радости, пока мужчина внутри него не обратил, наконец, внимание на то, как удивительно в ней сочеталось что-то совсем ещё детское с женственностью девушки или даже женщины. Глядя на неё, как будто одновременно стали восторгаться все фибры души, от низменных порывов до жажды нежности и бескорыстной ласки. Её хотелось обнимать, покрывать едва чувствующимися поцелуями, чтобы потом распять это юное источающее жизнь тело в приступе животной страсти. Взять, надругаться и… снова любить. Похоть и нежность, слитые воедино, породили чувство, полное противоположностей, на которых он так уверенно собирался строить здание собственного самоутверждения. Хотя даже в такие моменты мысль о цели или, скорее, долге не оставляла его. Вот только на мгновение, когда он ловил этот взгляд, его полные смертельной тоски глаза вдруг загорались своим могильным, но всё-таки огнём, и неизменно потухали, как только наркотик исчезал.
Наверное, это очень банально, вообще все эти химические реакции давно уже изучены, — спокойно рассуждал он, пока вдруг из-за поднятых ресниц на него снова не устремлялись её глаза. Она была так юна и так пока ещё не умна, но уже умела коварно скрывать в себе всё в данный момент лишнее, выставляя напоказ достоинства. Глупо, но не менее, чем наслаждаться картиной в музее, с той лишь разницей, что эта картина сейчас жила исключительно для него. Пройдёт полчаса или час, и они расстанутся, может быть, навсегда, — ещё спокойно рассуждал он, нельзя же всерьёз предположить, чтобы она вот так взяла и просто увлеклась им. В понятии Ивана юной девушке нужны были прежде всего показательная роскошь и благополучие, могущие порадовать её тщеславие, и стоит признать, что он был недалёк от истины, но судьба в виде насмешки подбросила ему одно на миллион, может быть, исключение, равнодушное к манящему в ночи неоновому свету дорогих клубов. Добавим к тому, что даже посредственные внешне дамы на пороге двадцатилетия находятся в приятном заблуждении касательно собственной исключительности, в то время как его знакомая — он приучил себя называть ее этим обманчиво спасительным термином, смотрела на вещи как-то слишком уж даже трезво, наоборот, кажется, всерьёз полагая себя совершенно обычной.
Русская женщина, почти любая, отчего-то считает собственную персону королевой всего мироздания, и Иван часто раньше потешал себя доказательством этой простой теоремы, подходя знакомиться с какой-нибудь совершенно непривлекательной особой, которая гарантировано не получала таких предложений как минимум года два, и тем не менее, без единой осечки, он всегда на своё в высшей степени приличное предложение получал в ответ презрительный самодовольный взгляд, по-видимому, в виде кары за то, что не смог придумать что-нибудь оригинальное, насмешить или обдать жаром недюжинной самоуверенности. А если уж девушка была сколько-нибудь симпатичной, то даже сидя в незнакомой компании, куда её хотя бы и не приглашали, а лишь терпели как подругу общей знакомой, считала своим долгом всем видом демонстрировать скуку и презрение к окружающим мужчинам, которые, собственно, были бы очень рады и даже подскинулись бы на такси, если бы только милая особа пропала из поля зрения; последняя, однако, непременно продолжит сидеть таким образом весь вечер по той простой причине, что никому больше нет до неё дела. Казалось бы, чего проще — путём нехитрого умственного напряжения сложить a+b и получить очевидную истину, но самомнение русской души женского пола в принципе не способно допустить такую нелепость. Ивана одновременно и раздражали, и смешили соотечественницы, и он сам не знал, что всё-таки превалировало в этом смешанном чувстве, а потому мог с лёгкостью несколько опытного в амурных делах мужчины противостоять какому угодно напускному женскому презрению или коварству, но в этой продолжающейся череде разочарований и издёвок оказался не способен побороть в себе восхищение её безыскусственностью.
Говорят, что женщины любят романтические бредни. Говорят мужчины, чтобы оправдать сотни томов фолиантов, посвящённых одной единственной красивой сцене: когда он признаётся ей в любви, а она без экивоков отвечает ему тем же. Он, как ребёнок, всю жизнь не расстаётся с мечтой пережить именно эту единственную сцену, и покажите того, кто действительно бы её пережил: спонтанное, вспыхнувшее обоюдно чувство, без мишуры обстоятельств и условностей поглотившее обоих. Искренность красивой женщины — не более, чем фантазия, созданная служить светлым образом в море житейского разочарования. Мужчина сможет завоевать, сломать или даже купить сотни женщин, но никогда не расстанется с ребяческой сказкой о чистой — без посторонних корыстных примесей — любви. И хотя их общение и было в целом лишено яркой романтики, Иван, сам пока ещё не понимая того, делал то, что на языке армейских учений именуется выполнением невыполнимой задачи, когда успех измеряется степенью приближения к недостижимой в принципе цели.
Невозможно не поддаться соблазну, увидев в девушке последовательно красоту, затем ум и в довершение этого — найдя в ней собеседника и друга: в таком случае любовь неизбежна и является лишь вопросом времени. В современной Москве женщина с гораздо большей вероятностью встретит датского принца на самой что ни на есть белой кобыле, нежели мужчине попадётся девушка, с которой так издевательски не вовремя свела Ивана судьба, а потому его вначале уверенные попытки выбраться наружу из затягивающего омута страсти очень скоро превратились в нервические отчаянные барахтанья, которые только больше погружали его в пучину. «Почему сейчас, почему не год назад?» — задавал вопрос сидевший внутри него недалёкий самец, будучи не в состоянии понять, что не тускнеющая личность привлекла её, а горящие блеском чего-то нового глаза, которые манили безотчётно, но от того с каждым разом всё сильнее. Прежний он, снисходительно разочаровавшийся в окружающих сноб, никогда не привлёк бы чуткую натуру такой девушки, а потому стоило бы благодарить и проклинать одновременно идею, которая преподнесла ему лучшую из женщин в обмен на совершенную невозможность когда-либо быть с ней.
В один из ставших уже привычными совместных вечеров Иван почему-то захотел почувствовать себя в кругу если не избранной, то хотя бы выше среднего московской публики и поэтому повел девушку в полуресторан-полуклуб на двадцатом с лишним этаже очередной московской плазы. Потратив изрядное количество времени на поиски входа, они-таки поднялись в лобби и на втором лифте успешно добрались до самого верха. Их встречал откровенно пацанского вида охранник, впрочем, одетый в туфли, брюки и рубашку, и молодой, расплывающийся в улыбке человек — нечто среднее между швейцаром и администратором, призванный, видимо, отсеивать недоброкачественную публику. Face-control заботливо открыл им дверь, внешне, по крайней мере не покоробившись, глядя на заношенные джинсы и странноватую обувь Ивана, а может, будучи более занят рассматриванием его спутницы, которая, как будто специально для пущего контраста, являла собой эталон стиля. При всём московском снобизме и пафосе нельзя не отметить одно весомое преимущество — у нас ещё не сложилось чёткого классового разделения на богатых, средних и бедных с соответствующей каждой касте набором заведений от магазинов до ресторанов и фитнес-центров. В принципе, вы можете в застиранной футболке зайти куда угодно, если день не слишком базарный и там много свободного места.
И тем не менее, хотя в России и встречают по одежке, то провожают всё-таки по уму или модному теперь понятию — статусу, всего лучше проявляющемуся финансовыми показателями его обладателя.
То ли девушка Ивана говорила о его материальных возможностях, то ли несмотря ни на что они выглядели красивой парой, но их посадили за внушительный диван, на котором вполне могло разместиться человек пять-шесть. Иван не часто, мягко говоря, мог позволить себе ходить по таким заведениям, но достойной чертой его характера было умение чувствовать себя комфортно в любой ситуации, хотя бы напротив него сидела сама английская королева, поэтому он беглым взглядом пробежал меню — которое, будучи хорошим стратегом, предварительно проштудировал на сайте заведения — и с едва заметной ленивой ноткой в голосе заказал себе стейк и бокал французского medoc, в то время как его девушка ломала голову над кулинарными изысками шеф-повара. Поскольку Иван отказался от предложенного рислинга, обозвав его кислятиной, в пользу более дорогого, как мило выразился официант, «медка», то ожидаемо и заслужил некоторое даже подобострастие со стороны последнего. Отправляясь на это свидание, он готовился источать сарказм, обличая неумелость сервиса и убожество кухни, но обслуживание оказалось в целом расторопным, еда вкусной, а десерты и вовсе приятно их удивили. Против воли он, в душе всё-таки пролетарий, хотя и умственного труда, должен был признать, что лучше потратить пусть в два раза больше, даже если это вынудит совершать подобный out в два раза реже, но наслаждаться приятным видом и окружением, чем иметь все шансы испортить вечер из-за соседней компании пьющего дешёвый алкоголь в поисках женского внимания офисного планктона, к которому Иван почему-то упорно отказывался себя причислять.
Закат давно окончился, и снизу на них смотрела горящая огнями Москва, прямо-таки манящая, когда видишь её с высоты птичьего полёта, который возвышает тебя над мелкой суетностью этого муравейника тщеславия. Приглушённое освещение и приятная наподобие блюза музыка создавали то, что называется атмосферой, и ещё час назад слегка даже запуганная его напористостью девушка неожиданно пересела с другого конца их огромного столика поближе к нему. Кто не знает этой милой, в целом, одинаковой, ни к чему не обязывающей болтовни, в которой мужчина старается показать свой тонкий юмор и красноречие, а девушка или набить себе цену, или, если поумнее, как к счастью было в нашем случае, продемонстрировать, что в её красивой головке обитает очень даже живой ум, а эти губы умеют к тому же ещё и хорошо поддерживать беседу. Первые встречи и свидания обычно проходят натянуто именно из-за какой-то постоянной разведки боем между двумя партнёрами, его же Наташа, с неожиданной для девятнадцатилетней девушки чуткостью, как-то не слишком явно, но зато сразу смогла дать ему почувствовать свою симпатию, и это дало им возможность в полной мере наслаждаться общением и обществом друг друга, вместо того чтобы всё время быть настороже.
Иван, привыкший бороться за женщину и твёрдо уверенный, что только так и нужно, вдруг ощутил себя не усталым победителем, а просто мужчиной, с которым приятно проводить время и находиться рядом, не потому что он умеет заинтересовать, рассмешить или даже шокировать, а лишь вследствие того, что он здесь: молчит или болтает, жуёт свой десерт или смотрит на неё. По правую руку от него сидела она, и впервые может быть он почувствовал, что значит быть с женщиной. С какой-то даже внушающей опасение чуткостью Наташа, слишком явно неопытная в соблазнении, чтобы спланировать и делать такое осознанно, дала ему почувствовать пусть еле заметный отблеск, но зато именно того, что он, может быть, бессознательно искал в женщине: его права оставаться самим собой. Права быть мужественным, но не вследствие привитой общественным этикетом обязанности, а по велению души, сыпать изысканными комплиментами в искреннем порыве сделать ей приятное, а не для того чтобы покорить и затащить её в постель, быть с ней, наслаждаться сейчас, растворяясь в настоящем моменте и не думать о следующей секунде. Чуткий к опасности рассудок почувствовал что-то неладное и дал сигнал тревоги, но слишком приятно было чувствовать её рядом, и он позволил себе ещё недолго побыть с ней, чтобы потом... в этом момент «потом» его интересовало меньше всего.
Так или почти так прошло несколько их встреч, пока наконец-то он не пригласил её домой под невинным предлогом просмотра очередного шедевра кинематографии. Мужественность у Ивана была обратно пропорциональна силе увлечения и потому, расписывая Наташе прелести совместного просмотра, он чувствовал, как его бьёт самая что ни на есть физическая дрожь, которая, по счастью, быстро перешла в еле уловимый озноб. Он зачем-то уверил её в своей безусловной порядочности, намекая на исключительно эстетическое удовольствие от будущего вечера, и в этот момент действительно искренне думал так. За день до означенного вечера он посетил магазин и купил запас продуктов, которого хватило бы на полмесяца совместной жизни, не выходя из дома, быть может, подсознательно желая именно того. Трепетный любовник, плохо представлявший себе, каким образом он подвинется в ухаживаниях дальше фазы нежных вздохов и поцелуев, он тем не менее не забыл приобрести ещё одну зубную щётку и ассортимент утренних десертов, загадочно называемых «творожок», чтобы в случае, если удача для разнообразия повернётся к нему лицом, накормить милое создание привычной для неё едой.
Вино, свечи и спагетти почитал он своим оружием на этот вечер, забывая, что не ради вкусного ужина решила посетить его она, и как свойственно мужчинам, преувеличивая силу воздействия на женщин романтической атмосферы. Наступил вечер пятницы, и, встретив Наташу у ближайшего к дому метро, он поймал на дороге типичного для Москвы узбека-бомбилу и, традиционно обещав показать дорогу, отправился в пятиминутное путешествие. Его попытки шутить над открывавшимся пейзажем спального района имели успех разве что у водителя, Наташа же оставалась глуха к его разбушевавшемуся, не очень уместному красноречию: Иван старался развеять неловкость, даже не подозревая, что она существовала лишь в его чересчур взволнованном происходящем воображении. Взрослый мужчина вёл себя как суетящийся нервный подросток, но, к счастью, сердце его спутницы уже находилось в той стадии, когда способно радоваться или в крайнем случае умиляться чему бы то ни было. Неуместно располагающая к интимностям кабина лифта, толкотня у входной двери, извиняющийся за легкий бардак хозяин, накануне вылизавший буквально всю квартиру, малогабаритная кухня, всячески демонстрирующая хозяйственность, и вот наконец-то, преодолев все преграды, они сидели рядом и в отблесках горящих свечей готовились совместить вкусный ужин и интересный волнующий фильм. И если испортить спагетти поистине трудно, то по части нудного отталкивающе безвкусного кино у потомков римлян в тот вечер не было равных. На экране престарелый герой-любовник разыскивал себе на день рождения проститутку-девственницу, попутно в подробностях вспоминая все без исключения собственные похождения, начиная непосредственно с юношества. Натурализм режиссёра являл взору потерявших аппетит зрителей поросшие обильной густой растительностью интимные места бальзаковского возраста женщин, первые мазохистские опыты познавшего запретный плод тщедушного юнца и похожие на испражнения восторги стариковской плоти. Оба весь день до этого сберегавшие к вечеру аппетит, а потому голодные, вознесённые романтикой первой привязанности только что не к самым белоснежным облакам, они давили подступающую тошноту и безуспешно пытались заинтересоваться пресным сюжетом, когда Иван, не в силах более выдержать эту пытку, взял в руки пульт и нажал кнопку выключения с таким видом, будто преступник, сидя на электрическом стуле, лично запускал последнее в своей жизни fireshow. Фиаско было очевидным, план Б не подготовлен, и вся операция, долженствовавшая пройти под девизом «Как в слезливых дамских романах», трещала совершенно по швам. На помощь пришла бы природная находчивость, но в скованном отчаянием существе хотя и мужского пола, все признаки такового попрятались по углам, представив взору Наташи картину раздавленного, еле дышащего от обиды на самого себя неудавшегося романтика. Молчание рисковало перейти в нечто совсем уж неуместное, когда, обратившись к откровенности как единственному оставшемуся в наличии средству, Иван произнёс:
— Отвратительный фильм. Я так старался как-то не банально сегодняшний вечер обставить, а получилось чёрт знает что. Чем богаты, — последним усилием добавил он каплю юмора и залпом проглотил остаток вина в бокале, тут же налив ещё. Поступок в другой ситуации возможно и опрометчивый в данном случае был весьма уместен: алкоголь в малых дозах имеет приятное свойство частично сглаживать негативные впечатления, на что и рассчитывал неудачливый организатор терявшего нить вечера. Не говоря больше ни слова, Иван наплевал на приличия и прочие банальности, обнял слегка потерявшуюся подругу за талию и в страстном поцелуе почти завалился сверху на неё.
Действие напоминало летопись подростковых ухаживаний, но, спасая ситуацию от полного, по его мнению, разгрома, Иван готов был пойти абсолютно на всё. Потерявший от сильного чувства трезвость, рассудок не дал ему понять очевидное: приехавшей к нему в гости девушке было глубоко наплевать как на ужин, так и на кино, и двигала ею простая мотивация провести как можно больше времени с любимым на тот момент мужчиной — в ресторане ли, на Мальдивах или в спальне родителей, пока те трудились на работе. Здесь было пока ещё чувство искреннее, которое не вступает в торги ни с самой собой, ни тем более с объектом охватившей её страсти, а просто любит без шелухи мнимых преград и условностей: Иван, казалось, вытянул счастливый билет. Его потеснившемуся на время мужскому эго всё же не хватило духу представить себя занимающимся похотливой вознёй с этим ангелом во плоти, и этим вечером он так и не перешёл роковую грань, предпочтя ей милую беседу за бокалом оказавшегося весьма забористым вина, просмотр более достойного фильма и полное нежности уединение.
Дойдя в своем джентльменстве до граней идиотизма, он уложил Наташу спать отдельно, одарив её напоследок полным страсти поцелуем, но тут уже взбунтовалась всё-таки женская натура хотя бы и трижды ребёнка, и, взяв быка за рога, она разместила последнего рядом с собой. Начинавший под воздействием алкоголя стремительно умнеть, Иван счёл этот жест достаточно красноречивым намеком на непосредственно действие, да и тело лежавшей перед ним девушки оказалось богато совсем не ангельскими упругостями, так что как-то само собой, не без помощи дамской находчивости и вопреки чрезмерной романтике предшествовавшего вечера, они оставили за бортом отдающее платоническим душком прошлое…
Ничто лучше физической близости не уничтожает натянутость и вообще неловкость, а потому субботнее утро прошло за полным веселья завтраком, логично завершившимся жизнеутверждающим актом любви на том же столе, и лишь к обеду, избавив себя от накопленных за долгий романтический период буйствующих гормонов, они смогли немного осмотреться и набросать план дальнейших, состоявший из похода в ближайший к дому кинотеатр и ужина в сетевом ресторане. Иван и раньше переживал краткие периоды увлечённости, но сейчас он, умудрённый некоторым жизненным опытом, во всей полноте прочувствовал главенствовавшее над всем ощущение счастья близости — любимого, как запоздало стало очевидно, человека. Каждый шаг, каждое действие, любое слово или жест были особенными, по своему уникальными, овеянными неповторимой аурой: это чувство было похоже на состояние перманентного наркотического опьянения друг другом, и не было силы, способной вернуть их из мира бесконечно счастливого детства.
