"Nobody f_cks with the Jesus"
Братья Коэн "Большой Лебовски"
Часть 1
Какой-то он был недоделанный. В меру жизнерадостный сибарит, решивший положить жизнь на то, чтобы урвать как можно больше доступных и не очень наслаждений, но делавший это будто вполсилы, как-то даже несерьёзно. Не умея отдаться порыву до конца, всё время оглядываясь через плечо, выискивал, не пропустил ли чего стоящего, не прошла ли вдруг лучшая часть мимо него, но чего — он им сам не мог толком сказать. Вполне, как оказалось, щедрая судьба, подкинув ему когда-то нужную дозу инициативы и смелости, обеспечила начинающего прожигателя жизни стабильным доходом от созданного бизнеса, который нельзя было назвать существенным, но и совсем уж в бедняки он никак не годился. Набор купца третьей гильдии из двух московских квартир, хорошей машины и разросшейся до загородного коттеджа дачи. Свободное время, путешествия бизнес-классом с оглядкой на ценники в дорогих ресторанах, начинающие провинциалки в первой стадии покорения столицы, здоровый скептицизм, нездоровый снобизм, лёгкая пресыщенность вполне обширным набором благ и твёрдая уверенность, что так оно всё и должно быть, составляли портрет человека, которому и имя-то досталось двусмысленное - Николай. Вроде бы приличное, только ведь где Николай Борисович, там, рано или поздно, но всплывёт недотёпа-Колян, и, отчаянно кляня легкомысленных родителей за недостаток предусмотрительности, он с юности избегал пьющих мужских компаний и вообще любых сборищ, если только львиную долю присутствовавших там не составлял ярко выраженный непролетариат. Нормальный типичный москвитянин из профессорской семьи, хотя, глядя на давно пенсионного, регулярно поддававшего батю, как-то слабо верилось в блестящее прошлое доктора биологических наук, да тот и сам, казалось, давно уже перестал вспоминать былое, превратившись в обычного слегка нудноватого отца взрослого семейства из младшего сына, подававшего надежды юного самородка, и старшей дочери, неисправимо бестолковой девахи, пережившей два поспешных брака, по её собственному выражению, «на всю жизнь», и столько же не менее судьбоносных разводов, в результате чего обосновавшейся, как видимо, уже навсегда, вместе со стареющими отцом и матерью.
Любимая дочурка, кстати, собираясь по утрам на работу, с надеждой прислушивалась у двери родительской спальни — дышат ли ещё горячо любимые предки. Нельзя сказать, чтобы она так уж их не любила, но освобождение от данного бремени сулило ей в безвозмездное пользование трёхкомнатную квартиру на северо-западе Москвы, что автоматически означало реализацию последней и, быть может, самой яркой, после двух пережитых влюблённостей, мечты: окончательный и бесповоротный переезд на Гоа с полным пансионом, благо дохода от сдачи жилплощади в престижном районе столицы там с лихвой хватило бы на безбедную жизнь и обеспеченную старость.
Ушлому братику, однако, повезло гораздо больше. Ему, безусловному фавориту сердобольной бабушки, завкафедрой микробиологии в известном вузе соответствующей направленности - собственно с неё и начала передаваться по отцовской линии из поколения в поколение традиция профессорства, по смерти старушки остались хоромы в районе метро «Университет», коими наделила её в далёком прошлом щедрая тогда советская наука. Вероятно, за самоотверженный многолетний труд на ниве воспитания отечественных научных кадров, но скорее — за эксперименты над дрозофилами, в результате которых те были назначены в солдаты-переносчики нового бактериологического оружия. Бабуля была стальная женщина, замордовавшая сына ещё в младенчестве и сделавшая из него послушную, в меру талантливую учёную тряпку, зато внуку очевидно благоволила.
Коленька сразу был ею назначен в продолжатели рода гениальных биологов, отчасти прервавшемся на нерадивом папаше, получившем профессорскую степень более благодаря известной фамилии, нежели вследствие открывшихся способностей, и возражения не принимались совершенно. Мать трепетала перед могущественной свекровью и к тому же от души желала, чтобы сын стал кем угодно, только не копией своего отца, а тот, в свою очередь, согласился бы хоть утопить отпрыска в ведре, лишь бы никому не перечить. Что до непосредственно объекта столь трепетной заботы, то он плевать хотел, на какие учебники налегать, коль скоро выдающимся спортсменом и потому любимцем девочек ему сделаться не удалось - хилая конституция кабинетных писак здесь сработала безотказно. Таким образом, ещё только поступив в аспирантуру, юный Николай получил родительское благословение, необходимую протекцию от бабушки и, по смерти оной, вышеуказанную жилплощадь в придачу. Последнее, очевидно, не могло не радовать лишь только оперившегося птенца науки, хотя и произвело результат отчасти неожиданный: ещё не отсидев на положенные сорок дней очередные унылые поминки, тот бросил университет, коротко, но вполне доходчиво изложил отцу с матерью, почему не хочет их более знать и даже просто видеть, собрал немногочисленные вещи, пожелал на тот момент повторно влюбившейся сестре думать иногда головой, последний раз окинул взглядом ненавистные стены и покинул отчий дом навсегда. Полученное весьма приличное по отечественным меркам образование дало ему возможность найти хорошую работу, а через каких-нибудь четыре года и вовсе основать собственное дело, которое стараниями предприимчивого Николая быстро превратилось в успешную молодую компанию, дававшую неплохой доход.
Подготовка материальной базы прошла вполне успешно, особенно если учесть, что, едва перешагнув четверть века, он получил в полное распоряжение избавленного от офисной рутины себя самого, полного сил, надежд и планов как лучше всего потратить расстилавшуюся перед ним почти бескрайнюю жизнь. Двух мнений на этот счёт быть не могло: слишком хорошо познал он структуру всего живого на планете, чтобы сомневаться в конечности материи и, в целом, бренности всего живого, а потому времени нельзя было терять ни минуты, чтобы получить как можно больше за тот предательски конечный отрезок времени, что отделял его от окончательного забвения. В масштабах вселенной лишь песчинка, он охотно признавал за собой отсутствие всяких талантов, а, значит, и право на награду вечности: небо ничего не было ему должно, но и он в свою очередь ничего не должен был небу — вполне справедливая сделка, да и кто думает иначе в двадцать пять лет. Фактура тоже выдалась вполне подходящая: отсутствие ярко выраженного уродства само по себе содержит потенциал минимальной привлекательности для мужчины, в чертах же Николая было нечто притягательное, что, хотя и не имело над женщинами магической силы, всё же помогало ему увлекать юных по большей части красоток не одним лишь богатством внутреннего мира и вместительностью кошелька. Тем более, что оба эти аргумента в его случае слабо тянули на решающий. Полюбив однажды праздность и веселье, он не мог уже исключить из рецепта любимого блюда основной ингредиент, а потому окончательно и бесповоротно сделался поклонником женской красоты: источника, средства и вполне приемлемой платы за его наслаждения, ведь главный счёт из давно сосчитанных мгновений девичьей молодости всё-таки предназначался не ему.
Николай принял текущий порядок вещей во многом потому, что не мог не принять, но в то же время его чуждая метаний сугубо материалистическая натура признавала оправданность мироустройства, где всё без исключения вращается вокруг красоты по той простой причине, что не придумано ещё лучшей оси, на которую можно было бы нанизать все человеческие желания, радости и пороки. На том же основании он признавал необходимость за обладание красотой платить, если только чересчур щедрое мироздание не наделило отчего-то ею непосредственно твою персону. Тело человека, умение его подать, придать ему высший блеск, сделать привлекательным и манящим было в его понимании такой же кропотливый труд, как и зарабатывание денег — с той лишь разницей, что обеспечить себя можно раз и навсегда, а внешняя привлекательность мало того, что требует ежедневного внимания, так ещё и с каждым днём убывает. Женщинам на этом пути приходится совсем туго: их мир и вовсе ничто, если имеющаяся в распоряжении оболочка не вызывает сиюминутной эрекции у абсолютного большинства, и старая как мир формула «я полюблю тебя за ум, но сначала должен захотеть твои стройные ноги» с течением времени становится лишь более и более актуальна. Его всерьёз поражало, как некоторые без меры самовлюблённые мужчины жаждут прочесть в глазах понравившейся красавицы ответную симпатию вот так запросто, не приложив к тому сколько-нибудь существенных усилий или хотя бы денежных знаков: это был уже какой-то в высшей степени эгоизм. Лично он нисколько не сомневался в необходимости естественного отбора прежде всего во благо именно сильной половины человечества, поскольку лишь таким образом возможно было, пусть ценой известных жертв и часто ненадолго, но всё же достичь той желанной степени дисгармонии, когда красота сопутствует посредственности. К женщинам его откровенно влекло, здесь была причудливая смесь хорошо развитого эстетического чувства прекрасного и здравого разумения, что из всего, так или иначе попадающегося на его жизненном пути, это, пожалуй, единственное заслуживало сколько-нибудь пристального внимания. К тому же далеко не блестящая внешность счастливо избавила его от опасности раннего пресыщения однообразной, по мнению редких несчастных, женской плотью, и начавшийся ещё в ранней юности приятный марафон успешно продолжался уже больше десятилетия, позволяя его участнику получать хорошие дивиденды от однажды сделанного правильного выбора. Задолго до чересчур поспешного распятия мудрые жители античного мира познали высшую гармонию, научившись извлекать удовольствие всюду — от священнослужений до академической мудрости, и с тех пор, достигнув пиковой точки своего развития, человечество лишь откатывалось назад в припадках мнимого прогресса, так что понадобились две подряд жестокие мясорубки мировых войн, чтобы наконец-то вернуть его пусть в самое начало, но всё же единственно верного пути.
Для Николая современность представляла собой идеальный баланс технологии, позволявшей снизить цену производства благ до минимума, и не окончательно потерянной ещё индивидуальности. Так он размышлял вслух, про себя упрощая уравнение до почти общедоступной южноевропейской кухни, хорошего вина и напичканных силиконом повсюду выбритых молодых алчных соотечественниц, готовых одарить своей молодостью в меру предприимчивого нестарого мужчину в обмен на весьма сносное количество материальных приятностей. Ему не нужно было от мира более, и в этом состояла его величайшая мудрость, потому что как никто другой он умел радоваться и идти по жизни вечно довольным счастливым человеком. Трижды проклятый кризис среднего возраста его также не коснулся, и, перешагнув через рубеж тридцатилетия уверенным гедонистом, он таковым и остался, казалось, уже навсегда, тем более, что конец, то есть смерть, полумифический закат в почти воображаемом завтра нисколько не занимал его вечно жаждавшей новых впечатлений натуры. Даже искусство интересовало его так же как гастрономия, то есть покуда радовало само по себе, к тайнам рождения великолепных блюд оставляя неизменно равнодушным: в конце концов, как говорят, кто на что учился. Наука, достигнув в пластической хирургии рубежа идентичности на ощупь искусственной груди и натуральной, а в фармацевтике изобретя виагру, лично для него сделала более, чем достаточно, вплотную подобравшись к возможности синтезирования жизненно важных органов. Он справедливо видел себя со стороны успешным молодым неглупым мужчиной, достаточно зарабатывающим, чтобы с прицелом на своевременную замену подгнивших к старости печени, сердца и почек протянуть на грешной земле лет эдак сто с лишним, наполненных одним нескончаемым праздником удовольствий, и отойти в мир иной твёрдо уверенным, что жизнь потрачена не зря. Семья по очевидной причине занимала одно из последних мест по шкале приоритетов, хотя, в целях страховки от возможного разочарования в старости, эгоистичный пронырливый ум выдумал хитрую схему: перевалив сорокалетний рубеж, заиметь при помощи какой-нибудь решительной, едва совершеннолетней провинциалки пару цветов жизни, чтобы затем под надуманным предлогом оставить её один на один с воспитанием потомства, не забыв, конечно, предоставить квартиру в Москве и небольшое содержание, достаточное, чтобы дети не росли в нищете, но всё же способное стимулировать незадачливую бывшую супругу искать альтернативные источники дохода.
Счастье — это прежде всего наука об умении быть счастливым, и Николай безусловно достиг на этом поприще известных успехов, тем более внушительных, что миллионы людей вокруг не освоили здесь и десятой части стандартной школьной программы. Он с сожалением и подчас плохо скрываемым презрением смотрел на тех, кто не сумел понять глубокую, но в то же время простейшую истину: наш единственный бог — это настоящее, мы живём, а следовательно, нам должно быть хорошо здесь и сейчас, не завтра, не через час или минуту, но именно в этот самый момент. Работать — только чтобы обеспечить баланс насущных потребностей в удовольствиях с объёмом потерянного на заработок времени, заботиться о здоровье не рецептами докторов, но посредством здорового климата, пищи и способностью уберечься от чрезмерности, отдыхать так, чтобы всегда оставалось чуть-чуть на потом, избавляя себя от преждевременного старения духом. Иногда ему казалось, что неплохо было бы написать какую-нибудь наставительную книгу, но, взвесив скромные писательские гонорары в сравнении с потенциальными временными затратами, он оставил пустую затею до глубокой старости, когда поизмотавшийся организм разучится спать по десять часов в сутки, наполняя удовольствиями остальные четырнадцать. В этой непрекращающейся гонке за лучшим из того, на что столь щедра оказалась к нему судьба, Николай абсолютно незаметно для самого себя совершил, быть может, одну из наиболее значительных побед, навсегда раздавив ещё в зародыше бич своего поколения — тщеславие. Коэффициент полезного действия от чужого восхищения или зависти на весах грубого материалиста явно не тянул на количество затраченных усилий, а потому, хотя и не чуждый тонкой радости преклоняющихся взглядов, он, тем не менее, полагал несуразным тратить энергию денежных знаков на то, что нельзя было потрогать, выпить или хотя бы съесть. К тому же в богатой Москве трудновато блистать обладателю весьма скромного, по столичным меркам, дохода и то, что легко уравняло бы его с молодым провинциальным олигархом, внутри Садового кольца едва тянуло на захудалый третьесортный середняк.
Таким было его счастье, таким оставалось оно и для миллиардов соседей по всё более тесной коммуналке земной поверхности, но, в отличие от менее талантливых собратьев, он умел им наслаждаться. И за одно это, по его мнению, должен был непременно быть прощён на Страшном суде, как некто, сумевший не только банально истратить на себя n-ное количество белков, жиров и углеводов, но оказавшийся способным довести КПД до максимума. Расцвет мужского организма, вторая, более осознанная молодость, между тридцатью и сорока гостеприимно раскрылась перед ним. От обилия возможностей подчас кружилась голова, и ему стоило изрядных усилий держать себя в рамках здравого смысла, не поддаваясь соблазну тщеславия бесконечного путешественника или мнимой смелости поклонника экстремальных видов спорта: для всего этого он был слишком осторожен, умён и несколько даже трусоват. Впрочем, храбрость в чистом виде, то есть при отсутствии объективной необходимости, он весьма справедливо считал лишь тренировкой от трусости, разумно полагая, что рисковать без цели, только ради ощущения опасности — удел далеко не самых воинственных. Следовало избегать острых углов там, где это было возможно, и смотреть в глаза опасности смело, если иного достойного выхода не наличествовало, хотя и о достоинстве у Николая тоже были свои представления. Он не считал зазорным страшиться прямого столкновения с откровенно более сильным противником, полагая неразумным столь банально получать по морде, и охотно пустил бы в ход весь арсенал ухищрений и спасительных компромиссов от имеющихся у каждого более-менее обеспеченного соотечественника нескольких телефонных номеров облеченных властью знакомых, до ножа в спину зарвавшегося мачо, если того потребуют обстоятельства.
Весьма неплохо устроившись, посильно развлекая себя чем ни попадя, он загремел однажды на Ибицу, польстившись на хорошо разрекламированную замануху современного острова свободы, куда десятки тысяч несут свои пылившиеся не один год на дальней антресоли мечты, чтобы променять их на убожество навязанного удовольствия. Николай был из тех, кто, почитая себя решительно выше объятого единственной страстью к размножению большинства, тем не менее, наедине с собой признавался, что «новая машина себя окупила», подразумевая желанное повышение качества жизни путём приобретения какого-нибудь внушительного «немца» представительского класса, на которые столь падки, быть может, все без исключения девушки от блестящих столиц до глухой провинции. Пляжные вечеринки у бассейна полюбились не столько потому, что его занимал сам процесс или приятное глазу всякого мужчины сочетание купальников бикини и высоких каблуков, сколько вследствие аналогии происходящего с увиденным когда-то на музыкальном канале эталоном красивой жизни. Ему сказали, что это красиво, и он поверил охотно, потому что незачем было протестовать. Можно принимать этот мир или создавать свой, чаще на поверку представляющий из себя один высокий забор, за которым лишь отрицание, но если последний способ и несёт в себе надежду на некий глубоко сокрытый смысл, могущий оправдать жертвенность, то первый никакой жертвенности и не требует. Тем и привлекательно плыть по течению, что грести уж точно не надо. Ярмарка тщеславия богатых торчков, но кто сказал, что это неприятно и тем более плохо.
Конвейерное производство закономерно рождает типичные впечатления, и поначалу именно так всё и складывалось. Попытка общения с соотечественницами неизменно наталкивалась на второй, после непосредственно имени, вопрос: «Какая у тебя яхта?», а потому никаких решительно перспектив здесь не прослеживалось. На фоне так называемых завсегдатаев Николай казался беднее, чем гастарбайтер-дворник, рядом с которым и церковная мышь — вполне состоявшийся обеспеченный член общества. Корысть и ярчайшие её представительницы были засим брезгливо отброшены в пользу эмансипированной европейской молодёжи женского пола. Первенство русских красоток в мире — миф из разряда изобретения радиоприемника Поповым, то есть кажущийся вполне достоверным, лишь покуда другие источники информации банально отсутствуют. Немки и голландки, как показало кропотливое непредвзятое расследование, местами, а часто и целиком оказывались куда притягательнее своих восточных соседей, в то время как шведки и вовсе легко могли дать фору всему остальному человечеству разом. Славянская красота, впрочем, традиционно брала количеством, в то время как её нордическая конкурентка выдавала скорее штучный товар, что, следовательно, устанавливало некий разумный обоюдовыгодный баланс. Повернув за угол, ему посчастливилось узнать, каково прочувствовать этот так называемый баланс на собственной шкуре.
Такие как она не остаются незамеченными. Почти неестественно стройная, в серебристом облегающем платье и на высоких каблуках, она, тем не менее, вальяжно развалилась на грязных ступеньках третьесортного отеля в силу одного единственного обстоятельства — так ей было удобнее. Пить кофе, затягиваясь сигаретой, привлекать десятки жадных мужских взглядов и будто на самом деле властвовать — над всем, вплоть до окружающего пространства. Лицо, которому позавидовала бы и античная богиня, будучи высеченным из камня, непременно сохранилось бы в веках, потому что природа не осмелится поднять руку на воплощённую красоту. Угловатая немецкая речь в её исполнении казалась нежным щебетанием страстно любимой женщины, да такой она, пожалуй, и была для каждого первого, кому посчастливилось, лишь однажды увидев её, запечатлеть навсегда в памяти этот образ. То была обнажённая грубая сила, помещённая в коварнейшую из оболочек, и била она вот уж действительно без промаха. За такую ночь отдавали жизнь разделившие ложе с ненасытной Клеопатрой, и многие из них, даже сброшенные из смертельной башни прямо в выгребную яму, не расставались с ощущением истинного счастья до самого конца.
Она, местоимение третьего лица единственного числа соответствующего рода, унылый набор терминов за которым скрывается поистине что-то неземное, волшебное, почти нереальное. Николай не верил, что приземлённая материя человеческого зачатия способна породить что-то настолько совершенное, и впервые дипломированный биолог усомнился в единообразной молекулярной структуре вещества, поскольку там, где есть такие исключения, нет места правилу. Здесь бессильны оказались бы его обаяние, чувство юмора и претензия на харизму, до этой высоты было очевидно не дотянуться. В виде слабого утешения он повторял себе, что лучше воспоминание о прекрасных вдохновляющих секундах, чем знакомство с вздорной избалованной девкой, без меры наслаждающейся величайшим даром провидения, столь несправедливо свалившимся в таком количестве на отдельно взятую голову. Кто-то там, наверное, очень веселится, отмеряя другим тысячную долю того, что достаётся одной, и разве не прекрасен мир, в котором он может хотя бы в мечтах обладать ею. Самоуверенности Николая хватило бы на бесконечное число женщин и столько же провалов, но здесь пропасть оказалась велика, и для его не страшившейся поражений натуры хотя даже испытать от неё величайшее унижение казалось блаженством: дать растоптать себя, посмеяться и выбросить, но на несколько гулких ударов поверженного сердца отразиться в её объятых презрением глазах, чтобы остаться в этой вселенной навечно. Мгновение было прекрасно и, остановившись легко и непринуждённо, без содействия пятисотстраничной истории соблазнения Люцифером, дало ему возможность до конца вкусить радость сознания одной лишь возможности произошедшего только что. Реальность, впрочем, скоро заявила о желании снова вступить в свои права, когда, мечтая сломав себе ноги тут же упасть к её, он всё же поднялся по четырём ступенькам лестницы, не удостоенный ответного, хотя бы самого презрительного взгляда. Фашистский линкор справедливо не признавал за противника несчастного карася, погибшего под гребнем его могучих винтов, и, закрыв за собой дверь, Николай будто разом лишил себя прохладного живительного кислорода, настолько тяжёлым и бессмысленным оказалось вдруг его дыхание. Назначенная в богини тем временем докурила, чуть заметно поёжилась от налетевшего с моря ветра, зевнула, осмотрелась вокруг и, нетерпеливо позвав болтавшую с кем-то подругу, картинно удалилась, демонстрируя отточенную походку высококлассной модели. Мираж, судя по рано состарившемуся лицу, отправился на поиски волшебного зелья или ещё какого чуда-снадобья, но уж точно не прекрасного принца — маленькая, а всё же радость.
Взятый старт пассивного, чуть трусливого обывателя спешил принести соответствующие плоды. Разочарование следовало за разочарованием, ощущение подавленности главенствовало в организме, делая невозможным всякую попытку вырваться из порочного круга обид и неудач. Дни, предназначенные быть наполненными незабываемо яркими впечатлениями, превратились в рутину ожидания обратного рейса, пока всю эту массу негативных эмоций не сковал спасительный лёд равнодушия. Способность принять, однако, не исключала желание рассуждать, и последовали нелицеприятные выводы.
Тонкая чувствительная натура его могла отличить рядовую неудачу от чего-то действительно вехового, разделяющего ось существования на до и после. До этого момента в жизни Николая не было женщин, которых он не смог бы заполучить, но были лишь те, кого он ленился завоевать, находя имевшуюся фактуру несоизмеримой объёму усилий и затрат, требуемых для соблазнения указанной особи. В эту последнюю поездку он вдруг понял, что сделался для кого-то непростительно взрослым, так что уже никакие реальные и мнимые достоинства не могли склонить чашу весов в его сторону. Красивое эффектное фиаско, впереди которого расстилалась вдруг оказавшаяся конечной абсцисса, но он слишком любил этот мир, чтобы так просто, без боя, сдаться на милость пусть даже и величайшей силе — времени. Выход представлялся ему один: двигаться не вправо от нуля, но, поднявшись над удобством привычного уютного мира, открыть для себя новое измерение, полное опасной неизвестности, разочарований и, быть может, самых настоящих бед, но всё-таки полное, а не пустое. Впрочем, для того чтобы впервые сделать такой рывок, нужно было нечто большее, чем банальная точка опоры на привычное мировоззрение, здесь требовался перелом помасштабнее, чтобы, пусть через невыносимую боль разрываемой плоти, но всё же породить совершенно новое — или хотя бы лишь только другое.
Как-то совсем неожиданно проснулась в нём давно, казалось, угасшая жажда индивидуальности, и это открытие одновременно порадовало и испугало. Не хотелось сворачивать с накатанного пути, но приоритеты необратимо менялись. Стало заявлять о себе что-то другое, до той поры задвинутое на антресоль человеческого сознания с целью быть там забытым навечно. Очередное милое почти ещё детское лицо не захотело в него влюбляться, отказалось трепетать у него в руках, отчаянно боясь разрушить их хрупкое счастье. Даже не предпочла ему другого, а так, лишь прошла мимо, окинув его равнодушным взглядом, как посмотрела бы на привычный с детства пейзаж вокруг дома. При всём напускном или искреннем презрении к соотечественницам нельзя было не признать за ними одного, но решительного преимущества — алчности, заставляющей идти на известные компромиссы, а иногда и вовсе кардинально меняющей существующую модель поведения. Их можно было завлечь, обмануть и использовать, в то время как с той, что по-настоящему жива, нельзя было сделать абсолютно ничего. Не стерпится и не слюбится у соотечественницы Ван Гога и Вермеера, не допустит её алкающее искренних чувств эго такого насилия над собой, какое смотрело на него с их общей фотографии, на которой ангельски прелестное лицо соседствовало с тем, что ему теперь хотелось называть лишь рожей. Фальстарт, и неликвидного бегуна сразу сняли с дистанции. Привычная схема ожидаемо дала сбой там, где действовали иные законы, в том самом уныло бесцветном оплоте западной демократии, который презирал он столь показательно, что подчас против воли вылезала наружу дурно пахнущая истина, состоявшая из смеси зависти и страха.
Родина-мать и до сих пор ещё достаточно сильна, чтобы заставить себя бояться и даже считаться с собой, но по-настоящему встать на равной ноге с тлетворным западом она так и не может. Тысячи её весьма небедных сынов по привычке заискивающе-подобострастно смотрят в пустые коровьи глаза официантов, метрдотелей и прочих распорядителей, стараясь как можно более походить на них скромностью и послушанием, чаще всего копируя лишь самую банальную трусость. Иностранец для нас, по сути, инопланетянин, набор приземлённых мотиваций, возвеличенных болезненным воображением до степени неземного благородства и аристократического воспитания, хотя бы на поверку речь шла о гротескной жадности в сочетании с разыгравшимся на щедрых отечественных хлебах бесконечном самомнении. Наши женщины, наиболее характерный срез пороков общества, одаривают интуриста своей благосклонностью быстрее и чаще, проявляя неожиданную инициативу там, где и находчивый соотечественник подчас встречает суровый отпор. Милый сердцу Ваня должен успеть положить к ногам как минимум небо, прежде чем позволено будет их раздвинуть, в то время как любой француз в силу одного лишь языкового барьера получит всё тем же вечером, лишь потому, что создан из другого теста и подсознательно воспринимается как существо высшего порядка. Стоило послушать Высоцкого и не разыгрывать из себя пассатижи, но даже эта жалкая история позорного бегства не терпела сослагательного наклонения. Оказавшись, наконец, в самолёте, он весь полёт едва заметно дрожал - то ли переживая за исправность борта, то ли снова вспомнив свой подростковый страх, давно, казалось, его уже покинувший.
Это было для него что-то заветное, сокровенное, о чём, кроме родных — возможно, он подсознательно стремился избавиться от тех, кто знал его главную слабость, когда прощался с ними навсегда, не знал больше никто. В возрасте четырнадцати лет, вкусив по настоянию бабушки сверх меры толстенных фолиантов, Николай вдруг отчётливо осознал, что неизбежно и, пожалуй, вполне даже скоро умрёт. Речь шла не об опасности смертельной болезни, но трезвом понимании, что жизнь когда-нибудь закончится, и, в лучшем случае лет через девяносто, вселенная спишет его со счетов, оставив разлагаться в какой-нибудь сырой, напичканной прожорливыми червями земле. Детская непосредственность отказывалась принимать столь очевидную несправедливость, и юный Коленька попросил купить себе новые электронные часы с будильником, таймером и прочими новомодными игрушками. Пожелание любимого внука было немедленно исполнено традиционно отзывчивой матерью, и вскоре семья с удивлением констатировала новое увлечение всеми любимого чада — лишь только появлялось у него свободное время, Николай забивался в угол, садился, поджимая под себя ноги, включал секундомер и, не отрываясь, смотрел, как сменяют друг друга на экране бесценные секунды. Употребить их на что-либо стоящее у него недоставало сил, он просто глядел на них как завороженный, так что вскоре лишь сильный окрик почти над самым ухом мог вывести его из этого гипнотического состояния. Однажды, когда, по совету весьма неравнодушной к нему сестры, он просидел так нетронутый двадцать часов подряд, на семейном совете решено было прибегнуть к содействию могущественной бабули.
МамА, как до сих пор ласково называл её сын, не исключено, что так же до сих пор непроизвольно писаясь в штаны, лишь только заслышав нотки раздражения в её голосе, заявилась практически мгновенно, будто всё это время поджидала за дверью. С ходу оформив порядочный втык нерадивому отпрыску, зашипела на невестку «Какая ты после этого мать», а внучку и вовсе заперла до поры в комнате, оказавшейся на поверку захламленным гардеробом, но масштабная женщина, к тому же охваченная позывом к врачеванию, не привыкла озадачивать себя второстепенными деталями. Запретив родителям покидать квартиру, она сорвала с руки фаворита ненавистный тахометр, влепив в ответ на слёзы и мольбы здоровенную оплеуху, и буквально за шкирку вытащила чадо во двор. Там уже ждала её машина с водителем, любезно, по первому требованию, которое сама она полагала деликатнейшей просьбой, предоставленная ей давно уже бывшим, но по сей день трепещущим перед ней работодателем. Со своими двукрылыми она некогда оказалась на острие холодной войны, а потому кое-кто из нынешних власть-имущих был ей хорошо знаком ещё с тех времён, когда четырехлетним пацаном читал, стоя на табуретке, детские стишки, покуда взрослые в кабинете отца прикидывали, сколькими миллиардами ожиревших мещан придется неизбежно пожертвовать во имя победы мирового коммунизма, добытой при посильном содействии только что синтезированных в её лаборатории бактерий. Кончина Андропова, однако, не позволила претворить сей миролюбивый план в жизнь, но авторитет создательницы чудо-оружия был в семье непререкаем и поныне, а потому по настоянию отца старшая дочь, как не получившая от главнокомандующей добро на свободное передвижение, до особого распоряжения оставлена была в чулане.
Психотерапевт, он же заведующий какой-то закрытой душевной клиникой, опрятный пожилой доктор в идеально отглаженном халате, пообщавшись с мальчиком наедине, сообщил, что случай, безусловно, тяжёлый, но юный, в стадии активного формирования, организм травить седативными препаратами не советовал, порекомендовав отвлечь больного переживаниями более сильными, но куда менее негативного свойства. Не найдя понимания в устремлённом на него прожигающем взгляде, пояснил, что пацану требуется всего-навсего влюбиться, и тогда бег минут станет для него источником блаженства, а никак не трагедии. «Предпочтительно взаимное чувство, — пояснил заботливый врач. — Но и неразделённая любовь в его возрасте дарит такую массу ощущений…» - после чего замолчал, прикрыл глаза и, видимо, погрузился в воспоминания. Мария Кондратьевна, отчество подходило ей идеально — кондратий хватил бы всякого, рискнувшего ей перечить, недолго думая, взяла со стола фотографию семейной идиллии и, ткнув пальцем в миловидную светловолосую девушку лет шестнадцати, коротко поинтересовалась: «Твоя?» Эскулап вздрогнул, младшая дочь заканчивала школу, к тому же она заметно опережала сверстниц по части физического развития и уже втайне засматривалась на папиных аспирантов, в то время как щуплый доходяга-внук едва тянул на свой возраст. Но отказать не решился - своей карьерой, точнее, некогда блистательному её старту, он был обязан всё той же бабушке, которая, к слову, могла столь же изящно прервать нить его госслужбы, отправив несговорчивого протеже на досрочную пенсию. «Не переживай, малость за ней побегает и всё, надо их только познакомить. Девки не испортит. Да и куда ему», — взглянув на сутулого тщедушного Колю, будто судебный вердикт произнесла она.
София, «а не Софья», как неоднократно подчёркивала сама хозяйка столь необычного для той поры имени, стала таким образом первым серьёзным увлечением Николая. Касательно невинности его страсти выводы были сделаны чересчур поспешные, гормоны в нём били через край, совершенно игнорируя хилую конституцию носителя несметного числа сокровенных желаний на тему как, в какой последовательности, количестве и позе получит он заслуженное наслаждение. Девушка, ясное дело, не воспринимала его поначалу всерьёз, шутки ради поднимая иногда даже на руки, так как была его выше на целую голову, да и то лишь в том случае, если под ногами рыцаря-недомерка оказывался трёхтомник любимого отцовского поэта, но эта безусловно излишняя самоуверенность, как водится, сыграла на руку противнику, то есть терпеливому ухажёру. Интернет как мировая сеть существовал в одном только воображении избранных заокеанских провидцев, доступа к информации не было, компьютер не имел ещё приставки домашний или, тем более, персональный, а видеомагнитофон считался роскошью наравне с автомобилем. Избранные папины студенты, что допускались к нему домой, казались взрослыми, но, при более тесном контакте, хотя бы в качестве гостей за обеденным столом, проявляли исключительную неуверенность, мямлили, восторгались кулинарными успехами матери и вообще старались всячески угодить своему профессору, боясь вызвать его недовольство, даже просто лишний раз взглянув на соблазнительный плод его чресел. Николай же был наглым, смелым и, к тому же, не по годам всесторонне образованным, проще говоря, начитанным. Он запросто влезал в разговор за столом, чуть ли не снисходительно комментировал иные высказывания папиных коллег, порой вступая, к истому восторгу последних, с ними в настоящий спор, из которого раз-другой, хоть и с натяжкой, но вышел-таки победителем. Второй, решительный его козырь, заключался в характеристике, данной ему в раздражении бабушкой, точнее, той её части, где говорилось о сугубо платонической основе всякой привязанности неоперившегося подростка.
