Просроченные конфеты

Часть 6



Пётр Иванович кивнул, одобряя её выбор, но в его глазах читалась профессиональная, участковская тревога.
— Санька— обратился он к старшему. — Это твой кровный отец. Решение матери я поддерживаю. Но если у тебя в душе есть хоть какой-то неразвязанный узел... Ты можешь с ним поговорить. Только не здесь. На нейтральной территории. И я лучше буду рядом, на всякий случай.

Санька смотрел на отца — не по крови, а по сути. Он видел в нём не соперника, а мудрого командира, который учит его разбираться не только с правонарушителями, но и с самыми трудными делами — делами человеческих сердец.
— Ладно, пап, — сказал он. — Подумаю. А сейчас давайте ужинать, а то мамины щи остынут.

И они принялись за еду, за жизнь, за сегодняшний день. За стенами дома бушевала осенняя непогода и тоска чужого одиночества. Но здесь, внутри, была крепость. Построенная не на крови, а на верности, труде и прощении, которое один человек подарил другому, собрав на осколках новую семью.

А на следующий день, когда Санька шёл на занятия, он увидел, что старая иномарка всё ещё стоит на окраине. И он понял, что его экзамен по «человеческим отношениям» только начинается. И первым заданием будет не задержание, а решение: иметь дело с призраком прошлого или окончательно похоронить его.


Мысль о болезни Николая не давала Петру Ивановичу покоя. Он видел, как она камнем легла на душу Аглаи — по ночам она ворочалась, а днём стала рассеянной. Он видел сдержанное напряжение в плечах Саньки. И видел он, как по утрам к их забору прибивался жалкий, осунувшийся силуэт — не для разговора, а будто для того, чтобы хоть краем глаза увидеть кусочек жизни, которую потерял.

Однажды, возвращаясь с обхода своего участка, Пётр Иванович нарочно свернул к дому, где снимал комнату Николай. Это был покосившийся старый дом с облупленной краской. Николай сидел на крылечке, кутал в поношенную куртку худые плечи и смотрел в пустоту. Увидев участкового, он вздрогнул и инстинктивно выпрямился, как перед начальством.

— Здравствуй, Николай, — спокойно сказал Пётр, останавливаясь в двух шагах. Не «Коля» и не «бывший», а просто по имени-отчеству. Профессионально, без фамильярности.
— Здравствуйте, Пётр Иванович, — глухо отозвался тот, опуская глаза.
— Кофе есть? — неожиданно спросил участковый. — На морозце-то прозяб.
Николай растерянно кивнул и исчез в доме, через минуту вернувшись с двумя жестяными кружками сомнительной чистоты. Пётр принял кружку, не глядя, и присел на ступеньку рядом. Не как гость, а как человек, который застал другого на условном «месте происшествия».

Они молча пили горячую, горькую жидкость.
— Слышал, здоровье пошатнулось, — начал Пётр ровным, деловым тоном, каким говорил с потерпевшими. — Документы какие есть? Диагноз? Группу оформлял?
Николай сжался.
— Какие уж там документы... Врачи в областной сказали, дела плохи. Денег на хорошее лечение нет. Да и не за чем, пожалуй.
— Вот это и есть главная глупость, — отрезал Пётр, и в его голосе впервые прозвучала твердь. — «Не за чем». Пока человек жив — всегда за чем. Хотя бы за тем, чтобы не быть обузой и не устраивать другим спектакль с предсмертными хождениями у дома. Ты думал, им от этого легче?

Николай сжал кружку так, что пальцы побелели.
— Я хотел...
— Знаю, что хотел, — Пётр перебил его. — Прощения. Это дешёвая валюта, Николай. Прощение — оно не на словах даётся. Его заслуживают делами. А дела твои пока что — сидеть тут и жалеть себя. Ты им больнее сделаешь таким своим видом, чем если бы вовсе сгинул.

Николай поднял на него глаза, полые от отчаяния.
— Что же мне делать-то, Пётр Иванович? Куда идти?
— Во-первых, встать, — сказал участковый, отставив кружку. — Завтра в восемь утра будешь у ворот горсобеса. Я поговорю, там как раз кочегара на зимний сезон ищут. Работа тяжёлая, но честная, и крыша над головой в котельной будет. Деньги небольшие, но на лекарства и еду хватит.
Николай смотрел на него, не веря.
— Зачем вам это? Я же... я же вам всю жизнь испортил, по сути.
— Ты мне? — Пётр Иванович усмехнулся, и в этой усмешке была вся его усталая мудрость. — Ты мне ничего не испортил, Николай. Ты Аглаю и детей покалечил. А я пришёл потом. И жизнь, которую мы построили, она крепка. Ты её не испортишь. Я не из жалости это предлагаю. Я как участковый: мне на вверенной территории не нужны бомжи и скоропостижные смерти. Порядок должен быть. А как человек... — он запнулся, подбирая слова, — как человек я считаю: даже тому, кто ошибся, нужно дать шанс упасть достойно. Или исправиться. Вот и всё. Решай.

Он поднялся, отряхнул шинель.
— Завтра в восемь. Не явишься — второго шанса не будет. И к нашему дому больше не подходи. Если хочешь что-то сказать Саньке— напиши письмо. Я передам. Решать ему.

И он ушёл своим твердым, размеренным шагом, оставив Николая на пороге в состоянии шока, смешанного с первой за долгие годы искоркой чего-то, кроме тоски. Это было не прощение. Это был *порядок*. Жесткий, справедливый и по-своему милосердный.

Вечером дома Пётр рассказал Аглае всё как было.
— Я не мог иначе, Аглаюшка. По закону сердцу — нельзя было оставить. По закону участкового — тоже. Пусть работает. Пусть хоть в конце пути почувствует, что жизнь не просто так прошла.

Аглая долго молчала, глядя на его усталое, доброе лицо. Потом обняла его, прижалась к твердому сукну шинели.
— Ты лучше всех, Петя. Я тебя и за это люблю. Что ты не злой. Что ты — справедливый.

На следующее утро Николай стоял у ворот горсобеса ровно в восемь. В старой, но чистой одежде. И когда Пётр Иванович проезжал мимо на служебном УАЗике, их взгляды встретились. Николай неловко кивнул. Участковый в ответ слегка поднял руку к козырьку фуражки. Не как другу. Как человеку, вставшему на правильный путь. Путь к маленькому, но искреннему искуплению. В этом жесте не было ни братства, ни примирения. В нём было *достоинство*. И, возможно, это было именно то, чего так не хватало всем!