Так для него всё и началось, хотя, скорее всего, лишь материализовалось в нечто давно и прочно засевшее в глубине чего-то не поддающегося таким приятным своей очевидностью основным законам физики. Это было как ведро амфетамина, медленно растворяющегося в организме, когда даже не надеешься увидеть дно. Временами разум судорожно цеплялся за последние остатки логики, наивно полагая, что это очередной конопляный передоз, который продлится пару часов и уйдёт, подарив эйфорию возврата к обычной жизни. Всё ведь это уже когда-то было, — неуверенным аутотренингом мямлило сознание, самым бесстыдным образом проглядевшее момент — рождения или смерти, это ещё предстояло узнать, но зато с каким упоением смаковалось это бездарное фиаско собственного инстинкта самосохранения.
Простые, ещё недавно убогие радости наполняли теперь его жизнь; набор кажущихся особенными ощущений: эйфория близости и взаимопонимания, блаженство видеть в глазах напротив отражение собственных переживаний заслонили, казалось бы, всё, и только иногда, оставаясь один и страдая бессонницей, он вспоминал о чём-то очень важном, что упустил в этом потоке наслаждений. Всю жизнь он думал, что создан прежде всего для борьбы и уж никак не для тупого мещанского счастья, но как приятно было окунуться в него хоть ненадолго — ещё на день, на час, хоть на мгновение, но продлить эту недолгую передышку в преддверии неизбежного, судьбоносность которого не представлялась уже с прежней очевидностью. Однажды его прорвало и захлебываясь от волнения, теряя по пути детали, он вывалил девятнадцатилетней девочке свои болезненно яркие переживания. Привычно нервно срывая с неё одежду, Иван вдруг остановился и в лучших традициях слезливых мексиканских сериалов произнес сакраментальное: «Мне нужно тебе кое-что сказать». Уже начинавшая сомневаться в реальности непрекращающегося счастья, подруга оставила попытки расстегнуть ему ремень, всячески изобразив готовность выслушать любую самую горькую правду.
— Понимаешь, меня всегда бесило какое-то повсеместное вырождение не только непосредственно русской нации, но и вообще всего так называемого цивилизованного общества. Характеров настоящих не осталось, верность — это пустой звук, любовь превратилась в набор компромиссов с собственными привычками, жертвенность показывают только в фильмах. Всё слишком, чересчур хорошо, мы живём в почти свободном обществе, чертова нефтяная игла позволяет нам работать спустя рукава, мы в полном смысле этого слова сыты, но здесь-то и ловушка. Негде в этом мире золотой посредственности развиться чему-то стоящему, женщины продажны, а мужчины похотливы поголовно, всё измельчало до невыразимых пределов, но при этом обросло целым набором условностей. Скажи кому-нибудь слово «долг» — засмеют, я же первый и засмею, но как же это отвратительно. И получается, что над всем этим дерьмом ты — есть, но меня-то — нет. Я где-то там внизу колупаюсь, чего-то там барахтаюсь, но пока что всё без толку, хотя кучу хлама уже натаскал и, взобравшись на неё, тебя увидел. Не знаю, как ты себя не замарала, но мне ещё только предстоит с карачек подниматься, и… да и чёрт бы с ним, — так же неожиданно как начал, оборвал Иван сумбурный монолог, не слишком к слову взволновавший мало что сумевшую понять Наташу. Он не сказал ей самую малость: что идейный фанатик-мусульманин ему ближе соотечественника, что вера даёт силу, сравниться с которой не может ничто по крайней мере в границах трёхмерной земной поверхности, что он ненавидит её больше всего на свете и лишь дикая, безраздельно властвующая над ним страсть не даёт ему расправиться с этим чувством, а может быть даже и с ней самой, что он готовит себя к роли убийцы и мученика, именно в таком сочетании находя ему одному понятную красоту. Быть может, именно от того каждый миг любви и дарил ему непередаваемо сильные ощущения, что Иван чувствовал приближение неизбежного конца: обнимая любимую на перроне вокзала, солдат уже слышал нарастающий свист паровоза воинского эшелона, который унесёт его в мясорубку беспощадной кровавой бойни.
Вскоре стало очевидно, что это был его крест, его испытание. Судьба подарила её с единственной целью — проверить, кто он — жалкое существо, предсказуемое, как простейший химический реагент, или человек, на пути к своей цели способный переступить через всё, включая самого себя. Иногда приходило недолгое облегчение, когда он вдруг начинал действительно верить, что, осознав проблему, сделал первый серьёзный шаг к её решению, но такие передышки бывали недолгими, зато с новой силой потом возвращалось это похожее на отчаяние чувство безысходности. Презрение к собственному безволию достигало таких масштабов, что порой изнемогая от отвращения, он осознанно причинял себе физическую боль, как правило, посредством короткого боксёрского поединка с бетонной стеной, чаще в тайском стиле, то есть с применением локтей и колен, чтобы затем долго ещё мучаться от любых движений или даже ходьбы.
Деятельность группы была в разгаре, но ему как назло следовало лишь ждать, когда по линии Сергея получена будет необходимая информация и проработаны детали первой акции, в которой ему назначена была главная, хотя и не фатальная, в отличие от Алексея, роль. По иронии судьбы в компании им были довольны и торжественно, раньше срока приняли в штат, презрев, однако, традицию нагружать свежеиспечённого полноправного члена команды сверх меры какой-нибудь галиматьей, благополучно пылившейся до тех пор на верхней полке богом забытого кабинета, переделанного несколько лет назад во временный архив. Страсть невозможно вылечить, но можно забыться в работе, дав времени возможность сделать то, что не под силу человеческой слабости, и он проявлял в офисе инициативу, охотно брался за не относившиеся к его прямой компетенции задачи и вообще, по мнению коллег, активно выслуживался перед начальством, задавшись целью сильно не задерживаться на низовых должностях. Сперва это вылилось в повсеместный чуть ли не бойкот, так что каждый считал своим долгом продемонстрировать ему оголтелый по аналогии с расизмом антагонизм, но скоро, с удивлением обнаружив, что вкалывая сверх меры, юный карьерист не горит желанием участвовать в привычном соревновании «кто чище вылижет», коллеги стали отдавать ему должное, как уважают во всяком коллективе исполнительных трудяг, чуждых стукачеству и подхалимству.
Непосредственный руководитель, тридцати с небольшим лет женщина с характером и беспринципностью первых советских комиссаров, также оценила поведение неизменно готового к новым испытаниям сотрудника, оценив его находчивость в сочетании с показательно нейтральным отношением к шефу. По опыту она знала, что Иван был из тех бесценных в некоторых случаях подчинённых, который не подвергнет сомнению какие бы то ни было действия или тем паче указания сверху, с одинаковым рвением и неизменным качеством готовый подготовить срочный отчёт для нахлынувших из-за бугра проверяющих или озадачиться личной неофициальной просьбой, какой бы дикой она ни была. Такие как он, умеют заработать в глазах босса негласную, но весьма лестную и полезную для карьеры характеристику «свой человек», и хотя политика ротации не позволяет тянуть их за собой по служебной лестнице, но зато и не противоречит, когда требуется оставить после себя место объективно заслужившему его труженику и быть уверенным, что тот при случае не вынесет сор из избы.
Пытаясь любым способом отгородиться от соблазна увидеть объект подкосившей его страсти, Иван отчаянно трудился, буквально не поднимая головы от монитора, ежедневно задерживался в офисе, вытягивая такое, на что давно махнули рукой все без исключения коллеги, не гнушался в спорных ситуациях взять часть работы смежного подразделения и в целом демонстрируя прямо-таки яростный commitment, тем не менее в долгосрочной перспективе рыл себе ещё более глубокую яму. Лишённая внимания и подпитки страсть юной девушки в отличие от мужчины или опытной женщины лишь расцветает, тем более если причина холодности любимого в проснувшемся вдруг остервенелом желании добиться чего-то в жизни, и Наташа, не жалуясь совершенно, тем не менее всячески давала понять, что разделяет и поддерживает его устремления и одновременно всегда готова сорваться к нему хоть среди ночи, если только у него найдётся для неё лишь несколько минут. С начальством дела обстояли не лучше, потому как день ото дня, лицезрея кропотливый труд умевшего к тому же не докучать лишними вопросами Ивана, оно, то есть она урезала многие незначительные его функции в пользу более ответственных и менее трудозатратных задач, что ко всему прочему на корпоративном языке означало скорое повышение. Кое-что он имел теперь право, а точнее обязанность делегировать прибывшему на его бывшее стажёрское место новичку, который как назло оказался явно не тупоголовым и, схватывая на лету, избавлял от последней возможности убить время, перепроверяя и исправляя ошибки за нерадивым исполнителем.
Необходимая черта способного организатора — это лень, заставляющая делегировать как можно больше обязанностей, выстраивая хорошо функционирующую пирамиду, и умная, созидательная лень постарается сделать это наилучшим образом, чтобы уж наверняка избавить себя от необходимости постоянно вмешиваться в налаженный единожды процесс, но и без того одержимый непрекращающейся деятельностью Иван, будучи к тому же не в силах побороть наркотик охватившей его страсти, меньше всего желал быть избавленным от чего бы то ни было, а потому рьяно продолжал служить верой и правдой ненавистной компании, пока не осознал-таки всю тщетность попыток и бессмысленность надежд. В какой-то момент стало невозможным более подтачивать себя обещаниями взяться снова за ум и сбросить ненавистное ярмо, которое влекло очевидно сильнее, чем отталкивало, и вдоволь намучившись полумерами, он принял казавшееся ему разумным, а скорее просто единственно возможное решение отбросить полумеры и испить как можно быстрее до дна манящий кубок, чтобы насладившись сверх меры новыми ощущениями, вернуться в оставленную на обочине жизни реальность. Если же план не сработает, Иван дал себе слово прибегнуть к любым — мысленно он повторил это дважды, стараясь донести до сознания ужасающий смысл — любым мерам, чтобы порвать с всесильной зависимостью. Как человек увлекающийся, он и всех вокруг представлял такими же фанатично преданными делу, лишая их в воображении привычных слабостей и таким образом лишая себя последней возможности оправдаться магической формулой слабых — «как у всех».
Операция «Погружение» вначале принесла желанные плоды, возвышенная тоска по любимой превратилась в марафон плотских удовольствий, так что воодушевлённый любовник уже готовился праздновать скорую победу, когда после недели непрекращающихся встреч Наташа, чуть только не извиняясь, взяла двухдневный «отгул», чтобы подготовиться к какой-то важной конференции и тогда возомнивший себя покорителем всего и вся самоуверенный до глупости самец даже повеселел. Наслаждаясь свободным вечером и эйфорией одиночества, он пришёл с работы существенно раньше обычного, поставил вариться купленные по дороге креветки, сложил пиво в морозильник и с давно забытым удовольствием распечатал диск с озвученным наконец-то долгожданным фильмом, где к тому же главную роль играл любимый актёр. Иван вообще предпочитал качественное голливудское кино российскому, справедливо не отождествляя последнее с советским наследием, ведь за океаном хорошие бюджеты в сочетании с плеядой талантливых актёров давали режиссёру на порядок больше возможностей воплотить в жизнь хороший сценарий или собственный замысел, в то время как отечественный наследник Мосфильма хорошо умел лишь распиливать девять десятых выделенного бюджета, на оставшиеся десять процентов снимая низкопробные мыльные оперы да военно-историческую муру к очередному празднику, призванную оболванивать молодёжь ударными дозами плебейского патриотизма.
Кино, безусловно, создано дарить людям по большей части радость, но всё-таки искусство апеллирует не к одним лишь зонам удовольствий, а на всю необъятную Россию не осталось, пожалуй, и десятка спецов, умеющих вовремя сказать «мотор». Размышляя о бренности всего сущего и отечественного кинематографа в частности, Иван поглядывал на закипавшие дары моря, то и дело со вкусом отхлебывая непременно импортный продукт чешских пивоваров, листал привычно в телефоне музыку и в целом блаженствовал, предвкушая милый сердцу вечер за просмотром многообещающей картины. С исключительной заботливостью, граничившей с самолюбованием, был сервирован в так называемой гостиной стол, разложены салфетки, лимон выжат в наиболее эргономичную ёмкость, свежая бутылка холодного пива извлечена из холодильника, и только что не хрюкающий от удовольствия хозяин, водрузив своё тело на диван, нажал на пульте магическую кнопку play.
Через пятнадцать минут стало очевидным, что мозг его плевать хотел на располагающую обстановку, алкоголь и увлекательный сюжет, потому как в приглушённом освещении комнаты наличествовало всё, кроме главной с некоторых пор детали, которая, испросив себе выходной, корпела над учебниками дома. Он тут же представил её сосредоточенное, но при этом непередаваемо милое лицо, смешную детскую пижаму, под которой однако скрывались вполне уже взрослые прелести, огромных размеров чашку кофе, рискующую при каждом движении опрокинуться на кровать. Вот она поворачивается к нему и улыбается той особенной нежной улыбкой, от которой несчастный влюблённый хватается за руками голову и, упав на опостылевший диван, не переставая бормочет: «Да нет же, не может этого быть, больше нельзя, больше некуда, ещё немного и я сойду с ума».
Лишь тогда он понял, что на самом деле давало ему участие в группе. Не долгожданное применение скрытых до поры сил и порядочной эрудиции, не дружеское плечо умных решительных товарищей, не надежду на яркое будущее и самореализацию, но прежде всего — независимость. Встретив на жизненном пути Михаила и впитав страждущей душой его идею, он разом поднялся на уровень выше всех без исключения привычных мотиваций и удовольствий плоти, что позволило ему реализовать, быть может, главную мечту своей жизни — смотреть на окружающих свысока. Иван презирал женщин и их мнимую власть над мужчиной, но чем сильнее он это делал, тем больше чувствовал, как грубая всесокрушающая похоть издевательски подступает к самому горлу, стоит ему увидеть по-настоящему красивую девушку, и лишь очевидная бесперспективность ухаживаний подчас удерживала высокомерного интеллектуала от того, чтобы, презрев собственные принципы, окунуться в эйфорию обладания прекраснейшим телом. Он чувствовал, что жадная до удовольствий мужская натура сломается и охотно смирится с недостатком воспитания, весьма поверхностной образованностью и ограниченным ассортиментом магазинов набором тем для разговора, если глупая болтовня будет сопровождаться облегающим коротким платьем с подобающим вырезом на груди. Впрочем, это было бы лишь начало пути, невинная вершина айсберга, скрывавшего под водой грех пострашнее: тщеславие, способное незаметно поражать и совершенно здоровый на первый взгляд организм. От этой болезни не существовало прививки, и больше всего боялся он превратиться в типичного московского холёного мужчину, делящего жизнь между увлечением мотоциклом и охмурением свежего мяса, ежедневно пребывающего в гостеприимную столицу, принципиально не задумывающегося о чём-нибудь ещё, кроме, пожалуй, зарабатывания необходимого количества денежных знаков на вышеуказанные удовольствия. С того момента, как перешагнул совершеннолетний рубеж, ненавидел он таких как Сергей, и с тех же пор ежедневно мечтал принадлежать к их кругу, презирая себя за слабохарактерность и обещая бросить пагубную страсть, лишь только на горизонте появится что-нибудь стоящее.
Трудно победить в молодом организме закономерное желание комфорта дорогого автомобиля, не слишком искренних, но всё же ласк молодой красивой спутницы, завистливо-подобострастных взглядов подчинённых и неизменно прогибающейся перед тобой спины исполнительного официанта, спешащего накормить постоянного щедрого клиента привычно вкусной едой, но Иван не переставал бороться, чувствуя порой, что от решительного поражения его отделяет лишь невозможность воплотить всё это иначе, как на просторах разбушевавшейся не на шутку фантазии. Откуда взялась в нём эта непоколебимая уверенность в унизительной греховности наслаждения — было, мягко говоря, неочевидно, но мысль эта сидела крепко, направляя лишённое иной цели сознание на покорение соответствующих задачи пространств, иными словами — гоняя незадачливого мечтателя по кругу, чтобы, отдавшись бессмысленным спортивным достижениям, тот поменьше смотрел по сторонам, ибо повсюду стерегло его коварное искушение.
На поиски стоящей цели, призванной раскрыть его незаурядную личность и причитающийся талант, потратил он молодость, и стоило ей наконец-то появиться в грозившей уже отдаться во власть разочарования жизни, как предательский удар сильного неведомого чувства смешал начавшие раскладываться в долгожданный пасьянс карты. Ещё совсем недавно Иван был победителем, решительно возвысившимся над убожеством всего мирского, и ощутил, как впервые по-настоящему, не лукавя с самим собой, презирает недалёкость и поверхностность тех, перед кем ещё недавно в душе трепетал и заискивал. Он стал независимым от всего, чем годами бередило его изнывавшее от недостижимых соблазнов воображение, превратившись в истинного человека, хотя и не лишённого желаний стандартного примата, но рассматривающего их как хорошо контролируемые потребности выдрессированного тела, когда еда, сексуальное удовлетворение или испражнение шли в сознании друг за другом бесцветной цепочкой, разделённой на звенья решительными знаками равенства. Обыденность, казалось, навсегда спасовала перед единственным непогрешимым богом, оставшись на периферии охваченного новой деятельностью мозга, и не было уже силы способной хоть на миллиметр сдвинуть его с выбранного пути. То был момент высшего развития личности, переход от клейма массового потребителя на уровень творящего, а может быть и самого творца, и как неожиданно бесславно окончился этот многообещающий путь.