Николая запросто оставляли с дочкой наедине, и он лил в её истосковавшиеся по мерзости интеллигентские ушки яд познания другой, единственно настоящей стороны окружавшей её с детства жизни. Так, Пушкин представал в виде похотливого кобеля, Пётр Первый — неисправимого алкоголика, правда могущего похвастаться колоссальных размеров детородным органом, который, по легенде, приходилось наматывать чуть ли не вокруг ноги, а о Екатерине Великой был и вовсе показан юной деве специальный видеофильм, где подробно, с похвальным вниманием к деталям процесса, объяснялось, каким образом граф Орлов и иже с ним делали карьеру при дворе императрицы. В финале которого даже явился здоровенный негр, по-видимому, предок вышеуказанного поэта, в форме офицера Семёновского полка и с таким внушительным «аргументом» в пользу немедленного продвижения по службе, что Софи невольно зажмурилась. Ей было приятно, страшно и противно одновременно в обществе этого находчивого всезнайки, к тому же подчёркнуто далёкого от претензий на реализацию её сокровенных фантазий, пока однажды, во время просмотра очередного правдивого, то есть без налёта ханжеской морали, скромности и одежды, киношедевра, отвлекшись, она не заметила, что его плохо скрытая облегающими брюками реакция на происходящее на экране в точности повторяет завязку многообещающего сюжета. Последовал немедленный романтический поцелуй, затем тонко чувствующая девичья натура повалила его на диван, после чего тут же обогатилась исключительно полезным знанием о том, что рост, оказывается, далеко не самое важное. Что до непосредственно любовника, то, хотя и не блистая опытностью, тот вполне сносно копировал поведение сластолюбивой парочки на экране, разве что побоялся заканчивать представление также на лицо, предпочтя более скромный и быстрый финал.
Результат из всего этого вышел неожиданный. Обойдясь без типичных проблем с нежелательной беременностью — на то и эрудированный партнёр, чтобы из творчества Стендаля усвоить первоочередную важность контрацепции, Николай, избавившись от переизбытка гормонов, перешёл от скабрезных рассказов к более возвышенным разговорам с любимой. Перебирая в паузах между всё нараставшей близостью древнегреческих философов, он потихоньку добрался и до своего забытого немого противостояния с временем, тут же развив какую-то глупую претенциозную теорию, — но много ли надо женщине, лежащей на плече своего первого мужчины. Они стали бороться уже вместе, пообещав друг другу урвать от проклятых секунд как можно больше удовольствия, которое порешили сделать флагманом борьбы. Щедрые карманные деньги Николая, отсутствие родителей Софьи с восьми до девятнадцати и смещение приоритетов явно не в пользу учёбы позволили им несколько месяцев кряду посвятить по большей части физической любви, чревоугодию и, по настоянию дамы, наиболее почётным языческим богам, то есть Дионису и Бахусу. В последнем случае почти детский ещё метаболизм легко позволял им напиться, протрезветь и скрыть следы преступления в течение нескольких часов, так что никто из взрослых, и без того не страдавших излишком наблюдательности, абсолютно ничего не заметил. Но как у всякой порядочной истории юношеской страсти финал в их случае оказался в меру трагическим. Пообщавшись с классной руководительницей, Софьин папа заподозрил неладное и, заявившись в обеденный перерыв домой, застал сцену, достойную фресок на стенах храмов сластолюбивых римских богов. Заглушая стоны из телевизора, красавица дочь на четвереньках подставляла сокровенное проклятому отпрыску Марии Кондратьевны, а тот ещё умудрялся параллельно с осквернением давить на кнопки пульта и хлебать из горла красное вино. Решив, что увидел дурной сон, несчастный отец поспешил снова отключиться.
Далее неразделённая уже любовь — обвинив в совращении куда более взрослую девушку, бабуля вырвала опозоренного внука из её ненасытных когтей, дала новое направление усвоенной Софией философии. Осознав, что лучшая часть жизни уже позади, и проведя несколько ночей подряд, гипнотизируя стрелки часов, она проглотила упаковку снотворного, не оставив предсмертной записки. Последнее выдавало основательность и спокойную уверенность в правильности задуманного, но подвела дозировка: молодой сильный организм справился, да и скорая подоспела непривычно вовремя — прямо на дому сделано было промывание желудка, и всё обошлось. На Николая событие произвело ожидаемо гнетущее впечатление, и, снова забившись в угол, он потерял всякий интерес к реальности. Недолгий период влюблённости лишь ярче подчеркнул бессмысленность и безысходность дальнейшего существования, заменив страх на гораздо более опасную меланхолию. Закончилась эта история принудительным лечением, длившимся около полугода и кое-как залатавшим массивную прореху в юношеском подсознании. Но неизбежность абсолютного забвения, неумолимо приближающегося с каждым ударом сердца, маячила перед ним ещё долго, покуда новые горизонты, открывшиеся в связи с кончиной бабушки, не отвлекли его от утопления в окончательной депрессии. Из относительно положительных результатов можно было отметить раннее приобщение к безусловно прекрасному, сохранившееся навсегда пристрастие к высоким девушкам и умение совмещать удовольствия, таким образом усиливая конечный эффект. Первое сильное чувство раз и навсегда утвердило для него стандарты привлекательности, и, привыкнув смотреть на объект страсти снизу вверх, Николай уже не мог иначе, что со временем, когда он перевалил за метр семьдесят, решительно сократило число претенденток на его сердце и прочие органы. Эталоном счастья для него сделались стройные дамы на каблуках под аккомпанемент из морского прибоя, живописного заката, омаров и сухого вина.
К несчастью, заграничная поездка, обещавшая море или хотя бы приличное озеро удовольствий, обернулась неожиданным и более чем неприятным открытием. Программа минимум в меру обеспеченного молодого человека, что столь блестяще дополняла образ юного, пышущего здоровьем Николая, по преодолении тридцатилетнего барьера дала ощутимый и болезненный сбой. Дело было даже не в том, что разменявшей четвёртый десяток мужской особи неплохо было иметь, как говорят, несколько более основательную жизненную позицию, то есть чуть приличнее недвижимость, по возможности заграничную, посущественнее доход, водителя с охранником для статуса и попутно защиты от мелких неприятностей отечественного быта. Против него стал вдруг работать совершенно новый и, что было особенно печально, вездесущий фактор.
Оказалось, что отечественная женщина, а тем более девушка, как ни странно, охотнее сделается любовницей взрослого семьянина, нежели подругой, пусть даже и с призрачной, но всё же перспективной на будущее, сугубо бессемейного индивида. Против воли и вразрез с привычной бессмыслицей рассуждений прекрасного пола здесь прослеживалась известная логика: доказавший приверженность семейному очагу, отягощённый женой с детьми, но всё же правильный по части мировоззрения спутник очевидно перспективнее того, кому и на половине жизненного пути не пришло в голову остепениться и завести потомство. К тому же дамам свойственно преувеличивать всепобеждающую мощь собственного обаяния, а потому любая, хотя бы и десятая в череде регулярно сменяющихся двоюродных, втайне лелеет надежду разрушить опостылевшую ячейку общества любимого ради создания такой же на своём берегу. Постсоветское общество, в массе своей продолжающее, несмотря на стремительно меняющиеся реалии, жить от рождения до брака и от брака до смерти, отказывалось принимать чуждую модель поведения, в которой продолжение рода не поставлено во главу угла. Опытные москвички, то есть обосновавшиеся в столице провинциалки, открыто сторонились выраженно бесперспективной связи, предпочитая работать над более податливым материалом, и никакая статистика разводов в молодых семьях, вплотную приблизившаяся к показателю в сто процентов, не способна оказывалась их переубедить. Сказывался инстинкт, впитанное с молоком юной матери отчаянное желание узаконить отношения, впоследствии закрепив их ещё более существенным обременением. Наиболее предприимчивые охотники до красоты, на лету подхватив распространяющуюся тенденцию, быстро оценили преимущество образа не слишком амбициозного, глуповатого, местами безработного, но зато ответственно серьёзного будущего мужа, и центральные улицы огромного города запестрели диким контрастом вопиюще непропорциональных пар. Во имя красивой мечты об унылом будущем в тесной съёмной квартире или хотя бы комнате родительского дома таким ухажёрам прощалось всё — от посредственной внешности до лени, грубости и даже предательства, ибо тонко чувствующие баланс спроса и предложения псевдо-мужья часто умудрялись попутно охаживать и податливых симпатичных подруг возлюбленной. Обстоятельства работали на них, поскольку, выдав юной искательнице тихого счастья аванс в виде гражданского брака и общего хозяйства, они могли затем годами откладывать непосредственно свадьбу под предлогом упорно отказывавшихся устраиваться жилищных условий, денежных неурядиц, смутных перспектив и так далее до бесконечности, благо проблем такого рода у малоподвижных инфантильных отпрысков всегда с избытком. Николаю было обидно не столько вылететь из когорты активных потребителей женской привлекательности, сколько проиграть в этом марафоне тем, кого судьба, казалось, навсегда загнала в аутсайдеры с рождения. Создавшуюся проблему, тем не менее, следовало оперативно решать, так как в противном случае его жизненная платформа лишалась основного и наиболее приятного элемента. Не обласканный вечно манящей девичьей молодостью, он был такой же гедонист, как взявший в руки кисть отставной маляр-художник: вроде подходящая сноровка да инструмент есть, но ничего путного не выйдет по определению.
По завершении усиленного мозгового штурма кристаллизовалось два варианта. Первый, лежавший на поверхности, был переезд в гостеприимную Европу, где молодёжь даст ему лишних пять-семь лет прежде, чем спишет окончательно со счетов. Он по опыту знал: красота иных национальностей там легко могла бы поспорить с исконно русской, так что с этой стороны трудностей не ожидалось. К тому же обширная география предлагала богатый выбор от северных малонаселённых широт до самого жаркого юга, с неизменным качеством жизни, инфраструктуры, медицины и всего прочего. Существенных проблем с получением легального статуса также не предвиделось: изрядно просевшая экономика снова вывела на рынок услуг институт фиктивных браков, а посему за вполне приемлемую цену можно было запросто обосноваться в любой из понравившихся стран. Всё, казалось бы, складывалось как нельзя более удачно, тем более, что и жизнь в сердце прогнившего Запада существенно дешевле для избавленного от налогов обладателя ренты плюс доходов от вполне легального по отечественным меркам бизнеса. Смущало, по сути, единственное обстоятельство: ведь даже забыв о свежей ране от недавнего фиаско, очевидно было, что со временем, ближе к сорока годам, всё равно придётся снова переезжать с насиженного места куда-нибудь в Азию или Латинскую Америку. Жить перманентным временщиком не хотелось, к тому же под боком оказывалось другое, менее затратное и глобальное, но более эффективное решение.
Николай и раньше подумывал однажды перебраться в близлежащую провинцию, где на расстоянии в две сотни километров от центра можно было весьма неплохо устроиться в частном доме на окраине города, удачно совмещая тихий покой веками неизменной русской глубинки с многочисленными соблазнами недалёкого от Москвы областного центра. Клубы, бары, рестораны, стриптиз, проституция и, главное, массы не оприходованных юных красавиц наличествовали там в избытке, ожидая лишь своего потребителя. Все эти райские кущи готовы были с распростёртыми объятиями и, что немаловажно, весьма недорого встретить умелого покорителя местного пространства. Конечно, имелись и очевидные минусы в виде плохих дорог, диковатости контингента, отсутствия фэйс-контроля где бы то ни было, полукриминальной местной власти и так далее, но, как говорится, «Москва бьёт с носка и слезам не верит», так что на всякое новое испытание всегда можно было адекватно ответить, тряхнув накопившимися за годы предпринимательской деятельности связями. Имелся ещё последний, наиболее весомый аргумент: его поверхностной натуре претило как-то связывать себя с определённым местом обитания, а в данном случае налицо были как лёгкость переезда в арендованное со всеми условиями жилище, так и быстрота, с которой, покидав в машину немногочисленные вещи, представлялось возможным при необходимости отбыть восвояси. Из двух зол, очевидно, стоило выбрать для начала то, что не требовало кардинального пересмотра текущего положения дел, а потому, взвесив в последний раз все за и против, Николай принял окончательное решение попытать счастья в какой-нибудь соседней с Московской области.
Как ни странно, выбор оказался не из простых, в силу того, что его отродясь не прельщали красоты Золотого Кольца и прочие отечественные достопримечательности, а потому и дальше аэропорта Домодедово он не выбирался ни разу. Воспитанный в профессорской семье москвич испытывал закономерное презрение ко всему, что располагалось в соседней дикой, враждебной, окружавшей родной город стране, о которой он знал так же мало, как хотел знать, то есть практически ничего. Делая выводы из поведения многочисленных приезжих, то есть наиболее амбициозной, иными словами, лучшей части таинственного замкадового общества, он быстро убедился, что ничего путного, а тем более хорошего, интеллигента столичной закалки на бескрайних просторах чужой, незнакомой родины безусловно не ждёт, и потому весьма успешно избегал удаления от нулевого километра более, чем на сорок морских миль. По иронии судьбы, сейчас ему требовалось почти что наугад, основываясь на одних лишь предположениях и не больно-таки информативных форумах, решить, в каком направлении двигаться — в самом прямом смысле этого слова. Калуга, новая столица автопрома, динамично развивающийся, а, следовательно, далеко не самый дешёвый для проживания регион, отпала первой. По обратной причине, то есть в силу совершеннейшей отсталости, исключена была из списка претендентов Тула. Владимирская область, подозрительно близко подобравшаяся к Третьему Риму, рисковала чересчур подпасть под тлетворное влияние последнего, а посему, хотя и из одной только предосторожности, но также лишена была статуса нового места жительства. Оставалось не так уж много вариантов, и в результате Николай склонился к Твери, некогда конкурентке Москвы за право именоваться собирательницей земель русских, милого городка на берегу исконно славянской реки. Представляя, какой потрясающий riverside ждёт его в недалёком будущем, он с удовлетворением ткнул пальцем в монитор, будто закрепляя только что сделанный выбор. В пользу данного варианта говорила и банальная география: расположенная на пути следования из бывшей столицы в нынешнюю, Тверь, безусловно, служила неким транзитным пунктом и на звание скромного захолустья потому вряд ли претендовала. Общее скромное экономическое положение региона сулило безбедную, если не вовсе роскошную жизнь, а богатое воображение заботливо рисовало толпы светловолосых, по причине близости варяжского элемента, непременно высоких красавиц. Итак, образованный, предприимчивый, неглупый и успешный мужчина решительно менял привычный с детства мир, знакомых, коллег и друзей на полную неожиданностей провинцию единственно по причине доступности здешних баб — вершина деградации homo sapiens: обновлённый, бесконечно счастливый, эволюционировавший до абсолютного нуля homo erectus. Безусловно, грустно сознавать себя исходящим слюной неисправимым кобелём, но на то Николай и читал не меньше штатного филолога, чтобы уметь облечь любую грязь в изящную, ласкающую слух форму, а потому лично свою персону давно привык именовать бескорыстным ценителем лучшего, что дало нам провидение: молодости, нежности и красоты. Женской, естественно, прибавлял он неизменно, пугаясь одного лишь призрака однополой страсти, поскольку до мозга костей, несмотря на всестороннюю открытость и приличествующую современному человеку толерантность, всё же оставался неисправимым остервенелым натуралом.
Скромные пожитки вскоре были собраны и упакованы в багажник ослепительно-белой немецкой прелестницы, вынужденной лучшие свои годы посвятить ожесточённой борьбе за выживание с безжалостным климатом северного соседа, на чьих просторах некогда закончили недолгий путь многие тысячи её соотечественниц. Текущие офисные дела одномоментно улажены, то есть отложены на месяц-другой, и окрылённый предчувствием нового, полный надежд и чуждый сомнений, казалось, изрядно помолодевший Николай ранним утром тёплого летнего дня не спеша двинулся в путь. По замыслу смелого путешественника, он должен был прибыть в искомую точку к полудню, чтобы, осмотревшись на местности, первым делом выбрать подходящий отель и, разместившись там на неделю, приступить к освоению неизведанных земель и населявших их, хотелось верить, приветливых аборигенов. Установив целью навигатора сердце города, зачем-то трижды перекрестившись и улыбнувшись отражению в зеркале, гордый обладатель новенького «Мерседеса» нажал на педаль. Обдумывая с такой лёгкостью принятое решение, он, как и всякий не слишком решительный человек, уже в начале пути начал сомневаться, с каждым новым километром опасаясь затеянного всё более.
Николай был тем, кого один талантливый человек назвал стихийным экзистенциалистом. Смелый, инициативный, любящий риск, но лишь когда стоял на краю гибели, что в его понимании означало невозможность дальше поддерживать ставший из привычного жизненно необходимым образ жизни. Способный руководитель в нём просыпался в моменты острого кризиса, пока же всё как-нибудь, да шло, и родная компания приносила скромный, но постоянный доход, владелец предпочитал не вмешиваться в дела фирмы, закрывая глаза на закономерные в таком случае перегибы со стороны управляющего и некоторых особенно прозорливых сотрудников. Для него то была нормальная постановка вопроса, что лишённый бдительного присмотра наёмный менеджер оставляет в своём кармане более значительную, нежели оговорено, сумму, пользуясь сложившейся благоприятной ситуацией, успехами в делах и очевидным для каждого русского пониманием того, что он, работая больше всех, имеет право на соответствующее вознаграждение. Детали этой сделки с податливой совестью управляющего директора, опять же в силу национальных особенностей характера, волновали мало, тем более, что на слегка усовершенствованной чаше весов факт основания, развития и передачи в его руки исправно функционирующего бизнес-механизма тянул не выше жеста доброй воли от лица умеющей отметить достойных судьбы. Мириться с таким положением дел не каждому под силу, но Николай уважал свои принципы больше, чем норму прибыли, а потому не очень переживал. К тому же, здесь имел место и другой существенный фактор. Как ни глупо это могло показаться, но он на практике убедился, что ежемесячный доход в двадцать или сорок тысяч долларов обладают интересным свойством практически неотличимых соразмерно открывающихся возможностей. И то, и другое означает свободу передвижения по земному шару, игнорирование ценников в продуктовых магазинах, равно как известную небрежность в остальных, доступность всех по-настоящему нужных предметов быта, возможность хоть через день читать меню ресторана слева направо, время от времени устраивать подруге сюрпризы, не жадничать по части подарков и так далее по списку из обширного набора удовольствий, ныне позволительных среднему классу. В то же время двукратное увеличение его уровня дохода не открыло бы для него ровным счётом ничего принципиально нового, при этом гарантированно заставив отдавать существенную часть времени кропотливой работе в офисе. Действительно, виллы, яхты и вертолёты оказывались всё так же недосягаемы, премиальная столичная ночная жизнь с её столиками в лучших клубах за десять тысяч y.e. — тоже. Норковые шубы, бриллианты, люксовые автомобили для роскошных любовниц, личные самолеты, хотя бы и только арендованные, часы ценой в среднестатистическую квартиру и всё прочее, к чему его вполне трезвую натуру, по правде говоря, не больно-таки и влекло, в любом случае оставалось за скобками. Так стоило ли рвать жилы в душном мегаполисе, если на выходе имел место быть всё тот же пресловутый середняк.
Вырваться из порочного круга обыденности в России теоретически возможно, но, как правило, лишь оттрубив полвека на корпоративном поприще и заработав неврастению в постоянной гонке на выживание. Это, кстати, была одна из причин, отчего Николай считал себя в общем и целом патриотом если не страны, то как минимум того набора часто уникальных возможностей, которые та предоставляет наиболее предприимчивым соотечественникам. Сетования плодившейся оппозиции о том, что частная инициатива неизменно тонет в зловонном море бюрократии, разбивались о грубые факты многолетней предпринимательской деятельности. Налоговой проверки не было ни разу, страждущих мальчиков в погонах тоже, а известный принцип «не подмажешь — не поедешь» работал исключительно в ключе не менее знаменитого «утром деньги, вечером стулья», то есть когда банально требовалось ускорить, разрешить, закрыть глаза или прочим невинным образом посодействовать в преодолении скорее общего несовершенства системы, нежели искусственно созданных барьеров. К тому же не чуждый участию в крупных тендерах, он доподлинно знал, что наёмный персонал сугубо частных компаний по части откатов и распилов легко даст фору своим государственным собратьям — особенно в том, что касалось отсутствия меры и желания соблюсти хоть какой-то баланс между размером взятки и качеством работы. Крали все — от рабочего на производстве до министра, но свой брат-работяга по очевидным причинам вызывал в народе существенно меньше антагонизма, чем рафинированный бюрократ высокого полета. Опять же многие тянули и вовсе «по нужде», то есть дабы кое-как свести бюджет ячейки общества, а такого рода деятельность на родине выражения «решить вопрос» отродясь воровством не считалась.
Давно оставлен был позади МКАД, пригородные таунхаусы по цене виллы на Карибах, и после стокилометрового рубежа взору первооткрывателя открылся донельзя обыденный, неизменный на пространстве от Владивостока до Бреста русский провинциальный пейзаж. Кроме сиявших новизной автозаправок на всём лежал отпечаток того уникального отечественного отношения к жизни и, в особенности, к работе, характеризующийся коротким всеобъемлющим «и так сойдёт». Это было не запустение, а какое-то лёгкое вроде как гниение, подобно древесному грибку, распространявшемуся по большому внушительному зданию. Неоновые буквы вывесок местами перегорели, соседние здания отдавали затянувшимся долгостроем, редкие трудящиеся громадной индустрии обслуживания нужд федеральной трассы двигались подчёркнуто лениво и чуть даже нехотя, будто делая одолжение работодателям, проезжающим и лично мирозданию одним лишь тем, что в принципе вылезли в столь откровенно хмурое утро на свет божий. То была настоящая Россия: унылая, вечно недовольная, местами подвыпившая или совсем пьяная, исповедующая тысячелетний принцип «работа не волк, в лес не убежит» и отчаянно желающая только одного — а хрен его знает чего. Поиски истины и душевной гармонии здесь ежедневно начинались промозглым утром и счастливо завершались тем же вечером звуком откупориваемой бутылки. Целое население огромной страны вопреки самой природе умирало с восходом и кое-как возрождалось с закатом. Никто и ничто не знало и, казалось, не хотело знать другой жизни, кроме той, что в виде ужасающе однообразной рутины незаметно проплывала мимо на экране пыльного телевизора, пока смерть и избавление от страданий не настигали несчастных по праву рождения людей. Так размышлял Николай, педаля гашетку послушной комфортной машины, когда ему вдруг показалось, будто расстилающаяся вокруг безнадёга, которую тот всеми силами избегал, не покидая столичного анклава, есть часть его самого, глубоко скрытое на дне исчезающей души сомнение в том, что счастье в этом мире возможно. Черта поистине русская, определяющая императив поведения нации, с одинаковым рвением спивающейся под взглядами оборванных голодных детей и в следующее мгновение всецело отдающейся чему-то настолько великому, что становится неважно — подвиг это или предательство. Он сам, быть может, целые годы проводил в развратной праздности лишь оттого, что с детства разочаровался в окружающем, разуверился и перестал даже мечтать когда-нибудь сделаться по-настоящему счастливым, променяв надежду на гарантированный набор благ просвещённого скептика, и сидящий внутри новёхонького мерседеса, одетый с иголочки холёный мужчина в главном ничем не отличался от дышавших выхлопными газами, как ему минуту назад казалось, недолюдей. Всех их объединяло некрасовское «кому на Руси жить хорошо», и впервые он почувствовал себя истинным гражданином проклятой, ненавистной, истерзанной, но всё-таки единственной и неповторимой, своей, родной, мать её, страны.
То был типичный набор впечатлений иностранца, впервые заглянувшего в сердце величайшей на планете фантасмагории из окна персонального авто: сильная, непродолжительная эмоция, казалось, испарившаяся бесследно, как только бесконечная дорога сменилась недолгим пригородом итогового пункта назначения, за которым быстро началась непосредственно Тверь. Милый городок, где провинциальность вместо того, чтобы резать глаз, отчего-то мягко убаюкивала слегка уставшего от дорожных впечатлений путника, раскрывая претенциозному москвичу свои вполне гостеприимные объятия, подобно юной девушке из сельской деревушки, немного всё ещё стесняясь простецкого наряда, но безошибочным женским чутьём уже понимая, что ей простительны такие мелочи. Вопреки массовой, исключительно утилитарной коммунистической застройке, городу местами удалось сохранить обаяние нетронутой древности, утаить от беспощадного госплана нечто, дарующее неповторимую самобытность, которая теперь, в отсутствие обкомовского пригляда, вышла, наконец, на авансцену.
В гостинице, претендовавшей называться лучшей в области, на ресепшн его встретила миловидная девушка лет двадцати пяти, на удивление лишённая той поразительной смеси недосыпания и потасканности, что так часто встречается на лицах женщин-администраторов уездных отелей. Приветливая, улыбающаяся, хорошо и не вычурно одетая — Николай будто с самого начала получал желанное подтверждение несомненной правильности сделанного выбора, а потому от недавних грустных мыслей о бренности отечественного бытия скоро не осталось и воспоминания. Организм спешил во всём согласиться с хозяином, благодарно выбрасывая в кровь разные жизнеутверждающие гормоны, он попытался даже сострить, но чуждая столичным изыскам дама лишь дежурно улыбнулась, явно не уловив завуалированного комплимента. «Ах, святая простота», - думал глядя на неё вполне состоятельный приезжий, разорившийся на целых пять дней в номере люкс.
— Скажите, а куда в вашем городе принято водить ужинать красивых девушек?
Всё ещё не понимая или не до конца веря, что речь идёт о ней, обаятельная незнакомка по имени Света, о чём свидетельствовала надпись на табличке, уютно разместившейся на её изрядно выпуклой груди, тем не менее, тут же предоставила требуемую информацию.
— Название многообещающее, — соврал искуситель. — Честно признаться, я впервые в этом замечательном месте, и совершенно ничего здесь не знаю. Навигатор мой тоже упорно отказывается распознавать дорогу, так, может, Вы доставите мне удовольствие и составите компанию? — его изысканная, а, по мнению Светланы, вычурная речь, выдавала явно неопытного по части общения с местными красавицами постояльца, и, прикинув в уме, что тому понадобится два-три вечера, чтобы перейти к чему-нибудь существенному, она решила недолго побаловать себя ухаживаниями вполне симпатичного нестарого москвича и объявить о наличии официального молодого человека несколько позднее, тем более, что последний будет только рад, избавившись от неё на пару вечеров, попить вдоволь пива с друзьями. Такая вот теория общественного договора, основанная на мужском самомнении, женской дальновидности и вопиющей по здешним меркам дороговизне названного ею заведения.
Николай, заботливо не посвящённый в детали социального статуса новой знакомой, первое время поистине блаженствовал. Для него было особенным удовольствием совершенно забыть обо всех извечно сопровождающих мужчину навязчивых мелочах, поскольку в данной милейшей провинциальной глубинке он заслуженно чувствовал себя почти что всемогущим. Пусть и в границах маленького заштатного городка, но можно было пойти куда угодно, заказать что угодно и заняться, опять же, чем угодно. Набор развлечений был не слишком велик, но всё-таки включал общепит всех мастей, кино, местный театр, хотя и состоявший по большей части из спившихся актёров-неудачников, боулинг, пейнтбол и картинг, причём два последних увеселения считались здесь чем-то изысканным, доступным лишь небожителям и их осчастливленным подругам. По сути это был всё тот же столичный оазис разврата, но с поправкой на незамысловатые запросы четырёхсоттысячного населения, по большей части балансировавшего на грани откровенной бедности. Ничего сколько-нибудь нового, зато возможность более чем недорого почувствовать себя хозяином положения, а может быть и самой что ни на есть жизни. Напыщенный столичный франт, в которого от обилия возможностей поначалу превратился Николай, умудрялся и здесь жить с московским размахом, пока со временем не усвоил очевидную истину: желание казаться себе популярным и богатым подчас обходится дороже самого богатства. Эфемерное ощущение вседозволенности нечасто дарит желанное наслаждение, но зато уж платить за него приходится всегда. Как ни глупо, но наиболее высока в этом мире цена иллюзии, и, тем не менее, именно за неё отдают деньги, здоровье и молодость охотнее всего. Умение довольствоваться малым в его понимании было сродни унылому прозябанию скопца, а желание большего или хотя бы видимости большего, являлось двигателем всех сколько-нибудь существенных начинаний. Ради обманчивого чувства величия сменил он понятную Москву на сгусток комплексов обнищавшей провинции, и первый урок прилежного ученика не заставил себя долго ждать.
Света была из тех замечательных девушек, что, потратив лучшие годы на очевидного кретина, однажды твёрдо решила, что у неё не осталось более и лишней минуты, о чём спешила заявить практически каждому попадавшемуся на её жизненном пути мужчине. Логика известная, которая, однако, неизменно упиралась в маленькое противоречие, озвученное её текущим официальным сожителем следующим образом: «Какого чёрта я должен расплачиваться за то, что ты, дура, потратила столько времени на бесперспективного идиота. Ему и предъявляй теперь претензии». Вооружившись тем же набором мотиваций, находчивый друг в шутку предложил ей, не затягивая процесс ухаживаний, переспать в день первого же свидания, потому как он так часто уже обжигался, и, к своему удивлению, получил желанное тем же вечером. С тех пор они мило гармонично сосуществовали, каждый воспринимая этот союз как временную тихую гавань, из которой проще делать вылазки за светлым будущим с новым партнёром. Выходило что-то вроде соревнования: кто быстрее устроит личную жизнь, хотя де-юре узы гражданского брака позиционировались обоими как священные и не подлежали какому-либо осквернению или надругательству. Регулярный необременительный секс как ничто лучше помогает трезвым взглядом оценивать претендентов, и вот уже больше года, соблюдая известную конспирацию, оба находились в поиске лучшей судьбы. Однако вскоре перед Николаем во весь рост встала трудность куда более существенная, чем наличие полуофициального дружка, суть которой заключалась в следующем: каждая провинциальная девушка в общем-то непритязательна, осознаёт суровые реалии небогатого достойными молодыми людьми маленького города, но ровно до того момента, как её привлекательность обеспечивает ей место на сидении дорогого авто и компанию состоятельного приезжего сердцееда. Тут ей, как правило, начинает казаться очевидное: она себя решительно недооценила, и всё происходящее есть лишь закономерная ступенька на пути вверх по социальной лестнице, а переубедить в чём-то уверившуюся даму, как показывала суровая практика, дело почти безнадёжное. Таким образом, неизменно формировался замкнутый круг, выйти за пределы которого не было никакой возможности. Первой жертвой собственной неземной красоты пала именно Света, на втором свидании заявившая, что не видит с Николаем будущего, поскольку ставит своей целью переезд на ПМЖ «в центр», где и найдена будет соответствующая оправа её исключительной чистоты бриллианту. Слегка обескураженный ухажёр попытался было намекнуть покорительнице мира, что не она одна грезит идеей завоевать столицу, но его грубо оборвали, как упустившего главное: речь шла не о ком-нибудь, а об уникальном сочетании привлекательности, ума, обаяния юности, сексуальности и, вместе с тем, моногамии, способной составить беспредельное счастье любого состоятельного мужчины, а на что ещё олигарху потратить нажитое состояние, как не на воплощение фантазий самовлюблённой приезжей дурочки. Впервые, наверное, почувствовавшая вкус к жизни Светлана расцвела прямо на глазах и кончила тем, что великодушно предложила ему свою дружбу, оговорившись при этом, что ни о чём большем не может быть и речи в принципе. Получив закономерный отказ, даже пожалела немного столь быстро и вместе с тем безнадёжно влюбившегося в неё мальчика, от души посоветовала ему, не падая духом, поискать что-нибудь поскромнее, напоследок разрешив на прощание довезти её до подъезда дома, откуда бесследно упорхнула в блестящее светлое будущее. И хотя он провожал взглядом будущую старую деву, вынужденную делить жалкие метры с престарелыми родителями, сознание этого факта нисколько не помогало в разрешении возникшей проблемы.
Но на то он и первый блин, чтобы выйти комом, а потому отчаиваться совершенно не следовало. Сей находчивый девиз, однако, упускал из вида одну немаловажную деталь: многомиллионный бурлящий мегаполис был ему знаком не хуже бабушкиной квартиры, в то время как заштатный городишко, как ни глупо, имел для него статус terra incognita, где вот так запросто, прыгнув в машину, побороть тоску возможности не было. К тому же местный народ по большей части, видимо, в силу удалённости от культурного центра, исповедовал странные, если не сказать противоестественные ценности: усердно работал с понедельника по пятницу, мало отдыхал, разве что порядочно напивался по случаю окончания рабочей недели, и вообще вёл себя как-то бессодержательно. Даже официанты и бармены заведений, эти извечные беспробудные весельчаки и халявщики, позволяли себе разве что самую малость, через одного состояли «в отношениях», а верхом разгула почитали визит в местный клуб в изрядном подпитии. От тех, кто претендовал тут на роль обеспеченной необременённой проблемами молодёжи, толку оказалось не больше: существуя на редкие, далеко не щедрые подачки родителей, они могли похвастаться разве что неплохой, доставшейся от папы машиной, в остальном же походили на безропотных холопов, не имевших права распоряжаться даже собственным временем. В границах области это ещё попахивало некоторой свободой передвижения, с непременным условием явиться поутру домой трезвым, но дальше следовала территория с сугубо регламентированным посещением. Отцы города демонстрировали в данном вопросе предусмотрительность сродни умелой пропаганде дяди Сэма: не подвергая чад тлетворному влиянию чуждой идеологии, с юности прививали им любовь к просторам малой родины.
Всё вместе это означало, пусть и временное, но одиночество: не тихую грусть, которую легко развеять стремительным походом по всем сколько-нибудь злачным заведениям, но осознание безысходности, понимание, что усилия тщетны, а фундамент провинциальной жизни незыблем. Остальное, впрочем, складывалось в целом удачно, поскольку ему удалось снять в местном посёлке для избранных милое двухсотметровое жилище с участком в десять соток, видом на жиденький берёзовый лес, кусок заброшенного поля и очертания реки вдалеке. Мечте о riverside не суждено было осуществиться, но цена оказалась более, чем приемлемой, а недавнее фиаско в деле покорения красавицы-Светы, заметно поубавив гонор, помогло как-то примириться с реальностью и пойти на необходимый компромисс. После квартиры, как бы хороша она ни была, ощущение собственной земли под ногами, твёрдой почвы, на которой непременно чувствуешь себя увереннее, всегда приятно, а тем более, когда дом не является источником непрекращающихся хлопот по хозяйству. С другой стороны, эти с претензией на усадьбу хоромы решительно усиливали ощущение унылой загородной осени с её навевающим беспросветную скуку барабанящим в окна дождём — наглое, плохо скрываемое надувательство, именуемое чудесным временем года. Заигрывания с прохладным вечерним воздухом, живописно опадающей листвой и красочными закатами напоминали ему только что открытую грубую реальность провинциальной женственности, где каждая жаждет услышать пусть откровенное враньё, но обязательно про чувства и стремление навсегда соединить алкающие единения сердца. На деле и там, и здесь были грязь, слякоть да едва прикрытое фальшиво-восторженными вздохами желание поскорее промотать надоевшую прелюдию — недостаток истинных страстей компенсировался жиденькими потугами не чуждого расчётливости воображения.
Пришло время рутины: подъём, завтрак, редкие дела, офисные звонки или переписка, внимательное изучение новостных сайтов, жизненную необходимость которых лучше всего чувствуешь вдали от источника любых происшествий, визит в небольшой спортзал или лёгкая пробежка по окрестностям, обед, нередко затем сон и лишь под занавес дня венец перечисленных усилий — ежевечернее дежурство в популярном городском кафе. Персонал всегда быстро и безошибочно определяет чаяния постоянного гостя, а потому вскоре Николаю уже сообщали, если за каким-то столиком размещалась одинокая любительница свежевыжатого апельсинового сока или парочка одержимых здоровым питанием, то есть не заказавших ничего, кроме чая, миловидных девушек. Знакомые с контингентом официанты часто уже заранее могли предсказать вероятность успешного знакомства, равно как и предостеречь от связи с чересчур популярной, иными словами, неизбирательной гостьей — это называлось тут «братская могила», по аналогии, видимо, с несметным числом бойцов, что полегли, ужаленные ниже пояса стрелой амура, в распростёртых объятиях безотказной девахи. Особым шиком считалось угостить предварительно дам выпивкой, благо меню пестрело наименованиями дешёвой бурды под маркой шампанского, что, хотя и не гарантировало результат, но всё же склоняло чашу весов в пользу благосклонности к щедрому приезжему москвичу. Нехитрая сия техника была усвоена Николаем в течение месяца, и далее закономерно последовала вторая, она же главная, часть, что весьма неожиданно, вопреки утверждённому плану, вместо похотливой романтики непродолжительного заигрывания с ходу окунуло его то ли в омут, то ли в канализационный отстойник не к месту проснувшегося чувства. Стремительно, будто в милой сказке, оно стало набирать обороты и вскоре привело его к финалу.
Чересчур увлёкшись молодой особой, Николай, естественно, чересчур резво принялся сыпать на её провинциальную голову все радости жизни, в результате поселив в юной непосредственной девочке твёрдую уверенность в божественной красоте её, впрочем, действительно привлекательного девичьего тела. Последний факт особенно сильно будоражил кровь плотоядного обольстителя, который почти всё время стал тратить на ухаживания, используя нехитрый набор местных увеселительных заведений. Скрытое коварство провинции заключалось в том, что здесь достаточно было десяти вечеров, чтобы исследовать все сколько-нибудь заслуживающие внимания места, после чего, так или иначе, приходилось идти на второй круг. До освоения целины было ещё далеко, а поражать воображение старшеклассницы стало нечем, и вскоре романтические прежде встречи стали больше походить на обеды по талонам в студенческой столовой: привычные и никакой романтики. Облцентр, кстати, не блистал и способными флористами, что оказалось проблемой гораздо большего масштаба, нежели показалось изначально. Цветы есть воплощение красоты того же порядка, что и сами женщины: яркие, недолговечные вспышки эмоций, призванные дарить радость всем, не принадлежа по сути никому в отдельности, они дают ощущение причастности к лучшему, что создала на этом свете природа. Однако величайшая их прелесть раскрывается лишь в композиции: привлекательность, особый тембр голоса, заставляющий кровь резко приливать к сердцу и иным более приземлённым органам, умение подать себя посредством внушительного набора средств от стильной одежды до ухоженных ароматных волос, маникюра и нужной степени загара — так из множества обычного создается неповторимость. Букет из одних лишь роз, что стройная лузгающая семечки деревенская красотка в телогрейке: влечёт более по привычке, нежели в силу подходящей случаю эмоции. Однообразие — приговор похуже непривлекательности, поскольку исключает возможность увлечься сразу и окончательно. Так и с цветами: где нет торжества вдохновения, нет и истинной красоты, а местные продавцы были так же далеки от прекрасного, как их убогие мечты от того, что именуется словом творчество. Для них это всё была срезка, как-нибудь скомпоновать которую уместно было с одной лишь целью: впарить подгнивший товар незадачливому покупателю или, наоборот, путём нехитрой комбинации из бумаги и лент заставить «богато» выглядеть посредственный веник ценой в тысячу рублей. Николай понял, наконец, для кого на самом деле придумано было утверждение, что семь роз есть символ искренней и чистой любви — таская своей избраннице попеременно бордовые, розовые и белые, он столько раз заявил ей о пылавших в груди чувствах, что пора было уже предложить руку и сердце. Последнее, впрочем, шло несколько вразрез с планами цветущего жизнелюба, и хотя он всерьёз рассматривал возможность соседства обольстительной подружки на вполне длительный срок, узами Гименея связывать себя явно не спешил. Будучи с ней вполне искренним, напирал на то, что молодость сама по себе безусловно прекрасна, но всё же лучше заполнить её как можно более приятными впечатлениями, где место сурового быта школьницы и студентки займёт вполне молодой привлекательный мужчина, красивое авто, одна-две поездки в солнечную заграницу, благо чем увереннее наступает зима, тем гостеприимнее раскрывает объятия сказочный Таиланд, дорогие магазины, омары под белое вино и антрекоты под красное, уютные гостиничные номера, джакузи, большие мягкие кровати и полный нежности любовный акт под великолепный, ни с чем не сравнимый кроваво-красный закат.
Здесь и возникло некоторое противоречие, поскольку юная Таня была готова, в общем-то, на всё, кроме непосредственно последнего, а её галантный ухажёр именно на последнее и напирал, полагая остальное лишь подходящей прелюдией к главному. Дилемма, однако, имела все шансы разрешиться весьма успешно, благо чуткая к актуальным тенденциям женская натура подсказывала её обладательнице, что рай в шалаше с любимым — это, бесспорно, очень весело, но на дворе осень, а потому лучше воздержаться от чистого непорочного влечения в пользу более прагматичного расчета. Да и невинность всё же приятнее оставлять в шикарном бунгало на живописном морском берегу, нежели в опостылевшей с детства кровати, пока родители вкалывают на работе, а бабушка развлекается клизмой в поликлинике. Расчёт был верный, но здесь возникли сразу два неожиданных и, что особенно удручало, печальных обстоятельства.
Первое было сугубо административного толка, ибо облечённая в рамки закона, а местами даже уголовного кодекса непоследовательная отечественная мораль разрешала девушкам вступать в половую связь, выходить замуж и, соответственно, рожать детей без родительского благословения лишь только им стукнет шестнадцать, в то же время требуя предаваться всем этим радостям исключительно на Родине, поскольку выехать за её пределы без нотариально заверенного согласия отца и матери было возможно лишь по достижению восемнадцатилетия. Страх перед заграницей сказался и здесь: поспешная дефлорация, ранний брак, брошенные дети и ещё масса других потенциально неприятных последствий стояли на шкале добра и зла существенно левее, нежели самый невинный выезд «за бугор». Требовалось хотя бы поверхностно, но всё же вступить в некоторый контакт с предками, дабы помочь им смириться с неизбежностью судьбы, которая рано или поздно, а в данном случае совсем рано, но всё-таки вырвет из тишины семейного очага любимое чадо, если тому посчастливилось столь удачно совместить женский пол, внушительный рост, стройные ноги и третьего размера грудь. Ситуация осложнялась ещё и тем, что рождённая от законного брака девятнадцатилетней матери и столь же взрослого отца Татьяна вполне годилась ему в дочери, а просить разрешения ему предстояло у почти что ровесников. Любовь или, как в его случае, похоть, однако, творит чудеса, и Николаю весьма быстро удалось заочно навести мосты, уговорив подругу решительно поднять на семейном совете вопрос самоопределения, попутно произведя наиболее выгодное впечатление, намекнув в состоявшемся телефонном разговоре на свою приверженность семейным ценностям, подступающий возраст Христа и потому готовность по завершении многолетних праведных трудов наконец-то утонуть в заслуженном счастье непременного отцовства. Дочь, хотя была единственной и горячо любимой, воспринималась семьёй более как обуза, мешавшая тридцатишестилетним мужу и жене в полной мере наслаждаться жизнью, к тому же супруг втайне пасовал перед могущественным будущим зятем, попутно рассчитывая на правах родственника и доверенного лица как-нибудь особенно хорошо устроиться в конторе нового благодетеля. Увлечение чада сулило им массу очевидных выгод и к тому же предохраняло от самого страшного — если бы та вдруг пошла по стопам незадачливой мамаши, что создавало прямую угрозу имеющимся квадратам жилой площади. С опозданием в почти двадцать лет, но они научились-таки рассуждать трезво и заглядывать в будущее более, чем на неделю вперед, а потому, уверившись, что разница в возрасте не может быть помехой настоящему чувству, решили всячески содействовать благому делу.
Таня, хоть и не питала особых иллюзий касательно степени родительской привязанности, расположившейся где-то между летними попойками на природе и вечерним чаем с печеньками, всё же оскорбилась быстротой, с которой решена была её судьба. То, чего она недавно и сама, пожалуй, желала, обретя статус неизбежности, показалось ей почти отвратительным, и картина водрузившегося на неё сверху безжалостного покорителя её невинности и беспощадного потребителя её молодости с каждым днём представлялась всё более отталкивающей. На беду и Николай, уяснив из редких обрывочных фраз, что, ещё не вступив в основное сражение, победил наиболее, как казалось, опасного врага, начал слишком фамильярно демонстрировать ей свою крепнущую в буквальном смысле любовь, еле сдерживаясь в преддверие долгожданного романтического путешествия. Она взбунтовалась лишь потому, что почувствовала себя даже не проданной, а просто отданной на поругание столичному ухоженному мужичку, притащившемуся в их городишко в поисках новых впечатлений и удовольствий. Впервые, может быть, задумалась Таня об окружавшей её неприглядной действительности и, движимая первым светлым юношеским порывом, решила силой собственной красоты уравновесить зло и восстановить справедливость. Ещё неопытная в обхождении с мужчинами, тем не менее безошибочно определив ахиллесову пяту своего противника, начала действовать.
Роковая ошибка Николая состояла в том, что он праздновал победу раньше времени: не получив ещё заслуженную награду, уже не мечтал, но спокойно размышлял, как и в какой последовательности станет приобщать молодое податливое тело к плотоядным радостям, с чего начнёт, что скажет, как обуздает мнимую стыдливость и отправит на свалку природную скромность. Наблюдая сзади её удалявшуюся фигуру, с наслаждением смаковал приближавшийся момент, когда хозяйской рукой сможет, задрав ненавистный кусок ткани, вторгнуться на просторы бесконечного наслаждения. Он и смотреть-то на неё стал как на собственность, что не укрылось от чуткого взгляда оскорблённой девушки, которая, внешне подыгрывая его грубоватым ухаживаниям, готовила план жестокой мести тому, кто не сделал, в общем-то, ничего плохого, но вознамерился заполучить её раньше, чем того хотела она. Рана оказалась слишком глубока, и вместо того, чтобы под шум тропических волн не спеша влюбиться в интересного взрослого мужчину, она не менее закономерно возненавидела истаскавшегося сластолюбивого урода, в силу одной лишь самоуверенной тупости продолжавшего верить, что сюжет развивается по заранее намеченному плану. Так появилось обстоятельство номер два.
Месть — штука в любом случае малоприятная, но особенно паршиво, когда это месть оскорблённой женщины. Задетой по-настоящему, поскольку большая часть мнимых страданий проходит для неё бесследно, не оставляя и малейшего следа, но если чему-то или кому-то удалось-таки её зацепить, то вся мощь соблазнительного обаяния разом обрушивается на виновного, оставляя последнему мало шансов. В любой войне на стороне женщины внезапность, с которой она может неожиданно перейти в наступление. Ни один блистательный лицедей-мужчина не сможет играть роль постоянно, день ото дня, складывая их в недели и месяцы, в то время как это легко даётся любой самой бесхитростной на первый взгляд простушке. Спокойствие и сосредоточенность на грани механизма позволили неопытной девушке переиграть Николая легко и непринуждённо.
Для начала откопала на периферии школьных воспоминаний более-менее подходящего на роль возлюбленного старого друга, который в то время был студентом местного института, а вскоре по слухам сделал неплохую карьеру в индустрии провинциальных развлечений. Позже, из-за какой-то глупой нелепой истории Андрей ненадолго пропал, но, как вскоре выяснилось, не в объятиях единственной и любимой, а поселившись у чёрта на куличках с невинной целью, как, по крайней мере, подозревала Татьяна, выращивания конопли в промышленных масштабах. Женское упорство легко одолеет всякое препятствие, и, через ставших уже бывшими общих знакомых, ей удалось заполучить его телефонный номер, который, как ей объяснили, использовался не чаще раза в неделю и лишь по самому неотложному поводу. Собравшись с мыслями и поднатужившись в правописании, она отправила ему в меру двусмысленное послание с просьбой сообщить адрес, где жаждущая встречи девушка могла бы навестить плод своей некогда пылкой любви. Получив спустя четыре дня желанный ответ, Таня ранним утром села на автобус и отправилась в беспросветную глухомань, довольная, что дальность и сложность поездки тем лучше продемонстрирует её рискующему поперхнуться слюной мужичонке силу неожиданно вспыхнувших чувств.
Андрей не стал встречать её на автостанции, ограничившись вызовом такси, поскольку, прибегнув к услугам частных бомбил, его гостья вполне могла и не доехать до места назначения. Она предстала в кислотного цвета наглухо застёгнутой куртке под которой оказались многообещающе прозрачная блузка и по виду на полразмера меньше требуемого лифчик, превративший и без того соблазнительную грудь в фотографию из эротического календаря. Благоразумно привезя с собой бутылку ликёра, Татьяна подозрительно быстро её опорожнила и, как он позже догадался, стараясь не опоздать на обратный рейс, запечатлела на его губах мерзкий пьяный поцелуй. Дальнейшее было похоже на медицинскую операцию, даже лубрикант оказался в наличии, не говоря уже про упаковку презервативов, болеутоляющее, интимный антисептик и даже таблетку от нежелательной беременности. Приняв всё это чуть ли не разом, хотя и продолжая напирать на чувственную сторону вопроса, пациентка слегка преждевременно, но в меру правдоподобно застонала, легла в требуемую позу и десять минут прилежно изображала неземное блаженство. Затем поинтересовалась насчёт душа, попросила вернуть ей потраченные на дорогу деньги, пообещала вскоре непременно вернуться и отбыла восвояси, оставив хозяина размышлять о загадочности иных женских душ. Она почитала его с тех пор безнадёжно в неё влюбленным, страдающим и, в конце концов, покончившим с опостылевшей жизнью, поскольку иное объяснение его молчанию объективно отсутствовало. Впрочем, подобный финал лишь добавлял налёт желанного романтизма образу её первого мужчины. Решив покончить всё разом в один день, она отправила новоявленному рогоносцу приглашение встретиться тем же вечером, в который раз посетовав на дороговизну смс - проклятый кобель так и не удосужился купить местную сим-карту, продолжая грабить её непозволительно дорогостоящим роумингом.
Глядя на её источавшие ненависть глаза, Николай задавался вопросом: куда делось то удивительное обаяние их первой встречи, отчего растворилось в городской пыли столь бесследно. Ничего не осталось от их недолгой, но всё же вполне романтической привязанности, когда юное создание внимало мудрости и опыту мужчины рядом. Удар был тем сильнее, что Николай соединил в этом увлечении жадную похоть неисправимого сластолюбца и искреннюю заботу несостоявшегося отца, а что может быть прекраснее соединения этих двух сильнейших чувств воедино. Слушая, как сыплются в его адрес бесчисленные проклятия, быстро эволюционировавшие до скорейшей гибели под колёсами автомобиля, забором или даже просто так, на ровном месте, он отчаянно старался постигнуть, почему с таким неожиданным ожесточением разрывалась их некогда милая связь. Рациональность мужчины откровенно пасовала перед импульсивностью женщины, в ярости порыва готовой уничтожить всё вокруг и переступить через что угодно. Факты хлестали по лицу будто хорошая пощёчина — с оттягом, но с каждым разом всё слабее, пока не превратились в новостную ленту из лишней, ненужной информации о том, что кто-то на другом конце света погиб от стихийного бедствия, где-то принят какой-то противоречивый закон, а непосредственно ведущая этой своеобразной передачи назло ему лишилась невинности в компании того, как он о нём выразился, «странноватого жизнерадостного типа», о котором рассказывала ему недавно. Выплеснув напоследок в показавшееся ей чересчур спокойным лицо бокал хорошего, как он успел отметить, Каберне и дюжину раз обозвав дерьмом, милая Таня, по-видимому, удовлетворившись произведённым эффектом, гордо удалилась. На лицах окружающих посетителей и официантов читалось то ли сочувствие, то ли злорадство, но его и прежде мало занимала реакция окружающих, а теперь и подавно было не до того. Вытерев салфеткой лицо, Николай хотел попросить счёт, но, вспомнив, что в багажнике машины наверняка отыщется пусть непритязательная, зато чистая футболка, передумал и заказал чай, а заодно и яблочный штрудель, которым всегда славилось заведение. Более всего удивительной оказалась реакция наблюдавших сцену немногих девушек: вопреки услышанным, мягко говоря, нелестным отзывам и, в общем-то, унизительному финалу, в направленных на него взглядах читался живейший интерес без тени насмешки или порицания. «Выходит, тот, кто способен возбудить в красивой молодой девушке столь безудержные страсти, уже за одно это заслуживает весьма пристального внимания», — развлекал себя приятными догадками Николай, в то время как правда была грубее и проще. Дорогой автомобиль, из которого он достал майку, был виден изнутри, а перспектива лёгкого флирта с вполне приятным богатеем-недотёпой, умудрившимся, истратив не один месяц на ухаживания, так и не заполучить причитающееся, сулила опытным дамам многие выгоды. Так, следуя устоявшейся традиции взаимоотношений полов, он предчувствовал тонкую, не чуждую прекрасному натуру там, где видела лишь голый расчёт она.
Всё же решительно воздержавшись от попыток нового увлечения на развалинах старого, Николай отправился в местный стриптиз-клуб, дабы припасть к живительному источнику доступного местечкового порока. В здешнем стриптизе хорошо было всё: от весьма приличного кальяна до общей недороговизны, кроме, правда, непосредственно девушек. Особенность провинциальных танцев на шесте состоит в том, что подобный вид заработка сулит его обладательнице репутацию доступной шлюхи, к слову, весьма часто оправданную. Маленькие, не всегда стройные девушки, обутые в туфли на громадном каблуке, накачавшись дешёвых наркотиков, исполняют нечто, претендующее стать вершиной соблазнительности в глазах сидящих вокруг редких посетителей, пока кто-нибудь из них, вылакав с пол-литра водки и отчаявшись дождаться кого-нибудь посимпатичнее, не пригласит танцовщицу за стол с тем, чтобы приступить к общению, ради которого все здесь и собрались, а именно — «чё-почём?» Заведение удачно располагалось в подвале местной гостиницы, которая предусмотрительно взимала при желании и почасовую оплату за номер, так что все стороны процесса — клиент, исполнитель и крыша над головой — сосуществовали более, чем гармонично. Разве что та самая голова, в которую приходилось вливать добрую пинту крепкого пойла, частенько раскалывалась по утрам от выпитой накануне палёной бормотухи. Но всё это меркло перед решающим, несомненным, железобетонным аргументом, заключавшимся в простой как всё гениальное истине: по будням ничего больше ночью в городе просто не работало.
Результатом, как могло бы показаться, сомнительной операции стало знакомство с одной из новеньких сотрудниц, чьи таланты, не ограничиваясь непосредственно профессией, шли много дальше и включали порядочное образование, умение поддержать разговор и в довершение всего законченную музыкальную школу по классу фортепьяно — очередной перл, который узреть можно в одной лишь России. Чутьё подсказывало ему, что послушать Чайковского в исполнении обнажённой, на удивление симпатичной молодой девушки, а потом слиться с ней в едином жизнеутверждающем порыве, тянуло на увесистый артефакт в его и без того порядочной коллекции, а потому, недолго думая, Николай заполучил мадам по левую руку от себя. Диалог, если так уместно назвать живейший интерес в меру деликатного посетителя касательно стоимости полного комплекса услуг смущённо опустившей ресницы Веры, занял с лихвой полчаса и увенчался относительным успехом. Слишком откровенно увлечённый ею мужчина был уполномочен досиживать представление до конца, чтобы дать объекту безудержной страсти подзаработать ещё и на чаевых, прежде чем получить достойное вознаграждение за тяжёлое детство в обнимку с нотной тетрадью. Пушкинское «чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей» безотказно работало даже в борделе. Женская находчивость, однако, совершила в данном случае один, но фатальный промах: Николай был прежде всего человеком настроения, готовым на многие затраты и даже жертвы, когда удавалось оседлать безудержную силу порыва, в остальных случаях оставаясь расчётливым консервативным флегматиком, не изменяющим привычкам в угоду самым многообещающим приключениям. Так и вышло, что чрезвычайная настойчивость одного в сочетании с излишней самоуверенностью другой лишили обоих необременительного взаимовыгодного партнёрства, и вполне успешной бизнес модели не суждено было увидеть свет.
Для Николая многочисленные девушки вообще-то не являлись самоцелью. С каждой новой женщиной, при известной сноровке и увлечении, можно было заново прожить в миниатюре жизнь: несмотря на разочарование пройти тернистый путь познания, обрести надежду. Как день от восхода до заката является моделью существования, так и процесс ухаживания, нарастающей близости и страсти копирует существование от рождения до смерти. Замысловатая игра в бесконечность, когда со сменой очередной партнёрши целый пласт связанных с ней эмоций и воспоминаний умирает, но сам ты при этом остаёшься очень даже живой. К тому же ему трудно было смириться с мыслью, что наступит магическая пора, когда, скованный границами официального супружества, он не сможет более смотреть на всякую девушку как на потенциальную спутницу непосредственно до гробовой доски. Неутомимый романтик, он и в борделе готов был узреть некую полумифическую единственную, что составит ему компанию на ближайшие лет эдак сорок. Народная мудрость гласила, что клубы, рестораны и прочие сборища активно развлекающейся публики не обещают подобающих кандидатур с прицелом на красочное будущее, озвученное композицией Мендельсона, но что делать, когда библиотеки и прочие органы культпросвета давно перестали быть местом паломничества красоты и юности.
Так уверял себя Николай, не зная, правда ли это или непритязательная история скучающего мужчины, призванная дарить надежду молодым покорительницам сердец: всякой девушке приятнее увлечься с заделом на будущее, нежели «впустую» предаваться запретным удовольствиям. Где-нибудь сто с лишним лет назад холостяк его формации завел бы себе привлекательную содержанку и не исключено, что был бы изрядно счастлив в объятиях быть может не совсем искренней, но однако не совсем же и шлюхи. К несчастью, современность, движимая неоднозначным прогрессом, почти совершенно изъяла из лексикона это полезное слово, придав ему к тому же весьма порочную окраску, почти уже окончательно приравняв к проституции. Эмансипированные дамы предпочитали напустить побольше тумана, и нормальный симбиоз в меру состоятельного взрослого мужчины и цветущей молодости вынужден был скрывать понятную истину за чередой подарков и вспоможений на учёбу, больную маму, непутёвого братца и так далее, кто во что горазд. Говоря по совести, его и такая модель вполне устраивала, но всё более начинала пугать одна сугубо национальная черта всякого общения с русской барышней: обыденность. Личность и всегда-то была не в почёте на просторах матушки-Руси, а в новом тысячелетии и вовсе, казалось, окончательно стушевалась на обочине исторического процесса. Они все были как из-под штампа: хотели семью, прекрасного или хотя бы средненького принца, непременный достаток, отдельную жилплощадь, хорошую машину в личное пользование и… пожалуй, и всё. Воображение юных дев чуралось порыва, чувственности или хотя бы малейшего отклонения от твёрдо зазубренной нормы: один шаг в сторону — и программа давала гарантированный сбой. Ухаживание включало в себя кино, цветы, два «выхода» в ресторан и непосредственно третий, домашний уже, вечер при свечах под благовидным предлогом просмотра какого-нибудь очередного кинематографического шедевра с последующим переходом в горизонтальное положение. Лучше всего, как ни странно, в качестве прелюдии годились не слезливые голливудские мелодрамы, но итальянские фильмы: римская лёгкость восприятия действительности и непринуждённость бытия уверенно пробивали даже твёрдые лбы самых яростных баб, ибо гению от искусства нипочём и воинствующий домострой. Ильич был бы в восторге, вот уж действительно, где «вчера было рано, завтра будет поздно». Форсирование «отношений» грозило сценами оскорблённой невинности, но и затягивание романтической части внушало девушкам известные опасения: непрактичный дурак им тоже был не нужен. Любые попытки нарушить тошнотворную рутину были гарантировано обречены на провал. Широкие жесты быстро кружили головы, превращая в меру податливых, трезво мыслящих девах в оторванных от реальности небожительниц, преждевременные чувства также не поощрялись — признание в любви годилось как хороший аванс в обмен на первые постельные утехи, но не канало заранее. А уж посягательство на святая святых, то есть, например, предложение заменить устоявшийся ритуал хотя бы и на выходные в Париже, с головой выдавало в кавалере обладателя недвусмысленного диагноза и соответствующего документа из ближайшего психоневрологического диспансера. Как это часто бывает у несправедливой Родины, выигрывали от этого лишь заграничные потребители отечественного женского ресурса: иностранец воспринимался как житель иной галактики, а, значит, и существующий по своим, неведомым, но соблазнительным законам. С таким, конечно, можно было при случае и в Париж, но европейская модель предпочитала куда менее обременительный для бумажника секс в первый же день знакомства, и тут уж, что поделаешь, требовалось подстраиваться — другая культура. Некоторые особо ушлые гости из ближнего зарубежья тоже научились, подчас успешно, использовать этот чудодейственный рычаг, так что и кавказский акцент в сочетании с умелой притчей о высоких нравах очень даже пользует нашу извечную русскую бабу, готовую при известной сноровке щедро отблагодарить находчивого кацо.
Размышляя таким образом, Николай и не заметил, как дошел до состояния порядочной тоски, и в лучших традициях легко ранимой, утончённой натуры потомственного интеллигента, захватив предусмотрительно в баре бутылку, отправился непосредственно к шлюхам. В ближайшей круглосуточной сауне ласковые, по-матерински добрые глаза сорокалетней администраторши на входе встретили ночного гостя с нарочитой приветливостью, выложили прейскурант и, после того как клиент определился, с предупредительностью китайского придворного эпохи Мин поинтересовались: «Что-нибудь ещё?»
— Да, — живо реагировал клиент, и лицо повелительницы терм расплылось в понимающей улыбке. — Чай.
Чёртово настроение подвело и на этот раз: вид явно не выспавшейся смотрительницы, запах влажных испарений, будто пропитанный дешёвым третьесортным развратом, а главное, звон посуды и матерный рык из ближайшего «номера», на который с хрипотцой, в далёком прошлом женственный голос визгливо реагировал: «Мы чё, мля, плохо отдыхаем?», заставил его переменить ещё недавно твёрдое в буквальном смысле решение. Вид небедного мужчины, заявившегося под утро в баню хлестать водку с чаем, поставил в тупик даже видавшую виды работницу, и ещё раз, для верности, уточнив: «Точно больше ничего?», она проводила его «в расположение». За тысячу рублей в час перед ним предстала удручающая картина грубой, без прикрас реальности отечественного существования. Обильно хлорированный бассейн, парная, хамам, ни разу не использовавшийся по назначению бильярдный стол и неизменная «комната релаксации» с громадным кожаным диваном в свою очередь впервые наблюдали посетителя такого рода. Николай вдруг отчётливо понял, что здесь, в этих стенах, до поры спрятан закономерный финал его путешествия в бездну наслаждений. Когда-нибудь, постаревший и обрюзгший, неспособный более и силой кошелька привлечь столь желанную молодую плоть, он станет постоянным, горячо любимым клиентом убогого заведения и, возможно, подобно соседу по «камере», станет в порыве неудовлетворённой пьяной страсти вот так же лупить кулаком по столу, попутно выкрикивая нечленораздельные ругательства. Приятно чувствовать себя молодцеватым взрослым холостяком, но что будет, когда столь притягательное определение эволюционирует до истаскавшейся похотливой мрази, то есть вылезет, в конце концов, его истинная сущность, не в силах более прикрываться маской скучающего обеспеченного эрудита. Будто погребальный набат, снова послышался за стеной нарастающий звон, где, как выяснилось позже, истерзанная и побитая гетера отчаянно лупила обидчика стальным подносом по голове. Стоя в центре раскинувшегося по углам «банного комплекса», Николай продолжал смотреть, пытаясь навсегда запечатлеть в памяти ужасающую картину. «Лучше бы я вызвал шлюху», — пронеслась в голове последняя, угасающая мысль прежнего я. На первый план выходил, в общем-то, всё тот же человек, жизнерадостный сибарит, гедонист по призванию, беспечный прожигатель жизни, но теперь ему было этого мало.