— Но закончился ли? — не расставаясь с последним, что осталось у него — надеждой, думал рискующий потерять от напряжения рассудок некогда полубог, а теперь лишь жалкий бойфренд, стараясь поддержать упавший дух заверениями, что далеко не всё ещё потеряно. Он помнил, что когда-то, готовясь отдаться во власть последнего решительного эксперимента, пообещал себе нечто, способное несмотря ни на что вернуть ему желанный якорь, сбросить ярмо предательской страсти и явить миру обновлённого, прошедшего через огни и воды соблазнов, подобно Иисусу в пустыне, закалённого испытанием и лишённого последних сомнений борца за единственно верную идею, которой, если будет угодно судьбе, не жалко посвятить и собственную жизнь. Что-то там было о любых, самых решительных мерах, и, подливая время от времени в стакан продукции чешских пивоваров, Иван с каждой новой каплей потихоньку мирился с единственным выходом из сложившейся непростой ситуации. Алкоголь не снимал совершенно остроту проблемы, но по крайней мере давал возможность посмотреть на неё не замыленным малозначительными обстоятельствами взглядом, чтобы, взяв в расчёт лишь важное, взвесить по-настоящему существенные pros и contras и принять действительно верное решение. Эффективный приём сильно пьющих людей, большинство из которых, тем не менее, прозябает в известной бедности и вообще как-то не слишком комфортно устраивается в жизни, но Иван привык верить раз усвоенной истине, не вдаваясь в статистические погрешности, а посему, осушив бокал до дна, удовлетворённо завалился тут же на диван, уснув спокойным глубоким сном победителя — или просто накачавшегося подходящего качества пойлом.
Утро принесло в его жизнь вместе с оглушительным звоном будильника неожиданное спокойствие на грани флегматичности, так что оставалось лишь искренне удивляться мучавшим накануне сомнениям, и хотя он всё ещё не признавался себе, из каких именно ингредиентов состояла желанная панацея, наличие действенного апробированного лекарства ненадолго примирило его с действительностью. Можно было снова порадоваться жизни, несмотря на необходимость тащиться чуть свет на работу, которая, впрочем, не казалась теперь такой уж и опостылевшей, ибо давала ему возможность лишний раз отключиться от назойливых переживаний, чтобы, загружая мозг привычными функциями, при этом параллельно верхним чутьём или мышлением ещё раз всё тщательно проанализировать, чтобы уж точно не ошибиться. И хотя, безусловно, после вчерашнего откровения с собой дополнительные проверки были, наверное, отчасти бессмысленны, обстоятельный Иван тем не менее предпочитал в том, что касалось рутинных, то есть за рамками деятельности группы, вопросов согласно русской пословице мерить по возможности чаще, чем непосредственно резать, отдавая дань мудрости опытных в этом деле предков.
Отсидев в офисе положенные девять часов, он вышел в охваченную сумерками Москву, изрядно приободрённым совершенной с недремлющей совестью или чем-то в его случае ещё сделкой, заключавшейся в том, что раз обнаружив действенное средство, в любой момент прервать унизительную зависимость можно было спокойно, а пока дела группы требовали от него лишь находиться в боевой готовности и ждать дальнейших указаний, коротать время в обществе податливого юного тела, по какой-то нелепой случайности прорвавшегося на территорию и его души. Подобный компромисс виделся настолько же логичным, насколько и удобным, помимо того, что давал возможность не страдая более от раскаяния, напоследок порадовать страждущую плоть набором из самых приятных удовольствий, пока первая миссия не превратит товарищество единомышленников в скованную железной аскетичной дисциплиной группу, навсегда потерявшую нить, связывающую их с приземлённым человеческим счастьем. Пир не духа, но плоти запланировал он себе в качестве отвальной вечеринки призывника, готовящегося завтра сменить уютную домашнюю постель на вонь и сырость казармы, милых подруг на агрессивных сослуживцев, а размеренную жизнь вчерашнего школьника — на гротескный армейский идиотизм.
Оставалось выдержать лишь ещё один день, пока его честолюбивая подруга готовилась к важному в её академической жизни событию, чтобы затем снова окунуться в нескончаемый марафон всевозможных удовольствий, остервенело брать, высасывая из молодого тела энергию, необходимую для будущих свершений, чтобы вдоволь насытившись, раз и навсегда избавиться от болезни, отправив в небытие непосредственно источник заражения. Подначивая себя как можно более развратными сценами грядущего почти что надругательства, Иван, по-кошачьи плотоядно облизываясь, предвкушал долгожданную встречу, сознательно распыляя самые низменные порывы, решил трусливо скрыть от Наташи новый лейтмотив их отношений, купил по случаю приличный букет, забронировал столик в ресторане и, источая мнимую любовь, встретил её после работы у дверей учебного заведения, где она задержалась по случаю первой в её жизни научной конференции.
Образ затянутой в белоснежную обтягивающую блузку, классический чёрный пиджак и доходившую до колен юбку рождал откровенно похотливый ассоциативный ряд от невинной школьницы до развратной ненасытной секретарши-нимфоманки — у кого угодно, но только не у него. Проклятая магия чувства в очередной раз посмеялась над ним, и вот уже Иван вместо того, чтобы как представлялось в воображении, грубо прижать её к себе в ближайшем коридоре, властной хозяйской рукой исследовав содержимое лифчика, впился в её в раскрывшиеся со вздохом неподдельной страсти губы, покрыл нежными поцелуями лицо и, вдохнув хорошо знакомый, маняще притягательный аромат, идиотски улыбаясь, пожирал её молча влюблённым взглядом, пока какой-то спешивший студент не вывел его из задумчивости, порядочно задев на ходу.
Привыкший молниеносно реагировать на любые бытовые оскорбления и неудобства, тем более когда речь шла о тщедушном девятнадцатилетнем подростке, Иван на этот раз лишь проводил взглядом нарушителя спокойствия, взял за руку восхищенную спутницу и, коротко объявив ей, что на сегодня запланирована небольшая программа по случаю её несомненно блистательного дебюта, повёл в направлении метро. И хотя ничего, кроме ресторана забронировано не было, да и тот должен был стать иезуитски хитрой прелюдией к исключительно животному надругательству, он уже знал, что будет сегодня по-настоящему блистательным кавалером: интересным, смешным, чуть загадочным влюблённым — в жизнь и её прекраснейшее творение, каким-то чудом оказавшееся в его готовившихся быть обагрёнными кровью руках.
Не слишком оригинальный Иван добавил к ужину самое банальное кино, где на последнем ряду пустого по случаю позднего вечера буднего дня кинотеатра его избранница неожиданно твёрдо заявила свои права на перешедший, казалось, в полную её собственность примитивный механизм продолжения рода, так охотно и рьяно отдавался тот на любые её движения. Запланированное надругательство всё-таки состоялось и даже в достаточно грубой форме, но вместо закономерно ожидаемого похотливого удовольствия принесло ему наслаждение созерцания в тусклом едва брезжёщем с экрана свете великолепного по красоте падения истинного ангела с единственной целью подарить, выбросить, безвозвратно отдать как можно больше себя для удовольствия любимого мужчины. В этом было что-то уже нереальное, причудливая смесь слезливой романтической мелодрамы и хорошего порнофильма, история с неизменно положительным концом, грозившая продолжаться вечно и затмить собой всё совершенно, если только… Спасительный якорь на этот раз не сработал, и отогнав нахлынувшие было невеселые мысли, он всецело отдался наслаждению, решив забыть ненадолго всё, чему так исправно молился большую часть пресной неинтересной жизни.
Страшась падения в бездну жалких потребительских мотиваций, он представлял в роли змея-искусителя обольстительную, но неизменно глупую куклу, обращавшуюся к элементарным, очевидным инстинктам, а значит — по умолчанию предсказуемую. То был бы сильный, но привычный, хорошо понятный противник, который воюет по проверенным временем правилам военной тактики, стремится покорить врага с целью самоутверждения и наживы, неизменно теряя интерес к жертве, лишь только последняя останавливает щедрый поток благодеяний, служащих завуалированной платой за её всепобеждающую красоту. Наташа же вела себя как идеально материализованная мужская фантазия: любила бескорыстно, не вступая в ожесточенные торги за собственные прелести, была всегда рядом, но не докучала, упивалась мгновением близости, не забивая голову преждевременными рассуждениями о далёком будущем. День ото дня Иван ждал подвоха, и очень скоро не мог уже честно сказать, обрадовало бы его это или огорчило, превратившись в обычного, трижды банального влюблённого дурака во власти не изменившихся за тысячи лет эмоций, и, плюнув до поры на то, что понимал как долг, честь и верность, окунулся с головой в омут предательских удовольствий, в очередной раз дав себе слово вынырнуть по первому требованию группы.
Однажды днём к нему в отдел зашёл Михаил и, поздоровавшись со всеми, проходя мимо него, коротко сказал: «Готовься», одним словом прервав казавшийся уже вечным сошедший на него специально с далёких небес самый что ни на есть рай. Не прогремел гром, взрыв не раздался, просто не выспавшийся усталый надзиратель, заглянув мимоходом в его камеру, скомандовал: «На выход», и на полагающийся вопрос: «С вещами?», презрев устав конвойной службы, легкомысленно бросил, растянув гласные: «Зачем?» Иван и не думал противиться требованию, в какой-то мере пришло долгожданное облегчение свершившегося факта, и будучи объективно не в силах более влиять на ситуацию, он устало поплёлся вперёд к расстрельному помещению, не подозревая, что во избежание эксцессов приговор давно решили приводить в исполнение непосредственно в коридоре.
Гуманная мера, впрочем, более продиктованная удобством конвоиров, нежели заботой об осуждённых, но так или иначе последним всё же решительно легче было расставаться с бренным телом несколько прежде официальной экзекуции, перемещаясь в иной мир спонтанно, когда бесчисленные путающиеся мысли стараются в последний раз собрать мозаику прожитого и успокоить себя тем, что как ни крути, но последнее всё-таки удалось. Перед лицом неминуемой смерти так не хочется довольствоваться полумерами, и то, что ещё недавно смотрелось нагромождением нелепых случайностей, превращается весьма податливым мозгом в яркую, хотя и непродолжительную вспышку, быть может, даже озарившую кому-то горизонт или же часть перспективы, а пусть бы и просто мелькнувшую незаметно, но в этом предательски слабом огоньке содержался чей-то путь от рождения до безымянной могилы, полный надежд и разочарований, мнимых свершений и неоднозначных побед, решительных поражений и одной бесконечной трагедии, именуемой словом жизнь.
Считая неуверенные шаги и против воли увлекаясь рассматриванием знакомых до последней чёрточки лишённых шнурков ботинок, бредёт пока ещё человек по коридору, существо из плоти и крови, имеющее своё, уникальное, ни на кого не похожее я, успевшее породить миллиарды электрических импульсов, многие из которых стали мыслями, но вряд ли и одна из которых переживёт хозяина. Бредёт устало, понурив голову, когда само движение противно его естеству, но тем не менее идёт, как будто вперёди его ждет нечто, дающее ответ на все вопросы бытия, раскрывающее все тайны, дарующее все наслаждения — окончательная неоспоримая виктория, хотя бы только над самим собой.
Ивану ещё предстояло дождаться условного сообщения и наверняка собрания, на котором в последний раз распределены будут роли участников, обдуманы детали и установлен принципиально новый канал связи на период непосредственно после акции, но главный выбор уже был сделан и к счастью, за него. Кто знает, хватило бы ему решительности и просто воли расстаться в один момент с тем, что так надолго затмило для него все, зато теперь пресловутое туманное перепутье сменилось прямой, уходящей вдаль дорогой, стоило лишь перешагнуть через небольшое препятствие. Один маленький шаг, мгновение решительной смелости, уверенно поднять голову и заглянуть в эту пропасть — и тогда опять свобода и независимость, холодный равнодушный взгляд волевого человека с большой буквы, презирающего любые трудности и опасности.
Как мало требуется сделать подчас, чтобы совершить величайший в своей жизни поступок. Кто знает, может быть, и Юлий Цезарь зажмурился от страха, когда первый ступил одетой в сандалию ногой на мост через реку, навечно вошедшую в анналы мировой истории. Разве умаляет это подвиг величайшего из людей, ставит под сомнение волевой характер покорителя галлов? Да сам Иисус, как известно, сомневался накануне ареста, обращался к богу и нашел у того желанную поддержку, так кто мешает ему, Ивану, страдать перед лицом испытания, по сравнению с которым быть может и крест — не такая уж страшная кара.
«За каждого говорят лишь его поступки, а не муки совести, переживания или сомнения накануне, а я способен на многое, вот только очень скоро придется это самым грубым тривиальным образом доказать», — так думал он, по знакомой всем офисным сотрудникам привычке уставившись сосредоточенно в монитор, по которому медленно, где-то даже вальяжно ползала сонная жирная навозная муха, невесть как очутившаяся в помещении, отделённом от внешнего мира многочисленными стенами, стеклопакетами и приточно-вытяжной вентиляцией. Почему-то стало необыкновенно увлекательно наблюдать, как бестолковое насекомое бродило по экрану в поисках, видимо, пищи, и хотя поверхность была стерильно чиста, не теряя надежды, продолжало исследовать территорию. Глупую муху, по-видимому, сбивало с толку излучаемое статическое электричество и едва заметное, но всё же тепло, так что незадачливая покорительница жидкокристаллической страны возможно принимала её за долгожданное Эльдорадо: вечно тёплое неагрессивное тело какого-нибудь животного, богатого сокрытыми глубоко внутри питательными веществами и удобного для разведения потомства. Безошибочное чутьё подсказывало ей, что здесь будет уютно, тепло и безопасно, а поры наэлектризованной кожи очень скоро начнут вместе с потом выделять множество вкусных прелестей, которые весьма уместно разнообразят рацион покорительницы мусорных баков. Она вообще попала в эту странноватую пещеру случайно, залетев вместе с прохожим в начале осени, поддавшись обаянию тепла домашнего очага, которое мощной струей пахнуло на неё, лишь только раздвинулись автоматические двери, и, надо сказать, не то чтобы слишком прогадала. Первое время пришлось, конечно, изрядно поголодать, но, быстро освоившись в новом пространстве, сообразительное дитя природы вычислило расположение корпоративной столовой, и тогда в жизни наступило заслуженное блаженство. Удача всегда сопутствует решительным и смелым, и потому, не побоявшись когда-то поставить на карту ни много ни мало жизнь, покорительница новых горизонтов нашла с этом мире обильные, регулярно пополняемые запасы еды, множество укромных мест, подходящих для вывода потомства, и почти совершенное отсутствие внутривидовой конкуренции. Последнее, кстати, заставило её лишний раз подумать о целесообразности продолжения рода, но инстинкт брал своё, и, не испугавшись-таки быть подвинутой с олимпа подросшими детишками, она присмотрела себе весьма средненького самца, с которым, за неимением особенного выбора и совершила полагающийся случаю акт.
Отложив положенные личинки, она собралась было отправиться в положенную зимнюю спячку, но зима в оазисе почему-то не наступала, и ленивая, поминутно засыпающая на полпути, теперь уже окончательно офисная муха на бреющем полёте от нечего делать совершала регулярный облёт подведомственной территории. Временами становилось действительно скучно, вследствие того, что поиски еды не составляли здесь сколько-нибудь серьёзного труда, а выполнив миссию размножения, делать стало и вовсе нечего, но она не унывала, зная что природа так или иначе возьмёт своё, и если даже зима никогда не настанет, а вместе с ней не придёт и долгожданная весна, вскоре из её кладки вылупится молодое, жаждущее потомство, и тогда уж точно станет решительно веселее. Пока же приходилось развлекать себя чем бог послал, и создатель данной вселенной, где из-за вечного тепла совершенно невозможно было нормально, по-мушиному, прикорнуть месяцев эдак на шесть, чтобы, проснувшись, с новыми силами ринуться к новым свершениям. Хотя в целом даже предательская медлительность не была здесь источником опасности: лишённая верхних звеньев пищевая цепочка сделала её венцом и хозяином местной фауны, так что и бояться-то стало нечего и некого. Более по привычке уклоняясь от не спеша пролетавших мимо предметов и не находя среди них мухобойки, она окончательно свыклась с мыслью, что попала в самый настоящий рай, где блаженство вечно, запасы неиссякаемы, а окружение безопасно. В принципе, это было вполне заслуженным даром за долгие месяцы отчаянной борьбы за существование, когда утром не знаешь, что будешь есть вечером, а из-за каждого угла норовит вылететь птица, или паук расставит свои смертоносные невидимые сети. Последнее, кстати, имело место и здесь, но в несколько урезанном виде: паутина встречалась редко, да и та регулярно уничтожалась высшей силой в угоду спокойствию избранных, так что попасть в неё и тем более там погибнуть могли лишь совершенные дегенераты, вроде недотёпы-брата папаши ее будущего семейства — разумная, впрочем, жертва во благо генофонда целого вида.
Сегодня был очередной день сурка, похожий на все предыдущие, наполненный сытным завтраком и обедом, спокойный и размеренный, так что всех переживаний было о том, чего бы такого особенно вкусного сожрать на ужин и где для разнообразия и пущего комфорта завалиться спать. Коротая часы вынужденного безделья, новоиспечённая Колумбиха исследовала очередной объект открытой ею волшебной страны, когда мощный, неожиданно быстрый удар размазал её внутренности по ровной тёплой поверхности. Бедняжка так и не смогла понять, как такое могло произойти на доселе безопасной гостеприимной планете, и, издав напоследок нечто подобное предсмертному хрипу, навсегда распрощалась с лучшим из миров. Иван, нашедший выход охватившей его вдруг ярости в расправе над подвернувшимся насекомым, под пристальными взглядами коллег поставил обратно на стол повисший на двух проводах монитор и, не удостоив никого объяснением, принялся равнодушно печатать сообщение, лишь процедив сквозь зубы: «Прощай, Глафира», — таким странноватым именем нарёк он почившую в бозе покорительницу навозных ям.
Ничто теперь не мешало ему претворить в жизнь давно обдуманный план освобождения от ненавистной зависимости, но пока всего лишь в теории. По опыту он знал, что удалить её просто так из жизни не сможет, и не только от того, что вечная близость любимого существа не даст ему смириться с потерей, но более уже страшась, как бы юное любвеобильное создание не нашло себе новой объект восхищения, что было далеко не трудно, учитывая внешнюю привлекательность, обаяние и начинавший уже просвечивать острый, пытливый ум. Как всякий, охваченный страстью, Иван преувеличивал опасность и в то же время недооценивал себя, но так или иначе угроза превратить постыдную, но всё же взаимную слабость в безответную любовь мало походила на решение назревшей острой проблемы. Опять же не того требовала его жаждавшая быть испытанной душа, но хотела проверки, калёного железа, которым так удобно выжигать на теле свидетельства былых подвигов, даже если противником был ты сам. Тут нужен был Аустерлиц задолго до того, как группа перейдёт от теоретических изысканий к конкретной практической деятельности, чтобы заранее сломить и растоптать в себе любую слабость и, убедившись окончательно в собственных возможностях, приступить к главному уверенно и твёрдо. В его положении невозможно было рано или поздно не сделаться максималистом, и теперь, находясь во власти неопределённости, Иван мечтал лишь об одном — снова уверенно и прямо смотреть вперёд. Его мир был исключительно чёрно-белым, в нём не оставалось места оттенкам цветов и красок, рождающим жалость, сострадание, гибкость и всё то, что и составляет по сути многогранную человеческую личность, он знал лишь чётко очерченные границы собственных — не добра и зла, их он и вовсе не признавал, но лишь истинного и ложного, иначе говоря, верного и нет.