Плохо соображая, что делает, он выбежал вон и, резким ударом ноги выломав соседнюю дверь, вломился в издававшее шум помещение. Человек слабой воли, Николай знал, чувствовал, что одного лишь взгляда на омерзительную будущность ему может оказаться мало, нужно было ярко, глупо и хоть немного трагично закончить этот идиотский день, иначе, проснувшись утром, он лишь стряхнет подобно надоедливой перхоти столь яркие пока впечатления. Там оказались, к несчастью, не молодые подвыпившие ребята, доходчиво разъяснившие бы нарушителю спокойствия те нормы этикета, где говорится о необходимости предварительно стучать, но характерная для здешних мест пара из пузатого, обмочившегося спьяну мужичонки и его приобретённой на два часа подруги, со страхом взиравшей на дело рук своих, давно привыкших держать исключительно орудие наслаждения, но никак не убийства. К всеобщему удовольствию, откровенного криминала удалось избежать, и дело ограничилось штрафом для разбушевавшегося от чаепития хулигана да бонусным, вне оплаченного трафика, так сказать, примирительным, соитием рассорившихся голубков. Провожаемый испепеляющим взглядом всё той же администраторши, уяснившей, наконец, извращенскую сущность буйного посетителя, он быстро сел в машину и уехал. В итоге Валентина Дмитриевна, в прошлом тоже ночная бабочка, добавила к увесистому багажу знакомых характеров ещё один: вуайериста-мастурбатора и по совместительству эксгибициониста, беспардонно нарушившего досуг приличного, ну, может, слегка выпившего мужчины. Поведения строптивой нимфетки она не одобряла: большое дело, вломили слегка под дых да засунули бутылку — во времена её бурной молодости за некачественный сервис могли и в бассейне утопить, но особенно раздражал этот напыщенный, явно столичный любитель клубнички с подвывертом. «Маньячная порода, сразу видно, что тварь; ошивается, поди, вокруг детских садов. Надо было номер записать», — и, негодуя на досадную оплошность, поклявшись себе отныне проявлять всестороннюю бдительность, она мирно задремала в кресле.
Новая жизнь стартовала с утра, которое, подобно всякому порядочному рассвету, внесло в родившийся накануне план некоторые важные коррективы. Русский интеллигент, когда озадачивается судьбами отечества, загадками бытия, верой, правдой и так далее по списку, кому что ближе, традиционно продолжает бездельничать или вести иной привычный, необременительный образ жизни, но теперь уже находя в этом глубокий смысл. Николай с ещё большим рвением взялся за покорение местных красавиц, не брезгуя теперь и совсем уж молодёжными клубами, хотя временами отвращение при виде полуголых невменяемых малолетних девок на барной стойке было слишком велико. В такие моменты небольшой каннабиноидный допинг успешно сглаживал противоречия, а большего и не требовалось. Всё-таки теперь он не просто тискал на пассажирском сиденье едва совершеннолетних пьяных девиц, но жаждал спасения, как мог спешил порвать с ненавистным прошлым. Вскоре пришла и вторая закономерная стадия: накуролесившись вдоволь ночью, он следующим же днём спешил вдохнуть благолепного ладана, стоя, а чаще прогуливаясь между набожными пенсионерками под сводами ближайшего ещё домонгольской постройки храма, что несколько подтачивало известную теорию о зверстве чингизидов, уничтожавших все без исключения города как очаги сопротивления. Таким образом авторитету Нестора был нанесён существенный урон.
Его слегка похмельный, а следовательно, весьма глубокомысленный взгляд и щедрые иногда пожертвования быстро снискали ему славу одухотворённой личности, поскольку иногда его поневоле сопровождала какая-нибудь особенно отличившаяся мадам из ночных знакомых, если, конечно, на поиски любви та намедни отправилась в джинсах, а не короткой неполиткорректной юбке. По очевидным причинам, ответов на вопросы он не получил, зато немного успокоился, да и в целом жизнь перестала казаться такой уж неразрешимой загадкой. Кому не понравится сертифицированный поп, незамысловатая процедура очищения от накопленной скверны и ощущение прямо-таки левитановского вечного покоя под отечески-добрыми взглядами Христа сотоварищи.
Атмосферой и внутренним убранством всякая церковь невольно напоминала ему кабинет психоаналитика. Тихий приглушённый голос служителей, на лицах прихожан — смесь благоговения и едва заметного страха от незнания того, как предпочтительнее это благоговение изображать. Запах, похожий на дым ароматических свечей, а иконы напоминали репродукции портретов Кьеркегора и Фрейда. Умиротворение сродни ленивому потягиванию утром в постели, когда выходной день избавляет от необходимости вставать на работу и душу греет сознание предстоящей заслуженной праздности. Вездесущие, резво крестящиеся бабульки, источники полезного знания о том, куда, по какому поводу, с какой молитвой и сколько пихать свечей, они давно уже почти совсем поселились здесь, и только бесконечные посещения врачей могли сподвигнуть их оставить ненадолго этот портал, откуда они вознамерились махнуть прямиком в вечность. На взгляд молодого здорового человека, их рвение было похоже на поведение владельца гостеприимной трёхкомнатной квартиры, населённой приезжими ночными труженицами, решившего застраховать собственность от пожара на случай, если подвыпившие клиенты или уставшие шлюхи забудут окурок в неположенном деревянном месте. Мало кто из них отличался набожностью, покуда земля не стала подмигивать им, намекая на скорую встречу, и вот тогда они стали толпиться под сводами храма в поисках защиты и прощения грехов. Стариков, однако, почти не встречалось, мужикам претило изображать из себя верующих после добрых полувека оголтелого материализма, да и хватало трезвости рассудить, что наверху, если кто и сидит, то вряд ли это откровенные оболдуи, способные купиться на жалкий фокус запоздалого перевоплощения в рьяного праведника. Ему вдруг стало приятно от мысли, что и он, может быть, когда состарится, удержится от позорного соблазна вымолить у размалёванных досок тёпленького местечка в прекрасном далёком, и знакомое чувство объективного превосходства над низостью женской натуры согрело его начинавшее зябнуть тело. В церкви не топили, полагая, что перед ликами святых непотребно думать о страданиях грешного тела; он не помнил, чтобы хотя бы в одной из немногих им виденных имелись батареи, кроме, естественно, жилых помещений для настоятеля и обслуги. «Наивные, здесь бога нет, тут его не найдёшь», — хотелось крикнуть что есть силы натянувшим маски скопцов молящимся, бросить им это в лицо, а лучше уж сразу плюнуть — так противно было смотреть, с каким подчёркнутым благолепием осеняли они себя крестным знамением. «Странно, что до сих пор не разрешили приносить на служение домашних питомцев, всё-таки друг человека, так чего бы, кажется, не сопроводить хозяина заодно и в рай», — развлекал он себя богохульными фантазиями, находя известное удовольствие в надругательстве над чем-то официально непогрешимым. Сквозь фрески на стенах, приглушённый свет и общую парадигму величия проглядывал типичный филиал госучреждения, где, дабы получить консультацию, следовало, отстояв очередь, записаться на приём, а руководитель отдела в рясе начальственным взглядом окидывал скромно потупивших глаза просителей. Время от времени он подходил к чину пониже, и тогда тот, стараясь изобразить как можно большее служебное рвение, ретиво отвечал на вопрос и с готовностью семенил исполнять, если давалось какое поручение. Здешний наместник от бога был молод, но, по слухам, влиятелен благодаря протекции отца, служившего в центральном аппарате, имел слабость к красивым машинам и ревностным молодым послушницам, но в остальном слыл за человека порядочного и твёрдых взглядов, консервативного не только по должности, но и от природы, любившего слушать звук собственного голоса и принимать целование руки. Какие ещё целования и куда он принимал, глядя на его пухлое холёное лицо, догадаться было несложно, но РПЦ, кажется, давно перестала обращать внимание на подобные мелочи, руководствуясь универсальной президентской отповедью «не с луны же мы их набираем».
И всё-таки ему здесь нравилось. Хорошо, спокойно, будто и впрямь далеко от суеты раскинувшегося за массивными воротами мира. «Ты не прав», — перед ним вдруг возникла долговязая трясущаяся фигура, одетая в громадных размеров чёрное пальто и широкие не по размеру брюки, если так можно было назвать нещадно застиранные, с вздувшимися коленками шаровары. Дряблая, жёлтого оттенка кожа лица выдавала любителя выпить, чаще без меры и что придётся, но поза — грудь вперёд и упёртые в бока руки, подсказывала, что себя лично этот клоун полагал существом чрезвычайно значительным. «Так нельзя смотреть», — хулитель не унимался, привлекая всё больше внимания, и Николай уже собрался, наплевав на приличия, отпихнуть навязчивого советчика, когда отделившаяся от общей группы старушка, едва слышно бормоча то ли проклятия, то извинения, поспешила увести оратора подальше от объекта раздражения. Тот не сопротивлялся, по-видимому, давно привыкнув к такого рода эффектным исчезновениям со сцены, но всё же успел напоследок погрозить кулаком. Симпатии публики, казалось, были на стороне обвинителя, и Николай, пожав непроизвольно плечами, отправился к выходу.
Улица встретила его ослепляющим солнечным светом, и он почувствовал знакомое ощущение тоски, когда выйдя из ночного клуба утром понимаешь, что веселью, как ни старайся, вскоре наступит конец. С таким настроением ехать домой не хотелось, он сел за руль и поехал колесить бесцельно по городу, надеясь, что езда отвлечёт его от грустных мыслей, а когда этого ожидаемо не произошло, остановился, вопреки привычке, у незнакомого ресторана с многообещающим названием «Гасиенда», чей латиноамериканский колорит, как вскоре обнаружилось, целиком исчерпывался названием. Хостес, будучи занята другими гостями, попросила официантку проводить его за столик и, громогласно поинтересовавшись «Этого?», та скомандовала ошеломлённому «радушием» клиенту: «Следуйте за мной». В будний день заведение не могло похвастаться и десятипроцентной заполненностью, однако Николаю предложили угловой, скорее похожий на большую табуретку столик и лишь после настоятельных увещеваний разрешили сесть на диван. «Для четверых», — заметила девушка так, что, потребуй кто от неё оральных ласк на первом же свидании, она, казалось, оскорбилась бы менее. Далее последовало типичное знакомство с меню: стейк рьяно проповедовал вегетарианство, красное вино утверждало императив воздержания и трезвости, и даже заявленный китайским зелёный чай с мятой торжественно провозглашал аскетизм, намекая на преимущество обычной питьевой воды. В большом неуютном зале кроме него сидела ещё типичная парочка не спеша потягивавших пиво ярко накрашенных женщин неопределённого возраста, и трое, то и дело присматривавшихся к ним, характерного вида джентльменов: короткая стрижка, футболка, мятый пиджак и хамоватый, чтобы скрыть неуверенность, рыскающий взгляд. Один из них, собравшись с духом, подошёл к тут же показательно увлекшихся разговором дамам, грациозно положил той, что оказалась поближе, руку на плечо и, шумно проглотив то, что жевал по дороге, галантно произнёс: «Девочки». Девочки сначала просияли, но, образумившись, быстро изобразили пресыщенность, однако первая реакция не ускользнула от решительного мачо и дальнейшая судьба их была решена: если не романтическая привязанность, то хотя бы гостиничный номер им был в этот вечер обеспечен. Устав развлекаться картинами чужого нетребовательного счастья, Николай попросил счёт.
Зарекшись в этот день экспериментировать, он припарковался у знакомого кафе, где к его услугам всегда было вполне удовлетворительное, особенно по меркам российской провинции, вино, более чем съедобные произведения местного повара, часто живая музыка и достойный ассортимент страждущих повеселиться молодых нетребовательных студенток — иными словами, весьма приличный набор радостей под хорошо знакомой гостеприимной крышей.
Религиозная тема его в тот вечер так и не оставила, потому как очередная новая знакомая, прослышав о милом увлечении зажравшегося москвича, тут же предложила ему совместный поход к здешней celebrity, отцу Алексею, славившегося на всю округу какой-то прямо соломоновой мудростью и совершенной, исключительной святостью. Ни дать ни взять, живое воплощение: «Ну этого, как его», — нетерпеливо мотала головой подруга. — «Ну ты меня понял, в общем». После такой характеристики манкировать богоугодными обязанностями не было никакой возможности, к тому же по завершении процедуры, осенённые, они должны были ехать к нему, что, учитывая только что не кричавшую даже из-под скромного одеяния сексуальность благолепной дамы, легко примирило бы его и с целой заутреней. В городе религия давно стала частью провинциальной светской жизни, и крещение всякого малолетнего оболтуса, рождённого при посредстве законного брака сколько-нибудь уважаемых людей, неизменно собирало всё стадо местной богемы — так они себя называли, путая определение интеллектуальной элиты с теми, кому повезло урвать немного бабла. Колония спешно перенимала опыт центра, как всегда гротескно извращая все его черты. Здесь издавался даже свой ежемесячный журнал с неизменной рубрикой «Наши миллионеры», где с глянцевых страниц гордо взирал на читателя очередной владелец сети автомоек, региональный дилер известной марки или ещё какая знаменитость. Покорители местного форбс-листа делились секретами успеха, напутствовали юных предпринимателей и обязательно, в духе времени, спешили оповестить мир о вопиющей социальной ответственности вверенного бизнеса, благо подкинуть на Новый год конфетные наборы в детский дом не составляло особого труда. Но даже здесь тема бога и его облечённых властью земных представителей занимала особое почётное место. «Длань сия ощущается повсюду», — бравируя заумным словом, вещал хозяин вещевого рынка; «Господу было угодно», — вторил ему народный избранник, бывший рэкетир, заваливший в далёком прошлом двух бизнес-партнеров и получивший за то неожиданно гуманный срок; «Сердце моё возрадовалось при созерцании дела рук своих», — тут уж совершенно восторгался то ли собой, то ли отреставрированной церковью бессменный подрядчик основного дорожного строительства области. В общем, все, так или эдак, но были в тренде, иначе говоря, в обойме, и подчас можно было усомниться — правит ли ещё здесь светская власть или набожный регион давно сделался отдельным теократическим государством. Самый главный массовик-затейник, глава областной епархии, меньше чем за три года своего пребывания у власти поднял церковный КВЧ до высот поистине небесных. Даже в школах повсеместно внедрялись регулярные православные факультативы, присутствие на которых строжайше рекомендовалось всем ученикам независимо от конфессиональной принадлежности. Безбожники и их недалёкие родители на своей грешной шкуре рисковали испытать всю мощь административного ресурса системы образования. Нельзя сказать, чтобы это оказывалось совсем уж бесполезно, вот только уровень малолетней преступности всё так же рос. Вместе со священнослужителями в школьные двери входили и продавцы наркотиков, так что картина разбросанных шприцев на спортивной площадке уже давно перестала вызывать удивление, да и в целом атмосфера в городе была далека от идеалов чистоты и непорочности. Таким образом, неизменно входя в топ-лист наиболее инфраструктурно отсталых регионов Российского государства, область столь же уверенно лидировала по части новообращённых, отреставрированных объектов всеми любимого культа, церковного просветительства и так далее. Оно и понятно: когда все кругом радеют о душе, некогда думать о насущном.
Отец Алексей нашёл в своём плотном графике время для персональной аудиенции, поскольку спутница Николая была из тех заблудших чад, чьё возвращение в лоно лучшего из пастырей казалось ему необходимостью. Он был трезвый прагматик, если можно так сказать об искренне верующем в божественную природу всего сущего, и хорошо понимал, что молодая красивая девушка в скромном одеянии перед иконой поможет делу много больше сотни усердно молящихся старух. Вполне разумный, предприимчивый священник не требовал от неё многого: отношений с прицелом на будущее замужество, умеренности в спиртном да более подходящей нежели «танцовщица» профессии. Сей незамысловатый список был прочитываем ей подобно мантре каждый раз, когда она приходила к нему за советом, поплакаться или даже покаяться в не слишком тяжких грехах. «Нормальный, трезвый подход», — размышлял Николай, представленный как очередной претендент на сердце красавицы, пока настойчивый пастырь, держа её за руку, выслушивал перечень сомнений и хворей. Будущий супруг, с затаённой радостью предчувствуя скорое падение ближнего, ждал, пока в глазах завёрнутого в рясу, но всё-таки мужчины начнёт просвечивать едва заметный огонёк желания, который обязательно появлялся у всякого, кому посчастливилось разговорить его новую пассию. Ничего удивительного или достойного осуждения: попробуйте сохранять невозмутимость, если перед Вами сидит эдакая развращённая невинность, страждущая чего-то «кроме» душа, вынужденная противостоять мощным позывам юного да к тому же ещё и привлекательного тела. Вообще папаша, как он со свойственным образованным людям презрительным снисхождением к религии окрестил отца Алексея, оказался очень ничего: слегка нудноватый, в меру прогрессивный, не слишком требовательный служака, искренне верящий, что несёт заблудшим овцам долгожданное спасение. «Почему нет», — резюмировал Николай, когда подошла его очередь откровенничать.
— Вы верующий? — и в тональности вопроса послышалось давно ушедшее советское, «Вы комсомолец?»
— Не думаю. Крещёый, если это поможет.
— Поможет мне или Вам?
— Надеюсь, что нам обоим, — ему вдруг надоела эта игра в кошки-мышки, и он прямо спросил, — что Вы от меня хотите?
— Абсолютно ничего. Думал, может, у Вас на душе есть что невысказанное.
— Невысказанного навалом. Знаете, я, наверное, лучше пойду, как-то плохо себе представляю нашу дальнейшую беседу. Честно говоря, пришёл только за компанию.
— Любите её?
— Я предпочел бы говорить об этом непосредственно с объектом, так сказать, своих чувств. Почему вы всегда пытаетесь лезть в то, что вас совершенно не касается? Я вообще про священников: до всего вам есть дело, собственных что ли проблем мало. Вот Вы свою жену любите? Не для проформы, не потому что «браки совершаются на небесах», а без дураков, по-настоящему? Можете не отвечать, но неужели же никогда, ни разу за всю жизнь не шелохнулось в Вас ничего при взгляде на такую вот послушницу? Мы же оба знаем, что я прав, но декорации этого театра не предусматривают выход за пределы навязанных ролей, где Вы — сама святость, а я — кающийся грешник. Ну её в болото, эту субординацию, хоть один-то раз ведь можно не соврать: на мне микрофона нет, и нас никто не снимает.
— Почему только раз, — спокойно, немного даже улыбаясь, ответил священник, и за привычной маской промелькнуло что-то обычное, простая житейская мудрость взрослого опытного мужчины. — Бес не дремлет, куда же без этого, но весь вопрос — в состоянии ли мы противиться соблазну. Я Вам больше скажу, сам же и просил нашу общую знакомую одеваться не столь вызывающе, чтобы не вводить меня в искушение, да к тому же здесь всё-таки храм. Боюсь Вас разочаровать, но я как раз принадлежу к тем, кто считает, что побороть в себе желания плоти совершенно вряд ли возможно — это постоянная кропотливая работа для каждого из нас, и нечего тут стыдиться или, тем более, скрывать. Хотя, признаюсь, здесь мнение моё и, скажем так, руководства, несколько расходятся, но в личных беседах с небезынтересными мне людьми я иногда позволяю себе слегка отклониться от нормы, если таковая вообще существует. Вы удовлетворены?
— Скорее удивлен.
— Вот и прекрасно. Оставим Вас в этом приятном недоумении. Вы же куда-то изволили спешить, да и я, признаться, догадываюсь, куда. Верующий не обязательно недалёкий, рекомендую сие запомнить, иначе можете как-нибудь попасть в весьма неприятную ситуацию. До свидания, благослови Вас Бог, — и хитрый иезуит тут же удалился с видом чрезвычайно занятого человека.
— Интересная получилась беседа, — только и сказал Николай в ответ на вопросительный взгляд спутницы. - Но грешить мне всё равно не перехотелось, — и, подхватив смеющуюся девушку на руки, он почти бегом понес её к машине.
Со временем ему понравилось постоянно чего-то искать, ведь наличие едва различимой, а то и просто воображаемой точки «В» придаёт смысл любому, хотя бы и самому парадоксальному на вид предприятию. Русский барич начала девятнадцатого века с не меньшим, наверное, остервенением прожигал опостылевшую жизнь, купаясь в неприхотливом и доступном разврате, готовый, однако, по первому зову открыть себя чему-нибудь благородному или хотя бы достойному. Два века эволюции, впрочем, сделали положенное им дело, и современный прообраз средней руки помещика чихать хотел на службу Родине, всякие там декабристские поползновения и уж тем более войну против сильного, не в меру цивилизованного противника. Осталась лишь почти совсем увядшая тяга, глубоко в подсознании сидящее желание, несмотря на убожество вездесущей объективности, хоть однажды, но всё-таки почувствовать себя личностью. Чертов атавизм, к тому же действительность, к несчастью, не баловала даже внятным рецептом, процедурой, техническим заданием или совсем уж намёком как, из каких ингредиентов и каким образом готовится желанное блюдо. Николай почти искренне хотел вырваться из порочного круга, чтобы — он предпочитал сначала выбраться, а там уж оглядеться и всё для себя решить. Некто очень богатый, купаясь в заслуженной или не очень роскоши, надо думать, чувствует себя намного лучше, сознавая, что с его помощью где-нибудь в далёкой непролазной глуши несколько десятков детдомовских оборванцев получат самую что ни на есть путёвку в жизнь, шанс, вопреки гнусному провидению, выбиться в люди. И хотя кое-кто из осчастливленных, будь у него такая возможность, с удовольствием выпустил бы кишки надменному благодетелю, реальность социального расслоения общества вряд ли позволит совершиться вопиющей несправедливости. А посему, потягивая десятилетнее красное из региона Лацио и едва прикрытые соблазнительные формы благодарной спутницы, добродушный мешок с дензнаками так и останется в приятном недоумении касательно собственной ангельской доброты и щедрости. Нечто подобное, в слегка уменьшенных сообразно благосостоянию масштабах, с той исторической ночи в сауне регулярно проделывал теперь Николай: искал чего-то, не забывая попутно благодарить себя за неиссякаемую самоотверженность. Таким незамысловатым образом убогая натура потребителя вдруг ощутила за спиной прямо-таки настоящие крылья и вот-вот готовилась воспарить до самых небес включительно. В конце концов, не зря же повсюду твердят, что осознать недуг, значит сделать первый, быть может, важнейший шаг на ниве борьбы с очередным вредным пристрастием. Нормальный торг растленного вседозволенностью сознания: дайте мне что-то стоящее, читай — более интересное, и я брошу к чёртовой матери все наслаждения плоти — так ведь намного проще вкушать от неиссякаемого рога изобилия. «Низок, но не безнадёжен», — подзадоривал он себя иногда, втайне гордясь тем, что уж с продажной-то любовью, несомненным злом, с горем пополам всё-таки завязал. Тот факт, что совершил вышеуказанный подвиг более по причине отсутствия достойного предложения на рынке и призрачной, но всё же опасности заиметь какую-нибудь венерическую дрянь, не смущал его нисколько: главное же результат.
Однако нельзя было сказать, что Николай успокоился совершенно. Что-то сродни нервному тику один-два раза в день, но неизменно передёргивало его в моменты пикового наслаждения, решительно возвращая в реальность паршивой действительности, где он всё ещё переминался с ноги на ногу на стартовой площадке. Требовалось срочно сделать любой, хотя бы самый парадоксальный шаг — неважно, в каком направлении, только чтобы сдвинуть ситуацию с мёртвой точки. Для начала кому-нибудь одному, в чём-нибудь совсем малом, но зато уж объективно бескорыстно помочь. Решение подсказали недавние обстоятельства: в водопаде язвительных упрёков и изощрённых оскорблений, что обрушились на его голову из уст соблазнительной Татьяны, промелькнул тогда некий друг детства, помешавшаяся бывшая звезда местной клубной индустрии, низвергнутый с пьедестала и растоптанный азартной публикой в результате какого-то глупого стечения обстоятельств. Не выдержав унижений, бедняга удалился на преждевременный покой в какую-то богом забытую местную деревню, куда и приехала к нему трепетная Таня, чтобы убить двух зайцев разом: поддержать дух старого товарища и заодно распрощаться с невинностью, на которую имел виды плотоядный благодетель, бросив тому в лицо очевидное — лучше в вонючей избе с последним неудачником, чем на красочном тайском бережку в обнимку со столь редкостной тварью как он. Привычно поморщившись от неприятного воспоминания, Николай тут же принял решение, способное разом поднять его престиж в собственных глазах, — не просто сделать доброе дело, но помочь самому настоящему врагу, жестоко надругавшемуся над его готовыми уже родиться светлыми чувствами. Чем таким особенным мог он оказаться полезен отставленному хозяину местечковой жизни ещё предстояло выяснить, но ясно было, что тому и жалкое участие незнакомого человека принесло бы радость, не говоря о более внушительном вспоможении: по слухам, бедняга прозябал чуть только не в совершеннейшей нищете. Благая весть, предварительно выяснив у охочих до сплетен клубных старожил местонахождение страждущего, погрузила своё холёное тело в комфортабельное авто и отправилась вершить истинное милосердие, не забыв на всякий случай кинуть в багажник стереоскопическую дубинку — кто их, этих отшельников, разберёт.
Как ни странно, Андрей как-то вопиюще не соответствовал образу всеми покинутого депрессивного одиночки. Для начала не удивился ни неожиданному гостю, ни причине, заставившей его приехать в порядочную, по здешним меркам, даль. Они никогда не были знакомы раньше, и Николаю пришлось выдумать почти правдоподобную историю о том, как милейшая Таня, только что не рыдая, поведала ему историю трагического падения, присовокупив, что неплохо было бы помочь страждущему в меру их скромных, а тогда они ещё были вместе, возможностей. Страждущий в ответ на такое странноватое приветствие жестом пригласил спасителя в дом, налил обоим чаю, сел на другой стороне древнего как само жилище стола и молча уставился на посетителя. Бедняга совсем, по-видимому, лишился рассудка от горя и, движимый состраданием, Николай деликатно приступил к делу.
— Так что я хотел для начала тебя навестить, узнать, как дела, и в чём-нибудь самом необходимом, если получится, даже помочь. Совершенно бескорыстно, не подумай ничего, это так, крик души, если хочешь.
— Благодарю за участие, но я сдаю свою квартиру в центре, так что на здешнюю жизнь вполне хватает, — изрёк наконец пробудившийся хозяин. — От компании, время от времени, конечно, не откажусь, вот только вряд ли у нас есть что-то общее. Татьяна мне поведала вашу с ней историю, и её версия несколько отличается от твоей. Впрочем, женщинам свойственно преувеличивать. Кстати, и от некоторой помощи всё-таки не откажусь: если занесёт тебя снова в нашу глухомань, будь другом, привези штук пять энергосберегающих лампочек, деньги я сразу верну — здесь до ближайшего хозяйственного километров сорок. Какую-нибудь вкусность к чаю можешь тоже захватить, вот только наркоты мне здесь не нужно, после известных событий решил завязать.
— Очень даже понимаю, — Николай обрадовался, что начала вырисовываться хоть какая-то тема для разговора. Уже пожалев, что притащился сюда, он всё-таки не хотел уезжать не поставив решительной точки, то есть не убедившись, что данный товарищ окончательно слетел с катушек и никакой благотворительностью дела уже не поправишь. — Наслышан более чем. Притча во языцех, так сказать, хотя сейчас уже поутихло. Как тебя угораздило-то?
— Уверен, ты знаешь.
— Не буду спорить. Но так, для поддержания беседы. Говорили, что ты исполнял танец на шесте, потом минут двадцать ходил по клубу задом лунной походкой и кончил топлес-представлением, вот только оголился зачем-то снизу.
— В тот момент это показалось оригинальным. Куча стриптизерш вокруг с «голым верхом», вот и решил выделиться. Объективно говоря, ведь получилось.
— Согласен. По крайней мере, судя по роликам. Весьма живописно вышло.
— Ничего не поделаешь, интернет, — как-то даже вяло реагировал Андрей. — Современное общество больше не прощает ошибок. Изволь быть сверхнормальным и сверхобычным, иначе готовься быть изгоем. Глупо, ведь добрая половина населения клуба охотно бы проделала то же самое, при условии, конечно, отсутствия негативных последствий, то есть безнаказанности. Сам по себе твой поступок больше ничего не значит, важно лишь то, как воспримут его окружающие.
— Я бы сказал не глупо, а грустно. И что думаешь делать по этому поводу?
— Ничего. Сидеть здесь и дальше.
— Так уж прямо и дорога назад тебе навсегда закрыта? Время всё лечит, и не такое забывается.
— Твоя правда, но мне здесь вдруг начало слегка нравиться. Другой ритм жизни, знаешь.
— Понимаю: свежий воздух, тишина и покой.
— Не понимаешь. Там в году у меня было пятьдесят два дня, по числу недель. Пять дней пашешь, один куролесишь на полную — этот и есть единственный, когда живёшь, один приходишь в себя. И снова к станку. Сам не поверил бы никогда, но в этом сельском прозябании рутины намного меньше. Хотя бы погода: в городе это во многом условность, здесь же солнечное небо или дождливое определяет распорядок целого дня. Я вот никогда не знал, как может прямо-таки ласкать осеннее солнце, когда подставляешь лицо его лучам. С каждым днём природа замирает всё больше, медленно, шаг за шагом, ты это видишь и даже вроде как чувствуешь вместе с ней. Трудновато объяснить. А ведь я ещё не знал весны, расцвета — что же это за волшебные должны быть ощущения. Получается, что другое, иное, оно вот — рядом, нужно только научиться его распознавать. Охотно допускаю, что скоро мне эта бодяга изрядно надоест, но в город не вернусь уже точно.
— И куда же тогда? — почему-то было интересно выслушать эту давно известную истину из уст молодого, ещё вчера абсолютно безмозглого провинциального торчка. Неужели земля обладает подобным исцеляющим действием.
— Куда угодно. У меня от пятисот до шестисот долларов, в зависимости от курса, чистого дохода. На более чем половине земной суши это хорошие деньги, особенно если прикупить какую-нибудь простенькую недвижимость в тёплом гостеприимном краю. Может, и работа найдётся: гидом или ещё кем. А уж если открыть своё заведение, хоть бы и просто барчик три на четыре, вообще можно припеваючи жить. Мне только здесь пришло в голову, что правильно рассчитать размер свой зарплаты у нас можно лишь вычтя из него потенциальную стоимость аренды жилья, и тогда получается, что очень многие здесь корячатся вовсе забесплатно.
— Что хорошо работает здесь, — перебил Николай, — вряд ли будет столь же эффективно в твоём магическом райском уголке, где так или иначе, но тоже придётся платить за крышу над головой.
— Предположим. Но что это будет за крыша? Лето круглый год, в разы более дешёвое существование и отсутствие привычных здешних проблем. Отчасти я прочувствовал уже нечто подобное: например, помимо комплекта «выходной» одежды для особых случаев деревенскому жителю довольно пары калош, валенок и бушлата, чтобы не испытывать недостатка в шмотье. Так, в общем-то, и должно быть, но попробуй в грязном ватнике прогуляться хотя бы по райцентру — засмеют, а то и в отделение доставят на профилактическую беседу и физическое замечание. За этими малозначительными, соглашусь, деталями скрыто гораздо большее: там, — он махнул рукой, видимо, в сторону треклятого города, — быт давно заменил настоящую жизнь, которая от этой подмены осталась явно не в выигрыше. Кстати, ты извини, — вдруг переменил тон Андрей, — помимо всех прелестей здешнего обитания, есть один небольшой минус: дефицит общения, поэтому и вываливаю на тебя, первого встречного, целый поток информации. Давай лучше ты расскажи, зачем на самом деле приехал.
— Интересно стало. Такой, понимаешь, характерный персонаж, вчерашний оторва, удалившийся на покой.
— Ну и как, оправдал ожидания?
— Да не сказать чтобы, — честно признался Николай, — но в целом ничего, не зря прокатился. Будет о чём поболтать, не каждый же день в вашем, то есть, прощения просим, уже можно сказать и нашем захолустье, такое miracle случается.
— Кстати, хотел тоже спросить: что тебя занесло к нам? Я про номера на машине.
— Здоровое любопытство. По сути, то же, что и тебя сюда: решил сменить бесноватую столицу на тихую провинцию.
— И как результаты?
— Как? — усмехнулся Николай, — сменил? После Москвы мне переезд к вам в город — что тебе богом забытое село на окраине области: впечатлений масса, хотя, признаюсь, далеко не все положительные. Но всё же пока доволен. Любая смена обстановки действует позитивно в том смысле, что даже в худшем случае помогает больше ценить то, что имел — в моём случае в границах Садового кольца. Дёшево тут, сердито, но вообще ничего, жить можно. Клубы только жутковатые, я про контингент. Скажи мне как бывший управляющий, отчего не сделают нормальный face-контроль?
— Поверь мне, он есть, — заулыбался в ответ Андрей. — Ты ещё, видимо, не посещал места, где он не такой строгий. Около таких заведений ментовской уазик вообще дежурит постоянно, иначе завсегдатаи друг друга вполне могут и перерезать. Такой вот провинциальный колорит.
— Ещё один вопрос, только честно. Мне как бездельнику не помешает знать: что ты здесь делаешь целыми днями?
— Пока что читаю. Дома никогда не мог толком сосредоточиться — то работа, то друзья, то ещё что. А тут совсем другое дело. Я же за последние лет пять и десятка книг не осилил, сам не понимаю, чем только жил. Хотя познание, конечно, тот ещё яд. Если начал думать — всё, пиши пропало: обратно дороги уже не будет. Иногда, признаюсь, скучаю по ушедшим денькам: голова пустая, и всех забот — как понравившуюся телочку склеить да от лишней работы откосить. Тоже, по-своему, счастье, может быть, даже уникальное в своём роде.
Неприятно поражала эта твёрдость взглядов вчерашнего неудачника, который, быть может, и не удавился-то из-за одной жалости к себе. Страданием это уж точно нельзя было назвать. Едва заметное позёрство, безусловно, присутствовало, но, скорее, как результат вполне закономерной гордости за самого себя: не покорился, не сломался, с честью выдержал испытание. Против воли вызывало уважение. Вокруг него такая серость, что напиши всем известные три буквы на заборе тремя разными цветами и уже сойдёшь за оригинала, а тут без тени сомнения человек порвал с легкомысленным прошлым ради весьма туманного будущего. «Интересный тип», — думал Николай, разглядывая одетого в потёртый спортивный костюм гостеприимного отшельника. Такие, он знал по опыту, нравятся женщинам в любом виде и качестве, слишком сильна в них натура, уж больно просится наружу буйная, неуёмная энергия, а это всегда притягательно. Внешне тоже был ничего: рост под метр восемьдесят, крепкого сложения, малость угловатый, но грубую фигуру венчало открытое, по-детски непосредственное лицо. «Эдакая будка вызывает доверие», — продолжал он физиономические наблюдения, проникаясь некоторой даже симпатией к Андрею. Искренний, открытый молодой парень, сдуру напихавший в голову сверх меры информации и потерявший оттого последние ориентиры. Порой он готов был согласиться с теми новаторами от образования, которые спешили убрать из курса обязательной школьной программы львиную долю классики: один сумбур от всех этих Чеховых да Гоголей. С типично русской страстью к единому сильному порыву Андрей, по-видимому, бросился из одной крайности в другую, за пару месяцев вынужденного прозябания решительно переиначив всю жизненную платформу, до тех пор верой и правдой служившую когда-то непритязательному хозяину. Шальная мысль, а не наткнулся ли, случаем, этот простофиля на что-то стоящее, вдруг едва заметным лёгким бризом пронеслась в его голове, но была решительно отброшена как очевидно не заслуживающая внимания, да к тому же он не ходил в море и потому не знал, что даже лёгкий ветер может запросто тянуть лодку — стояли бы только паруса. С возрастом, если уместно так говорить о тридцатилетнем расцвете сил, Николай, вопреки накопленному опыту, сделался не столь мнительным, до того уже, что в первом встречном безобидном дурачке готов был найти вселенскую мудрость. Опасная тенденция, поскольку хорошо известно, что ищущий непременно обретет требуемое, как правило, незаметно для себя подменив действительное желаемым. Очнувшись от задумчивости, он обнаружил, что уже некоторое время сидит, вперившись в одну точку, но Андрея, как ни странно, это нисколько не смущало. Заметив, что собеседник вдруг предпочёл замолчать, он спокойно принялся за насущные домашние хлопоты: скручивал какую-то проводку, стараясь приладить розетку к наиболее удобному месту. Электрик из него оказался никудышный, потому что два раза он с силой отдёргивал руку то от провода, то от отвертки, испытывая на себе тонизирующее действие переменного тока, но зато упорству начинающего мастера оставалось только позавидовать: не совсем прямо, не совсем надёжно, но искомый предмет был закреплен, где требовалось. Прямо-таки сияя от радости, как всякий потомственный криворукий горожанин, он с видимым удовлетворением налил себе чаю и оглянулся, желая удостовериться — настроен посетитель и дальше хранить молчание или пришло время дать новый старт затухшему разговору. Удивления, сомнения или хотя бы противоречия в этом взгляде не было, как будто так и должна была вестись любая, с претензией на светскость беседа: с незнакомым человеком, среди деревенской глуши в свете подрагивавшей лампочки, выполнявшей роль изысканной люстры.
— Я пока схожу в сарай за новым проводом, а ты не стесняйся. В шкафу, — он указал рукой на покосившуюся дверцу, — есть кое-какие сладости.
Следуя странноватой, но какой-то нерушимой логике этого дома, Николай молча подчинился, встал, налил себе чаю и достал из буфета коробку пастилы, оставшуюся, судя по сроку годности, ещё от бывших хозяев. Разыгрывавшееся представление театра абсурда вдруг начало его не на шутку занимать. Как отчаянно притягательно оказывалось всего-то не забивать голову условностями: вот он приехал, брошенный любовник, без внятной цели и даже подходящего повода, сидит в непонятной избе и молча хлебает зеленоватую жижу, пока хозяин, наверное, чтобы не мешать, развлекает себя неотложными делами. Ему казалось, что, просиди он так до вечера, Андрей так же невозмутимо выдал бы ему комплект белья и указал на ближайшую постель — ту самую, где милая Татьяна не так давно распрощалась с опостылевшей невинностью. После часа знакомства выбор её уже не казался столь опрометчивым: как минимум, будет что вспомнить. Удобно расположившись в единственном кресле, что застало, наверное, ещё первые сталинские пятилетки, он поставил рядом чашку и принялся с аппетитом уплетать твердостью напоминавшую сухари белую сладковатую массу. Зубы отчаянно хрустнули, и тогда пришлось размочить состав в кипятке, чтобы тут же ощутить себя в атмосфере благодатного советского детства: счастливым невинным ребёнком, довольным своей исключительной смекалкой, которая вот-вот подарит ему наслаждение величайшим из кулинарных изысков человечества. Он был один во всей вселенной, но не был одиноким — по крайней мере, покуда картонный бокс с манящими сластями был всё ещё полон. Не спеша, как и полагается воспитанному в стране советов отличнику, он раз за разом заглатывал всё новые куски, пока на дне не остался сиротливо лежать трагически последний огрызок. Ему вдруг захотелось тут же зарыдать над пустой тарой, когда снова вошёл Андрей, опытным взглядом оценил ситуацию, отложил на время бухту с проводом, достал из кладезя удовольствий коробку овсяного печенья, положил на ручку кресла и деловито полез на второй этаж. «Интересно, что он такое читает?» — понемногу приходил в себя Николай, снова ощущая причудливую нереальность происходящего. Дом теперь казался ему чем-то наподобие портала в другое измерение, где всюду живут такие вот невозмутимые то ли люди, то ли гномы, а время отсчитывается по съеденной пастиле.
Тряхнув хорошенько головой, он ощутимо взбодрился и поспешил выйти на улицу, чтобы с глотком кислорода хоть как-то прояснить ситуацию. На дворе властвовала осень, и влажный прохладный воздух приятно будоражил лёгкие. Природа явно наступала здесь стушевавшейся антропосфере на пятки, и впереди, насколько хватало взгляда, за исключением наката просёлочных дорог, следы разрушительного пребывания человека отсутствовали совершенно. Андрей, вероятно, сознательно поселился среди этого мнимого запустения, чтобы, выходя утром во двор, прежде всего лицезреть торжество вечности и лишь затем — убогие попытки эволюционировавших приматов оставить поверх неё свой жалкий след. Он понял, наконец, в чём причина магического действия хозяина и дома: то было ощущение исключительной новизны, основанное на чистом, непредвзятом восприятии окружающего мира. Как просто и в то же время невообразимо тяжело, сбросив груз накопленной за жизнь информации, снова почувствовать себя по-настоящему беззаботным и потому свободным. А если свободным, то для чего? Ведь нельзя же оставаться девственно чистым посреди бушующей цивилизации. Что же такое нашёл здесь этот победитель районного масштаба, что заставило его, будто заживо схоронив свое опостылевшее я, открыться чему-то опасно новому?
В этот момент первооткрыватель истинного знания с грохотом покатился кубарем по лестнице: старая надломившаяся ступенька ненадолго прервала его восхождение к заоблачным вершинам вселенской мудрости — если под таковыми понимать мансарду ветхого строения. Триумф мысли, равно как и электрификация второго этажа, решительно откладывались. Вбежав обратно в дом, Николай обнаружил его сидящим на полу: из ободранной руки сочилась кровь, но в остальном худшего, как видно, удалось избежать. Целые конечности и белоснежные зубы демонстрировали торжество справедливости: судьба явно благоволила покорителю смежных пространств.
— Сети нет, — будто в оправдание столь неэтичного поведения резюмировал Андрей, показывая на экран телефона. — Ты не принесёшь мне водки из холодильника?
Вместе они продезинфицировали, затем быстро залатали неглубокий порез, выпили ещё по чаю и лишь после этого расстались хорошими знакомыми. Неожиданное происшествие будто окриком свыше напомнило обоим, что форсировать отношения не приветствуется, следует позволить времени сделать положенную работу.
Проводив неожиданного гостя, Андрей тут же забыл о нём, тем более, что хозяйственные дела требовали от него известной концентрации. Эксперименты с проводами он до поры забросил, переключившись на модернизацию водопровода. В доме имелась холодная вода, соответственно наличествовал и санузел, мылась же бывшая хозяйка нечасто, вполне ограничиваясь корытом, что для городского жителя было несколько противоестественно — при наличии водоснабжения и канализации. Посему давно приобретены были восьмидесятилитровый бойлер и душевая кабина, которые оставалось всего лишь собрать и установить. Окинув уверенным взглядом фронт работ, он решительно взял наугад ключ на двенадцать.
Это был молодой, так и хотелось прибавить свежий, человек. Областной мир некогда знал его как полного непосредственности жизнелюба, каким-то чудесным образом умудрявшегося ещё к тому же зарабатывать неплохие по провинциальным меркам деньги, обеспечивая себя, а порой и сменявшихся с завидной регулярностью подруг. Нельзя было с уверенностью назвать его красивым или даже симпатичным, но не по-русски открытое лицо, природное, а не вымученное тренировками обаяние, непередаваемая лёгкость, с которой шёл он по жизни, с одинаковой силой притягивала к нему как молодых девушек, так и взрослых мужчин. Никогда не претендуя на якобы почётную роль души компании и, таким образом, избавляя себя от соответствующих хлопотливых обязательств, он, тем не менее, сделался почти незаменимым элементом всякого сколько-нибудь значимого события, потому что в отличие от скучных, полных чувства мнимого собственного достоинства, однообразных до предсказуемости остальных молодых людей был весёлым, непритязательным и, главное, искренним. Не боясь выглядеть глупо или немужественно, он мог смешить окружающих почти бесконечно, но не разыгрывать шута, а, прежде всего, развлекаться самому. Это местами показательное пренебрежение общественным мнением недалекого захолустья в результате обеспечило его приличным набором завистливых недоброжелателей, что помогли затем низвергнуть с клубного олимпа всеми любимого управляющего.
Уходить с насиженного места всегда непросто. Здесь проявляется тяга к постоянству, с которой первые земледельцы стремились навсегда связать себя с клочком богатой плодородной почвы, чтобы, повторяя незамысловатый цикл зерновых, дав обильное потомство, вернуться в землю. Оставшись плотоядным, человек, тем не менее, не перестал быть хищником, и тогда волею случая или в интересах санитарии первым алкоголем стало пиво, окончательно утвердившее примат трусливого инертного обывателя. Наслаждение, перестав быть заслуженной наградой смелых и предприимчивых, сделалось результатом кропотливого ежедневного труда, прервав эволюционный путь развития человечества. С этого момента жизнь стала течь по законам животного мира, в котором выживает умеющий лучше других приспосабливаться, но никак не сильный или решительный. Обезьяна, два миллиона лет назад взявшая в руки палку, чтобы проще было добраться до соблазнительных плодов, и додумавшаяся воткнуть мотыгу в чернозём, поставила решительную точку в тысячелетнем противостоянии. Наскальная живопись, поклонение могущественным богам накануне завтрашней охоты сменились унылым задабриванием ниломера: не опыт, хитрость или доблесть теперь отделяли живых от мертвых, но уровень разлива полноводной реки.
Впрочем, переживать одиночество на природе оказалось всё же легче, чем в многолюдном городе. Он был один, но не чувствовал себя брошенным: земля, жизнь под ногами давала если не силу, то ощущение причастности, нужности, некой осмысленности существования. Здесь он мог контролировать, решать, кем хочет быть в данный момент: добровольным социопатом-Робинзоном или компанейским милым приезжим, любящим поболтать о чём-нибудь слишком уж непритязательном с соседями и новыми земляками. В городе нет самобытности: все и вся как из-под штампа — мужчины и женщины, актёры и политики, жертвы и преступники, живые и мёртвые, здесь же, на просторе, мысль не упиралась в однообразные стены домов, парила спокойно, расправляла крылья уверенно, не боясь задеть линии электропередач. Чтобы среди однообразия серых многоэтажных коробок русской провинции родилось в голове хоть что-нибудь стоящее, нужно быть как минимум талантливым, а лучше сразу гениальным, в то время как здесь он чувствовал себя подобно смертельно больному на последнем издыхании: всё мелкое, ненужное, лишнее навсегда ушло в небытие, оставив, наконец, место для чего-то действительно важного. Он, каждый день засыпая, будто умирал, а просыпаясь — рождался, в тишине прохладного утра размышляя: просто так, о чём придётся, не привязываясь к результату или даже здравому смыслу, ощущая себя кем угодно, от Платона до Шопенгауэра, не чувствуя и не боясь больше власти неумолимого времени. Как-то совсем незаметно Андрей о нём позабыл, часы перестали его интересовать, он жил рассветом и закатом, подстраивая свой график под лучший в природе хронометр, впервые ощущал себя частью природы, а вместе с ней и мироздания, но уж никак не ненавистной теперь ойкумены. Радость тихого созерцания легко превозмогала тоску вынужденного одиночества, мелодично завывающий ветер нашёптывал нечто бесспорное в своей очевидности: социум есть зло, сборище навязанных правил и стереотипов, механизм эксплуатации, пока Андрей не выбросил, наконец, перевод с английского какого-то завзятого хиппаря родом из ушедшего безвозвратно столетия. Ничего нового, конечно, не было в философии добровольного изгнанника, ну так он и не претендовал на роль первооткрывателя. К чему изобретать велосипед, если данное средство передвижения уже наличествует лет эдак сто двадцать как, гораздо мудрее вместо этого научиться на нём ездить. Человечество давно разделилось — на горожан и остальных неудачников, приговорённых к вечному прозябанию. Им, недалёким землепашцам, невдомёк, что общество давно придумало пригород: тихий оазис ровно подстриженной, четко ограниченной пределами допустимой необходимости природы — без отрыва от цивилизации. «Насколько же бесцветной нужно быть личностью, чтобы неделями жить без театра?» — слышал Андрей много раз от знакомых интеллигенток в клубе, так и не посетивших означенное заведение ни разу. Прикрываясь духовными ценностями, люди ценят в городе пешую доступность удовольствий, предпочитая существовать в установленном кем-то свыше ритме, чтобы тем меньше думать о том, как мало в этой беготне по кругу собственного я.
Временами он, конечно, скучал. Приступы слабости испуганного организма, ещё недавно заботливо лишённого сомнений, прямого как трость слепца, не знающего могучей силы иных знаков препинания, вроде вопроса или, хуже всего, многоточия. Как прикажете жить тому, кто четверть века руководствовался короткими односложными предложениями, вроде «надо пожрать», «клёвая тёлка», «сдать зачёт» или «заработать на машину», и вдруг окунувшегося в мир классической литературы с её надуманными конфликтами давно похороненных информационной эрой чувств. Удар за ударом пропускал он планомерное вторжение иллюзорного выдуманного мира и с ужасом сознавал, что его реальность отступает под натиском бесплотной, существующей лишь в воображении силы, будто охваченная паникой армия ищет спасения в бегстве, забывая о своём предназначении защищать. Как вышло, что молодой полнокровный организм самца трусливо спасовал перед красками ушедших лет и даже столетий, так и осталось загадкой, но факт поражения от этого не становился менее бесспорным. «Судьба», — напрашивался простой без претензий вывод, но обстоятельства переезда мало походили на её перст, скорее на глупую, к тому же неудавшуюся шутку, из тех, которыми вряд ли станут развлекаться высшие силы. Кстати, с ними он теперь находился в молчаливом противостоянии, ибо лишь только осознал в себе хотя бы гипотетическую возможность личности, к божественному провидению сразу и решительно охладел. Действовать по чьей-то указке вдруг показалось оскорбительным — ему, годами служившему индустрии дешёвых провинциальных развлечений, умевшему прогибать спину ровно настолько, чтобы собственник ощущал себя хозяином, но вместе с тем чувствовал, что данный конкретный трудящийся заслуживает уважительного к нему отношения. От скуки и сопутствующей ей тяге к самокопанию, Андрей часто вспоминал боевое прошлое, взвешивая свои поступки на воображаемых весах, признавал, что соблюдал баланс между подхалимством и достоинством в силу одной лишь необходимости, и, сложись обстоятельства так, что ему пришлось бы униженно лебезить, он, наверное, не слишком переживал бы по этому поводу. В его прошлом вообще всё состояло из прямых, далеко вперёд прослеживавшихся линий, где результат легко просчитывался уравнением приложенных усилий, помноженных на время, и был всегда положительным. Может, эта опостылевшая предсказуемость и заставила подсознание съехать с проклятых рельсов, по крайней мере, такая версия обладала притягательностью решительного бунта, но скорее всё-таки курительная смесь оказалась «с сюрпризом», и дальнейшее было лишь последствием традиционно легкомысленного поведения.
Так или иначе, но он пришёл к тому, к чему пришёл, и, чем шире становилась пропасть дней, отделявшая его от некогда родного города, тем радостнее ему становилось. Дело было в том удивительном чувстве свободы, что открылось ему вдали от источника соблазнов: вдруг оказалось, что он далеко не животное, подверженное неоспоримой власти инстинктов, выяснилось, что интересы его лежат за гранью непрекращающегося буйного веселья, вне магической троицы из наркотиков, выпивки и баб. Он ощутил в себе отчаянную потребность думать, не соображать, просчитывая текущую ситуацию, но именно размышлять, когда мысль не ограничена фарватером сугубо вещественного результата, и это новое открытие перечеркнуло всё, что было до этого. Его мало занимали научные достижения, смелые теории или блистательные открытия, устройство вселенной и тайны прошлого были ему совершенно безразличны, разве что иногда полезны в качестве искомого толчка, после которого мысль отправлялась в свободное плавание или, лучше сказать, полёт. Выяснилось, что пожертвовать неделю на кропотливое разглядывания небосвода есть вполне разумная затея, если в итоге ушедшее время не кажется попусту растраченным — вечный призрак бесполезности, маячивший перед ним всю сознательную жизнь. Раньше он всегда опасался, что нечто важное проходит мимо, покуда охочее до незамысловатых радостей тело утопает в заслуженном наслаждении, а теперь, когда движение, казалось бы, остановилось, сей щепетильный вопрос целесообразности, сделав напоследок реверанс, деликатно самоустранился. Происходящее стало напоминать игру, как будто всё происходит не всерьёз, понарошку, но он твёрдо знал, что игра важнее самой закоренелой реальности, потому что в конце его ждёт не притворно сладкая победа, а нечто куда как более значительное, хотя и постыдно нематериальное. Грустно смеясь над собой, а как ещё было реагировать на нелепые потуги закоренелого потребителя найти в себе некое духовное начало, Андрей, тем не менее, продолжал искания, что, кстати, было несложно, ибо никаких действий и не требовало. Первым его открытием и стало то, что двигатель всякого порядочного мыслительного процесса есть праздность, без которой и лорд Байрон у ткацкого станка — всего лишь образованная ткачиха. Труд за пределами обеспечения разумно минимальных потребностей убивает саму первопричину всякой деятельности, подменяя её существованием ради продолжения существования — претенциозный, далеко не бесспорный вывод почти ещё подростка, но то была его первая по-настоящему самостоятельная мысль.
Примитивная арифметика складывающихся дней, таким образом, уступила место некому подобию алгебры взаимоотношений с окружающим пространством. Всякое новое лицо в деревне — повод для сплетен и пересудов, когда же речь заходит о персоне с характеристикой ПМЖ, интерес растёт в арифметической прогрессии. Каждому требовалось лично удостовериться, что скрывается за забором купленного у огорожанившихся наследников дома, соседи — ближайшие и по улице, старожилы и просто интересующиеся по поводу и без заглядывали на огонёк к гостеприимному хозяину, и, неизменно разочарованные, вежливо поблагодарив за чай, удалялись. Приезжий был так себе: ни красиво рассказать о себе не умел, ни похвастаться или хотя бы приврать, цель переезда сформулировать внятно не мог, профессии не имел, работать в огороде не собирался, квартира в области наличествовала.. так чего, спрашивается, тогда приперся — «Чай не курорт тут у нас», — разводили руками пытливые граждане и отправлялись по своим делам. «Может, какие ископаемые в земле лежат здесь», — высказывали фантастические предположения наиболее подкованные в рыночных отношениях, то есть безработные, вечно околачивавшиеся у магазина, но в ответ им только усмехались. «Окромя коровьего дерьма, отродясь не водилось у нас ископаемых», — и прения завершались ничем. Но поскольку лёгкая подозрительность в крови у всякого русского селянина, некоторые предположения всё-таки нашли отклик в сердцах большинства. Вкратце наиболее жизнеспособные версии были следующие.
— Скрывается от призыва на военную службу. Простое, в меру невинное, устраивающее все стороны объяснение. Щуплый пацанёнок боится казармы, то ли дело мы, все как один оттрубившие срочную и гордые персональной, исключительно посильной причастностью к охране государственных границ, отстаиванию рубежей и верности присяге под внушительный аккомпанемент из пьянки, дедовщины, мордобоя и прочей необходимой составляющей пути всякого уважающего себя бойца.
— Скрывается от органов правопорядка. Консультация с библиотекаршей, по совместительству представлявшей интересы деревни в органах местного самоуправления, опасений не подтвердила: Андрей был собственником участка, а значит, и избежать огласки никак не мог. Но для верности участковому всё же доложили о подозрительном субъекте.
— Скрывается от алиментов: местный люд никак не мог поверить, что способен найтись идиот, готовый в здравом уме перебраться в их глухомань, что против воли предполагали худшее. Анализ паспорта, под хитроумным предлогом записи в библиотеку, констатировал девственно чистые страницы «дети» и «семейное положение».
— Лечится от алкоголизма. Из некриминальных — самая жизнеспособная, ибо отсутствие спиртного в доме говорило знатокам проблемы о завершающей, наиболее тяжёлой стадии борьбы, когда на карту поставлена сама жизнь больного страшным недугом, и в ход идёт процедура «зашивания». Слегка потерянный, блуждающий в поисках и не находящий заветного взгляд Андрея вызвал понимание и сочувствие.
— Закономерно вытекающая из предыдущей версия тотального обнищания на почве безудержного пьянства. Долги, проценты по невыплаченным кредитам и общая безысходность ситуации, заставившие продать доставшуюся в наследство квартиру и перебраться «куда подешевше». Сочувствия на этот раз не вызывала: «Зарабатывать ещё не научились, а туда же — всё пропивать. Ишь, поганая молодежь, это они от гамбургеров своих тупеють, загнать всех в ЛТП и пусть вкалывають. Папаша, надо думать, такой же беспробудный алкаш, совсем мужики на Руси повывелись, гнать бы его отседа, без него горя не расхлебать от ентих выпивающих. У Лидки вон, сынок, тоже к стакану прилип, что никаким макаром не оттащить, аж на мать руку поднимает. Эх, я бы им дала такие трудодни, что враз вся дурь бы повывелась, да страну-то, паскуды, развалили». Далее следовал глубокий анализ текущей политической ситуации, познавательный экскурс в историю, детальное перечисление всех интимных мест, куда стоило бы затолкать «поганым дерьмократам» весь развеянный со сталинской могилы ветром истории мусор и окончательный вердикт: «Будет просить на опохмел, скотина — гнать поганой метлой, прям по роже с оттягом прошелестить, чтоб навсегда запомнил».
— Сплавили от греха родственники как опасного сумасшедшего. Поскольку неподалёку удачно расположился дом-интернат для тех, кто «не такие как все» — деревня чутко реагирует на врождённое несчастье ближнего и потешаться над умственным недугом даже в простом наименовании не станет, то можно, значит, без лишнего шума связать буйного и отдать в руки профессионалов: и овцы целы, и волки сыты. Библиотекарше надлежало предварительно договориться с руководством учреждения о внеплановом приёме страждущего.
— Находится в поиске себя. Эту последнюю версию выдвинула сама библиотекарша, которой надоело исполнять обязанности секретного агента. Образованная немолодая женщина знала, что легко поставит в тупик неугомонных искателей правды чем-то таким смутно-невнятно-метафизическим, и не ошиблась: народ, задумчиво хмыкнув, сразу поутих, оставив её в покое.
Сама же «Мария Сакивна», как во имя патриотичной простоты сократили неприятно семитское имя отца местные, к новоприезжему прониклась искренней симпатией, поскольку, вопреки многочисленным предположениям, тот не пил, не дебоширил, кусаться не пытался, но не позже, чем через неделю после «заселения» явился к ней узнать, что требуется принести, сделать и уплатить, дабы пополнить ряды жадных до просветления читателей. Мария Исакиевна искренне удивилась: книги здесь давались охотно, в любом количестве и бесплатно, лишь бы хоть что-то читали, а когда Андрей, пропустив стеллаж с детективами, перешёл к классике, со всей страстью умилившегося сердца принялась за запоздалое образование безусловно достойного молодого человека.
В результате всё ещё юный мозг, а по сути и в свои двадцать шесть Андрей оставался чистым листом, на котором ни вечно занятые родители, ни малообременительное отечественное образование не оставили каких-либо существенных следов, впитывал новую информацию с жаром открывающего мир подростка и основательностью уже отчасти познавшего жизнь сформировавшегося человека. Впервые открыть для себя Достоевского, Лескова, Булгакова и Шолохова не в старших классах опостылевшей школы, когда юное сознание не способно переварить и сотой доли истинного содержания, но на рубеже серьёзнейшего жизненного перелома, которым является для всякого мужчины тридцатилетний рубеж, чего-нибудь да стоит.
Андрей интуитивно старался избегать обсуждения прочитанного, разумно полагая себя в состоянии без посторонней помощи сделать все необходимые выводы. Будучи от природы чуждым стороннему влиянию и предпочитая доходить до всего самостоятельно, он и здесь, хотя и с опозданием в несколько лет, но всё же действительно познал нечто такое, до чего, быть может, и тот же Николай, приученный читать с самого детства и похвалявшийся, что изучал азбуку по Гомеру, никогда не дошёл бы своим, по сути, ограниченным умом. Уже много позже, неспособный сформулировать, в чем именно состояла разница восприятия, Андрей, тем не менее, чувствовал известный диссонанс в их взглядах на прочитанное, по привычке отдавая дать казавшейся ему поначалу бесконечной эрудиции друга, но всё же предпочитал молчать, будто стараясь оградить свое юное, бережно взращенное мнение от грубого скепсиса всезнающего Николая. Разница же, по существу, состояла в том, что последний, читая, преследовал две совершенно определённые цели: развлечения и повышения уровня собственной образованности вкупе с расширением кругозора, что в результате служило исправно действующим механизмом воздействия на окружающих, когда требовалось преподнести себя наилучшим образом. Непосредственно момент удовольствия при этом всё равно превалировал над остальным, и если бы, к примеру, телевизионные мыльные оперы сделались ему вдруг интереснее, он, не раздумывая, забросил бы высокий слог классиков в пользу того, что обеспечивало сиюминутное наслаждение. Сказался типичный потребительский подход русского интеллигента, читающего потому, что все вокруг делают то же самое; «чтобы всё как у всех» и «не хуже людей» есть универсальный императив всякого отечественного сословия во всякое время, которое и в революцию-то полезет, только если это модно. Эрудит поневоле, легко отказавшийся бы от накопленных богатств знания в пользу самой приземлённой материальной компенсации, не способен был в принципе оценить и понять Андрея, для которого череда сделанных, казавшихся чуть ли не монументальными, открытий была поистине бесценна. Именно он, с детства стиснутый рамками полунищего уездного быта, насквозь пропитанного безнадёжностью грядущего завтра, а не заумный сибарит из благополучной московской семьи, робко, для себя одного, но зато уж навсегда сформулировал то, что позже сделалось одним из основных положений его деятельности: знание важнее хлеба. Тот, кому приходилось с юности добывать себе кусок грубой материи белков и углеводов, будучи преследуемым вечным чувством неуверенности в завтрашнем дне, смог, в отличие от праздного гедониста, пожизненно обеспеченного внушительной столичной рентой, понять и принять тот факт, что без интеллектуального, а, значит, и духовного развития поддержание организма на плаву бессмысленно. Рождённый чтобы раствориться в безликой животной массе не упустил единственного выпавшего ему шанса подняться до действительно человеческого уровня, пока самовлюблённый обыватель медленно, но последовательно эволюционировал до простейшего организма, который ест, чтобы жить и продолжать есть. Решающий перелом, обнаживший два совершенно полярных взгляда на общую, казалось бы, действительность, и с этого времени они лишь всё более отдалялись в том, что касалось цели и смысла. Внешне, однако, всё выглядело более, чем гармонично, роли не поменялись, и старший брат продолжал поучать неразумного младшего, пока тот, казалось, сосредоточенно внимал, на самом деле вынашивая подобно любимому ребёнку какую-то свою личную, основательную мысль.
Что именно зарождалось в его растревоженном обилием нового сознании Андрей не мог определить даже отдалённо, но чувствовал, что с некоторых пор всё, что встречалось ему на пути складывалось в постепенно открывавшиеся части уравнения, которое в итоге должно было явить ему единственно важную неизвестную. Откуда и почему взялось это новое ощущение нужности того, что он делал и какой дорогой шёл, оставалось такой же непроглядной тайной, однако уверенность в необходимости продолжать начатое лишь усиливалась. Получалось как в типичной русской сказке: человек жил себе и жил безмятежно, ни во что глубоко не вникая, удобно устроившись подобно Ивану-дураку на тёплой печи, пока нечто коварное извне не заставило его выйти за пределы знакомой привычной колеи и, бросив ярмо оказавшегося бессмысленным понятия об успешности, направиться в длительное, быть может, даже опасное путешествие, окончания которого он не знал. Что-то отдалённо напоминавшее сделанный им выбор проглядывало сквозь перелистываемые страницы лучших мировых классиков, но это было подобно редкому несмелому лучу солнца, ненадолго блеснувшему сквозь бескрайнюю пелену низкого осеннего неба. Всякое движение, где финиш заранее известен, есть лишь жалкое перемещение тела из одной точки в другую, осмысленный шаг поднявшегося с четверенек примата за новой порцией комбикорма, которое щедрое стараниями технического прогресса общество сверх меры наваливает в подгнившее корыто, успешно пережившее многие поколения жвачных. Мир, где раздаточная машина человеческого стойла возведена в ранг высшей философии, где гарантированная миска синтетической жратвы объявлена верхом гуманности, а заодно и эволюции, где червячная передача механизма несёт в себе больше информации, чем ожиревший мозг типичного обывателя, открылся Андрею практически одномоментно во всём убожестве своей бессмысленности. Он отказывался принимать эту новую старую реальность, да и она не спешила бороться за отпавший элемент, предпочитая выплюнуть его, нежели рисковать пищеварением миллиардов, на котором выстроено было здание всеобщего благополучия. Новый бог потребления не страдал всепрощением небесного прототипа, наоборот, сделавшись посредством оболваненного человечества самодостаточным, не спешил раскрывать объятия новым верующим, заставляя их пройти тернистый путь демонтажа тысячелетней истории общества и государства. Вершина развития этого общества была пройдена давно, когда первый бренд, захватив большую часть земной территории, обрёл в прямом смысле планетарный масштаб, и с тех пор пожиная обильные плоды золотого века информации, система процветала всё больше, ассимилируя религию, мораль и всё, что только ни попадалось под руку.