Отпросившись у слегка опешившей от его напора начальницы и сославшись на неожиданно явившиеся на свет семейные проблемы в виде наркоманки-сестры, вляпавшейся в очередную передрягу, хотя та и была старше его на восемь лет и давно уже пребывала в законном и, что немаловажно, счастливом браке в компании к тому же троих детей, Иван ненадолго попрощался с любимой работой и отправился домой переваривать стремительный поток новой информации, по дороге следуя отечественной традиции, не забыв прихватить в ближайшем магазине пол-литровую бутылку сорокаградусного допинга.
Непривычный к крепкому алкоголю, сидя в душной комнате, он быстро напился и не в силах более противиться неудержимому порыву, упав на диван, забылся в нервной пьяной полудрёме. Скорое пробуждение ожидаемо не разрешило дилемму, равно как и не принесло сколько-нибудь облегчения, поэтому, сочинив на ходу историю про задержание всё той же сеструхи с несколькими граммами тяжёлых наркотиков и чуточку для верности порыдав, он выбил себе внеочередной отпуск до конца недели, который решил употребить на то, чтобы, вдоволь намучавшись сомнениями, всё-таки на что-нибудь решиться. Сознательно подтачивая силы регулярным приёмом спиртного, он в течение всего лишь полутора суток потерял счёт времени, сбив график, лишился сна и, рассматривая в зеркале опухшие мешки под раскрасневшимися глазами, ловил себя на успокаивающей мысли, что желает лишь окончания бесконечной пытки, мало теперь беспокоясь о средствах возвращения потерянного спокойствия.
В результате ему не составило особого труда купить поддельный, а, может, и настоящий рецепт на две упаковки фенобарбитала, и, придя домой, он пригласил Наташу на очередной посвящённый чему-то заманчиво-особому ужин, а затем принялся спокойно толочь их в подходящей большой кружке. Это несовместимое с предшествовавшими душевными переживаниями спокойствие сопровождало его с того самого момента, как он принял окончательное решение. Определённость всегда соблазнительна хотя бы отсутствием мук сомнения. «Страшно и весело», — повторял он про себя процитированное им когда-то по какому-то теперь совершенно далёкому и такому незначительному поводу, утопической идеи, ради которой он сейчас превращал таблетки в мелкий порошок. Иван позволял себе эти вспышки слабости, чтобы дать измученному сознанию минуты отдыха, и доводил себя этим подчас до настоящих рыданий, впрочем как бы действительно очищавших душу, стремительным потоком вымывающими из тебя хотя бы самую верхушку страшной боли. Он находился в каком-то полузабытье: с одной стороны, отчётливо сознавал происходящее, но при этом всё время ощущал нереальность окружающего, как будто во сне вдруг осознал, что спит и пытался растянуть осознанное сновидение как можно дальше, отчаянно ловя момент, чтобы, сознательно нарушая законы физики и природы, почувствовать себя больше, чем просто человеком. Так, наверное, ощущает себя решившийся в здравом и трезвом уме на самоубийство: понимая очевидность грубой материальной смерти, он, ещё будучи живым, тем не менее перемещается в какую-то метафизическую область, смотрит на себя со стороны, задолго до рокового выстрела или табуретки уже не чувствуя собственной телесной оболочки. Его сознание вступало в противоречие с действительностью и разрешить это не было ни малейшей возможности. Иван попытался вернуться в обычное состояние, судорожно встряхивая головой, будто пытаясь согнать сонную дымку и проснуться, но безрезультатно. Окружающее становилось всё более ватным и даже немного уютным, потом манящим, и тогда он вспомнил, что мучимый сомнениями, не спал уже больше двух суток: последним усилием воли растолок таблетки в однородный порошок, дотащился до дивана и отключился.
Проснувшись, когда уже стемнело, он увидел рядом её лицо — этот детский, полный непосредственности взгляд, который не просто верил ему, а вверился абсолютно во всём, забыв, а может, никогда и не знав, что такое собственная воля. Подчинился любимому существу совершенно, и, чувствуя свою беспредельную власть над этим юным ангелом, Иван вздрогнул при мысли о задуманном, но, не давая себе возможности опомниться и снова подпасть под действие предательских чар, лишь дежурно чмокнул удивившуюся подобной холодности девушку и, сославшись на обещанный сюрприз, вышел из комнаты. Бледный, чуть дрожащий, он протянул ей бокал с шампанским, который держал в правой руке, и тут же поймал себя на предательской мысли, что мечтает сейчас лишь об одном: что в предшествовавшем тумане перепутал и теперь держит стакан с отравой в левой, а значит, предназначенной ему, руке. Он ухватился за эту позорную, трусливую, низкую, но отчаянно спасительную мысль и, как приговоренный до конца ожидает чуда, заставил себя в неё поверить.
Секунды отсчитывались быстрыми ударам сердца, он провозгласил издевательский тост: «За будущее», уже и правда веря, что пьёт за её прекрасную, лишь начинавшуюся жизнь, лишённую больного фанатика, который сейчас убьёт себя, а вместе с собой и ту бесконечную ненависть, которая двигала им всё время, пока он сам не оборвал эту убогую нить Ариадны. Она улыбнулась: грустно, как улыбаются святые на иконах и, посмотрев на него, молча кивнула — его бросило в жар, потому что в этом лёгком воздушном наклоне головы он прочёл покорное согласие вкупе с отчаянным желанием понять или хотя бы осмыслить происходящее. Иван совсем забыл, что она нашла его спящим и имела сколько угодно времени, чтобы увидеть на кухне обёртки от лекарств. Наверное, она, несчастная, приняла его за чересчур решительного Ромео, поставившего целью лишить их обоих жизни по каким-то неизвестным, но уж наверное основательным причинам. Горько усмехнувшись этой злой иронии, он спокойно осушил залпом бокал и подошёл к окну.
«Почему нет», — подумалось ему, и этот глупый финал ставил характерную резолюцию на его бестолковую, что уж кривить на смертном одре, жизнь. Спать захотелось как-то очень быстро, и он молча лёг на диван, притянул к себе и обнял очевидно прекраснейшее создание на свете и спокойно закрыл глаза. «Однако не самая плохая смерть», — пронеслось в его затухающем сознании, и он спокойно провалился в небытие... чтобы поздним утром следующего дня открыть глаза и отдохнувшим после многодневной бессонницы мозгом в одно мгновение понять решительно всё. И то, что он не перепутал бокалы, а завалился спать просто от усталости, и что предпочёл вчера убить себя, лишь бы подарить жизнь любимому существу, а главное — то, что если бы не предательская мысль о том, что растворённый фенобарбитал достался именно ему, он никогда не смог бы сделать то, что в итоге сделал. А что же он сделал? Иван собрался с мыслями и попытался осознать, что произошло. Рассудок последовательно не принимал эту новую информацию, выплевывая её обратно в виде ступора дальнейшего мыслительного процесса. Всё, что пронеслось в его сознании, до этой точки было очевидно и потому ясно, но вот перед ним лежит спящая Наташа, и как-то слишком ровно вздымается при дыхании её грудь, так что почти не заметно, что она вообще дышит. Иван знал и безумно любил это выражение кротости и спокойствия на её спящем лице: она никогда в привычном смысле не ворочалась, а если и совершала во сне какие-то движения, то всегда как-то мягко и незаметно, так что никогда не будила, несмотря на его нервически чуткий сон. Он просто сидел и смотрел: минуту, час ли, два, он не мог сказать. Спасительные раньше рыдания не приходили, да и что могло теперь заглушить его боль? Вот сейчас, ещё немного, я пойму, смогу понять, что её больше нет. Не просто нет, её никогда больше не будет — ни здесь, ни где бы то ни было, и я не смогу даже знать, что она где-то далеко и пусть безмерно счастлива, забыв меня, но она всё же есть: единственное в мире существо, которое его полюбило — всей искренностью ещё детской неиспорченной души, и он вдруг отчётливо понял, что никогда не сможет смириться с тем, что она ушла.
Первым и очевидным желанием было последовать за любимой, но он всё-таки отбросил эту соблазнительную идею, с садистским наслаждением решив заставить себя до последней капли прочувствовать чудовищность того, что совершил. Этот неудавшийся Пол Пот спокойно отправил бы на смерть тысячи детей и даже не побоялся бы при случае показать личный пример стойкого партийца, всадив в юный затылок причитающуюся дозу его нового гуманизма, или, наоборот, спокойно подставил бы лоб под облечённую официальным правосудием пулю, но пережить её потерю он бы не смог. Эта грубая своей отчётливостью истина сделалась теперь лейтмотивом его сознания и существования в целом, и лишь неосознанное сослагательное наклонение, которым он теперь непременно сопровождал все мысли о ней, давало ему шанс ненадолго забыться и забыть о самом страшном, чтобы сделать что-то в далёком, безвозвратно ушедшем прошлом для него важное.
Ивану оставалось теперь лишь одно: закончить то, ради чего он убил её и себя вместе с ней, принести ей как можно большую человеческую жертву, а заодно и логично завершить свой жизненный цикл. В принципе, ничего сложного ему теперь уже здесь не представлялось. После того, что смог совершить с собой, в нём утвердилась спокойная уверенность, что он способен на что угодно, любое злодеяние, ведь именно грязная чёрная работа всегда в глубине души смущала его своей явно не теоретической составляющей. В возможности технического исполнения задуманного этот болезненный революционер и прежде не сомневался. Но если раньше Ивана в первую очередь волновал объект их первого акта возмездия, то сейчас в его надорванной душе не осталось места ни для чего, кроме глухой ненависти, вылившейся в острое желание отомстить — не важно даже кому — за свою поруганную жизнь. Не лукавя более с самим собой, он отчётливо сознавал, что выбрал предметом своего воздействия государственную машину уже больше автоматически, устало повинуясь логике заранее обдуманной идеи, но не более. Сейчас он с одинаковым рвением отправил бы на тот свет попавшихся под руку зажравшихся чиновников или подкинул взрывчатку в рядовой ночной клуб, лишь бы утолить свою жажду ненавидеть. Глупо, но он стал самым ярким доказательством своей когда-то раскритикованной Михаилом теории. Издевательски поздно пришло, наконец, его время: заняв положенное место лидера, переходить к главному.
ТРИУМФ ВОЛИ
Хотя де-юре и сотрудник ФСО, привязанный к стулу сорокалетний мужчина был ярчайшем представителем не самой уважаемой истинно пролетарской профессии водителя. Он весь дрожал от ужаса и страха, и пот обильно стекал с полысевшего лба по его дряблым бледным щекам ниже на жирную в складках шею, потом, теряясь в обильном волосяном покрове, уже менее уверенно тёк по впалой груди, чтобы лужами собраться на вывалившемся вперёд, похожим на холодец большом животе. Иван позволил себе отвлечься на картину отвратительного праздного в далёком прошлом мужского тела, но резкие мотания жертвы головой вернули его мысли в более практическое русло. Водила слишком явно задыхался, и его мучитель даже на минуту опешил: вынимать ли кляп изо рта, рискуя распространить по многоквартирному дому вопль: «Помогите», или дать ему задохнуться? Последнее перечёркивало смысл всей предыдущей работы, и, заговорщически приложив палец к губам, он вынул кусок застиранного полотенца, доселе исправно служившего гарантией немоты его протеже.
Тёркин — так окрестил его Иван, потому что того звали Василием, сделал пару глубоких вдохов, немного пришёл в себя и испуганно прошептал: «Я буду молчать», головой указывая на отложенный в сторону кляп. Из личного дела, сканированную копию которого неизвестно как раздобыл Сергей, Иван знал, что его Тёркин один воспитывает двух детей: мальчика пяти лет и восьмилетнюю девочку, в которых, после того как всё-таки выгнал откровенно блудливую жену, похоже, видел смысл собственного жалкого существования. Работая сутки-трое, он также подрабатывал бомбилой — профессия, определившая его сегодняшнюю участь, когда два с виду приличных трезвых клиента попросили отвезти его в сторону Бутово. Всё вместе и доставшаяся от почивших в преждевременной бозе родителей двушка давали ему сносную возможность поставить детей на ноги, дать при наличии удачи образование и тем оградить по возможности отпрысков от судьбы незадачливого папаши. И сейчас, связанный в собственной квартире, он больше всего переживал именно за них, а потому следующей его фразой и первым вопросом были: «Что с Ваней и Машенькой?»
— Не переживай, всё нормально, и так и останется, если ты, мой друг, будешь и дальше вести себя покладисто, — подобно герою гангстерского фильма, ответил Иван, ну так откуда же взяться более подходящей риторике у воспитанного на современном кино человека?
— Что Вам нужно? — на всякий случай на «Вы» спросил Тёркин неизвестного.
— А ты быстро соображаешь, — удивился Иван, — собственно, ничего особенного: завтра как обычно, но, правда, с нашим сопровождающим, спрятанным в кабине, повезёшь собирать снег по всяким государственным конторам, на начальном этапе установленного маршрута на светофоре подкинут тебе в кузов несколько мешков, а дальше всё сделает наш человек. Твоё дело как обычно: баранку крутить и поменьше думать — короче, не привыкать.
— Вы хоть понимаете, что Вам за это светит? — даже слишком угрожающе для связанного проговорил Тёркин.
— Вот уж точно тебя не касается. Твоя забота сейчас — здоровье и благополучие собственных чад, так что особо не хoрoхорься.
— Да пошёл ты, — больше автоматически ответил сорокалетний водила, как привык в этой жизни посылать всё и вся, что вызывало у него сколько-нибудь затруднения.
— Ванечка, говоришь, — Иван взял кляп, засунул его обратно в рот связанному и напутствовал, — ты бы дышал ровнее, а то если крякнешься от сердца, то и дочка нам тоже будет ни к чему.
Глаза Тёркина вперились в него отчаянно, но как бы ещё не веря. Он и не собирался упорствовать, а ляпнул так, по въевшейся привычке, и теперь мыча судорожно мотал отрицательно головой, стараясь вложить в свой взгляд как можно больше мольбы, но Иван не хотел его слушать. Он решил мстить всем абсолютно и вдруг почувствовал неимоверное желание причинить как можно большее страдание именно без нужды и к тому же совершенно невинным людям, может, чтобы дать им прочувствовать и разделить его боль, а скорее — чтобы в угаре бессмысленной чудовищной жестокости хоть ненадолго забыть свою собственную. Такой причудливый переворот совершило его сознание, когда даже величайшее горе не смогло дать ему очищающего сумасшествия и неприятия действительности, а сломившись о его волю к действию, заставило убивать.
Дети были заблаговременно связаны и находились в разных помещениях: девочка в спальне, а мальчик в ванной — предпоследняя услуга, не считая завтрашней, которую оказал ему Алексей, коротко бросив: «Дальше сам», после чего ушёл, оставив его наедине со своими призраками. Тот самый Алексей, который пару лет назад без разбора садил картечью по всем, не исключая и детей, обитателям дома, чей блудный отпрыск надругался над его любовью, теперь, по-видимому насытив кровью свою жажду мщения, предпочёл устраниться от самой грязной работы, боязнью которой так любил попрекать Ивана, но тот и не был против, решив до дна испить чащу отмеренных ему самим себе испытаний.
Он заглянул в ванную и увидел лежавшего на дне ребенка, который смотрел на него такими же глазами, как когда-то маленький, только прозревший котёнок, которого тот подростком решил четвертовать загодя приготовленной лопатой, дабы проверить свою стойкость и мужественность, которую отчего-то путал с жестокостью. Тогда он не смог закончить начатое и, кляня себя за бесхарактерность, еле удержался от того, чтобы взять приговорённого к голодной смерти на улице домой, позволив себе лишь принести тому блюдце с молоком, понимая, что лишь оттягивает неизбежное и было бы в тысячу раз гуманнее перерубить несчастный комок шерсти пополам. Но сейчас он просто молча пошарил глазами, увидел в открытую дверь туалета лежавший на самодельной полке молоток и спокойно взял его.
Сознание незаслуженно вырезало из его памяти дальнейшее, как будто боясь, чтобы переполненный ужасами мозг не отключился раньше положенного, и в следующее мгновение Иван обнаружил себя стоящим напротив в буквальном смысле на глазах седевшего отца, который не в силах был отвести взгляд от окровавленного орудия убийства.
— Девочку мы перевезли в другое место, а ты завтра всё сделаешь. Тогда с ней всё будет в порядке, обещаю. А теперь постарайся поспать, — то ли издеваясь, то ли искренно посоветовал он терявшему нить реальности Тёркину, — и без глупостей, лично мне терять нечего. Завтра утром зайду за тобой, а пока буду в другой комнате, — проговорил он, и всё-таки сообразив убрать молоток подальше от глаз рискующего сойти с ума отца, оставил его одного, выключив с идиотской заботливостью свет.
Он прошёл в другую комнату, где, никуда не увезённая, лежала намертво примотанная скотчем к кровати девочка, по счастью, ничего не подозревавшая, так как Иван оставил молоток в коридоре и, зайдя в спальню, первым делом нашёл школьную тетрадь и ручкой большими буквами написал: «Не переживай, с тобой ничего не случится. С папой и братом тоже. Так нужно для дела, завтра вас отпустят, но ты должна обязательно молчать». Девочка насколько смогла закивала, хотя при всём желании не в состоянии была издать ни звука, так как рот её был тоже заклеен клейкой лентой заботливым Алексеем, да и вообще была перепугана насмерть и старалась не подавать никаких признаков жизни. На мгновение отвратительная мысль упасть ещё ниже до самых пределов морального уродства и тем гарантированно застолбить себе место в самом жутком кругу ада промелькнула в голове Ивана, но он поспешил отогнать её подальше, почти боясь, чтобы эта новая жажда не возобладала над ним.