Как всякому сомневающемуся, Андрею легче оказалось изменить обстоятельства, чем сдвинуть с мёртвой точки себя. Служение богу и спасение души за высокими монастырскими стенами, вдали от соблазнов и в кругу близких по духу товарищей, безусловно, вызывает уважение, но истинная сила духа проверяется только в миру. Он знал, что инертен и слаб, но также хорошо понимал, что всякий характер куётся в лишениях, и, загоняя себя в наполовину опустевшую далёкую деревню, прежде всего стремился если не отрезать, то как можно более усложнить путь назад. Окончательно порвать с ненавистным прошлым, однако, не удалось, поскольку денег от продажи машины, а лишить себя средства передвижения как единственной связи с большой землёй он почитал жизненно необходимым, с лихвой достало на покупку дома и уходящего вдаль участка, площадь которого никто, по-видимому, ни разу толком не удосужился посчитать. Предоставив дело случаю, он выехал из города в восточном направлении, справедливо полагая в нашей стране всякое удаление на восток синонимом отрыва от цивилизации; отъехал неполные сто километров, свернул в показавшийся неприглядным поворот и, отпетляв ещё полчаса по местами развороченной бетонке, увидел наконец то, что искал. Местность подходила ему как нельзя лучше: остовы давно заброшенных домов, обветшалые корпуса бывшего кирпичного завода, тоска и запустение, которые поселились, казалось, даже на лицах местных алкашей, торжественно, подобно жрецам новой веры, разливавшим по грязным стаканам мутно-белый самогон. Деревенский русский пьяница рад всякому случаю, вносящему желанное разнообразие в привычный с малолетства процесс, а потому придурковатый городской пацан, разыскивающий место для поселения, тут же получил всю информацию о том, кто, что и за сколько продаёт, благо по случаю отсутствия какой-либо работы поблизости избавиться от бесполезной собственности желали многие перебравшиеся в город наследники. Ко всему прочему мужик наш бескорыстен и приятному собеседнику выложит под аккомпанемент звона стеклотары всё, что угодно, и уже к полудню Андрей обладал нужной информацией. Один из новых знакомых, вечно жизнерадостный выпивоха Толик, который есть в каждом отечественном населённом пункте, расчувствовавшись, даже пригласил будущего соседа домой. Вышло это само собой, после того как удовлетворённый покупатель, решив поблагодарить отзывчивую компанию, предложил последней деньги на добрые полтора литра первача, которые, в строгом соответствии с устоявшейся сельской традицией, были с негодованием отвергнуты. Вместо этого дающий был чуть ли не силой препровождён к местной бутлегерше, которая и выдала ему три заткнутые газетой бутылки. «Ну, теперь пойдёть», — грустно вздохнув, посмотрела на светящиеся огнём вожделения лица, покачала головой и скрылась во мраке едва освещённого коридора.
Дело, и правда, как-то чересчур быстро пошло, так что через полчаса четверо новых закадычных друзей уже соревновались в том, кто сможет в благодарность оказать благодетелю наибольшую услугу. Победил Толян — как единственный державшийся на ногах относительно твёрдо, а потому способный, проковыляв до родной двери сто метров, извлечь на свет божий номер телефона продавца. Андрей проявил изрядную непредусмотрительность, и, если бы не стойкость гиперответственного Анатолия, он, скорее всего, остался бы в тот день ни с чем. С удивительной целеустремленностью тот выпотрошил на пол шкаф и в одной из шкатулок нашёл-таки похожую на колоду карт пачку листков, из которой с быстротой фокусника не глядя извлёк на ощупь две бумажки. «Я помню, шо один на ватмане с обувной коробки записан, а другой в посредине разорван», — ответил он на немой вопрос засомневавшегося было гостя. В жизни этого улыбающегося бедолаги, по-видимому, так мало было чего-то, о чём следовало помнить, что он мог запросто высвободить хоть целое полушарие мозга под самое бесполезное знание. Впоследствии Андрей особенно полюбил этого неунывающего простака, всегда готового помочь соседу по хозяйству или просто так поболтать, хотя бы в его собственном доме протекала крыша, в окнах вместо стёкол торчали подушки с одеялами, а запаса дров едва хватало на неделю хороших морозов. Довольно часто встречающееся на просторах родины извращённое причудливой русской душой, чрезмерное добродушие, когда довольство и покой ближнего, особенно вчерашнего недоброжелателя, радует больше, нежели собственное благополучие. Однако судьба любит и отличает тех, кто умеет не докучать ей бесконечными жалобами, а потому ни дня, быть может, никогда толком не проработавший Толик, тем не менее вот уже треть века как-то существовал, чем-то питался и к тому же был почти всегда пьян. Он не был представителем отчаянно запойных алкоголиков, в угаре мимолетного веселья пропивавших всё до нитки, и в доме его имелась вся необходимая мебель, электрическая плитка и даже телевизор, хотя и с неработающим звуком. «Оно мне, болтовня эта, ни к чему», — объяснял Толян, который и вправду мало что понимал из заумной речи героев сериалов да ведущих новостей, зато по-детски искренне радовался всякой красивой или просто весёлой картинке. Особенно влекли его женщины, обольстительные сексуальные жительницы прекрасного далека, в реальность которых он, впрочем, никогда по-настоящему не верил. «Ну где ты баб таких видал, — и разводя в довершение убийственного аргумента руками он понимающе усмехался: «Техналогии, е..на мать. Вон в сэсэре ишо было взаправду, а тут куды: такие дойки где ты видал?» — и он тыкал грязным пальцем в запыленный экран, на котором в соблазнительном декольте болтала о чём-то очередная насиликоненная звезда отечественной светской хроники. В его мире, а он ни разу не выбирался дальше близлежащего городка с населением в пятнадцать тысяч, всё было просто до очевидности: родная планета, состоящая из трёх соседствующих деревень, и бескрайние просторы чуждого, враждебного космоса, где простому неподготовленному лаптю делать нечего. Центром, ядром вселенной было здание почты, ведь именно там получал он по инвалидности пенсию: неиссякаемый оазис, скатерть-самобранка, квинтэссенция всего, о чём можно мечтать.
Привычный способ выживать для обнищавшей глубинки обеспечил Анатолию без отчества по смерти горячо любимых родителей, имён которых он уже и не помнил, заслуженную стипендию обиженного богом глупого дурачка, на деле подчас оказывавшегося умнее своих официально здоровых собутыльников. Уже сделавшись гордым поселенцем, Андрей часто наблюдал, как тот коряво приплясывал в сторонке, напевая одному ему известный мотив, покуда накачавшиеся собутыльники выясняли отношения, махали руками, доказывая что-то очень важное, а когда спор разрастался, катались по земле, колотя уже непосредственно друг друга. Он пил, потому что от этого становилось хорошо, в то время как остальные делали то же самое скорее по привычке, не представляя, чем ещё можно занять себя на бескрайних просторах российской действительности.
Совершение купли-продажи не затянулось, поскольку хозяин, мужчина лет сорока, давно переехавший в город, где, обзаведясь семьей, старался забыть свои постыдные корни, больше всего опасался лишь одного — что свалившийся будто с неба ополоумевший недоумок вдруг передумает. Ещё до получения официального свидетельства о собственности Андрей сделался хозяином земли русской, хотя и ограниченной площадью в неполные пятьдесят соток, но тем не менее достаточной, чтобы навсегда покорить выросшего в панельных клетках горожанина. Простор и воздух ценой в уныние и скуку — вот, к сожалению, цена домовладения в России, лишённой привычного соседней Европе компромисса в виде собственного клочка почвы в границах большого города. Впрочем, именно навевающей тоску действительности он и искал, дабы проверить стойкость и волю, для начала сбежав от презрения или, что оказалось ещё хуже, снисхождения бывших друзей и подруг. Ему повезло начать освоение непростой профессии сельского жителя поздней весной, когда новый день непременно дарил больше света, тепла и надежды, чем предыдущий, а природа, всё более просыпаясь, внушала уверенность в неизбежно светлое завтра. Да разве и могло быть по-другому в этом прекраснейшем из миров, где тёплое ласковое солнце давало новую жизнь, надежду и умиротворение истосковавшейся душе.
Часть 2
— Толик, во что ты веришь? — странный вопрос деревенскому слабоумному, но Андрею он всегда казался далеко не таким глупым, как считали вокруг. Беззлобный выпивоха стал, на правах соседа через два дома, захаживать к нему в гости, а хозяин, страдая первое время от непривычной тишины, которую путал с одиночеством, рад был всякому посетителю. Тот, к тому же, оказался идеальным собеседником для человека, путающегося в напластованиях собственных мыслей: не перебивал, не задавал вопросов — невинных или провокационных, готов был внимать ровно столько, сколько потребуется, и, ошибочно полагая бесконечные монологи Андрея вниманием к собственной персоне, был искренне тому благодарен.
— Дом и тепло. Весна, природа. Солнце. За ним месяц, собака лает. Чай. Ещё горячий, — добавил он, отпив глоток. — В тебя ещё верю.
— Как это? — чуть заметно дёрнулся Андрей. — Ты хотел сказать «тебе верю»?
— Не знаю. Только ты не просто так. Зачем-то. И мужики говорят: больной, говорят, но знание имеет, понятие опять же ж. Дурак, а послушать полезно. Так говорят, — вздохнув, Толик допил оставшееся в кружке и молча поднявшись, налил себе ещё заварки, а потом, сунув палец в чайник и убедившись, что кипяток не остыл, подлил и его.
Некая особая привлекательность была скрыта в его долговязой фигуре: непропорционально длинные, будто у орангутанга, руки, узкие тщедушные плечи, испитое, но сохранившее выражение детской непосредственности лицо. Охмелевшая в пьяном угаре природа, казалось, наугад выбирая краски к портрету, одарила его огромными ушами, совершенно забыв про нос, губы и прочие мелочи, так что издалека он вполне походил на мультяшного чебурашку, разве что не было рядом друга Гены, да изъяснялся он языком, далёким от стандартов Мосфильма. С самого детства регулярно страдавший от алкогольной интоксикации несчастный его мозг, и без того не слишком развитый, вынужденный приспосабливаться к нарастающим темпам собственной деградации, первым делом упростил до предела речь подведомственного организма. Толик говорил, будто выстреливая короткие предложения из двух-трёх слов, делая после каждого небольшие паузы, чтобы дать себе возможность собраться с мыслями. Вообще он больше любил слушать, хотя и не понимая абсолютного большинства из того, что вещал ему Андрей, но всё-таки каким-то чудесным образом схватывал наиболее важное. Подобно слепому, который за неимением основного источника восприятия окружающего мира имеет исключительно обострённый слух, он с удивительной чуткостью бессознательно улавливал всякое изменение тембра голоса или поведения собеседника, таким образом напрягая свои умственные способности лишь когда тот волновался, повышал голос или иным способом демонстрировал особенную заинтересованность в том, что говорил. Порой могло казаться, что речь для него — та же музыка, к которой он имел явную предрасположенность, и, глядя широко раскрытыми глазами на собеседника, Толик с наслаждением слушал эту своеобразную оперу, оставаясь глухим к содержанию; но много ли ценителей вокалов Ла Скала знают в совершенстве итальянский. Так или иначе, но что-то главное откладывалось, раз он порой отдавал предпочтение посиделкам за чаем, игнорируя приглашение выпить в привычной компании. Постепенно стали подтягиваться и остальные, чаще не вполне трезвые, но достаточно вменяемые, чтобы заинтересоваться беседой и даже подчас задавать вопросы. Такова уж природа русского человека — он любит хорошую историю, а недостатка в них у начитанного с некоторых пор хозяина, очевидно, не было. Не уподобляясь лагерным шутам из недавнего прошлого, за кусок хлеба «тискавших романы» матёрым уголовникам, Андрей составлял репертуар, основываясь на насущных потребностях новых знакомых, иначе говоря — ссылался на классическую философию и литературу, разбирая бытовые дрязги алкашей. «От Палыч, сука, сосед, натравил на меня частковово, шо я, мол, порядок не держу и ночью бедокурю, так шо пожар может быть», — начинал один из них. «От я эту мразоту и спалю когда-нить с собой вместе, шкуры своей не пожалею», — и в ответ на призыв к возмездию любым путём, вплоть до самопожертвования, закономерно следовал адаптированный к степени опьянения недовольного экскурс в творчество Пушкина, который в повести «Выстрел» доходчиво объяснил, что месть есть дело неблагодарное, бросающее все силы человека на воплощение призрачной мечты о восстановлении справедливости вместо того, чтобы заниматься чем-нибудь очевидно более полезным. Далеко не факт, что классик хотел выразить именно эту мысль, быть может, желая, наоборот, отдать дань чести и целеустремлённости главного героя произведения, но русская литература от чересчур вольного трактования не больно-таки страдала, зато незлобный в общем-то выпивоха оставлял идею спалить заживо многодетную семью уставшего от дебоширства соседа. «Не, где счас опосля как всё свершишь порядочную войну найти: геройски не сдохнешь, а тады весь резон по боку», — делал неожиданный вывод несостоявшийся мститель и не возвращался более к соблазнительной идее, покуда однажды не появлялся между ним и злополучным недругом двухметровый капитальный забор. «От, курва, харю мою ему видеть постылело. Удавлю суку», — и тут уж всё культурное наследие человечества от греческой философии до Гегеля включительно оказывалось не в силах противостоять столь грубо попранному достоинству гордого славянина.
А так народ по большей части подобрался добрый. С советских времён привыкшие к политинформации, мужики очевидно чувствовали с приходом повсеместной демократии некоторый вакуум: никто не капал на мозги по аморалке, ЛТП больше не маячил в виде неизбежного зла, да и вообще всем стало вдруг откровенно на них наплевать, так что и позорный столб с фотографиями «Они мешают нам жить» вспоминался не иначе как с теплотой. Еще четверть века назад асоциальные элементы, где-то бунтари, почти что диссиденты, поставившие себя выше системы, презиравшие труд за бесполезность в условиях растреклятой совдепии и предпочитавшие воровать у зажиточных колхозов, оказались в один прекрасный день рядовыми пьяницами, безвредными неудачниками, способными лишь на то, чтобы пропивать мебель и клянчить на опохмелку. Без политической составляющей жить стало грустно, а потому приезжий городской моралист, читавший желанные нотации и проповедовавший трезвый образ жизни, пользовался изрядной популярностью. Они устало, чуть снисходительно кивали на его скучные проповеди, но очень скоро уже не могли без него обходиться, ведь пили чаще от одиночества и потерянности, стараясь заглушить боль сознания простого очевидного факта: никому в этой жизни они не были нужны, никто не всплакнёт над умершим от инфаркта Васей или Петей, не похоронит как следует и не придёт на сорок дней помянуть. Вопрос погребения имел в их среде перманентный статус остро стоявшей проблемы, так как каждому предстояло окончить земной путь в печи крематория, но, то ли рассчитывая на последующее воскрешение, то ли из боязни исчезнуть совершенно, не оставив после себя хотя бы невзрачный холмик, они все как один страшились неизбежной жестокой судьбы. Законное право на посмертные два квадратных метра часто делалось предметом острейших дискуссий и выливалось бы в частые потасовки, если бы не строгие нравы хозяина, запрещавшего подобные непристойности. Со временем один из них, что был посмелее и явно сообразительнее остальных, предложил на общем собрании, а к тому моменту постоянных участников диспута набиралось вместе с неизменным Анатолием трое или четверо, следующую хитроумную схему.
— Дрюх, ты ж у нас блаженный, по ходу, дурак то есть почти, знамо, что умный да образованный, вот потому какое к тебе дело. Ежели я, например, запишу хату свою на Толика, то он, как только сдохну, её пропьёт, а меня спалит к едрене фене в кремантории, — и, махнув рукой на изобразившего смертельную обиду друга, продолжил, — оно понятно, сам такой же, алкаш — он и в засранной Африке алкаш, но вот ты — другое дело. Если я на тебя отпишу, то ты её загонишь и меня схоронишь как следует, и сам заработаешь, много ли там потратиться надо: гроб, венок да железный памятник с рылом моим. Ну, оградку при возможности, но это уж как получится, главное, чтобы не как собаке лежать. Итого выходит у нас вза-имо-вы-год-ная, — с трудом произнёс он по слогам, — артель: ты мне, я тебе, наоборот то есть, никто не в убытке. А ежели нам газ сюды протянут, аж на поминки той недвижимости хватит, я ж кой-чего понимаю: до столицы рукой подать, вон москали порасселились везде. Мужики со мной все согласные, — закончив многократно отрепетированную речь, он стёр выступивший на лбу пот, выразительно сплюнул и уставился на Андрея.
— Идея мне понятна, — чуть погодя ответил новоблагословенный директор похоронного агентства. — Хотя навскидку здесь есть уже некоторые трудности, первая из которых — это права наследия, в которые даже по завещанию можно вступить только через полгода, на случай, если появятся иные претенденты. Это, положим, не критично, оплатить самые первые затраты я могу и вперёд, но это же нужно везти вас в область к нотариусу, да и не станут ли на меня косо здесь смотреть, со стороны будет выглядеть и правда как секта какая-то: заманил слабовольных и переписал имущество. Могут и уголовное дело завести, если кто-нибудь из вас при необычных обстоятельствах отойдёт в мир иной, потому как выходит я наиболее заинтересованное лицо. Нужно всё хорошенько обдумать, поймите, я совершенно не против таким образом помочь, тем более, что действительно в обиде не останусь, но и принимать скоропалительных решений не стану, — и хотя речь его, вопреки устоявшейся традиции, от волнения была наполнена длинными частью незнакомыми аудитории словами, главную мысль внимательные слушатели уловили: не всё так просто.
— От и правильно. Думать, оно завсегда лучше, чем не думать. Так шо ты размышляй, а мы пока за это дело пойдём выпьем, уж точно есть за что, — с этими словами все дружно встали и, не попрощавшись, впрочем, более от смущения, поспешили уйти.
С виду в предложении не было подвоха, но к тому времени Андрей достаточно хорошо изучил уже противоречивую натуру русского крестьянина, чтобы не увидеть здесь несколько очевидных «но». Для начала остальная деревня из одной лишь зависти дружно провозгласит его хитрым бессовестным обольстителем, наживающимся на глупости пропивших последние мозги алкоголиков. Затем сами дарители, справедливо уверенные, что предприятие несёт ему известный барыш, не постесняются при случае напомнить об этом и, чего доброго, ещё и почувствуют себя вправе требовать причитающийся задаток, если не на что будет похмелиться. То, что любые договорённости, оформленные письменно и скреплённые десятком печатей не значат для нашего человека ничего, лишь только он почувствует себя обиженным и правым, было слишком очевидно, чтобы сомневаться в туманности перспектив подобного рода сделки. Последнее и главное: алчные родственники забытых отцов и братьев непременно и весьма оперативно отыщутся, лишь только запахнет возможностью поживиться оставшимся наследством, и будут неприятно удивлены заблаговременно оформленным завещанием. Тут жди угроз, судов, а то и сожжённое в праведном гневе родовое поместье. С другой стороны, это давало возможность заработать хотя и весьма противоречивую, но всё же некоторую известность, которая не помешала бы ему в качестве самой банальной рекламы, а в том, что призвание его выходило за рамки одного лишь самосовершенствования, он начинал сомневаться всё меньше. Это незначительное событие поставило Андрея перед дилеммой, когда впервые перед лицом потенциальных неприятностей и даже опасности предстояло решить — всерьёз ли всё то, что он делает или же речь идёт о милой непродолжительной игре в отшельника. До сих пор это было суровое, захватывающее, и всё же только приключение, но пекущиеся о будущих могилах, частью выжившие из ума пьяницы были первыми, кто по-настоящему поверил ему, решительно поставив на карту то, что считали последним важным делом в жизни. И пусть они очевидно плевать хотели на то, что он пытался до них донести, но всё-таки эти люди почувствовали в нём честного, порядочного человека, слово, а быть может, даже слова которого что-то значат.
Человек не эволюционирует — он приспосабливается. К меняющемуся климату, законам бытия, постигая главную свою науку: как с меньшим количеством усилий эксплуатировать как можно больший кусок природы. В этом движении нет прогресса, потому что это не движение вовсе. Чего мы добились за несколько тысяч лет? Объективно — лишь некоторой экономии времени за счёт упрощения хозяйственной деятельности. Сегодняшний домовладелец имеет посудомойки и стиральные машины, газовое отопление и электричество, но в главном, что это ему даёт? Раньше он корячился бы с мая по сентябрь, выращивая урожай, заготавливая дрова и всё необходимое на зиму, четыре с небольшим месяца труда в году и не более, остальное — это закинуть утром и вечером в печку дрова, принести да подогреть воды, чтобы, за неимением водопровода, помыться, да огонь лучины вместо света лампочки — нечасто, впрочем, ведь что мешает подстроить график под световой день. Мы лезем всё выше с одной целью, имя которой — удовольствие. Сильнее, дольше, безопаснее пусть будет наслаждение, вот ради чего всё зачинается, вокруг чего вращается наш мир, давно, кстати, превратившийся в густо населённый уязвимый мирок.
Так рассуждал Николай, обнимая на балконе дома привычно стройное, мгновенно отзывавшееся на все его желания тело. Похоже было, что девушка порядком истосковалась по мужской ласке, каждое прикосновение будто несло для неё мощный энергетический импульс, лёгкой приятной дрожью пробегавший сверху вниз по позвоночнику: весьма лестный комплимент мужчине, лишь два дня назад пригласившего её «составить одинокому приезжему компанию». Выяснилось, что они были уже знакомы, причём довольно-таки близко, но действительно восстановить обстоятельства встречи Николай смог лишь заприметив на спине массивную татуировку, разглядыванием которой и был, как теперь вспомнил, увлечён в ту первую сладостную, но слегка нетрезвую ночь. Это «поясничное» искусство, по-видимому, служит некоей прикладной цели: то ли развлечь скучающего любовника, то ли наоборот, не позволить ему слишком отдаться процессу, рискуя закончить всё слишком быстро. В этот раз, однако, нательная живопись не пригодилась, многообещающий с виду партнёр оказался на деле не ахти как горяч: подёргавшись немного, деликатно изобразил пик наслаждения, притворно нежно лобызнул в губы и поспешил налить себе ещё вина. Всякая на её месте поспешила бы отнести это на свой счёт, но Катя оказалась не из пугливых: «Купи в магазине чай, называется страсти китайского мандарина», — спокойно, будто опытный врач, диагностировала она недуг и стала одеваться. Больной, едва не поперхнувшийся отменным тосканским, сразу проникся к ней уважением и обещал волшебный напиток непременно приобрести, попутно выразив надежду на следующую встречу, но уже «в сопровождении» препарата, чем вызвал снисходительную улыбку на полных чувственных губах. Он был всё-таки ловелас со стажем и тоже не спешил расстраиваться — бывает, огорчал только контраст воодушевляющего начала и столь неожиданно посредственного финала. В ресторане, что предшествовал домашнему просмотру кино, чуточку утопая в диване напротив, её короткое платье задралось на самый верх бёдер, явив взору изысканного гурмана кружевное пространство миниатюрного белья — волнующая эротическая сцена, разом перебившая весь аппетит. К несчастью, чуточку пуританские нравы провинции не позволяли взять её там же, порядочные девушки не отдавались здесь в неположенных местах, и разочарование от невозможности воплотить немедленно в жизнь яркую сексуальную фантазию, видимо, похоронило дальнейшие попытки близости. Всё свелось к обычному сценарию: романтический фильм, поцелуи с обжиманиями и невинное предложение полюбоваться звёздами на втором этаже. Звёзд, ясное дело, разглядеть не удалось, но смотровая площадка находилась в спальне, и как-то само собой, вроде как совсем даже случайно, они оказались в постели. Глупая рутина фальшивого ухаживания превратила клокочущие в венах гормоны в сонную, едва переливавшуюся по сосудам жидкость, настроение передалось главной машине, и воцарился окончательный штиль. Можно, конечно, было успокоиться, отдышаться и продолжить, тем более, что Катя была волнующе сексуальна, но воспоминание о сцене за ужином предательски будоражило мозг. Лишь только на теле её опять воцарилась обтягивающая ткань, он готов был броситься на неё снова, но момент оказался упущен, обиженное женское эго решительно устранилось от продолжения, демонстративно набрав номер такси. Он так уже отвык получать от искомого процесса сильные эмоции, что появление таковых начисто выбивало его из колеи — достойный венец карьеры уездного покорителя неискушённых девичьих сердец. Прошло каких-нибудь пять минут, машины подавали быстро, и, снисходительно погладив его по щеке, она исчезла в городском мраке, единственная из череды мимолетных встреч, достойная претендовать на большее. Привлекательная неглупая девочка, безуспешно пытавшаяся выковать своё неприхотливое счастье на просторах русской провинции, он искренне желал ей быть заброшенной судьбой в беснующееся сердце родины, где освещённые столичные проспекты редко, но всё же могут похвастаться достойным аккомпанементом к столь непривычно утончённой игре. След её, к несчастью, как-то быстро затем потерялся, что, наиболее вероятно, означало поспешный брак и невесёлую будущность матери-одиночки, типичное следствие недолгого бурного романа с сугубо положительным целеустремленным «мч», открыто презирающим всякую контрацепцию. Такой любит в ответ на неожиданную новость тут же блеснуть мудрой сентенцией вроде «что богом дано, надо растить», принося в жертву посредственному актёрствованию чью-то, всё одно не свою, лишь только распустившуюся молодость. Впрочем, платить за это самолюбование всё равно не ему, к тому же наличие нетребовательного взрослеющего чада придаёт налёт горячо желанный взрослости, существенно расширяет список тем для разговора, поводов хвастаться — а иначе для чего ещё нужны успехи первенца, и, в целом, даёт почувствовать себя мужчиной, хотя и слегка отягощённым вялотекущим разбирательством по поводу невыплаченных алиментов. Со временем привычка к браку становится у подобных семьянинов неистребимой, поскольку остаётся единственным весомым аргументом в пользу сексуальной связи, а штампы в паспорте регистрируют каждый новый цикл отношений с частотой графы статуса в профайле социальной сети, пока очередная «молодая», на этот раз ушлая взрослая баба с двумя детьми, не привяжет к себе намертво и третьего, завершив, наконец, долгий путь становления личности вечного ребёнка. И тогда наступит долгожданная гармония, заключающаяся в отождествлении жены с матерью, все станут безмерно счастливы, вот только юное Катино обаяние никогда уже не будет радовать предприимчивых заезжих джентльменов — впрочем, не велика потеря, по крайней мере для неё.
И всё-таки как много нежной, ласкающей грубую мужскую плоть романтики в этих бесконечных повторяющихся ухаживаниях. Воспитанные общей системой и на одних и тех же ценностях, они всё равно притягательно разные — в деталях, часто и вовсе малозначительных, но отличные друг от друга хотя бы чертами лица, скудной мимикой и заученными жестами. Каждой хочется не упустить свою мимолетную, предательски короткую молодость, каждая ищет ускользающий баланс между чувством и разумом, сомневается, мечется от крайности целомудрия до разврата вседозволенности, горит, полыхает изнутри пламенем страстной, жадной до впечатлений юности, мучается совестью — для того лишь, чтобы в следующий момент броситься во все тяжкие, восторгается и смеётся, ошибается и плачет, страдает и любит, одним словом — живёт. От неё и заряжаешься этой самой жизнью, начинаешь видеть смысл там, где ещё вчера, раскинувшись во все стороны, лежала бескрайняя холодная пустыня — то ли одиночества, то ли забвения. Безусловно, это лишь доступное шулерство, неприкрытый мухлёж, вроде того, как играя в шахматы с самим собой поддаешься ради красивой блистательной победы, но ведь хоть на секунду же ощущаешь себя гроссмейстером, а тогда отчего бы чуточку не обмануться. Мираж, образ, но в этом мире так мало ценного, что поневоле начнёшь ценить и наскоро выдуманную непритязательную сказку, пусть даже и без традиционно счастливого конца. Куда, спрашивается, приложить силы, не на какую-нибудь же малопонятную борьбу, вроде той, что затеял его свихнувшийся дружок, какой смысл созидать под небом, над которым луна, в чьих лучах ничто, как широко известно, не вечно. Искусство — вот над чем, казалось бы, не властно и само время, но творчество сродни тяжёлой неизлечимой болезни, попробуй на такое решись, к тому же это суровый ежедневный труд, опять всё та же проклятая борьба, разве что за идеал совершенства. Недостижимое, кстати, совершенство, ведь и шедевр величайшей человеческой мысли всё равно процежен сквозь вонючую плоть, несёт на себе отпечаток примитивного убожества материи — он и бессмертен-то лишь в сознании смертных.
«Если бы только прав был Андрей, но он дурак, одержимый идиот, воплощённая насмешка провидения, вздумавшего развлечь себя столь нетривиальным образом. Интересно, чем всё-таки закончится это действо? — снова задавал он себе привычный вопрос. — «Наверное, уедет, перебесившись, обратно под защиту городских стен; не буквально, конечно, но многотысячное скопление людей несёт в себе чувство причастности к толпе, за которой сила могучего большинства, то есть уже право, облечённое в закон и наспех зацементированное общественным договором. Да и не всё ли равно: Катя, за ней Маша и Глаша, приятные, но бесцветные эпизоды некогда волнующего представления, а сейчас надо спать, рассвет лучше всего умеет развеять грустные мысли, новый день подарит надежду или хотя бы её тень — довольно, чтобы прожить ещё двадцать четыре долгих бессмысленных часа, перевернуть ещё одну страницу нелепого повествования, попутно съев, выпив, раздев и поимев», — он медленно, будто умирающий, погружался в мягкие объятия тихого спокойного сна, но утром его не ждали нервное пробуждение от досадной нетерпеливости будильника, многокилометровые пробки, духота офиса и нескончаемый поток из расстройств и проблем — тридцатилетний почётный «пенсионер» заслуженно почивал на лаврах, разбазаривая бесценное время куда более приятным образом. Ночью ему очень кстати привиделась соблазнительная в задранном платье Катерина, и тут уж он дал волю здоровой, не знающей компромиссов похоти, обладал ею на столе, затем в машине, потом долго мучил в подъезде дома, похожем на уютный располагающий к близости уголок знакомого кафе, пока, иссякнув физически, не провалился ещё глубже, в мир радостей уже исключительно духовных, видел со стороны какой-то лик, не помнил чей, но он всё-таки приходил, безобидный или нет, его присутствие было очевидно, впечатления оставались, хотя вспомнить Его — почему-то ясно отпечаталось только местоимение с заглавной буквы — так никто и не смог. «И что за чертовщина эти сны, зато будет о чём поговорить с Андреем, — Николай проснулся с твёрдым намерением проведать одинокого друга, тем более что иной твёрдости, вопреки ярким эффектным сновидениям, в организме не наблюдалось. — Вот они, мои хвори начинаются, пора жениться или сходить на досуге к урологу», — нерушимая связь между физическим недомоганием и тягой к просветлению даже заставила его нарушить привычный график утра, отказавшись от кофе.
Унижений хватает в жизни всякого, до того, что и количество их часто одинаково — как у верховного главнокомандующего, так и у последней канцелярской крысы. То есть понятия субъективные, актуальные в меру чувства собственного достоинства каждого отдельного индивида, но вместе с успехом и благосостоянием растёт и планка допустимого надругательства, а, следовательно, заурядное происшествие для одного является лютым бесчестием для другого, в результате уравновешивая обоих на неких воображаемых весах. Несколько избалованный женщинами Николай видел оскорбление там, где рядовой студент-ухажёр находил одно лишь допустимое кокетство, и эта разница в восприятии оказывалась явно в пользу последнего. Ненасытное эго столичного франта требовало подчинения, а не находя его, спешило избавиться от строптивой обузы, лишая хозяина радости общения с хоть сколько-нибудь независимым умом. Постепенно среди его избранниц стали всё чаще появляться танцовщицы, а то и просто стриптизёрши, часто по совместительству дамы областного полусвета, планка опускалась всё ниже, хотя внешне порог доброкачественности оставался на неизменной высоте. Тут всё оказывалось легко, наличие официального ухажёра требовалось им для статуса порядочной девушки, хотя изредка он и просил их почистить, от греха, лишний раз зубы. Удивительно, но с возрастом избирательность такого рода стала его покидать, сам по себе факт адюльтера не смущал нисколько — естественно ровно до тех пор, покуда Николай о нём не знал, то есть достоинство его, к слову, готовое всякий раз встать на дыбы в ответ на игнорирование звонка или сообщения, объективно не страдало. Вскоре он стал находить в падшей женщине некое особое наслаждение: смесь надругательства и возбуждения, порока и нежности, фальшивого целомудрия и искреннего разврата, когда отвращение столь велико, что на какой-то стадии оно вдруг становится притягательным. Ни в коем случае не поруганная, насилие в любых формах ему претило, но именно добровольно и сознательно окунувшаяся с головой в самую грязь, циничная до омерзения, бессовестно продажная, она была необходима для какой-то новой жуткой гармонии, где все оттенки цвета окончательно и бесповоротно смешались в грязноватую серую массу. Тонкое, изысканное удовольствие падения, когда будто дрожащими от холода пальцами медленно погружаешься в склизкий вонючий ил, чувствуешь, как он застревает под ногтями, обволакивает всё сильнее, пока вязкая податливая масса не начинает источать тепло: надуманное мимолётное ощущение, но зато такое родное.
Ему нравилось выслушивать их усталые отговорки и нелепые оправдания, делать вид, что верит каждому слову, и всего замечательнее было именно то, что оба они прекрасно сознавали происходящее, на деле же упиваясь каждый своим: она — радостью унизить, он — мазохистски притягательным счастьем унижения. Через эту болезненную страсть к самобичеванию Николай вдруг разглядел отблески того, что заставляло его деревенского помешанного загонять себя всё глубже — в нищету, одиночество, тоску и депрессию. Что-то неясное, жуткое, виделось там на дне, но вместе с тем отчаянно манящее, будто покойник лежал в дальней комнате, а пытливый ребенок, страшась, заглядывал в щель дверного замка, жаждая приобщения к тайне. В тот день он пересказал эти ощущения Андрею и получил, по завершении томительных минут гробового молчания, неожиданный ответ:
— Признаться, не ожидал, что ты способен столь тонко чувствовать, мне ты всегда представлялся умным, эрудированным, но чрезвычайно поверхностным. Советую подумать прежде, чем копать глубже, находка может тебя и не порадовать. Не исключено, что я где-то и драматизирую, но, по-моему, ты встал на путь некоего собственного познания. Безусловно, с поправкой на текущие весьма непритязательные интересы, но так, наверное, и должно быть. Какого рода ощущения, расскажи, ты испытываешь с такой, будем откровенны, шлюхой?