«Всё-таки есть во мне ещё что-то человеческое, — подумал он и сам не смог бы сказать, чего здесь было больше: радости или сожаления. — Что же, однако, есть признак истинного человека? — продолжал рассуждать Иван, стараясь за стройной формой монолога забыть реальность произошедшего. — Слабость сострадания или не знающая сомнений решительность?» — раньше он очевидно встал бы на сторону последнего, но после того, что произошло с Наташей, не то чтобы поменял убеждения, но сменил их вектор: теперь он согласился бы на что угодно, лишь бы вернуть время, когда был с ней, а там хоть бы и уподобиться трижды проклятому потребителю, но зато снова чувствовать это безудержное счастье, упиваться мгновениями жалкой бытовухи, ходить в кино, жрать, пить, гадить, но непременно чувствовать её рядом.
Иван начинал понимать, что надломленный, но сохранивший остатки рассудка и к тому же не боящийся смерти, превратился в опаснейший механизм, который поставит своей целью сеять страдание и разрушение до тех пор, пока что-то не прервёт его жизненный путь, и он уже желал этому поскорее совершиться, потому что несмотря на все пережитые ужасы, чувствовал в себе большую чем когда-либо энергию и понимал, что чем дальше, тем меньше сможет совладать с ней. Так же, наверное, не чувствовал преград Алексей, когда хищнически рыскал по городу в поисках убийцы, наблюдал, фиксировал малейшие детали и строил планы жестокого мщения, а что делать ему, который не может так же очевидно и просто выплеснуть свою боль, переплавив её в красивую достойную месть, но вынужден будет таскать её всю жизнь, которая теперь подчинена беззаветному служению чуждой, когда-то такой понятной и очевидной идее. Парадокс в том, что не разделяя и даже презирая теперь задачи их группы, он тем не менее будет в тысячу раз усерднее служить её целям, охотно сделав себя бессловесным послушным орудием какого угодно террора, потому что в этой холодной темноте Иван решил раз и навсегда отказаться от растлевающей силы собственной воли и просто мысли, коль скоро их стараниями потерял то единственное и главное, что стоило ценить.
До подъёма оставалось шесть с небольшим часов, и, выключив свет, он поставил на телефоне будильник и улёгся прямо на полу, стараясь заснуть или хотя бы забыться, но неожиданно проснулся ночью с самым банальным желанием помочиться, и эта сугубо бытовая подробность существования почему-то неприятно его поразила, как будто совершив столько злодеяний, он должен был превратиться в бога или хотя бы чёрта, но в любом случае лишенного грубых человеческих свойств. Он доплёлся в кромешной темноте до туалета, по дороге вспоминая схему квартиры, и, не разбираясь, включил оба выключателя. В закрытой ванной в ответ послышалось какое-то шуршание и незадачливый, как оказалось, убийца, приложил ухо к двери, чтобы получше разобрать то, что за ней происходило. Он вспомнил, что рот у мальчика был также заклеен и потому не было никакой возможности понять, что происходило, не заглянув в дверь. Воображение тут же заботливо подбросило ему картину окровавленной ванной и бьющегося в конвульсиях ребёнка, и он поспешил убедить себя в том, что, теперь уже не важно, умрёт мальчик или нет, потому что дело сделано, и папа-водитель завтра послушно исполнит всё от него требуемое. Может, он и вовсе ничего с ним не сделал, поспешил было Иван успокоить себя, но в памяти всплыл окровавленный молоток, и он предпочёл успокоить себя надеждой, что юный тёзка как-нибудь сам собой выживет и даже пообещал себе после выполнения операции сделать анонимный звонок доблестной скорой, хотя было очевидно, что раньше тех ворвутся в квартиру ребята из чуточку другой конторы. Тут Иван подумал, что дети смогут, наверное, составить его фоторобот, и это следовало бы предотвратить — невинная формулировка, за которой скрывалось нечто большее, но он почувствовал себя чертовски усталым, плюнул на всё и поплелся обратно спасть, забыв, для чего вообще вставал. Уже засыпая, он вспомнил об отпечатках пальцах и только тогда понял, что на его руках всё время были две пары обтягивающих латексных перчаток, которые выдал ему Алексей, и что если бы не прозорливость подельника, он не предусмотрел бы даже эту очевидную деталь. Выходило, что он не такой уж хороший мокрушник, и на приятной волне самобичевания и презрения Иван снова уснул.
Поспав совсем немного, он тем не менее проснулся сам, за двадцать минут до установленного времени, почувствовав себя отдохнувшим и удивительно бодрым, что было несколько странно, учитывая произошедшее ночью. Его мучил голод, приятно напоминая, что с позиций его организма всё, что случилось накануне, не имеет такого уж сакраментального значения, а потому стоит плюнуть на всё, доделать быстрее начатое, чтобы после заслуженно вкусно позавтракать и жить дальше. Утро было разительно мудрее вечера и, подхватив эту новую жизнеутверждающую волну, Иван почти подбросил себя с пола. Девочка на кровати спокойно спала, видимо, не в силах больше бояться, и вчерашний убийца тихо поднялся и только что не на цыпочках вышел из комнаты, аккуратно закрыв за собой дверь.
Желание закончить всё быстрее только нарастало, к тому же приятно грела мысль, что его часть работы почти закончена, и завершить акцию, а вместе с ней, весьма вероятно, и собственную жизнь надлежит уже Алексею. Он было поймал себя на этой эгоистически трусливой мысли, но тут же успокоил, логично рассудив, что роли были распределены заранее, и сейчас каждый из них являл собой послушный винтик единого механизма, в котором нет места самодеятельности. Но как всё-таки прекрасно это сознание того, что сегодня он наверняка не умрёт. Последнее придало ему вдруг какую-то невероятную энергию, и он, напевая «Трам-пам-пам», с улыбкой на лице вошёл в другую комнату.
Удивительно было наблюдать перемену, случившуюся в Тёркине за эту ночь — пусть и заметно постаревший, он приобрел черты какой-то одухотворённости: страдание превратило убогого водилу в олицетворенную мужественность. Это было всё то же жирное тело, дряблые щеки, отвратительно выпиравший кадык, но в глазах его теперь горел огонь прямо-таки мученичества. За одну короткую ночь он успел потерять сына и смириться с неизбежностью собственной смерти ради дочери, и удивительно, насколько другим был этот привязанный к стулу человек. «Как, оказывается, просто из ограниченного, способного лишь жевать существа сделать человека с большой буквы, — глядя на Тёркина, размышлял Иван. — Вот он, значит, каков рецепт и реагент в одном флаконе: дайте только настоящую трагедию, и человек либо надломится, либо покажет казалось бы навсегда исчезнувшую силу духа».
Только теперь Иван понял всю глубину мысли их недавнего лидера. Не нужно по сути никакой идеи, а необходимо только пустить невинную кровь и заставить перешагнуть через неё, как пришлось сделать ему самому, и тогда ты никогда уже не забудешь чувство эйфории собственной решимости и выполненного долга, потому что истинная ценность совершенного определяется не расплывчатым набором достигнутых пунктов, но единственно количеством приложенных сил или размером принесённой жертвы. Вот почему Вторая мировая война для нас — величайший подвиг, а для американцев — просто летопись солдатской доблести. Легко доставшаяся победа не носит на себе отпечатка страдания, потому что досталась не потом и не кровью. Кровь — это магическое слово, в котором скрыто столько беспредельной власти. Вот он обагрил ею свои руки и уже целое утро, как не вспоминает о той, которую потерял, смысле его почти ушедшей уже жизни; да и жертва эта перестала казаться такой уж великой, глядя на горящие смертельным огнём глаза несчастного отца.
Тот, к слову, сидел напротив человека, к которому испытывал какую-то животную ненависть, и смотрел, как Иван с блуждающей улыбкой размышляет о чём-то своем, как будто даже и забыв о его существовании. Тёркин, милый безобидный папаша-неудачник, обожающий своих чад, предавался сейчас почти эротическим по силе видениям, в которых почему-то зубами разрывал плоть этого ублюдка, выплевывая окровавленные куски мяса прямо ему в лицо: испуганное, дрожащее и такое приятное своей беззащитностью. Ярость закипала в нем, и вот уже разум подкинул новый образ связанного мучителя, такого же как он сам, незадачливого отца, и вот он уже заносит молоток — нет, топор! над головой его вы****ка и с безумным отчаянным воплем обрушивает тому на голову. Слышится хруст, какое-то шипение, но он боится смотреть вниз, предпочитая наслаждаться разглядыванием папаши. Какая-то возня у него в ногах… неужели даже в мыслях его преследуют неудачи? Что за проклятый рок. Надо лишь повторить, ещё один раз — и всё кончено, вспомни о своем сыне, давай, тряпка, будь мужчиной, — подзуживал себя Тёркин, но вот уже воображаемый Раскольников разжал пальцы и топор с грохотом упал на пол, да и не брал он его вовсе, отмотав плёнку назад и довольствовавшись долгой мучительной смертью этого выродка; не стал же бы он и вправду уподобляться ему.
Разрезав скотч и освободив как-то обмякшего вдруг Тёркина, — Иван почему-то знал, что тот ничего не выкинет, хотя и сам не смог бы сказать, откуда взялась у него эта спокойная уверенность, он жестом приказал ему молчать, тихо сказал: «Одевайся быстро и удостоверение не забудь». Почти по-домашнему, как разбредающиеся поздним вечером подвыпившие гости, чуть потолкавшись в прихожей, они вышли в холл и пошли по настоянию Ивана вниз пешком, по пути встречая такие неуместные своей обыденностью признаки человеческого существования: консервную банку, переделанную умельцем под пепельницу, пивные бутылки и даже целый натюрморт из оставленных на высоком подоконнике двух бутылок из под портвейна, до капли пустой трехлитровой полиэтиленовой бутылки газированной отравы с самонадеянной надписью «Пиво» и не до конца обглоданных остатков курицы гриль, столь даже помпезно завершившей свой жизненный путь. В этом последнем обстоятельстве участники фуршета, по-видимому, находили некоторый аристократизм, оставляя изрядную долю мяса невостребованной, как будто утверждая этим свой высокий социальный статус: не нищие же какие, кости-то обгладывать.
Ещё несколько этажей, и, провожаемые чередой почтовых ящиков они вышли во двор, сели в небрежно припаркованную вчера трясущимся от страха Тёркиным машину и поехали к метро. По дороге Иван спокойно и подробно объяснил нехитрую последовательность действий, а также — где именно подбросят ему дополнительный груз и подсядет сопровождающий, на прощание посоветовав выполнять всё как можно спокойнее, а на любые вопросы о чём-то необычном в облике или поведении коротко отвечать, что порядочно вчера нажрался какой-то дешёвой дряни и, похоже, отравился, потому как два утренних часа провел в обнимку с унитазом. Легенда в нашей стране поистине универсальная и, главное, удобная, поскольку избавляет от дальнейших расспросов движимыми сочувствием и пониманием сослуживцами: кто ж у нас не побывал в такой же неуютной шкуре. «А ты, конечно, мужик стойкий, не выдашь, — зачем-то сказал он ему, уже выходя. — Насчёт дочери не переживай, волоса с неё не упадет, только не глупи. Да и с сыном я тоже тебя малость нагрел», — в припадке человеколюбия захотелось почему-то соврать уже выходя Ивану, но взбодрившейся рассудок грубо оборвал этот порыв, отправив правой руке указание громко хлопнуть дверцей гордости отечественного автопрома и издевательски приветливо помахать рукой вслед.
В соответствии с изначальной договорённостью и в интересах конспирации Иван должен был после выполнения своей части сообщить об этом Алексею, «забыть» мобильный телефон на видном месте, добраться на метро до конечной станции, поймав машину, доехать до ближайшего райцентра Московской области, а оттуда уже автобусом до соседнего с областью региона, в столице которого и проживать неделю, ожидая отправленного на е-mail шифрованного сигнала к сбору. Все эти действия были когда-то продуманы и даже записаны педантичным Михаилом, который теперь, в момент наибольшего триумфа, был отстранён от управления процессом и может быть, даже и проговорён в дальнейшем: последняя сделка Ивана со своей совестью, которая когда-то ещё имела над ним власть. Вопрос этот подлежал вотированию на первом собрании уже официально после сегодняшней акции функционирующей группы, которая, к несчастью, поредела. Они потеряли Михаила, что было, наверное, до некоторой степени даже закономерно, иначе зачем же революция независимо от обстоятельств вот уже сотни лет неизменно пожирает своих детей. Значит, есть в этом какой-то глубокий потаённый смысл, и доводить стоящую идею до ума всё же проще пусть чуть поверхностным, но зато более приземлённым деятелям, лишённым порывистых крайностей, так свойственных всем творческим личностям.
Что смущало его гораздо больше, так это неизбежность потери ещё и Алексея: и хотя они условились, что тот сам, смотря по обстоятельствам и степени, так сказать, готовности водителя примет решение, сопровождать ли ему машину до конца или заблаговременно выйти, для чего взрыватель был снабжен таймером с пятиминутной отсрочкой, Иван понимал, что жажда жизни если и могла пересилить в Алексее, то лишь перед лицом безысходности смерти в следующее мгновение, а потому всё тот же предусмотрительный Михаил взял с того обещание в любом случае включить таймер, проехав условленную точку невозврата. С высоты своего безопасного положения представлял теперь Иван, как их решительный практик, наверное, вдруг отчаянно полюбит жизнь, когда на его часах останутся считанные секунды, и может быть даже закричит или просто обхватит голову руками, поняв вдруг, какую непростительную ошибку совершил всего лишь несколько минут назад, сознательно упустив последнюю возможность сойти с начинённой смертью машины.
Он, Иван, не сделает теперь подобной глупости, потому что даже лишённый единственной любви всей своей жизни, он вдруг заново обрел её смысл, смыв с себя излишнюю меланхолию потоком невинной крови. Всё так же отчётливо понимая, что в его существовании никогда больше не будет самого главного — той, которую сам отправил в небытие, он вдруг тем не менее почувствовал жажду жить дальше, как будто в глазах страдающего отца нашёл ответ какой-то на главный вопрос. Всё вокруг неожиданно обрело цвет, краски, вкус и смысл, стоило лишь почувствовать едва уловимое дыхание смерти, хотя бы и он сам был накануне её воплощением. Выбирая между невинной жертвой и её убийцей, Иван слишком очевидно теперь предпочёл бы последнее и жил бы дальше, вместо того, чтобы стоически встретить конец. Он вспомнил о чувстве голода, и желание вкусно поесть пересилило и затмило в нём всё остальное, и тогда с чувством радостного отрешения от проблем он открыл дверь в ближайшую сетевую кафешку.
Заведение обещало страждущим посетителям на завтрак омлет, блинчики, оладьи и ещё целую вереницу маленьких жизненных радостей, которые мы незаслуженно пропускаем мимо, часто превращая их в безвкусный перекус на скорую руку, придавая своему и без того подчас блеклому существованию ещё больший оттенок прохладной серости. С самого утра Иван почувствовал уже, казалось, давно забытое детское ощущение лёгкости и полёта, причины которого не мог себе объяснить, да и не пытался особенно, предпочитая наслаждаться подаренной неизвестно за какие заслуги воздушностью бытия. К нему подошла официантка, по виду неопытная и не слишком обходительная стажёрка, но её тусклый взгляд не мог изменить направление мыслей придурковато улыбавшегося клиента, которому в это хмурое, в общем-то, утро было легко и хорошо.
Он с удовольствием пролистал бедненькое меню, заказал без разбору всё подряд и уже решил запить всё это стаканом какой-нибудь приторно сладкой отвратительной дряни, но тут же внутренне заохал, представив, какой неприятный переполох совершит в его желудке это торжество биохимии. «Нет, нам такое совсем нельзя, у нас животик и так не в порядке», — до нежности заботливо обращался он к своему пузу, в подтверждение этих слов даже немного его погладив. «Что бы нам такое выпить, чтобы вкусно, и не заболеть», — продолжал он игривый диалог со своим кишечником, когда подумал, что так, наверное, охая и облизываясь в кругу домашних, выбирал себе блюдо на ужин комендант какого-нибудь Дахау, проявляя к своему пищеварению тем больше заботы, чем меньше внимания он уделял воплям тысяч обреченных на газовые камеры вверенного ему объекта. Но вместо того, чтобы показаться отвратительной, эта мысль почему-то очень позабавила Ивана, и он начал чуть слышно подхихикивать: достаточно, впрочем, отчётливо, чтобы привлечь внимание проходившей мимо официантки, которая, однако, взглянула не него скорее автоматически, без тени интереса, поскольку за свою хоть и недолгую карьеру в отечественном общепите насмотрелась уже всякого.
Иван продолжал довольно улыбаться, когда ему частично принесли заказ, и он счёл нужным повторить уже вслух свой последний вопрос официантке, на что та быстро нашлась, ответив: «Апельсиновый фреш, уж точно не заболеете». «Благодарствую», — ответил довольный клиент, тут же порешив оставить сообразительной барышне чаевые не столько за удачный выбор, сколько за быстроту реакции и решительность — качества, которыми он не раздумывая наделил сию доблестную труженицу тряпки и подноса. Вообще мысли его начинали как-то путаться, он увидел перед собой принесённую еду, подумал — зачем ему это, но тут же накинулся жевать всё подряд, не разбирая вкуса и смешивая сладкое с чем-то явно перчёным, но разбираться было лень, хотелось поскорее закончить и спокойно подумать о чём-то важном.
Главное, что-то главное упустил он этим утром, пока напутствовал Тёркина, прощался мысленно с Алексеем и радовался тому, что останется жив. Она. Она больше не сдавливала ему грудь, не заставляла время от времени остервенело хватать зубами запястье, чтобы с силой сжать, и тогда накатывающая волна боли вот-вот хоть ненадолго, но всё-таки затмит ту, другую — тоску. Всё ещё запихивая в рот еду, Иван никак не мог понять, что произошло с ним сегодня утром, чем было это новое ощущение свободы: избавился он от чего-то или что-то важное потерял? Ему было поразительно легко после этих долгих часов наедине с собой и мыслями о ней, но теперь, когда настало, казалось бы, время праздновать освобождение и открытую дорогу к новой жизни, он почувствовал себя отчаянно одиноким без покинувшей его боли.
«Неужели я так привык к страданию, что оно сделалось для меня потребностью? — продолжал он размышлять сам с собой. — Выходит, боль было единственное, что мне от неё осталось. С ней я мог бы прожить всю жизнь, нести её в сердце, перекраивая в ноющую тоску, которая так приятно скрашивает одинокий вечер, или в буйную радость на грани срыва, когда любым способом пытаешься продлить недолгую агонию минутного счастливого забвения, наверняка зная, что наутро память вернётся снова, да всё что угодно. Я сделал бы её путеводной звездой своей ненависти, и её нежный образ помог бы мне перешагнуть через что угодно, потому что стоило бы мне только вспомнить её улыбку, как жалость и сострадание превращались бы для меня в малознакомые термины из Ожеговского словаря. Она дала бы мне силы не чувствовать сомнения и страха. Да, именно страха — с ней я не боялся смерти, я где-то даже ждал её и потому был опасен и непредсказуем, а теперь я лишь начинающий ремесленник, трясущийся за свою жалкую шкуру. Ещё вчера мне не пришло бы и в голову радоваться мысли, что в кабине со смертью решено сидеть Алексею, а сегодня я чуть только не похрюкивал от удовольствия, представляя, как он ужаснется реальности предпоследнего мгновения, когда поймёт, что в следующую секунду не будет уже ничего. Его мир исчезнет, а ему нет до этого совершенно никакого дела, вот его сила, которой у меня нет больше. Куда пропала моя обречённость и откуда взялась эта совершенно неуместная жажда жизни? Неужели это и есть страх? Впервые столкнуться с чем-то стоящим и тут же убежать — это ли достойно мужчины, этой ли чести я так искал?» — Иван продолжал судорожно размышлять, но неосознанно резким жестом попросил у официантки счёт, и не успела она ещё подойти, как он уже достал бумажник и трясущимися руками стал отсчитывать купюры. Чаевые выходили слишком даже большие, но сдачу ждать не хотелось и, провожаемый удивлённым его щедростью взглядом, он быстро вышел на улицу.
От недавнего радостного сознания выполненного дела не осталось и следа, и он почти сбежал вниз по ступенькам перехода, спустился в метро и сел в идущий из центра поезд. Его легкомысленная выходка могла стоить ему времени, которое понадобится машине, чтобы доехать до места, и тогда одним из первых отчаянных и по большей части бессмысленных действий будет, возможно, усиленная проверка всех въезжающих и выезжающих из города, которая вряд ли могла дать существенный результат, но нечто подсказывало Ивану, что выражение его лица сейчас далеко от холодной сосредоточенности, а привлечь внимание в такой ситуации могло быть непростительной, если даже не смертельной ошибкой. Время, как всегда в таких случаях, тянулось издевательски медленно, и он с тоской думал о двух станциях, отделявших его от конечной, которые предстояло проехать в состоянии этого непонятно откуда взявшегося мандража.
К тому моменту, как он вышел из дверей метро, его уже всерьёз колотила самая настоящая дрожь, и, презрев указания Михаила брать только попутную и к тому же не первую машину, он ринулся к стоящей рядом с выходом, неразличимого от грязи цвета девятке с шашечками на торпеде и уже дернул ручку двери, когда услышал сзади повелительное: «Не спешите, гражданин». Его бросило в жар, потом в холод, и он отчётливо услышал, как постукивают во рту его зубы. Он плотно сжал губы, как будто это могло унять предательское движение челюстей, и на обмякших ногах повернулся на звук голоса, зачем-то натянув на стиснутые губы идиотскую улыбку. Перед ним стоял некто в штатском и спокойно улыбался, глядя на разыгрывающуюся перед ним сцену. Наверное, такому как он, часто приходилось заставать кого-то врасплох, и этот страж порядка не слишком-то и удивлялся, казалось, даже улыбался, рассматривая трепыхавшегося будущего осуждённого. Почему-то он молчал — то ли стараясь этим довести подозреваемого до нужной кондиции, то ли просто упиваясь своей властью карать и миловать простых смертных — тоже ведь люди, отчего же им не потешить малость своё тщеславие.
Иван насколько мог твёрдо решил использовать это время, чтобы как можно больше привести в порядок свои мысли, задушить или хотя бы приуменьшить так отчётливо выдававшую его дрожь и вообще придать себе вид удивлённого обывателя, для чего зачем-то стал смотреть чуть в сторону от сыщика, именно так почему-то представляя себе в подобной ситуации поведение спешащего на работу и озадаченного непредвиденной задержкой законопослушного трудяги. Михаил сознательно не продумывал детали поведения при аресте, так как по умолчанию считалось, что принимая во внимание их милые шалости, система не постесняется использовать все доступные методы активного следствия для получения требуемой информации, а потому любого раскрытого члена группы решено было по умолчанию считать рассказавшим на допросе всё, и дальнейшие действия пятёрки должны были учитывать это как данность. Иван в своё время больше всех возмущался такой априори унизительной характеристике, которую Михаил дал им всем, равно как и будущим членам, но сейчас должен был признать, что некоторое разумное зерно в этой категоричности всё-таки было. Он продолжал смотреть в сторону уже где-то полминуты, когда вспомнил, что хитрый шпик даже не представился и не предъявил ему никаких документов, работая исключительно на эффект и одним лишь этим косвенно утверждая виновность задерживаемого: обычный, ни в чем не повинный человек не станет пасовать перед одним лишь начальственным окриком, а в его конкретно случае это и вообще был просто вопрос. Вдохнув воздух и тщетно надеясь унять этим маневром дрожь и предать уверенности голосу, Иван хотел сказать: «Что Вам нужно», но почему-то в последний момент промямлил сквозь дрожащие зубы: «С кем имею честь?»
— Что? — делая вид, будто не слышит, продолжая издевательски улыбаться, только и ответил его мучитель.
Нужно было бы спокойно повторить только что сказанное, но какой-то излишне литературный стиль этой фразы вдруг показался Ивану неуместным и вообще надуманным. Он явно переигрывал, нужно было срочно выходить из этой затруднительной ситуации, хотя бы просто заставить их, ведь наверное там несколько, просто скрутить его и запихнуть в машину, и тогда они повезут его на допрос, и это даст ему столь необходимое время, чтобы собраться с мыслями, которые одна за другой громоздились в его голове: где они просчитались, кто мог их сдать и светит ли ему за это самое страшное? Он вспомнил окровавленный молоток, и тут уж его совершенно обуяла паника: если эти изверги дали им совершить все задуманные зверства, только чтобы достаточно скомпрометировать, страшно представить, что они способны сделать с ним. Иван резко рванулся, хотя его никто ещё и не держал, повернулся снова к машине и каждую секунду ожидая удара сзади, открыл дверцу, сел на переднее сиденье и сказал водителю: «Поехали». За рулём восседал, по-видимому, опытный бомбила, давно променявший родную Бухару на негостеприимную Москву, а потому лишь молча завел двигатель, включил скорость и плавно тронулся, поехав вперёд по дороге, на которой был припаркован. В маленькое боковое зеркало Иван безуспешно пытался разобрать сзади какое-то движение, напоминающее погоню, но потом логично рассудил, что проследить машину не составит им малейшего труда, да к тому же за рулем мог вполне сидеть такой же штатный кадр ГБ. Последнее, конечно, вызывало сомнение — очень уж натурально попахивало и в машине и от её хозяина, но то, что он далеко как ещё не свободен, сомнений не вызывало.
— Так куда едем, начальник? — добавив голосу сколько мог уважения, спросил таксист. Он уже увидел, что клиент созрел гнать куда-то безотлагательно да к тому же находился в каком-то подавленном состоянии, и всё это вместе говорило опытному водиле, что сегодняшний день уж точно принесёт ему неплохой заработок. Иван назвал город, и в ответ полилось ожидаемое нытьё про долгую дорогу, перспективу возвращаться по пробкам, но, не ответив ни слова, он лишь достал из бумажника три тысячных купюры, положил их на панель и демонстративно уставился в окно. Шустрое дитя степей быстро оценило ситуацию, схватило рискующие упасть на пол бумажки и, проникнувшись уважением к барской небрежности, с которой расстался с деньгами пассажир, довольно вцепилось обеими руками в баранку.
Столь желанная ещё недавно передышка была получена, но теперь он толком не смог бы сказать, чего именно ему нужно было от этой временной, безусловно, задержки. Говоря языком Штрилица, это был провал, с той лишь разницей, что в конце сцены не будет режиссерского «Снято» и вместо увенчанного лаврами Тихонова, отправляющегося в свою гримёрку, наличествовал подавленный горе-террорист, не успевший толком и начать свою деятельность, как потерпел совершеннейший крах. Он попытался спокойно обдумать ситуацию: им очевидно дали себя скомпрометировать, не удовольствовавшись просто стенограммой разговоров и громких заявлений; безусловно, это было логично. Но почему было не прекратить их деятельность на моменте захвата Тёркина и его семьи: это само по себе, учитывая действия в составе, как в таких случаях говорится, организованной преступной группы и вкупе с их программой тянуло на порядочный срок, так зачем же было давать ему возможность расправиться с ребёнком? А смерть Наташи — чем не повод прикрыть их лавочку, быстро и при желании тихо. Может быть, наоборот, требовалось громкое резонансное дело, и им специально дали развернуться и, наверное, позволят ещё и закинуть в кузов взрывоопасные мешочки, прежде чем доблестные чекисты получат команду «Фас». Таким образом всё будет выглядеть сверхблагородно, а власть получит моральное право ещё подзакрутить гайки, прикрываясь борьбой с этой новой разновидностью общественного волеизъявления.
По сути, всё, казалось, складывалось в единую мозаику, и оставалось прикинуть, кто из остальных членов подрабатывал сексотом. Тут возникало некоторое затруднение, потому что двое из трёх могли иметь мотив, а сам Михаил последнее время как-то поразительно быстро, хотя и не без его, Ивана, помощи, самоустранился от руководства группой и как-то вообще потерял чувство реальности, ничуть, впрочем, не переживая за свою судьбу и не пытаясь скрыться от рук очевидно решительных бывших товарищей. Но ведь и Сергей мог под давлением папаши сходить покаяться на Старую Площадь, и в награду за свой патриотизм, да при помощи отцовских денег получить отпущение грехов. Впрочем, стоило учитывать, что родитель, воспитанный в атмосфере отечественной действительности, вряд ли был бы столь недальновиден, что позволил столь страждущим, как чекисты, товарищам заиметь на себя пожизненный компромат и скорее отправил бы нерадивого сынка пожизненно в Европу или Штаты, чем стал бы наживать на свой немолодой уже морщинистый зад такой очевидный геморрой. Алексей тоже подходил лишь теоретически: можно было предположить, что когда-то он получил индульгенцию в обмен на будущее сотрудничество и, благодаря членству в группе, получил возможность променять свою пожизненную зависимость на погоны и ордена, которые вероятно получат раскрывшие их кружок по интересам слуги режима, но снова картина выходила как будто притянутой за уши. Слишком много требовалось совпадений, чтобы его теоретические выкладки приобрели характер реально происходившего, а потому единственным подозреваемым оставался Михаил. У того был и мотив — очевидное последнее время желание выйти из группы и возможность безболезненно совершить задуманное, и достаточно здравого смысла, чтобы увидеть в этом редкую возможность почти безболезненно спрыгнуть с летящего на всех порах поезда.
Пока Иван продолжал обдумывать ситуацию, они уже выехали из города, провожаемые на посту ДПС равнодушным взглядом скучающего инспектора, и теперь продвигались чуть быстрее, наблюдая на противоположной стороне уныло стоявшие в бесконечной пробке машины. Очевидно не имело смысла проверять наличие слежки, и, покончив с размышлениями на тему подлости их бывшего лидера, Иван решил подумать о более насущном и важном, то бишь о собственной скромной персоне. Ситуация выходила в целом неприятная: оба убийства, считая бокал любовной смеси для Наташи, были делом его рук, и это само по себе грозило отправить его поостыть лет на пятнадцать строгача с милой формулировкой «детоубийца», то есть фактически в небытие. Остальное на фоне данного веского аргумента как-то сразу потеряло остроту и актуальность, а потому Иван решил с максимальной пользой, сиречь удовольствием провести оставшиеся несколько часов свободы и для начала попросил водителя заехать в показавшийся впереди придорожный Макдоналдс.
В очереди было лишь две машины, и, доехав до кассы, Иван, несмотря на совсем недавний завтрак, дал полную волю неумеренности своих желаний, заказав изрядную кучу по большей части сладкого и даже щедро предложил водителю поучаствовать в его пиршестве, хотя тот почему-то вежливо отказался. Нагрузившись сверх меры холестерином, они продолжили свой путь и, заставив всё пространство яркой упаковкой соблазнительных яств, Иван принялся за трапезу. На этот раз он ел не спеша, пытаясь насладиться каждым кусочком, растягивая удовольствие и в полной мере наслаждаясь дорогой, которая, как известно, куда милее под мерный хруст чего-нибудь сочно-жирного или мягко-сладкого. Желудок приятно раздувался от наполнившей его однородной массы, тянущей на пару суточных норм калорий, но он продолжал, чувствуя, как его начинает уже клонить в сон. Вот уже звуки стали отходить на второй план, превратившись в мерный гул под аккомпанемент гудения мотора, серые краски за окном потускнели ещё больше, в голове закрутились странные мысли, и всё ещё держа в руке стакан с коктейлем, насосавшийся как паук мушиной крови Иван неожиданно громко захрапел.
Ему снился однокурсник Вовка, добрый наивный сибиряк, с которым они так любили когда-то нажраться в расцвете бурной молодости и пошляться в полувменяемом состоянии по молодёжным, то есть дешёвым, московским клубам в поиске девушек для знакомства с последующим приглашением в гостеприимную комнату в общежитии — как будто в самой общаге мало было доступных и податливых дам. Володя представлял из себя тот редко встречающийся тип русского человека, который отличается настоящей жизнерадостностью, не угасающей даже хмурым похмельным утром. Он был действительно добрый, на взгляд Ивана, даже чересчур, прощая иногда то, что прощать бы не следовало, но то ли настойчивости не хватало ему, чтобы всерьёз обижаться, то ли лёгкость была в принципе свойственна его натуре, но Володя являл собой иногда пример прямо-таки христианской добродетели, настолько был незлопамятен, щедр и неизменно гостеприимен. Неожиданное вторжение в его мир полупьяного товарища с полным до краев полиэтиленовым пакетом, наполненным пивными бутылками, замороженными пельменями или другой нехитрой закуской никогда не вызывало в нём ни антагонизма, ни хотя бы желания как-то ограничить друга в будущем и воспринималось не иначе как приятный сюрприз, как если бы Иван был в меру привлекательной девушкой со своим к тому же пойлом. Они, кстати, редко ограничивались пивом и в большинстве случаев заканчивали вечер одинаково: в компании симпатичных жительниц того же корпуса общаги, но непременно предпочитая чоканье стаканов объятиям партнёрш, до которых дело если и доходило, то уже к моменту совершенного осушения посуды. И тогда попытки перевести вслед за собой в горизонтальное положение сидящую под рукой даму редко имели успех — может, от того, что слишком вяло тянули они за собой в царство нежности и ласки незадачливых девушек, или перспектива предаваться любовным утехам синхронно с подружкой на соседней кровати смущала их тонкие натуры, но скорее — трезвое разумение, что насквозь пропитанный спиртом прекрасный принц всё равно вырубится на полдороге, так что стоит ли тогда вообще начинать марафон?
Не признаваясь в этом друг другу, они относили эти неуспехи на счёт собственной непривлекательности, даже не подозревая истиной причины любовных неудач, но никогда не зацикливались на этом, предпочитая всё утро покатываться со смеху, вспоминая уморительные, а таких неизменно было множество, подробности вчерашнего вечера. Они так и прошли весь институтский путь рука об руку, пока диплом о высшем образовании не заставил закадычного друга вернуться на малую родину, где под влиянием тысяч разделяющих километров он как-то быстро потерялся, не в силах противостоять столь существенному обстоятельству, хотя, говоря по правде, первый пропал из поля зрения всё-таки Иван, потому что движимый каким-то непонятным инстинктом Володя несуразно быстро женился и, по слухам, обзавёлся даже ребёнком, незаслуженно превратившись в понятии бывшего друга в абсолютно новый тип человека, именуемый отцом семейства, а потому неспособный более на юношеский пыл и размах.
И хотя на самом деле неспособен стал сам Иван, он продолжал уверять себя, что расстояние вкупе с обременительностью семьи являются достаточными причинами, чтобы отгородиться от студенческого друга, и когда последний, уже перебравшись в Москву, несколько раз приглашал его встретиться — с однокурсниками или просто посидеть где-нибудь вдвоём, бывший дружок просто грубо откосил от всех предложений, так что даже необидчивая натура Володи махнула на него рукой, вычеркнув из памяти и удалив из телефонной книжки. Иван попытался во сне представить, каким бы он увидел сейчас друга юности: рано начавшим стареть мужем и отцом, с каким-нибудь чётко уже обозначившимся пивным пузиком, потускневшим взглядом и вечными разговорами о тяготах и лишениях вперемежку с редкими яркими экскурсами в глубину студенческой памяти, пока толстеющая жена укладывает ребёнка спать и потому не сидит с ними на кухне. Он обрисовал себе это именно таким образом скорее потому, что так легче было смириться с потерей друга, которого когда-то удалил из своей, казалось, набиравшей обороты жизни, предпочтя ему общество молодых перспективных эрудированных коллег, которые умели с претензией на интеллигентность шутить, могли высокомерно осмеять новую работу известного режиссёра или постановку претендующего на громкое имя театра, и уже одним этим дарили обновлённой натуре Ивана больше радости, чем бесхитростный и, как тогда стало казаться, скучный, друган-троечник из прошлой жизни.