— Даже и не объясню. Точно, что ничего от привычного наслаждения процессом, обладания красивым телом, торжества или прочей ерунды. Мне почему-то доставляет удовольствие знать, что я исполняю какую-то убогую — не роль даже, а партию статиста, как бы и не существую для неё вовсе, теряя таким образом ощущение себя, размазывая контуры, стираю и границы личности.
— Занятно. И это всё, извини за вопрос, на трезвую голову?
— Исключительно. Может, бокал-другой вина, но подобная дозировка способна ощущения усиливать, а никак не направлять. Тут фактор опьянения исключается. Мне нравится не только спать, но даже больше таскать её повсюду с собой, ходить по магазинам, будто мы заурядная счастливая парочка, дарить цветы, прямо-таки ощущая у себя на башке огромные неповоротливые рога. Где здесь мотивация — желание почувствовать себя дерьмом?
— Желание нащупать пределы, может быть. И вообще осознать рамки, чтобы непременно за них потом выйти. Точнее, вообще из них выйти, оставив этот намалёванный квадрат приличий в стороне. Собственно, ты это уже делаешь: разгуливая с проституткой по статусным заведениям, наверняка понимаешь, что кто-нибудь из присутствующих весьма вероятно пользовал её хотя бы однажды; кто знает, не накануне ли. А коли шепнет какой доброжелатель на ушко, что делать станешь?
— Да по настроению. Можно сцепиться, можно мимо ушей пропустить, а можно и вовсе поблагодарить, что называется, подчеркнуто вежливо. Последнее, кстати, всего вероятнее. Мне почему-то хочется на лицо этого сердяги тогда посмотреть.
— Это, друг мой Николай, уже почти диагноз. Страсть к познанию, хотя бы и самым идиотским образом, есть серьёзная претензия к мироустройству, а то и мирозданию — уж поверь главному идиоту. Претенциозно, соглашусь, но зато честно: не станешь же ты биться за жалкий фрейдизм.
— Выходит, заразно это твоё помешательство, — Николай довольно улыбнулся. — Давно подозревал, что выйдут мне боком невинные визиты. Наверное, ты мне и приглянулся сначала как осквернитель Таниной невинности, тоже своего рода надругательство ведь, не так ли?
— Тут уж тебе виднее. Я просто взял то, что мне сюда на блюдечке принесли, не вникая, как ты, надеюсь, понимаешь, в обстоятельства. Кстати, зря я это сделал, нелепый вышел фарс и не более: когда баба отдаётся из одного лишь принципа, это даже больше, чем просто оскорбление, как в лицо плюнули, однако. К тому же и приятности мало от такого передержанного целомудрия: хоть ты и первый, но под тобой-то далеко уже не юность — вроде протухшей рыбы, нечто подобное по части ассоциаций. Классический вариант булгаковской осетрины. Даже местный наркоз в виде бутылки ликёра с собой притащила, вот уж точно хирургическая операция по удалению девственной плевы. Ей-богу противно, я же не снежный человек какой, и, главное, это же мой последний оказался секс, ничего себе воспоминание.
— А теперь-то как спасаешься? Две верные подруги: левая и правая?
— Можно и так, ничего, признаться, не имею против, но, оказалось, есть метод куда эффективнее. Воздержание — это пытка только первые месяц-два, затем всё приходит в норму. Правда, как с обратным действием — не знаю, но остается надеяться, что всё возможно.
— Послушай, — снова заулыбался Николай, — а что если все мои фантазии — это косвенный результат пресыщенности, а ты банально умом тронулся, а?
— И эта версия, — спокойно реагировал Андрей, — имеет полное право на существование. Только ведь всё дело в восприятии, оно является определяющим, а никак не объективность, вопреки всеобщему мнению. Коли мы с тобой на пару двинемся и, отгородившись забором, заживём тут долго и счастливо, то это весь мир для нас будет полон бесноватых придурков, а мы только двое нормальных и останемся. Последняя надежда человечества, генофонд, призванный засеять единственно здоровым днк осиротевшую планету. Работы непочатый край, но, думаю, с твоей помощью мы точно справимся.
— Да, неслабо тебя так шибануло.
— Как есть, но по мне так всё приятнее, чем стопроцентное здоровье. На кой ляд она мне сдалась, твоя нормальность? Я на неё четверть века потратил, считай, что в мусорное ведро выкинул: что в сухом остатке? Вакуум, пустота, одиночество в толпе или без неё, но как был пустой лист, так и остался. Сама по себе жизнедеятельность ничего не значит, это как утверждать, что еда является основным предназначением существования, а испражнение, соответственно, вторым по счету важнейшим делом.
— Дети, воспитание? — демонстративно лениво парировал Николай.
— А сам-то до сих пор не папа. Отговорки не в счёт, при твоих доходах мог бы давно заделать сынишку и посадить честно брошенную мать на содержание. Хлопот никаких, а наследник, или кто там, растёт себе потихоньку. Опять же в любящего родителя всегда можно со скуки или похмелюги поиграть: дети, мне местные забулдыги говорили, на этот счет первое средство — моральное как рукой снимает. Полезное дело, но мы как муравьи, каждый рождается для определённого рода деятельности: кому потомство растить, кому что посложнее.
— Но хотя бы интереснее?
— Да ещё как! — Андрей непроизвольно ухмыльнулся. — Восторг перманентный сидеть вот так в заднице мира и гречку жрать под уютный треск дровишек в русской печке. Тут петлю на шею почтёшь за избавление и божью благодать. Но нельзя.
— Грустно всё, однако, получается.
— Так никто и не обещал, что будет исключительно весело. Процесс запущен, и ладно. Дальше будет видно.
— Думаешь, оно того стоит?
— Я не думаю, я размышляю, — Андрей встал со стула, хлопнув рукой по колену, по-видимому, в ознаменование конца разговора. — Ты вкусненького чего-нибудь привёз, надеюсь? Вроде пастилы или зефира, от одного чая скоро взвою уже.
— Нет, но здесь же рядом есть магазин, давай съезжу куплю.
— Там невкусный, я уже брал.
— До него шесть километров, кому ты заливаешь.
— Хоть шестьдесят, недостатка во времени я уж точно не испытываю. Жадность мужчине не к лицу, знаешь ли. Придётся так хлебать, — и он поспешил священнодействовать с чайником.
То был старый, явно доставшийся от прежних хозяев, местами облупившийся экспонат времён форсированной индустриализации, но Андрей почему-то всегда пользовался им. Поставив на электрическую плитку, долго и сосредоточенно наблюдал, как тот закипает, сохраняя почти всегда молчание. Казалось, в этом тривиальном процессе сконцентрировались для него все загадки бытия, так внимательно заглядывал каждый раз внутрь, приоткрывая крышку. Он действительно смотрелся тихо помешанным, даже в манере двигаться появилась некоторая порывистость и нервозность, вот только нервничать, Николай это доподлинно знал, поводов у него не имелось. Случалось, он что-то бормотал себе под нос, как бы забывая о присутствующем, хотя в тех редких случаях, когда удавалось что-то разобрать, это оказывалось продолжением недавнего разговора, что в форме куда менее острой полемики таким манером перемещалось на сохранение в черепную коробку. Андрей почти боялся всякой лишней информации, жил в изоляции, не зная ни телевизора, ни интернета, но любую мелочь, хотя бы косвенно связанную с плохо осязаемой целью своего здесь пребывания, готов был обсуждать часами: хоть с собеседником, хоть наедине. «Человек странной судьбы», — говорилось о таких в третьесортных кассовых романах, но, в отличие от тусклых героев чьей-то подержанной фантазии, он был здесь, самым буквальным образом существовал, задумчиво дул на кипяток и порой улыбался, становясь одновременно похожим на ребёнка и серийного маньяка-убийцу. Николаю почему-то сделалось жутко от этой картины и, рванувшись, он быстро вышел на крыльцо.
Но и участок его похож бы на Бермудский треугольник, где, следуя логике магнитной аномалии, творилось по большей части чёрт знает что. Ухоженностью здесь и не пахло: хотя огнепоклонник-хозяин первым делом спалил весь унаследованный хлам, картина не возделанной грязной земли создавала ощущение брошенности, некоторой даже опустошённости. Линии электропередач проходили далеко за домом, окон на этой стороне не имелось, а поскольку иных свидетельств цивилизации не наличествовало, то, глядя вперёд, казалось, что стоишь на месте жестокого побоища какой-нибудь алчной междоусобной распри удельных князей, и всех, кого не удалось истребить, добры-молодцы дружинники угнали в полон. Утоптанные тропинки демонстрировали, чем был наполнен типичный день здешнего обитателя: дровник, старый прогнивший сарай, дорожка к воротам с калиткой и последняя, ведущая в противоположный угол, что невольно поманила Николая своей явно не прикладной функцией. Он надел калоши, аккуратно спустился по шатким скользким ступенькам издыхающего крыльца и, сделав три десятка уверенных шагов, обнаружил на постаменте из четырёх кирпичей сделанный из брусков пять на десять — субботники на даче покойной бабушки научили его разбираться в стройматериалах, решётчатый каркас размером эдак метра три на четыре. Воздвигнуть предполагалось нечто основательное, раз конструкция имела три ряда перекрещенных брусьев, намертво стянутых саморезами. Работа, по-видимому, была закончена сравнительно недавно, так как один из них, не закрученный до конца, лишь слегка поддался действию ржавчины.
— Вот, дерево осталось, — он уже знал, что Андрей имел привычку ходить с бесшумностью охотящегося кота, но всё равно каждый раз невольно вздрагивал. - Решил пристроить.
— А что это будет?
— Ничего. Всё уже сделано.
— Тогда что это? - слегка раздражённо повторил Николай вопрос.
— Говорю же, — Андрей смотрел непонимающе, — просто что-то. Не знаю. Разве у всего должно быть применение?
— Желательно.
— А как же храмы, например?
— Там хотя бы молятся — в сухом прохладном месте.
— Тогда давай предположим, что я на этот символ молюсь. Палки уложены в три слоя, проводим уместную параллель с тремя измерениями — и вперёд. По-моему, вполне разумно.
— Не палки, а бруски, — не в силах вынести этой ахинеи, Николай цеплялся к чему-то, имевшему хоть какое-то касательство к миру здравого смысла. — Это бруски. А если, скажем, пятнадцать на пятнадцать, сантиметров то есть, или, как принято говорить у работяг, сто пятьдесят на сто пятьдесят, уже, соответственно, миллиметров, то будет уже брус.
— У тебя всё хорошо? — внимательно посмотрел на него Андрей. — Ты точно бредишь.
— Я брежу? — вскрикнул Николай, но неожиданно визгливо, так что тут же устыдился своего вопля и перешёл на быструю отрывистую речь. — Ты, идиот, соорудил здесь какую-то бредятину, а не меня смотришь как на душевнобольного. Глаза разуй, доктор Айболит хренов.
— Да ладно тебе, - примирительно, будто и впрямь боясь расстроить его, тихо заговорил Андрей. — Всего-то захотелось чего-нибудь сделать руками, почувствовать себя в некотором роде создателем что ли. Да и доски эти… бруски, — тут же поправился он, — всё равно бы сгнили без дела. А мне здесь никаких пристроек или ещё чего такого не нужно совершенно. Да и работать просто так, без насущной цели, мне полезнее, я ведь сюда забрался не огород копать. Не знал, что тебя это так расстроит — хочешь, распилим эту ерунду и спалим, у меня как раз осталось в канистре немного бензина, — уже с какой-то отеческой заботой, ласково закончил Андрей.
— Вот что в тебе есть, — небогатый на искренних бескорыстных друзей Николай вдруг проникся теплотой к этому безвредному, в общем-то, дураку, — так это умение спокойно, вкрадчиво даже, говорить, объясняя любую, хоть тысячу раз ненормальную свою затею. Гляжу на сей религиозный символ и понимаю: диагноз, а ты прошамкал что-то над ухом, и вроде как не таким уж кажется всё беспросветно глупым. Пошли в дом, тем более чайник, наверное, вскипел уже. А всякое творение, продолжим твою мысль, когда особенно имеет место исключительно порыв души без всякой насущной цели, есть торжество независимого, хотя и чуточку поехавшего, ума, и посему уничтожать подобное есть грех великий. Особливо если учесть, что за время этого невиннейшего факельного шествия вода бы наверняка выкипела, и вполне мог начаться пожар. Надо привезти тебе огнетушитель, кстати — не всё же с пустыми руками в гости наведываться.
Нелепое, смешное, но в то же время какое-то непривычно милое это происшествие разом изменило отношение его к Андрею. Чудак, но добрый, а такая банальная избитая вещь как добро — искреннее, без подспудной цели, примеси самолюбования или тщеславия, как Николай хорошо знал, в современном мире встречается не чаще, чем рыдающая навзрыд икона или ещё какое божественное провидение. К тому же не такой он выходил и умалишённый, раз пару часов бессмысленного на вид труда превратили снисходительного приятеля в того, кто однажды мог сделаться его другом. «Вот и думай потом, в каком движении больше смысла», — Николай усмехнулся, глотнул чаю, обжёгся, выплюнул обратно и вдруг почувствовал, что хочет заплакать. Не от тоски или грусти, вообще не почему-либо, а так, совершить, на пример Андрея, некое бессмысленное самодостаточное действие и всё.
— Боюсь, сейчас разрыдаюсь, — как можно более извинительным тоном сообщил он.
— Уже нет. Раз сказал, то уже нет. Сразу надо было, теперь поздно.
— Ты, однако, проницательный. Может, зарабатывать этим начнёшь.
— Без меня желающих хватает. К тому же, здесь в округе есть уже один душеспаситель, так что, на мой взгляд, более, чем достаточно. Этой публики должно быть не более определённого количества на сто квадратных километров, иначе баланс между почитающими себя за больных и, наоборот, здоровых, рискует быть окончательно утерян. А коли все дружно решат, что они больны, выйдет порядочный бессодержательный переполох.
— Разве к мозгоправам ходят не за тем, чтобы убедиться в обратном?
— Не думаю. Кому, посуди, захочется теперь быть здоровым — исключительно на голову, конечно. Нормальный, значит, такой как все, лишённый индивидуальности, предсказуемый и приземлённый, бесцветный то есть. Вслушайся: «Вы абсолютно нормальный человек». Звучит как оскорбление, будто тебя обвинили в совершеннейшей никчёмности, и зацепиться у тебя не за что. «Вашими действиями движет логика и расчёт, Вы не склонны к спонтанным, непродуманным решениям, Ваши эмоции не имеют власти над разумом». Да никакая баба с таким не ляжет, я уж не говорю про что-нибудь более серьёзное.
Поднатужился, крякнул и выдохнул — то есть, наоборот, вдохнул: малость свежего воздуха, а заодно и свежей мысли. Как, твою мать, на исповеди побывал. Стоило признать, что его визиты к Андрею отчасти преследовали ту же цель, что и недавнее увлечение официальной религией: знать, что в твоей жизни есть нечто, возвышающее тебя над рутиной, некая глупая, но всё же тайна, противоестественное влечение за гранью физических потребностей, а заодно и доступная индульгенция для изнывающей от гнёта инстинктов совести. Пришёл, очистился, победил: можно снова грешить. Иногда он собой даже гордился: вот, мол, какой я, помогаю обездоленному, впрочем, о какой именно помощи шла речь — гордость умалчивала, да и крыша над головой у Андрея явно наличествовала, но опускаться до мелочей давно уже было не в характере Николая. Ещё недавно внутри этой телесной оболочки сидел упорный боец, которого не могли сломить никакие жизненные неурядицы, тем более что их, в общем-то, и не наблюдалось, вдумчивый, пунктуальный, въедливый коммерсант, умевший вникнуть в суть проблемы быстрее любого съевшего хоть дюжину собак подчинённого, неплохой управленец и способный интриган, знавший, как легко войти в доверие к людям, ко всему прочему искренне любивший своё дело. Но годы праздности обтесали и отполировали его фигуру до блеска, он стал избегать конфронтаций, сторониться масштабных трудоёмких проектов и сконцентрировался на добывании материальных ценностей через посредство запроса управляющему, превратившись в русского дворянина времён Николая Первого, ещё не проматывающего, но уже потихоньку разоряющего некогда цветущее поместье. Безусловно, в данном случае вотчину он заработал сам, здесь справедливость была на его стороне, но три года упорного труда, включавшие почти что бедность, длившуюся шесть месяцев и закончившуюся докризисным водопадом из денежных знаков, вряд ли могли оправдать тридцать лет обеспеченной праздности, которые отмерил себе удачливый предприниматель. Он любил при случае вспоминать как «пахал без роздыху», со временем прибавив к этому «без выходных» и увеличив продолжительность изматывающего рабочего дня до четырнадцати часов, да так рьяно проповедовал на собственном примере несомненное благо трудовой деятельности, что вскоре и сам в это поверил. На деле же от любой, самой незначительной работы всеми средствами отлынивал, активно подключая вверенный офис к решению даже бытовых вопросов, в результате чего понятия не имел, что такое квартплата — курьер регулярно опорожнял почтовый ящик покинутой московской квартиры, как положить деньги на мобильный телефон, заплатить за интернет, подать документы на визу или купить авиабилет. Абсолютная, девственная чистота мозга взамен под крышку заполнялась развлечениями всех мастей, путешествиями и, куда же без них, женщинами. Пресловутый женский вопрос, имелась в виду лишь проблематика личных взаимоотношений с противоположным полом, вскоре занял лидирующую позицию в иерархии эмоций, страстей и переживаний. Ему, впрочем, претило называться бабником, да, может быть, он им и вправду не был — просто массу свободных минут, часов и лет требовалось на что-то расходовать или хотя бы куда-то девать, а равнодушие к наркотиками и весьма слабое пристрастие к алкоголю не оставляли иного выбора. Без сомнения, всегда имелся выход из ситуации куда более изощрённый, вроде альпинизма или дайвинга, но покорение чего-либо ради одного лишь чувства удовлетворения казалось ему чересчур обременительным и, главное, лишённым смысла. Удовольствие стало его богом, а наслаждение — религией, что, хотя и с некоторыми оговорками, но вполне укладывалось во многие философские доктрины древнего мира. Всё, чем болело человечество в новой эре, то есть череда бесноватых архаичных стремлений к переустройству мира, критически воспринималось им с позиции образованного материалиста: затянувшаяся блажь и не более. Он зубы-то еле чистил дважды в день, а пять раз делать намаз почитал чрезмерным вниманием к любой персоне, не исключая и Создателя, факт существования которого, к тому же, не неоспорим. По счастливой случайности Николай при всём этом багаже не страдал самовлюблённостью, хотя и почитал себя стоящим несколько выше остальных на эволюционной лестнице. Он любил скорее привычки, развившиеся у него за период многолетнего безделья, этот своеобразный налёт изысканной лени, свойственный всем умеющим жить состоятельным людям: размеренность, неприятие суеты, умение отвертеться от всякого лишнего движения. Подобно любому чрезмерно уверенному в себе коптителю неба, он полагал, что окружающие не замечают его потребительского отношения к миру, а сужающийся год от года круг знакомых и друзей относил на счёт преждевременного старения последних.
Время работало против него, положительные, в числе прочего обеспечившие ему умеренное процветание, свойства натуры, будучи невостребованными, постепенно отмирали, а самомнение, вера в собственную непогрешимость вкупе с лёгким презрением к «офисному планктону» медленно, но верно цементировали личность далеко не привлекательную. Молодой бизнесмен уже позабыл, что стремительному взлёту обязан был не одной только несгибаемости характера, но и весьма удачной конъюнктуре, сложившейся тогда в государстве, когда всякий мало-мальски качественный продукт или услуга в напичканной сырьевой валютой стране быстро превращался в золотое дно, из которого оставалось лишь без устали черпать, не забывая только вовремя делиться. Да и в самом деле, шутка ли — за несколько лет почти в буквальном смысле не ударить палец о палец ни разу, не знать ни графика, ни обязательств, ни усталости, а единственной проблемой справедливо почитать трудности сна: перманентно расслабленному организму отдых такого рода, видимо, почти уже перестал требоваться, так что нередко приходилось долго ворочаться, прежде чем морфей, наконец, одолевал. Впрочем, здесь его находчивый ум вскоре нашёл посильный выход: единожды в неделю, когда пробуждение, с каждым днём всё более позднее, достигало конца трудового дня, сон отменялся вовсе, и, прободрствовав часов сорок, Николай наконец-то действительно уставал — ровно настолько, чтобы с чистой совестью уснуть.
Во многом потому и женщин он поначалу предпочитал активных, из тех, что, умело распоряжаясь его деньгами, таскали их обоих по разным странам или хотя бы столичным клубам, барам и прочим кабакам. Тогда же выработалась у него привычка не замечать лёгкой фальши этого традиционно шумного любовного оркестра: дамы охотно клялись ему в верности, окружали нежностью и признавались в светлейших чувствах, но по части презренного металла, даже и будучи достаточно обеспеченными, придерживались тех принципов, что лучше бы эта грязь вообще не портила романтики отношений. В переводе на общедоступный язык это означало, что ни одна из них, кажется, не выложила из своего кармана и ста рублей, а если одалживала, к примеру, наличные, когда случались перебои со считыванием кредитной карты, то с неизменной педантичностью затем предъявляла к оплате соответствующий вексель. Бывало, что при слове «деньги» у них интонация менялась сильнее, чем во время оргазма, но эту странную, сугубо, к тому же, национальную черту Николай решил отнести на счёт пережитков сурового детства, тем паче, что большинство его знакомых, будучи существенно моложе, родились именно в период конца восьмидесятых — начала девяностых, то есть с молоком матери впитали ужас и отчаяние тех жутких голодных лет. Сам он тогда ходил преспокойно в элитную школу и недостатка в белках не испытывал, но признавать, что тебя откровенно местами пользуют тоже не хотелось, да и финансы, слава нефтяным фьючерсам, позволяли закрывать на это глаза.
Вообще же москвички, то есть ютившиеся в столице приезжие красотки, ему нравились. Ритм большого города, ускользающая в беспутстве молодость, бесконечные пробки и общий лейтмотив рвачества создавали уникальную атмосферу взаимопонимания полов, максимально приближенную к идеалу. На многочисленные свидания времени было жаль, события отличались стремительностью, постель всё чаще становилась не венцом, но стартовой площадкой отношений, когда, убедившись, что размер, качество и прочие интимные детали не подвели, можно было присмотреться к особи получше на предмет родства душ, общих интересов или хотя бы совпадения гастрономических пристрастий. Москва рихтовала контингент с расторопностью мощного конвейера, существовали уже целые касты, в зависимости от жизненной позиции, то есть терпения и средства достижения благополучия: одни по старинке снимались в клубах, другие, блюдя политес, искали постоянного содержателя, третьи, наиболее способные и дальновидные, прежде всего озадачивались половой независимостью, устраиваясь на настоящую работу и посвящая себя до поры карьере. На последних спрос был велик, хотя бы оттого, что предложение традиционно оставалось весьма ограниченным, да и купить их за выданное «на прокат» дорогое авто и заграничную поездку не получалось — не для того барышни пробивали себе дорогу в офисе, чтобы превратиться в доступных нетребовательных шлюх. Еще имелась, конечно, золотая молодёжь и просто коренные жительницы, но эта капля в море товарно-денежных отношений на общую картину повлиять явно не могла, ютясь по закрытым клубам или каким-нибудь вопиюще интеллектуальным кафе, где лепили на лоб стикеры с надписями, сражались в ассоциации и обсуждали очередную трендовую книгу трендового автора на трендовую проблематику. От таких Николай бегал так, что позавидовал бы и заяц на утренней пробежке, ядрёная смесь недюжинной эрудиции — покуда в руках есть планшет, абсолютного концентрированного знания — чего угодно, но опять же в тандеме с планшетом и весьма посредственного секса — разве что хоть тут злосчастный девайс отправлялся ненадолго под подушку.
Хороший город, в противовес здравому смыслу образованный на слиянии всего плохого, от беззаветной коррупции до воинствующего идиотизма власть имущих и им противостоящих, где можно красиво промотать яркими эпизодами всю незамысловатую картину собственной жизни. Этот Третий Рим несёт в себе особенный смысл, неведомый на бескрайних просторах замкадья, его метаболизм способен играючи сожрать и переварить миллионы амбиций, стремлений, мечтаний и, что особенно важно, сомнений. Потому что здесь всё однозначно, очевидно и прямо, законы бытия просты, но нерушимы, добро покупается, но за вполне приемлемую цену, а зло неумолимо — но зато ведь тоже покупается. Здесь не нужно мучиться собственным мнением — оно не выживает в перенасыщенном СО2 воздухе, искать пути самореализации — они давно открыты, лабораторно испытаны и сертифицированы, угадывать за ласковым движением любимой зарождающееся ответное чувство — она способна пережить лишь остроту внезапного желания, взывать о помощи небо — его хозяин имеет полномочный филиал на Волхонке. Здесь мощь, обнажённая грубая сила собранных под властью кремлёвских заправил тысяч добровольных счастливых заключённых самой комфортабельной в мире тюрьмы. Ни один другой мегаполис не может похвастаться такой доступностью наслаждений, это новый рай, спустившийся на землю в ознаменование окончательной победы торжествующего эгоизма нового тысячелетия, и никакие коварные змеи тут никого своими фруктами уже не испугают.
Но, как не хлебом единым жив некий выдуманный собирательный образ homo sapiens, так и Николай не мог всё же одной лишь прекрасной половиной заполнить образовавшийся после отъезда из любимого города вакуум. Решивший дать бой мирозданию деревенский придурок не в счёт — хорошая отдушина, но чаще, чем раз в две недели устанешь слушать его метафизическую ахинею, правда, кто спорит, бывают и у него просветления.
С возрастом растёт потребность не только в симпатичном девичьем обществе — хотя это и, безусловно, приятный груз, но без локомотива, толкающего веселье, на таком составе далеко не уедешь. Сам по себе момент физической близости не занимает и десятой части отпущенного щедрым провидением времени, а нынешние барышни, даже и под действием хорошего допинга, не умеют ни развлекаться, ни тем более развлекать окружающих. Наиболее востребованный с момента первых посиделок у неандертальского костра тип мужчины — это неутомимый весёлый балагур, свободный от застарелых комплексов, умеющий подмечать и, следовательно, радоваться бесчисленным наслаждениям новой эры, готовый веселиться сутки напролёт, не заботящийся о делах, далёкий от проблем, с девственно чистыми карманами. Последнее, конечно, нельзя столь же однозначно отнести к положительным качествам, но душа нараспашку плохо уживается с расчётливостью, полуголодная лень ему ближе обеспеченной преждевременной старости, тут, независимо от пола, истина для всех одна: «Хочешь мужика — поставь ему выпить».
Они познакомились в облюбованном Николаем кафе, где Дмитрий, или, как все его звали, Димон, привычно исполнял около бара роль стихийного увеселителя. Традиционно без копейки денег, он умел нравиться персоналу, втихаря наливавшему ему за счёт заведения, гостям и даже хозяевам, помогая разогнать тоску от одиночества в толпе. Эта неистребимая тема сочинений российских, а ещё раньше — советских, старшеклассников замечательно прижилась во всякой провинции и за пределами школьных стен. Суть в том, что ограниченный контингент состоятельных людей, а тем более молодёжи, не позволяет где-либо, кроме Москвы или Питера, открыть клуб или хотя бы ресторан уровня выше среднего, с туманно многозначительной приставкой lux или elite. Проклятая рыночная экономика требует от всякого проекта окупаемости, что достигается лишь массовостью, а это, в свою очередь, исключает придирчивый мордоотбор или, как принято у нас говорить, фейс-контроль. Таким образом, хвастать в губернии становится нечем — раз всюду и всех пускают, то и удовольствия от визита, почитай, никакого, а тогда порядочному человеку не остаётся ничего, кроме напускного пресыщенного сплина. Вроде как солёные слёзы к пиву вместо солёных орешков — оригинально и не полнит. Экономно опять же: вздыхать, растягивая чашку кофе, можно без всякой боязни пробить существенную брешь в семейном бюджете. Народ попроще, естественно, плевать хотел на всю эту ипохондрию, но люди «с положением» игнорировать подобную моду не могли да и не хотели. Поездка в близкую Москву тоже проблемы не решала, поскольку местного «хозяина жизни» там к пафосному месту и на пушечный выстрел не подпустят, да и кому захочется быть серой мышью в хрустальном замке — уж лучше в своем дерьме, но на виду, в почёте и с непременным апломбом. Так что серьёзная публика скучала и жаловалась на недостаток сервиса, хотя на чаевые капитаны бизнеса редко оставляли больше двухсот рублей. Каждый из них ворочал через день миллионными сделками, но ездить предпочитал на пригнанной из Германии трёхлетке, мог запросто «пробить любую тему» на высочайшем уровне, но загранпаспорт подруге оформить быстрее установленного регламентом срока откровенно стеснялся, денег имел без счёта, но вместо рибая, движимый соображениями патриотизма, неизменно заказывал местную, жилистую как выставочная борзая говядину. Именно на волне отторжения несвежих плодов богатой фантазии уездных предпринимателей и заметил Николай бесхитростного улыбчивого гуляку, пробравшегося, вопреки бдительности администратора, за пульт и сумевшего встряхнуть полусонных гостей порцией непривычно хорошей музыки. Диджея-самоучку хотели было убрать, но гости завозмущались, требуя дать парню возможность проявить себя. Вскоре благодарные слушатели принялись герою вечера наливать, кто-то даже встал и продолжил трапезу пританцовывая, традиционно унылый вечер приободрился, заголосил и, горделиво расправив плечи, блеснул красочным подобием столичной тусовки.
Дима был полноватым щекастым увальнем с картины про будни зажиточных украинских крестьян, но держался естественно и непринуждённо, что одно делало его притягательным инопланетянином посреди беспробудной серости окружающих. Любимым выражением с четырнадцати лет сделалось «утро вечером мудренее», желанной профессией — безделье, призванием — генерировать энергию веселья. Неистребимый тип обаятельного бескорыстного прихлебателя, умело паразитирующего на досадной беспомощности купеческого люда, научившегося кое-как зарабатывать, но не умеющего грамотно потратить, он знал себе цену не хуже матёрой уличной девки, не лебезил, на коротком поводке себя водить не давал и общался лишь с теми, кто был с ним, профессиональным гороховым шутом, на подчёркнуто дружеской ноге. Как ни странно, таковых оказывалось немало, благо тамада умел договариваться с понравившимися девушками, лить им в уши бесконечные гекалитры мёда, склоняя к решительному продолжению знакомства где-нибудь загородом, да так удачно, что, позови он их хоть на Луну, они, недолго посовещавшись, наверное, согласились бы. Николай оказался первым, сказывался опытный глаз москвича, кто посоветовал ему делать на этом деньги, беря почасовую оплату, поскольку отлично знал, что здешние прелестницы более всего опасаются не надругательства — они сами над кем угодно надругаются, а скуки, и за редкое на просторах родного захолустья стоящее веселье с готовностью одарят благодетеля тем, чем, в свою очередь, щедро наградила их природа.
Их общение слегка выходило за рамки Диминого profession de foi, в меру оперативно склонять дам к коитусу Николай за тридцать с лишним лет кое-как научился и сам, хотя циничному напористому коллеге по цеху временами и завидовал. Тут было нахальство особого рода, умение прирождённого сапёра безошибочно нащупать и не перейти мысленно начерченную в воображении девушки черту, но при том, как бы прогнув линию до известного максимума, не нарушая, однако, целостность последнего рубежа. К примеру, отказывалась мадемуазель ехать с первым встречным к нему домой, и Дима на ходу сочинял небылицы про то, как много раз до тех пор встречал её раньше, но никак не мог набраться смелости подойти. Шли перечисления дат, месяц назад, затем ещё в мае, и тогда, первый раз, в позапрошлом году, будто стрела амура, метко выпущенная из снайперской винтовки, сразила она его своей красотой. Отказать романтику, потратившему уйму времени только на то, чтобы с ней заговорить, казалось слишком жестоким, сердце юной девы из Мелитополя смягчалось, и она, впервые гостившая тут у двоюродной сестры, ехала воплощать мечты своего нового кавалера. Приятно удивляло при этом, что женщинами Димины интересы не ограничивались. Он предпочитал развлечения по возможности многоплановые, не узкоспециализированные попойки в местах скопления легкомысленных одиноких студенток, но масштабный загул, где те хотя и занимали привычно важное место, но не становились центром, вокруг которого вращается остальное веселье. «Их удел — аккомпанемент, а не первая скрипка», — гордо цитировал он слышанную где-то мудрость, заказывая себе ещё пятьдесят коньяка за счёт интересного собеседника — впрочем, неизменно дешевого. Вообще же дело своё знал хорошо, гудел до победного, то есть покуда все вокруг не принимали горизонтального положения: либо спьяну, либо с целью произвести жизнеутверждающий акт чуточку уценённой любви. Такому немного сноровки — и будет у молодящегося олигарха отвечать за приятности досуга, но так далеко неприхотливый Дима смотреть не хотел.