Когда стал он предпочитать тщеславие интересного знакомства ценности истиной дружбы человека, на которого к тому же можно было положиться — удивительно редкий в наше время дар, было не слишком и важно, потому что возврата в реку прошлого Иван не желал и не видел, считая недостойным мужчины ворошить ушедшее в угоду несостоявшемуся будущему и неудавшемуся настоящему. Но почему-то сейчас, перед лицом обрушившихся на него суровых испытаний, открытая искренняя улыбка Володи влекла его как манит, наверное, образ доброй матери или справедливого рассудительного отца, когда жизнь раз за разом с оттягом бьёт по голове да вставляет палки в колёса, и хочется просто по животному завыть, но милый образ даёт, казалось бы, всего-то ничего — надежду, и как отчаянно благодарны мы бываем ему за это.
Бывший друг во сне сначала привычно составил ему компанию в общаговой попойке, потом куда-то пропал, деликатно оставив его наедине с понравившейся однокурсницей, но время безжалостно неслось вперёд, превратив в его воображении и плод эротических фантазий юности в подёрнутую временем, хотя и всё ещё симпатичную женщину, и тогда на первый план снова вышел улыбающийся Володя. Сейчас он соберётся с мыслями, поднатужится и как-нибудь глупо пошутит, так что придётся заставить себя посмеяться бородатому, тысячу раз слышанному анекдоту из одного лишь уважения к рассказчику. И вот он готовится, немного уже самому себе подхихикивая, подходит сзади и, придав голосу как можно больше мнимой внушительности, из-за плеча произносит: «Не спешите, гражданин».
На последней фразе Иван ожидаемо дёрнулся и тут же проснулся, мигом собрав воедино головоломку утреннего задержания: в лице шпика ему тогда сразу показалось что-то подозрительно знакомое, но он отнёс это на счёт чрезмерного волнения и страха, да к тому же сразу зачем-то вперился в сторону, пытаясь собрать воедино ускользавшие мысли, так что не имел возможности рассмотреть подробно. К тому же зачем, по навету ли или самостоятельно вышедших на группу гэбистам, следить сейчас за Иваном, когда им в таком случае должно быть очевидно известно, что никакой явочной квартиры и новых агентов их там в результате не ждёт, а тогда к чему устраивать весь этот пошлый детектив со слежкой и преследованием? К чему его, трижды скомпрометированного, отпускать куда-то в открытое плавание, если можно тут же взять с поличным и с немого согласия начальства жестко расколоть на первом же допросе…
Как и почему не пришли ему в голову эти очевидные мысли, Иван не мог теперь понять совершенно, настолько всё оказалось на поверхности. По-видимому, страх настолько сковал его, что подточил способность трезво, а главное спокойно размышлять, и лишь экстренный вброс сладкой глюкозы в мозг в сочетании с отрезвляющим действием недолгой дремоты восстановили подорванную способность размышлять. Он сейчас был благодарен своему сознанию пожалуй больше, чем Менделеев, узревший в царстве Mорфея периодическую таблицу элементов, и, не успев ещё осознать того факта, что снова свободен, принялся мысленно петь гимн сверхъестественным возможностям сна.
Уже сидя в автобусе и резюмируя произошедшее утром, Иван с сожалением раздумывал, что он, похоже, всё-таки слабый, если не такие уж и сильные удары, а точнее лишь замахи судьбы могут легко выбить его из колеи не то что выбранной идеи, но даже самого банального восприятия действительности. Это не так уж и просто — взвесив всё объективно, признать себя слабым человеком: гораздо сложнее, чем в пьяном угаре исповедоваться первому встречному в собственном ничтожестве. Низость, бесстыдство или отсутствие совести много притягательнее в части навешивания на себя соответствующего ярлыка, так как являются лишь чертами характера, но не охватывают натуру человека целиком. Кто-то может быть подленьким мелочным человечишкой, но удачно сочетать в себе это с в меру честным и заботливым отцом семейства, так же, как развратный сластолюбец будет кому-то верным надёжным другом, равно как опорой и гордостью стареющей матери.
Почему образ сильного харизматичного убийцы всегда привлекательнее не обидевшего и мухи, забитого, униженного соседа снизу, прозябающего в тоске и одиночестве. Многочисленные литературные герои даже смерть охотнее принимают от рук достойного, хотя перед забвением вечности стоило бы больше беспокоиться о собственном моральном облике. Мы любим подчиняться силе, ищем её в окружающих подчас отчаянно и, как правило, не находя, в результате подменяем её решительностью, смелостью, а иногда и просто непритязательностью в выборе средства нашего порабощения. Слабость по нынешним временам котируется ниже подлости, насилия и предательства, представляя собой самое дно человеческого греха, упасть на которое — унизительно, но опуститься туда добровольно — немыслимо. Ты можешь быть альфонсом, вокзальной шлюхой, необразованным, вечно пьяным сантехником, но ты не смеешь признаться кому-то или хотя бы самому себе: «Да, пожалуй, я действительно слабый человек». Общество и её мельчайшая ячейка, семья, простят тебе многое, а спишут ещё больше: регулярно избиваемая жена и ободранные дети как-нибудь переживут свою участь, но признайся ты дражайшей супруге в самом сокровенном, и внушительный набор рогов всех мастей станет твоим вечным спутником и провожатым.
В результате открыв однажды непритязательную истину, большинство вынуждено остаток жизни скрывать это от всех и вся, вечно празднуя хорохорящегося труса вместо того, чтобы просто смириться с неизбежностью. Человек рождается сильным или слабым так же, как высоким или низким, и бессмысленно пытаться изменить то, что назначено природой и судьбой: не лучше ли найти себе достойное и, главное, соответствующее место под солнцем, не растрачивая жизнь на пошловатое заигрывание с самим собой, ведь слабый — не значит беспомощный или неудачник. Как раз наоборот — вынужденный пробивать себе дорогу там, где перед сильным расступаются даже волны, носитель условного знака минус закаляет характер, учится идти на компромиссы и просто молча глотать обиду, по возможности не теряя достоинства, которое постепенно начинает видеть не в мнимом вечном превосходстве над окружающими, но в умении сохранить лицо, несмотря на тысячи соблазнов потерять оное. Сильный не станет обходить острые углы и набьёт себе изрядное количество шишек там, где его слабый антипод аккуратно обогнёт все препятствия, да пожалуй ещё и придёт к заветному финишу раньше, а то и вовсе получит власть, которая ему, в отличие от удачливого собрата, отчаянно нужна, чтобы получить от жизни всё то, что последнему и так даётся на блюдечке. Сила может принимать различные формы: физической красоты, выраженной харизмы или интеллектуального превосходства, в крайней степени превращающегося в талант или гений, но она всегда очевидно и почти сразу заявляет о себе, в то время как слабость может долго таиться в человеке, обманывая его вспышками гнева, принимаемыми за доблесть, приступами ярости вместо бесстрашия и давая взамен всего этого холодную расчётливую злость, при правильном обращении с которой можно превратить её в универсальный инструмент, по велению хозяина превращающийся в честолюбие, тщеславие, обогащение или власть.
Иван оказался слабым, и жизни понадобилось тридцать лет, чтобы дать ему это понять, но сиё новое открытие нисколько его расстроило. Идеалист — не противоположность рассудительности, и грубый материалист внутри него спокойно констатировал, что так или иначе, но всё, от него требуемое, он исполнил в точности, попутно к тому же приобретя некоторый полезный опыт, который поможет ему избежать ошибок в будущем. А раз цыплят принято считать по осени, то и себе за проделанную вчера работу он мог поставить твёрдую четвёрку и не забивать голову ненужным самобичеванием. Чашу весов помимо прочего перевешивали внушительные результаты его деятельности на благо группы в целом, которые превратили его в фактического лидера хотя и поредевшего, но тем не менее весьма перспективного объединения. У него за плечами был удачный опыт собственной вербовки и плавного незаметного компрометирования наряду с ненавязчивой промывкой довольно эрудированных мозгов.
Он и раньше в чём-то не соглашался с Михаилом, который почему-то упорно требовал ограничиться на первом этапе масштабами компактной террористической группы, а теперь этого препятствия очевидно не стало, и он получил контроль над дальнейшей деятельностью вкупе с прямым доступом к их партийной кассе в лице Сергея, которая к тому же вполне могла вскоре расшириться за счёт других меценатов после сегодняшней первой акции. Недавняя трагедия хотя и надломила его, но при этом попутно поубавила революционного пыла, завершив процесс самовоспитания уже окончательно и представив миру на обозрение циничного и бескомпромиссного, но всё же идеалиста, и от этой номенклатурной формулировочки весьма вероятно у многих ещё встанут дыбом волосы на спине и других нехарактерных частях изнеженного покоем и достатком тела.
По сути слабый человек более всего создан для власти, так как она не является для него самоцелью, но средством приобретения набора ли благ, самоуважения, подкормки тщеславия и чего бы то ни было ещё, но он стремится к ней сознательно, а не подбирает её, лежащую у ног, или получает по праву рождения, чтобы обратить в пыль от ленивой попытки реализации барских фантазий. Троцкий-Бронштейн был рожден лидером и растратил бесконечную по сути власть в попытке реализации призрачной мечты о мировой революции, а его тихий забитый соратник Джугашвили, трезво поразмыслив, предпочёл лучше владеть лишь шестой частью суши с претензией на гегемонию в Европе, но зато чтобы уж наверняка, и, взявшись за дело с основательностью хорошего ремесленника, шаг за шагом выстроил вертикаль всеобщего подчинения в отдельно взятой стране, сделавшись в ней фактически живым непогрешимым богом, попутно навеки прописав своё имя в историю человечества. И хотя он не совершил по сути ничего эпохального, и попади вся сила порабощенного государства в руки его менее успешного коллеги, тот, может, и перекроил бы слегка карту мира, но будучи сильным, не стал вникать в тонкости подковёрной борьбы бульдогов: он был выше этого и думал масштабами мироздания, пока его мыслительный процесс не прервал ледоруб товарища Меркадера — последний привет слабого недруга.
«Что в имени тебе моём, что в слабости тебе моей», — весело про себя напевал только сочинённый припев Иван, который, похоже, стал гимном его короткого путешествия в соседнюю губернию с целью отсидеться недельку в хорошей гостинице, точнее — лучшей, что найдётся в этом городе, освоить местные культмассовые заведения и вообще законным образом отдохнуть после многотрудной работы, чтобы с новыми силам приступить к очередной фазе уже в качестве лидера. Наличности на случай провала и необходимости бежать ему было выдано заботливыми товарищами через край — он и не помнил, когда в руках-то последний раз держал такую крупную сумму, и жизнь, только недавно его как будто покинувшая, логично представлялась ему теперь в исключительно розовом свете, да и могло ли быть иначе. В его активе был только начинавшийся путь во имя может быть даже когда-нибудь скажут «великой идеи», хорошо финансируемая организация плюс, как следствие, отсутствие необходимости работать пятидневку, отрываясь от главного. И всё это покрывал романтический налёт растерзанной любви, а вследствие чего — истинно русской тоски, с которой он пойдёт по новой дороге без сомнений и сожалений решительно, не боясь любых жертв и испытаний, которые, как подсказывал ему изрядно отрезвевший за последнее время рассудок, всё-таки разумнее водрузить на чужие плечи, оставив себе роль идеолога и лидера масштабного движения. Что ж, возможно, он и вправду слабый человек, но именно слабые люди всегда направляют движение реки времени и перекраивают историю: в угоду силе своих комплексов, нереализованных мечтаний и бесконечной череды унижений, которыми, так самонадеянно шутя, наделяет их провидение.
— Вы к нам по делам? — вывел его из задумчивости вопрос пытливого соседа по сидению. — Вижу, что Вы москвич, вот и спрашиваю, — как бы оправдываясь, добавил алкающий беседы пассажир, будто последнее обстоятельство могло само по себе служить достаточным основанием к разговору, и Иван, как часто бывает в подобных ситуациях, против воли заинтересовался наглым попутчиком, повернувшись в его сторону. Это был уже немолодой мужчина лет за пятьдесят, но очевидно физически ещё здоровый и крепкий, явно не собиравшийся раньше времени помирать в угоду отечественной статистике смертности мужского населения. Скорее наоборот, кроме прореженных жизнью зубов он в остальном являл собой пример бодрости духа и тела, несмотря на явно тяжёлый физический труд, которым наградила его жизнь, о чём свидетельствовали его рабочие, по-видимому давно и безвозвратно потрескавшиеся руки.
— Витя, — чуть фамильярно представился он, и на его пока ещё неполноценного собеседника чуть пахнуло выпитым перед отъездом на дорожку пивом без более крепких, впрочем, добавлений, что внушало известное уважение.
— Иван, Ваня то есть. А Вы местный?
— Вроде того. Сам я из-под Астрахани, а сюда переехал лет, — он начал зачем-то считать про себя, пытаясь с точностью воспроизвести срок, хотя в этом очевидно не было никакой надобности. Есть ещё в некоторых русских людях врождённая тяга к порядку, по большей части вырождающаяся к середине жизни лишь в умение рассчитать необходимое на всех количество пойла, но иногда принимающая и более каверзные формы, — лет шестнадцать назад, то есть можно считать, что уже и местный.
— Из города? — Иван решил продолжить разговор, не ограничиваясь поверхностным обменом приветствиями, так как попутчик был, похоже, не из тех, кто спешит выложить всё подряд наболевшее, а лишь отвечает чётко и обстоятельно на задаваемые вопросы, что обещало, кто знает, интересную и что немаловажно, контролируемую по продолжительности беседу.
— Нет, деревенские мы: что там родился и в совхозе работал, что здесь. А Вы, наверное, в область?
— Именно. По делам, ненадолго. У вас, кстати, в первый раз. Надеюсь, что понравится.
— Да у нас-то что — как везде. Не сравнить с Москвой, конешно, — он немного как бы по-вологодски смягчал некоторые согласные, при этом делая упор на букву «о» — удивительное, казалось бы, для столь близких к столице краев обстоятельство. Впрочем, хоть какая-то цивилизация у нас в стране если и не кончается совсем за МКАДом, то максимум тянется ещё десять морских миль, подобно территориальным водам отдельного государства, чтобы затем превратиться в одноликое море провинциальной действительности, так что стоит ли удивляться окающему говору за целые сто пятьдесят километров от метрополии?
— Но тем не менее: новое место так или иначе всегда интересно, — в их манере говорить настолько ярок был контраст, что Иван поневоле всё больше втягивался в суть разговора, лишь бы заставить попутчика побольше рассказать о себе. Как назло, это, видимо, был тот редчайший тип соотечественника, который не находил особой радости в том, чтобы без умолку говорить о собственной персоне. — А Вы зачем в столицу?
— Не в Москву, а в Подмосковье, к сыну, он тута служит, я и приезжаю иногда навестить. По возможности, конешно, — сделал многозначительную паузу неразговорчивый собеседник, так что Иван уже было праздновал победу, ожидая полагающейся в таких случаях рассказ о трудной доле, но снова прогадал, потому что Витя, соблюдая какой-то одному ему известный этикет общения, в ответ тоже спросил: — А что за дела-то в нашем захолустье?
— Почему же в захолустье, — счёл нужным польстить Иван, — крупный областной центр, если не ошибаюсь, ведь даже почти ровесник Москве будет?
— Да хто его знает, что там древнее: у нас тута от этой древности только одни совхозы развалившееся и остались, поди его разбери, — вздохнул, видимо, философски настроенный селянин.
«Бинго», — торжествовал про себя Иван, ибо тема для душещипательной беседы явно начинала проявляться.
— А что, так всё и развалилось после Союза, ничего разве совсем не работает?
— Да куды там работает, так, десятая часть того, шта было. Раньше вон бывало одного убойного скота с десяток тыщ голов, а теперь три сотни дойных еле наберётся, разруха. Землю всю пораспродали, и таперича вместо сеять они дачи строют, а на хрена нам, спрашивается, эти дачи сдались — раньше без них жили и до сих пор бы лучше в совхозе работали, а то пошла одна гульба летом: молодёжь с них пример берёт, делать ничё не хочет, только пьянку им подавай. Оно, конешно, дело молодое, но надо и меру знать. Счас-то вон на убыль пошло, а лет назад пять круглые сутки напролёт шум, гам — ни поспать, ничего вообще. Мордобой опять же ж.
— Что же, местные не очень москвичей жалуют, раз мордобой? — подзуживал дальше Иван.
— Да местные-то с местными и мордуются. Москвичи они, знамо, хитрее: пока те пьют да друг другу морды полоскают, они по нашим бабам шляются, а те и рады: мало, что не свой лапоть, так ещё и тверезый. От своего-то, знаешь, можно и в бубен схлопотать, а тут народ приличный, обходительный даже.
— И неужели местные парни это всё на тормозах спускают?
— Так чего им тормозить-то: москвич, известное дело, фигура сезонная, да ещё и выходная. Сколько его там у нас будет-то? Субботу погуляет, а назавтра уже и домой. Тут тебе вся любовь и закончилась, ничего не попишешь, временщик. А свой-то он куда денется — разве в область когда смотается гульбануть, да и то куда там: у тамошних баб запросы чисто королевские.
— Неужели же так избалованы? — нащупал интересную тему всё больше веселившийся Иван.
— Насчёт избалованы не знаю, но старший говорит, на сраной козе к ним не подъедешь, а с чего бы, кажисть… Ихняя порода вся нынче большого о себе мнения: и сами-то толком не знают, от чего, но так уж повелось. Баба без мозгов, известное дело, что жопа в подсолнухах: оно, может, и весело, но всё одно без толку, — слушавшему его Ивану стоило изрядных усилий не рассмеяться тут же, услышав эту поистине народную мудрость, но, боясь сбить рассказчика с нити повествования, он с силой сжал губы, тут же вспомнив, как всего два часа назад проделывал то же самое, пытаясь скрыть зубную дрожь перед мнимым шпиком, и эта немыслимая разница двух таких похожих моментов столь сильно поразила его, что он даже забыл на минуту о собеседнике.
В сущности лишь в это мгновение он в полной мере осознал всё, что с ним произошло за последнюю неделю, какую мучительную ломку пришлось ему пройти и как почти с честью, пусть и почувствовав на вкус собственную слабость, удалось выйти из всех испытаний. Иван смотрел в окно и медленно осознавал, что перед ним лежит долгая, трудная дорога, но это путь, выбранный им самим, и путь достойный, чтобы отдать во имя окончания его возможно даже и жизнь. Относительна ли реальность, как уверяет Михаил, или грубо материальна, он подомнёт под свою скромную персону любой из вариантов или хотя бы вытрет об неё ноги или даже вовсе ничего не добьётся, сгнив в безымянной могиле, но в результате всё-таки найдёт на этом пути главное — себя.
ЯРКИЙ СВЕТ
В то утро Михаил почувствовал, что нечто должно произойти. Пытаясь по въевшейся привычке остатками истощенного запоем рассудка анализировать происходящее, он неожиданно вспомнил, что слегка осиротевшая без него группа тем не менее вплотную подошла к претворению в жизнь первой из серии запланированных акций. Собственно, это и дало последний импульс — идея отказалась от него, распространившись на свежий полнокровный материал, выбросила на обочину его отработанное сознание как использованный презерватив: без злобы, провожая взглядом последний путь сослужившего добрую службу латекса, невольно вспоминая недавний момент обильного семяизвержения и пытаясь как можно дольше растянуть удовольствие.
В памяти отчего-то всплыла сцена из далёкой юности, в которой за накрытым по случаю удивительно солнечного дня на улице праздничным столом какой-то незнакомый деревенский парняга ростом под два метра злобно вгрызался в бульонную кость, мощными легкими высасывая из неё мозг. Тогда он, завороженный, наблюдал, как непропорционально велика может быть сила, когда мощные, привыкшие к тяжёлому физическому труду руки легко разламывали хрупкую органическую субстанцию, спеша добраться до самого вкусного. Ещё недавно полный жизненной силы организм, он превратился теперь в эту самую кость, дав опустошить себя полностью: мысль жадно глотала серое вещество, некогда её породившее, логично завершая таким образом извечный круговорот всего сущего.
Впрочем, это мало занимало его теперь, в отличие от одиночества, потому что несмотря на многодневный допинг, точную продолжительность которого невозможно теперь было и вспомнить, Ирина так и не вернулась к нему. Убивая себя последовательно увеличивавшимися дозами алкоголя, он всё это время надеялся увидеть её хотя бы раз, если не прикоснуться, то лишь слегка почувствовать этот ни с чем не сравнимый манящий запах хороших духов и опьяняющих благовоний, улыбнуться и сказать может быть всего только пару слов, ничего важного, так, какое-нибудь: «Добрый вечер, я очень по тебе соскучился». Любовь и порождаемые ей чувства до смешного банальны, но каждый раз испытывая одну и ту же волну общего подъёма, когда истосковавшийся организм тянулся к спасительному свету, Михаил находил что-то новое в гротескном наслаждении припадать к её ногам, целовать их, не смея поднять однажды предавшие глаза выше, ждать, пока её руки сами ласково коснуться лица, поднесут к своим губам и в который уже раз простят. Порой ему казалось, что она держит в руках его отрубленную, источающую зловоние, обезображенную голову, пока бьющееся в конвульсиях тело заливает тёмной кровью грязный, заплёванный пол, но даже это видение не испугало его ни разу, потому что там, где была она, не властвовала даже смерть. Страх покидал его в эти минуты, и, знай он средство бесконечно продлить это мгновение, бояться стало бы совершенно нечего. За те секунды, что его полуистлевшие губы целовали воплощенное божество, он успевал подобно Мухаммеду облететь рай, познать единственную истину, чтобы тут же забыть, не в силах вынести мудрости тяжкой ноши.
По его весьма приблизительным расчётам прошло чуть более недели, в течение которых Михаил ни разу не вышел на улицу, поглощая заготовленный изрядный запас еды и спиртного. Ненавидя себя за исключительную мелочность, он тем не менее оформил полагающийся больничный и предупредив коллег об открывшемся неожиданно тяжком недуге, пребывал в законном отпуске по здоровью, на самом деле ежедневно изрядно подтачивая его. Вопреки опасениям неопытного в запоях алкоголика, чертей и прочих собеседников к нему не явилось, хотя наглухо зашторенные окна и могильная тишина, казалось, располагали именно к этому.
Время шло, отсчитывая дни тихо и мирно, а он просто ждал, поддерживая себя в требуемом состоянии, пока даже ослабленный мозг, проснувшись однажды, не констатировал тщетность усилий и, соответственно, дальнейших возлияний. Тут же волшебным образом вернулись обоняние и сфокусировалось зрение, явив картину разбросанной по квартире частями битой посуды, кислый запах протухшей еды, недопереваренной пищи и кровавое пятно, судя по всему, появившееся вследствие удавшейся не с первого раза бравой попытки разбить пустую бутылку кулаком. На счастье Михаила, тот бы всё ещё обеспеченным алкоголиком, и хотя ему и некуда было идти, он тем не менее обладал всеми средствами, чтобы покинуть хотя бы на время опостылевшее жилище и сменой обстановки посильно облегчить своё положение.
Состояние, впрочем, было на удивление не фатальным, и если не считать грозившей расколоться от боли головы вкупе с трясущимися руками, больной выглядел очень даже ничего. Не в силах почистить зубы, сообразительный Михаил выдавил в рот треть тюбика зубной пасты и, совершив подобие полоскания, заглотил получившуюся смесь, разом освежив дыхание и вызвав моментальный рвотный рефлекс, избавивший внутренности от остатков алкоголя. Душ вперемежку с утолением жажды так же ожидаемо добавил чёткости контурам реальности, и, помня из курса школьной анатомии, как важна ослабленному мозгу глюкоза, Михаил, не без труда одевшись, покинул родные стены.
Дневной свет полоснул по глазам как бритва, и заботливо спроектированная около выхода из подъезда скамейка сделалась на несколько минут его пристанищем, пока, рыдая, чтобы облегчить боль, он привыкал к новой дневной реальности. Сидевшая рядом подслеповатая бабулька равнодушно оглядела неожиданного соседа и, вздохнув сочувственно: «Плохо тебе, сынок», вложила ему в руку чудом сохранившийся с советских ещё времен леденец. Всё ещё ослепший, он тем не менее вежливо поблагодарил и отправил в рот с трудом избавленную от засохшей многолетней упаковки конфету и, продолжая глядеть на мир через щёлку между пальцев, отправился в путь.
Простейшая дедукция помогла ему установить, что день всё-таки будний, поскольку несмотря на прекрасную не по сезону тёплую погоду и ласковое солнце, ближайший к дому бульвар был избавлен от привыкших всюду наслаждаться жизнью молодых парочек, являя собой лишь выставку прогуливавшихся пенсионеров, один из которых заботливо подсказал который час. Оказалось, что утро рабочего дня лишь только наступило, заставив Михаила усмехнуться многолетней привычке вставать на работу вовремя, которой оказался нипочем и самый изнурительный запой. В целом на фоне трагедии безвозвратной, по-видимому, потери Ирины, все другие проблемы оказались до нелепости малы, так что в метро он зашёл чуть только не бодрым шагом, и если бы не многочисленные бесплотные попытки достать трясущимися руками билет из предательски узкого кармашка бумажника, ничто не помешало бы ему принять этот день за рядовую похмельную субботнюю прогулку. На помощь, к счастью, быстро пришёл чуткий контролёр, не понаслышке знакомый с состоянием потевшего от усердия человека, быстро подошёл к нему, и отведя рукой протянутый бумажник, заботливо, как ребёнка, перевёл несчастного на другой берег.
Начинавший уже привыкать ко всеобщему сочувствию Михаил, чуть прослезившись от умиления, сказал: «Большое спасибо» и, сопутствуемый пожеланием удачи, спустился на перрон. Характерно, что в целом привыкший равнодушно реагировать на страдание ближнего, русский человек страждущему алкоголику охотнее протянет руку помощи или хотя бы горсть мелочи, нежели сгорбившейся в три погибели рискующей умереть тут же, не отходя, что называется, от кассы бабушки. Видимо, некогда пережитое им самим горе ближе, нежели мифическое недоедание несчастной старушки, а скорее муки страдающего от похмелья смотрятся ярче, чем тихое монотонное увещевание судорожно крестящейся бабки, которая, как говорится, к тому же уже свое пожила. Здесь не чёрствость, но наша особенная национальная шкала приоритетов, на которой пропивший всё до последней нитки безработный, вечно синий сосед заслуживает большего участия нежели вчерашний успешный предприниматель и налогоплательщик, потерявший всё на волне недавнего кризиса.
«Впрочем, это весьма логично — сочувствовать лишь слабому, тогда как сильный всё равно пробьёт себе дорогу назад в светлое будущее», — пронеслась в голове Михаила последняя мысль, прежде чем весьма удачно усевшийся на свободное место, он провалился в недолгий, прерываемый объявлениями проезжаемых станций нервический полусон. Вдруг подобно выстрелу пронеслось в голове название той станции, на которой когда-то так стремительно вырвался равнодушный пассажир из вагона наружу, чтобы, догнав безотчетно сильно понравившуюся девушку, испросить у неё номер телефона. Повинуясь неожиданному инстинкту, он и на этот раз сорвался, ещё не до конца открыв глаза, с места и, задев по пути несколько человек, устало пустивших ему вслед парочку вялых ругательств, сквозь закрывающиеся уже двери проскочил к желанной свободе.
Вспоминая подробности того исторического для него теперь утра, он готов был предположить, что какая-то девушка на месте его фантома всё-таки была, и не исключено, что она даже поговорила с ним немного, впрочем, отказавшись продолжить знакомство посредством сообщённого телефона, и тогда его жаждавший отдушины мозг вписал рядом с номером сервисного центра некую последовательность цифр, которая привела его в итоге к безумной, всепоглощающей любви. Поднимаясь, как тогда за ней по эскалатору вверх, он ловил обрывки памяти, в которых действительно, помнится, звонил в этот самый центр и разговаривая с незнакомой девушкой-оператором, называл её чужим именем, настойчиво приглашая встретиться. Воспоминания обрывались, но, видимо, тогда девушка на другом конце устало повесила трубку, не в силах более выносить фантазии стремительно заболевавшего мозга.
Теперь стало ясно, почему они виделись на людях лишь однажды в знакомом грузинском кабаке его спального района, после чего она вдруг повела едва знакомого, успевшего к тому же изрядно накачаться мужчину к себе домой, говорила с ним о любви, в которой ей столь последовательно не везло и, погрузив комнату в уютный полумрак зажжённых свечей, вдруг грациозно присела с ним рядом, чтобы тут же поцеловать. Она была воплощённой сексуальностью, рядом с которой меркли даже виденные им фотографии глянцевых журналов, и почему-то лишь теперь ему показалось очевидно подозрительным, с чего вдруг такая красота выбрала в спутники его — рядового офисного клерка, с более подходящим определением планктон? Понятной стала и та неизменная холодность телефонных разговоров, когда жаждавший и на работе окунуться с головой в теплоту её голоса, он набирал из кабинета выученный наизусть номер и, вдоволь поиздевавшись над очередной несчастной операционисткой, разочарованно прощался, чтобы вечером, неуверенно позвонив в дверь, снова увидеть её приветливое лицо.
Тогда сознание выдумало ему силой пережитой трагедии образ отставной наркоманки, традиционно не способной окончательно порвать с красочным прошлым, и всё объяснилось. Испорченная психика сторонилась людей, замыкаясь в уютном мирке собственной квартиры, так же как и у него однокомнатной, израненная многочисленными предательствами душа, радостно отдалась и жалкому середняку, который любил её искренно и страстно, голодное истосковавшееся тело познало наконец эйфорию бесконечного соревнования, в котором побеждает тот, кто сможет более отдать, нежели взять.
Впервые в жизни выйдя из дверей соседней к кольцевой, но всё же промежуточной по дороге в офис станции, Михаил отчего-то взял в переходе направо и оказался на улице, где, как ни странно, всё казалось ему знакомым. Похмельная интоксикация как всегда подхлёстывала интуицию и, вспомнив, что планировал несколько подкрепиться если не завтраком, то хотя бы приторно сладким горячим шоколадом, коим столь богаты однотипные столичные кофейни, он уверенно двинулся вперёд, чувствуя, как манит его несуществующий аромат свежесваренного кофе. Запруженная собравшимися в пробку автомобилями улица гудела и источала привычную московскую вонь, состоявшую из запахов многочисленных кафе и ресторанов, выхлопных газов и того непередаваемо потного оттенка бурной жизнедеятельности, который на Земле встречается лишь в пределах кольцевой. Несмотря на шум и гвалт, идущему вдоль неизвестного проспекта москвитянину было уютно и в общем-то хорошо, как бывает радостно офисному работнику, прогуливающемуся не спеша по жужжащему пчелиной гиперактивностью центру в то время, как часы его службы продолжают отсчитывать установленную трудовым кодексом зарплату, и, вдыхая полной грудью причудливую дыхательную смесь, он только что совершенно не блаженствовал. Извечный лозунг «Движение — жизнь» с каждым шагом доказывал ему свою актуальность, потому что пребывавший два часа назад на грани суицида, хронический уже, как начинало казаться, алкоголик вдруг почувствовал ощутимый прилив сил и, ещё не повернув за угол, нарисовал в воображении светящуюся вывеску любимой сетевой кофейни.
Пройдя оставшиеся полсотни метров, он вздрогнул и, разом потеряв заряд обманчивой энергии, сразу обмяк, бессильно прислонившись к холодной каменной стене. Увиденная картина до последней детали соответствовала только что представленному, не исключая и включенное, несмотря на светлый день освещение узнаваемого бренда. Дальнейшее было ему уже знакомо: время замедлилось, и воздух превратился в густую желеподобную невидимую смесь. В этот раз, впрочем, спешить было некуда, поскольку за дверьми его скорее всего ждал закономерный финал низкопробной комедии, именуемой собственная жизнь. Разворованного заметно раньше срока бюджета не хватило, чтобы доснять всё полностью, и без того с трудом нанятые актёры разбежались, не исключая главную героиню, так что режиссёру приходилось спешно закруглять действие, на ходу выдумывая плохо укладывавшийся в общую концепцию финал. Перед тем как увидеть титры, он ещё раз оглянулся назад и вынужден был признать, что картина слишком очевидно не удалась, так что никаким профессиональным монтажом дело было уже не поправить. Требовалось начать всё заново, с чистого листа, но условия контракта со студией ожидаемо не предполагали второй попытки, и нить его судьбы вряд ли способна будет совершить операцию reload. Оставались всё же призрачные шансы убедить мифического главного продюсера, если только он вообще существовал и принадлежал к той же конфессии, что даже провалившийся фильм всё же имеет право называться искусством, но эта последняя надежда с трудом тянула на весомый аргумент, чтобы проводить оставшееся позади удовлетворённым взглядом.
«Not today», — вспомнилась ему не к месту избитая фраза, которой эмансипированные англосаксонские женщины отшивают редких пьяных ухажёров, но было похоже, что именно это брезгливо через плечо бросила ему судьба, подведя к концу повествования, потому как ей давно порядком приелось возиться с неудачником, и она спешила переключить внимание на более достойный предмет. «И здесь бабы», — плюнул устало Михаил в ответ на столь явное пренебрежение его режиссёрскими талантами, толкнув рукой дверь. Помещение являло собой образчик американского сервиса, помноженного на вездесущую отечественную действительность: работники были одеты в чистую новую форму, но из-под зелёных с белым рукавов выглаженных рубашек выглядывали давно не стриженые ногти, прошмыгнувшая в туалет уборщица задела его ведром и на ходу пробубнила какое-то общедоступное узбекское ругательство, а гордый сознанием собственной незаменимости бариста, не стесняясь, громко допытывался у кого-то по телефону: «Так когда же мы всё-таки увидимся». Неподатливая девушка, как видно, в десятый раз объясняла кофейному богу, что не готова лицезреть его сегодня же, на что находчивый молодой человек сыпал многочисленными аргументами чем дальше, тем более превращавшимися в откровенные ругательства. В полупустой комнате, однако, оказались две более ответственные сотрудницы, которые тут же, побросав неотложные дела, шустро пристроились за баром в ожидании заказа единственного посетителя. «Да я, блин, не понимаю, почему ты не можешь сделать, как я прошу», — подразумевая, думается, быстрый необременительный секс в туалете без отрыва от кофемашины, продолжал неистовствовать не слишком удачливый соблазнитель, когда выбиравшего кофе Михаила вдруг наполнило безумное нечеловеческое счастье. В этот момент он еще не видел, но уже почувствовал сзади её, Солнце, которое грело ему спину: так тепло и приятно. Всё ещё не веря в то, что это происходит на самом деле, он слабым полушёпотом, опасаясь спугнуть видение, продиктовал заказ, добавив для Ирины капучино с ореховым сиропом.
Одновременно спокойное до умиротворения и восторженное до дрожи в коленях мгновение остановило течение времени так легко и естественно, что он даже не удивился. Чувство было так сильно, что, казалось, оно отражается на лицах девушек-барменов, своей обыденностью дополнявших ненавязчивый интерьер кофейни. Он понял, что рождается заново. Великая тайна бытия, запись о которой неизменно стирается из человеческой памяти, стала ему доступна. Он сам был и чревом, и плодом, матерью и чадом, утробой и новой зарождающейся жизнью. Вот подступает к горлу первый глоток настоящего воздуха, после которого он никогда не вернётся к ненужной теперь пуповине. Собственный вопль, казалось, заложил ему уши, хотя он лишь ответил: «Пожалуйста», передав в кассу причитающуюся сумму. Солнце обняло его сзади за плечи, и настал первый рассвет его новой жизни.
Ненадолго сознание вернулось к нему, и тогда разом сложились в мозаику все симптомы тяжелой паранойи — последней стадии болезни, которая пожирала его. Хотя сейчас он не признавал её за болезнь: подобно наркоману, убивающему себя передозом, решил не опускаться до мелочей, полностью отдавшись поглотившей его эйфории. Разве вся унылая жизнь стоит одного этого мгновения?
Михаил поднялся до середины лестницы на второй этаж. Солнце, приветливо улыбаясь, ждало его наверху. В этой улыбке он прочел свою любовь, страсть, диагноз и приговор. На долю секунды будущее открылось ему в виде контрастной фотографии последних минут: смирительная рубашка, электроды, закреплённые на висках, и белая жирная пена, стекающая из безвольно открытого рта. Солнце окутало его своим мягким светом, и он решительно шагнул в него.
Шизофрения
© Copyright: Никита Юкиш, 2025
Свидетельство о публикации №225122500154
Свидетельство о публикации №225122500154
Рецензии