Как и многие люди его положения, привыкшие руководить, наставлять, увольнять и совершать ещё целую тьму вынужденных начальственных действий, Николай не прочь был время от времени побыть скромным пассажиром чьего-нибудь экспресса, быть ведомым опытным проводником, хотя бы и слегка в ущерб собственным интересам. Главное отличие работы по найму от частного бизнеса состоит в расписании: в первом случае и небожитель-шеф трудится пятидневку, хотя бы и урезанную в его пользу, тогда как предприниматель вкалывает исключительно на результат, понимая, что каждая лишняя затраченная минута безвозвратно выпадает из его жизни. Для него разбор полётов с подчинёнными — не желанный повод, искупавшись в приятностях субординации, убить оплаченное время, но малоприятная необходимость, к тому же красноречиво свидетельствующая о далеко не блестящих профессиональных качествах генерального директора, то есть себя. При общем сходстве функционала, наёмный управляющий и владелец во главе компании различны до полярности, так как исповедуют противоположные системы ценностей и, соответственно, мировоззрение. Именно поэтому рядовой директор хочет власти и за пределами стен кабинета, а собственник воспринимает лавровый венок как неприятную обузу, заставляющую отвлекаться от безделья ради получения прибыли. В силу этого сугубо профессионального качества Николай сторонился людей поддакивающих и безынициативных — тот же Андрей на первом этапе заинтересовал его именно тем, что открыто пренебрегал или, как сам говорил, чуть снисходительно взирал на то, чему посвящал свой нескончаемый досуг новый знакомый. Дима на роль ведущего подходил идеально: общие интересы, боевой настрой, приличествующая статусу халявщика скромность — даже и выбранных «на заклание» дам поил чем-нибудь недорогим, лёгкий скепсис — лишь бы не герпес, и в довершение образа — чувство искренней благодарности, если глубокоуважаемый «банкующий» оказывался чем-то большим, нежели бесхребетным, похотливым, набитым деньгами тюфяком. Роль конферансье ему начинала постепенно надоедать, но всё-таки не настолько, чтобы озадачиться по такому случаю сугубо трудовой деятельностью, а потому благоприобретённой чертой характера сделалась посильная избирательность, своего рода кодекс чести бесчестной профессии, вполне сносно позволяющий гордо бросить при случае: «Я не такой».
Так сложились контуры того, что полагалось именовать очередным типичным вечером повелителя вселенной районного масштаба, которому предшествовал бесцельно потраченный день с непременным визитом в лучший фитнес-клуб ради получаса необременительных тренировок и марафонского заплыва в бассейне аж на целых полкилометра — двадцать предательски бесконечных дорожек, осиленных смесью брасса, кроля и просто барахтанья. «А ты меня всё-таки сделал», — порадовал в раздевалке коллега-чемпион, на том бы и остановиться, но жажда вкусить ещё от сладости победы толкнула к шапочному знакомству, которое весьма не к месту выявило у проигравшего застарелую астму, тем самым нивелировав эффект от триумфа. Разочарованный, Николай потащился в сауну, лишь бы иметь повод тут же откланяться, где, изнывая от жары, вынужденно сражался за золото с ещё одним фанатиком из разряда тех, что грезят первенством всюду. Такого умело брошенная наживка заставит сделать что угодно: похвастайся ему бесподобным пищеварением, выливающимся, в прямом почти смысле, в посещение сортира шесть раз в день, и расшибётся в лепёшку, но станет гадить каждые два часа. Хуже нет этой публики, здесь комплексы лежат в фундаменте мировоззрения, определяя, соответственно, всё — от привычек до императива поведения в целом. Придурковато улыбаясь, еле сдерживаясь, чтобы не броситься вон из парной, он черпал воду из шайки и, вежливо осведомляясь «Не против, если немного поддам», в ответ на молчаливое согласие лил на раскалённые камни обильно хлорированную жидкость. Помещение заполнялось густыми испарениями, похожими на слабо замаскированную неприхотливой санобработкой вонь общественного туалета из далёкого советского прошлого, неся с собой образы из детства — сказочно вкусный пломбир, фанту в автомате по двадцать копеек, пионерлагерь и мальчишескую невинную любовь к высоченной рано повзрослевшей девахе из смежного отряда, шутки ради поднимавшей его иногда на руки. Тогда, наверное, и пристрастился он к дамам значительно выше себя ростом, но конкретно тот роман завершился трагично: за неполный месяц ухаживаний юный кавалер не продвинулся дальше чмоков и обниманий. Жаждавшая более решительной близости возлюбленная от продолжения знакомства отказалась, сославшись на вопиющую разницу в сантиметрах — по счастью, не в контексте детородного органа, и Николай пережил неожиданную потерю без роковых последствий.
За приятными воспоминаниями температура была не слишком заметна, он дышал ровно и носом, в отличие от раздухарившегося противника, чьё лицо стало напоминать готовый взорваться переполненный кровью пузырь, но отступать было поздно, и, еле заметно шатаясь, уже не дожидаясь разрешения, прирождённый герой-Матросов обрушил на электрическую каменку остатки содержимого шайки. Печь ожидаемо закоротило, а возмутитель спокойствия, ощутив весьма отрезвляющее действие однофазного, по счастливой случайности, разряда, махнув, с видом приговорённого, рукой, наконец-то сдался, про себя обоснованно сославшись на невозможность продолжать соревнование ввиду полученной травмы.
Стало действительно жарко, и он переместился в массивную раковинообразную ванную с табличкой «джакузи», нажал на кнопку «on», техника внизу призывно зашумела, но, подёргавшись недолго, как-то до обидного быстро сдалась, оставив его без заслуженного наслаждения в виде бурлящих пузырей. Вспомнив, что уже испытал не далее как месяц назад подобное разочарование — аппаратура давно требовала ремонта, Николай, как всякий неконфликтный тип, поспешно сдался, обойдясь без жалобы администратору — дело неблагодарное и, что не менее важно, абсолютно бесперспективное. Ведь в провинции сама по себе принадлежность к избранному кругу, что включает спортивный зал грозного класса «премиум», уже редкостная удача, и труженики соответствующей индустрии это хорошо понимают: в своё время ему пришлось около часа прождать директора по продажам, занятого собеседованием другого счастливчика, прежде чем благодетель наконец-то уделил ему десять минут своего драгоценнейшего времени. Окинув брезгливым взглядом его костюм, на котором отсутствовали массивные ссылки на принадлежность к знакомым люксовым брендам — подпольная отечественная мануфактура всегда тяготилась противоестественной скромностью коренных итальянцев, сей хозяин медной горы протянул ему прайс-лист и, видимо, засомневавшись, всё-таки и визитку, после чего погрузился в созерцание новичка из удобного эргономичного кресла. Потенциальный клиент, скромно поджав ноги, разместился на подобии табуретки со спинкой, а изучив прейскурант, изъявил желание осмотреть хоромы, чем вызвал непроизвольную ухмылку на губах сэйлза. «Есть фотографии и, вон там, напротив ресепшн, плазма с видеороликом, а заходить внутрь можно только членам клуба и то в сменной обуви». «Так, может, бахилы завести?» Незнакомое ругательное слово переполнило чашу терпения и без того чересчур тактичного с эдаким сбродом начальника, и, коротко резюмировав: «Такие правила, не я их выдумал, у нас высшего качества сегмент», — он демонстративно уставился в окно, за которым, ещё одна интересная особенность, живописно раскинулась типичная, местами заброшенная, промзона. Четверо усталых работяг толкали гружёную каким-то хламом четырёхколесную тележку: движение, по сути, создавал лишь один, а трое других, судя по активной жестикуляции, чем могли содействовали занятому товарищу. Двое из них, по-видимому, заспорили на предмет наилучшего способа преодоления возникшей на пути следования канавы, жестикуляция сделалась более решительной, пока самый находчивый не схватил кусок арматуры всё с той же тележки и принялся при активном содействии сего доступного средства доказывать собеседнику явные преимущества собственной точки зрения. Бравого вояку тут же обхватил сзади третий, но на сторону обиженного, демонстративно столкнув груз в канаву, неожиданно встал последний четвёртый участник, и завязалась уже настоящая потасовка. Издалека бежали к разъярённым трудоголикам охранники, не столько движимые страстью к обеспечению порядка, сколько желавшие поучаствовать в веселье, что стало очевидно, когда, выхватив будто шашки из ножен резиновые дубинки, они принялись лупить с оттягом по всем без разбору спинам. Через минуту побоище закончилось: усмирённый люд валялся в грязи, держась за особенно пострадавшие места, а блюстители законности наперебой кричали в единственную рацию донесения о проделанной работе, когда, изловчившись, зачинщик драки ударил железным прутом по ноге ближайшего из обидчиков. Страж порядка тут же осел, но зато остальные, движимые чувством справедливой мести, принялись уже всерьёз избивать непокорённого. «Думаю, надо в милицию позвонить. Уработают же до смерти», — вывел директора из задумчивости Николай. Тот посмотрел на настырного клиента будто в первый раз, пытаясь вспомнить, кто он и как здесь оказался, затем произнес что-то вроде «уф-ф», мотнул головой и неожиданно миролюбиво изрёк: «Да куда там, намучаешься звонить. Здесь это представление через день. Опять же у нас окна выходят на эту сторону, будет посетителям развлечение. Всегда же особенно приятно быть в тепле и комфорте, когда на сырой улице кого-то ещё и мочат. Одно дело помогать инвалиду, чувствуя свое здоровье и превосходство, и совсем другое — любая мелочь для того, кто не смотрит на тебя снизу вверх, — не совсем к месту, но вполне резонно заметил мудрый начальник. — Я проведу тебя по-быстрому, с понтом проверяющего какого или пожарника, только уж не сдай, пожалуйста, а то уволят меня отседа в один момент. Наши хозяевА на этот счёт реально больные люди». Николай так проникся этим спонтанным радушием, что поспешил согласиться на условия годового контракта без столь опасной для чьей-то карьеры экскурсии, чем заслужил крепкое рукопожатие и десятипроцентную скидку. В дальнейшем могущественный руководитель всегда здоровался с ним за руку, чем, как ни странно, очень способствовал поднятию его реноме в глазах остальных поклонников здорового образа жизни — личное знакомство такого уровня в противовес закономерному, казалось бы, презрению к обслуживающему персоналу, весьма, оказывается, ценилось. Сказывалась то ли особенность индустрии, то ли некое преклонение перед служителями культа подкачанного сексуального тела, но любой новичок-тренер ходил здесь с миной такого превосходства, что стороннему наблюдателю легко было спутать его с губернатором или, в силу очевидной юности, единственным горячо любимым сыном особо влиятельного чиновника. В остальном же это было вполне приличное, хотя и с неистребимым колоритом заштатной дотационной губернии, заведение, где почти всё и почти всегда почти исправно функционировало.
Итак, проведя день с пользой то ли для организма, то ли для собственного эго и покрутившись четверть часа перед зеркалом — уездная публика весьма непритязательна по части одежды, лишь бы рубаха да обувь смотрелись дорого и ново, довольный собой Николай погрузил холёное тело в объятия вечно юной «МерсЕдес», нажал на пульте кнопку открытия автоматических ворот, затем ещё раз, затем, выругавшись, снова вышел в темноту рано спустившейся ночи, пнул ногой тут же отозвавшийся механизм, и вторично, но на этот раз уже совершенно удовлетворённый, захлопнул водительскую дверь. Путешествие по ночному городу доставляло ему определённое удовольствие, поскольку, во-первых, не занимало более десяти минут, а во-вторых, посильно способствовало погружению в необходимую атмосферу еженедельного праздника. Повсюду в центре встречались ему отзвуки начинавшегося веселья. То забитое до отказа щедро накрашенными девушками такси, то демонстративно выстроенные у входа в кафе все как один намытые автомобили, громкая музыка, призывно раздававшаяся отовсюду, где имелась возможность скоротать часок-другой перед церемониальным визитом во все лучшие, они же два единственные клуба, приподнятое настроение оттрубившего суровую пятидневку народа и желающего, вопреки устаревшей традиции римского плебса, не банального хлеба и зрелищ, но выпить и себя показать — знаковое наследие тысячелетнего прогресса и несомненной цивилизации. Николай относился к годами утверждённому расписанию загула безукоризненно, на практике это означало pre-party в модном ресторане до часу тридцати, затем перемещение в оазис разврата под вывеской «night-club», после чего, около четырёх утра, по завершении начального этапа нового знакомства — возврат к истокам, сиречь под крышу вышеуказанного ресторана, но уже для after-party. Замкнутый порочный круг, разорвать который не проще, чем проделать дыру в пространстве вездесущей материи, ибо и то, и другое несёт в себе константу отдельно взятого мироздания, разве что физика хотя бы теоретически подвержена эволюции, а бабские привычки — нет. И, чертыхаясь в адрес лишённых воображения дам, Николай, тем не менее, исправно следовал установленным правилам, разве что позволяя себе иногда неуместные параллели с Ибицей, Юго-Восточной Азией и прочими, существующими исключительно за гранью реальности, заоблачными далями из телевизора. Привычка одновременно поливать на чём свет стоит и весьма успешно пользоваться лежала в основе его взаимоотношений с Родиной, выходившими, таким образом, несколько даже патриотичными.
И всё же он, казалось, полюбил эту глухомань, где, за исключением лёгких перегибов в лице слегка оборзевшей местной власти, безусловно присутствовал определённый, ни с чем не сравнимый колорит. Очевидно, эти радости доступны были лишь гостившему здесь, хотя бы и неопределённо долгий срок, жителю столицы, ибо родиться и вырасти, исправно узнавая каждого третьего в уличной толпе, — кошмар пострашнее кассового фильма ужасов, ведь город есть лишь там, где можно по-настоящему затеряться, исчезнуть, превратиться, когда нужно, в бесплотный дух, незримый и невостребованный. Все эти губернские столицы похожи одна на другую — тот же центр города, престижный квартал, расположившийся вокруг здания областной администрации, набережная, где днём романтики-юноши гуляют под ручку с нежными избранницами, а ночью, приняв для храбрости на грудь, остервенело их же насилуют, коли у девушек недостаёт такта по-быстрому убраться восвояси; везде один и тот же замкнутый, будто оторванный от остального пространства мирок, уютный коммунальный дом, где можно запросто проспать включительно до самой смерти — немного покоптив ровным пламенем спиртовки, удалиться на заслуженный покой в гостеприимный чернозём, оставив по себе непритязательную память в виде парочки детей и целого выводка счастливых внуков. Николай привык смотреть на всё с позиции объективного превосходства, а потому и радость семейственности воспринимал, хотя и не имея на этот счёт ни малейшего опыта, как хорошо замаскированную обузу, ярмо, повешенное на шею под видом медали за отвагу.
Но для определённого типа людей всякое настроение — уже само по себе наслаждение. Как-то совсем даже без усилий, движимый одним лишь порывом Николай нашёл всё-таки то самое, чего не хватало ему последнее время — точку опоры, нечто, придававшее хоть и призрачный, но всё же смысл его философии. Всё это должно было стать чем-то вроде математической модели, химического опыта, долженствующего утвердить на практике до сих пор теоретическую нерушимость или, по крайней мере, хотя бы безальтернативность его жизненной платформы. На примере чудаковатого, с виду немного помешанного Андрея, ему посчастливилось воочию узреть смелый эксперимент некогда успешного по скромным меркам захудалой провинции молодого человека, целиком отдавшегося в объятия малопонятного самосовершенствования и потерпевшего затем сокрушительное фиаско. С последним, конечно, требовалось немного подождать, но это лишь делало находку ещё более ценной: чем дольше сохранялась интрига, тем больше времени терпеливый наблюдатель избавлен был от скуки. В обыденности финала этой, в целом, необычной истории сомневаться не приходилось. Чтобы задуматься, осознать и принять хотя бы такого невинного отшельника, обществу требуется для начала… впрочем, какая разница, что бы там ни потребовалось, если общества как такового давно уже нет. Есть относительное единство взглядов, то есть все хотят пожирнее и погуще, по возможности без особых стараний и при необходимости любой ценой. Но чего-то действительно цементирующего социум, идеологии ли, религии, любви. «Хотя любовь есть вовсе самая изощренная форма эгоизма, — рассуждал многоопытный скептик. - Можно бесконечно упиваться своими чувствами, без устали твердить о них, но оставаться интересным для объекта нескончаемых излияний — ведь говоришь-то о любви к ней. Хитро придумано, ничего не скажешь». Николай хорошо видел, как за неполное поколение мир, ещё недавно состоявший из идеалистов, мечтавших о свободе, размышлявших и готовых на поступок, за два десятка лет превратился в озлобленное стадо самовлюблённых особей обоего пола, чей круг интересов раз и навсегда замкнулся единственно на себе или, в лучшем случае, на своей семье. Так оно, безусловно, и должно быть, но сомнение будто червь точит всякое начинание, и Николаю требовалось лишний раз убедиться в правильности выбранного пути. Цивилизация вошла в фазу окончательного, оставалось лишь надеяться — не финального, расцвета, когда повержены все условности и во главу угла возведено единственное несомненное божество — потребность. Жрать, дышать, пить, любить, радоваться детскому смеху, умиляться собственной щедрости, иногда даже чуточку страдать, но во имя чего-то понятного, осязаемого. Собственно, это и есть рай, идеал существования, гармония нарастающего блаженства. Без антипода не обошлось и в лучшем из миров, так что в роли ада весьма закономерно появилась необходимость: работать, бороться, добиваться, ограничивать себя, умереть, в конце концов. Два новых полюса, плюс и минус, окончательно утвердились на годы, века и тысячелетия, смотря по тому, насколько хватит многострадальной планеты, и силы, способной разрушить их гегемонию, не наблюдалось ни за одним из горизонтов. Спешно вытеснялись последние инстинктивные атавизмы: юные матери, сцеживая молоко, торопились снова нырнуть в притягательный алкогольно-наркотический разврат; те, что постарше, спешили избавиться от повзрослевших отпрысков, чтобы успеть прожить последние мгновения перед лицом наступающей старости. Бабушки охотно нянчили внуков, но от дорогих подарков чадам очевидно устранялись, предпочитая группами бодрых пенсионеров весело путешествовать по благодатной Европе. Всё приводилось к одному простому общему знаменателю, и это было хорошо. Больше не требовалось играть с самим собой в прятки, стесняясь использовать или предавать, наконец-то пришло долгожданное время тотального, всеобщего недоверия, когда отец с опаской глядит на взрослеющего сына, прикидывая шансы закончить жизнь в доме престарелых, раз был столь неосторожен, что отписал большую часть площади весьма предприимчивому отпрыску. Уж он-то, конечно, не будет таким дураком, чтобы позволить будущему помёту выжить себя из законные метры, а его предкам стоило быть предусмотрительнее. И то дело — сами виноваты, так что пусть теперь не ропщут. «Вот, батя, это моя женщина», — со спокойной властностью в голосе возвестит он однажды, и этот колокол уж точно будет звонить не по нему.
Николай даже физически взбодрился. Жизнь обретала привычные черты, он снова чувствовал, как она прекрасна, наполнена бесконечными удовольствиями, открытыми его мужественности. С новой энергией взялся он за дело, и череда ярких молниеносных увлечений начисто стёрла из его памяти образ Татьяны, которой он теперь был искренне благодарен за того юродивого, что на своем убогом примере регулярно, а ездить к нему сделалось почти традицией, доказывал ему превосходство собственных убеждений. Приходилось, безусловно, немного подыгрывать бедняге, демонстрируя живейший интерес, но в целом эта игра в одухотворённость приносила лишь положительные эмоции. Мысленно сравнивая, как оба они провели несколько дней с последней встречи, Николай прямо-таки почивал на лаврах победителя. В его активе были пусть и однообразные, но всё-таки приятные девичьи объятия, краска удовольствия на милом личике при виде цветов, первый, чуть наигранный, поцелуй вслед за непосредственно букетом — как-никак ведь второе свидание, и то непередаваемое истинно русское напускное целомудрие, когда приглашённая на домашний сеанс просмотра очередного шедевра Альмодовара, она почти искренне удивлялась, как далеко сиё невинное мероприятие зашло. В иное время смелость его, наверное, действительно брала бы целые города, но и эти трофеи были, ох, какими приятными. Неизвестно, что каждая из них думала на его счёт, и хотя трезвое разумение подсказывало сугубо прагматический подход, он тешил себя иллюзиями, в воображении рисуя искреннее увлечение им как мужчиной, симпатию, что вызывал его исполненный холодной страсти взгляд… каждому позволительно время от времени побыть немного дураком. Андрей в ответ на рассказы об успешных похождениях иногда делился с ним впечатлениями от нового перла местной библиотеки, где он давно стал постоянным и, быть может, единственным посетителем. Выходило, что оба они проходили один и тот же путь, но лишь в разной последовательности. Николай сначала освоил литературу, то есть теоретическую часть, и лишь затем приступил к практике, Андрей же, наоборот, вдоволь нагулявшись в юности, теперь открывал для себя новый, стоило признать, весьма познавательный пласт. Результат, соответственно, получился диаметрально противоположный. Первый вначале одел на подростковый нос чрезвычайно розовые очки читателя, и лишь потом шаг за шагом растрачивал полученное знание в столкновениях с грубой реальностью, второй же, успешно выяснив, до какой степени прогнил окружающий его мир, сознательно взялся сформировать вокруг себя новый, и эта чёткая, горячо желанная цель дала ему удивительной силы импульс. В суждениях о прочитанном также имела места всегдашняя разница взглядов: Николай презрительно судил, Андрей восторженно внимал.
— Ну где у этого Стендаля широта взглядов, — не унимался всезнающий скептик, — почитай его жизнеописание: бедняга всю жизнь еле сводил концы с концами и мечтал о содержанке, вот и нагородил романтической любви везде, где мог. Его героев женщины любят от того, что самого автора вниманием не баловали. Извечная дорога ущемлённого самолюбия.
— Предположим, — устало парировал новый знакомый, — но стимул сам по себе не определяет ценности совершенного. Если женщина не может иметь детей, то она идёт в воспитатели детского сада из, в некотором смысле, корыстных побуждений, но это не значит, что искренняя забота и ласка, которыми она, предположим, окружит воспитанников, будет для тех не в радость. Здесь повсюду материя тонкая: если я, к примеру, взялся помогать сиротам из тщеславия, меня чуть только не возбуждает одна лишь мысль, какой я положительный, так кем меня считать: моральным уродом или всё же неплохим человеком? Смотря как и, главное, с чьей стороны посмотреть. Или так, что лично тебе нужнее: навеянный кучей комплексов блестящий роман или нудятина от первого лица покорителя женских сердец и денежных знаков.
— То есть всё судим исключительно по результату?
— Безусловно. Да и какая разница, что заставляло Моцарта писать музыку: честолюбие, жадность или тяга к прекрасному? Важно то, что он написал.
— Эту невинную, с виду, теорию, я уже слышал. Не успеешь оглянуться, как станешь уверять, что и каждого человека нужно судить лишь по его делам, а там дойдёшь и до очевидного: один Ницше ценнее миллиона обывателей.
— Ты хочешь с этим поспорить? — даже несколько удивился Андрей.
— Нисколько. Вот только завтра ты скажешь, что за нового гения не жалко этого самого миллиона, а позже — что лучше бы ненужный миллион и не рождался вовсе. Отрешившись от всего в этой задрипанной дыре, ты проживаешь сейчас медовый месяц с творческим наследием чуть ли не всего человечества, штука увлекательная, но будь и поосторожнее: не подменяй воздушными замками реальную жизнь.
— Я и не подменяю. Если не заметил ещё, то успел уже сделать выбор. Осознанный, как мне кажется.
— Не слишком, рискну предположить, — вставил Николай. — Ну, да не будем о грустном, рассказывай, что за фолиант теперь грызешь, — и, услышав ответ, начал привычно свысока третировать Кафку.
Жизнь нужно по чему-то отсчитывать. Недалёкие берут за мерило дни рождения и юбилеи, охваченные восторгом чадолюбия мамаши — сантиметры и килограммы избалованных детей, выходящие из массажных салонов мужчины — очередную молодую особу, разделившую с ними постель. Но в погоне за новыми рекордами часто теряется удовольствие процесса, где уж точно главное — участие, ведь победа-то для всех одна: два квадратных метра личного, окончательного пространства мёрзлой земли. Николай решил поставить свою чуть пошатнувшуюся от первого наступления возраста уверенность на эту своеобразную рулетку, где всё, не исключая и злосчастного zero, несло ему основательный выигрыш. Конечно, он мухлевал, но разве у судьбы можно выиграть в честном поединке? Андрей и сам ему казался чем-то вроде литературного персонажа, настолько притянутым за уши была его нелепая вера в нечто за гранью серой обыденности, но перспектива вновь обрести твёрдую почву под ногами всякого заставит иметь дело хоть с второстепенным героем детской сказки, был бы только результат. Кстати, временами казалось слегка даже подло — вот так запросто подталкивать ни в чём не повинного человека в пропасть, не исключено, что фатального разочарования, но… требовалось чем-то жертвовать. Никто не уполномочивал его открывать глаза таким вот запутавшимся идеалистам, и не гуманнее ли будет дать им возможность до капли испить горечь поражения с тем, чтобы зато уж окончательно избавить от разрушительного действия ненасытных иллюзий. Дрессированная совесть легко примиряла его с неизбежностью такого рода потерь, но последнюю соломинку, больше для собственного успокоения, он всё-таки решил ему протянуть:
— С высоты своего, не побоюсь сказать, опыта, хотел бы тебе кое-что прояснить или, если тебе так приятнее, поделиться мнением. Не против? — Андрей молча сделал отрицательное движение головой. — Вот и славно. Литература в качестве основы мировоззрения — вещь чересчур скользкая и потому ненадёжная. Не забывай, что нормальный человек с понятной мотивацией писать не станет, потому что это бессмысленно. Всякая эмоция уникальна хотя бы потому, что нельзя идеально повторить все обстоятельства, и, раз пережитая, она закономерно умирает. Её можно воспроизвести, по ходу приукрасив или наоборот, но это как лепить куличи из песочка, сидя на собственной могиле: добровольно подменять жизнь выдумкой. И это ещё куда ни шло, но вот когда ты слишком увлекаешься чтением, ты даже не в своем воображении живёшь, а в чужом. Всё, от Апулея до Канта, должно служить единственной цели — развлекательной. То есть и поразмышлять над сутью бытия ведь тоже занимательно, иногда полезно, но ты не должен принимать это на веру. Не полагаешь же ты аксиомой всё, что видишь по телеку? И здесь то же самое. Не подпускай слишком близко всех этих призраков, смотри на их произведения, будто они написаны твоими соседями, такими же, как и ты, обычными людьми. Как только текст перестает быть для тебя лишь точкой зрения — дело плохо.
— А что плохого в том, чтобы воспринять нечто извне?
— Именно то, что извне. Инородное тело, чужое, и если новое сердце продлит тебе жизнь, то мысль таким свойством явно не обладает.
— Так уж и никому нельзя верить? — улыбнулся Андрей.
— Совершенно верно.
— Ну и порядочный же ты кретин.
— И это тоже имеет место быть, — Николай не обижался, поскольку цель его была предупредить, но отнюдь не переубедить. — Рад видеть здоровый скептицизм. Вот, кстати, — он указал на томик Ибсена, — твои любимые вирши по поводу желаний плоти, которые нас всех обуяли. Человек всё равно живёт не ими, давай посчитаем: и самый помешанный сексофил будет тратить на любимое занятие не более десяти процентов времени, даже если предположить теоретически, что любые женщины и в любых количествах будут ему доступны. То же и с чревоугодием: два часа в день это по сути максимум, что можно потратить непосредственно на приём пищи, значит, понимание лежит всё-таки за гранью непосредственно материи. Среднестатистический мужчина всю жизнь борется не за то, чтобы совокупляться без устали, а за то, чтобы протянул руку — и вот оно, лучшее из наслаждений. То есть фактически мы боремся за иллюзию, эфемерное ощущение довольствия и через него покоя. Богатый распутник и монах-скитник ищут одного и того же, но только совершенно разными путями, и к чести первого стоит добавить, что у него шансов гораздо меньше. Обрати внимание, я основываюсь лишь на том, что ты говоришь, и получается, что вера в первую очередь возвышает над суетным грешным муравейником человечества, а разве не с той же целью карабкаются бесчисленные чиновники по крутым ступеням властной вертикали? Мы все ищем спокойствия в гармонии с окружающим миром и вся разница в средствах: подмять этот мир под себя или отрешиться от него. Один удовлетворяет страсти, другой отрешается от них, только вот цель у них общая. И если кто-то укажет пусть даже гораздо более сложный, но зато непременно быстрый путь к искомой точке, то за редким исключением все охотно им воспользуются.
— Однако попахивает буддизмом.
— Да хоть митраизмом. Культ собственного хера — та же религия, что и любая другая, а бить поклоны в ожидании божьей благодати — штука ещё и поприятнее иных фрикций. Получается с виду неразрешимая задача: как только человек поверил, что бог есть, он тут же эту самую веру потерял. А вот если он верит лишь в то, что верит, или как ты там объясняешь, то вроде бы все неплохо. Хотя и сложновата для понимания будет эта казуистика.
— Значит, никто кроме меня и не поймет. А для таких вот сомневающихся есть один окольный путь: доподлинно убедиться, что никакого бога нет и, тем не менее, поверить. Все эти иконы, храмы, чудеса и прочее только развращают душу, соблазняют её доказательством, земным воплощением божественного. Священник у нас давно уже стал психотерапевтом: выслушает покаяние, наложит епитимью и все дела, тот же фитнес: сожрал гамбургер, покаялся тренеру, погоняли тебя на тренажерах, и всё снова в порядке; выходишь из храма или зала с чувством выполненного долга и полного удовлетворения. Мнимая вера, о которой ты говоришь, действительно даёт спокойствие, то есть она лжива в самой своей основе, представляя из себя лишь заслуженную плату за смирение и идолопоклонство. Мятежный дух дан человеку свыше как единственное, что способно возвысить его над приматами, сомнение есть первый шаг к осмыслению сущего, и это только самое начало.
— Как-то уж больно трудно получается.
— Согласен, что совсем даже непросто, и могут потребоваться годы, а то и вся жизнь, но ведь никто не заставляет. Кто сказал, что не познавший истину непременно отправится в ад или какое-нибудь другое не слишком приятное место, это ведь все та же глубоко утилитарная пропаганда. Не нужно путать веру и религию, бога и церковь. Одно существует лишь на территории сознания и именно этим ценно, другое стремится придать знакомые, привычные формы тому, что невозможно осмыслить в принципе. Это ведь лежит на поверхности; возьмём концепцию, к примеру, нашего православия: если предположить, что бог есть, то какой дурак пойдёт общаться с ним через посредство измалёванных деревяшек и таких же, как он сам, грешников, ведь будь ты хоть трижды поп, само человеческое рождение порочно. Запросто ведь можно обратиться к нему напрямую. Ранее христианство не на одном константинопольском соборе с этим боролось, но победила как всегда простая бытовая составляющая, ибо необразованному землепашцу так понятнее, на фига ему эти премудрости. Не зря ведь ислам, возникший отчасти как антагонизм набиравшей силу византийской экспансии, прежде всего запретил изображения даже пророка, а ведь, казалось бы, тот был рождён обычным человеком. Есть и другие примеры: иудей молится на пустоту и не может даже произнести вслух имя своего бога, а синагога есть любое помещение, где о нём говорят, но далеко не храм в обычном понимании этого слова. Ничего принципиально нового.
— Предположим, но в таком случае лично ты и лично мне для чего тогда нужен?
— Ни для чего. Всякая община вредна уже потому, что подавляет собственное мнение в угоду позиции большинства. Я допускаю компромисс, что время от времени общаясь и, значит, обмениваясь мнениями, нам очевидно проще будет прийти к пониманию того или иного, но авторитетов никаких быть не должно. Иисус, а его первичное, не извращённое миллионами алчных служителей культа учение я принимаю, чаще всего прибегал к форме притчи именно для того, чтобы доказать свою точку зрения, и вполне вероятно, что далеко не всегда ему это удавалось, а правым оказывался оппонент, но только ведь апостолам нужен был непогрешимый идол, а не учитель, охотно дающий ученикам право высказывать иную точку зрения. Отсюда и Евангелие, где Христос говорит, а все вокруг с открытым ртом слушают.
— Но ведь какое-то старшинство он за собой предполагал.
— Только в виде закономерного торжества мудрости над серостью. Иначе не въехал бы на осле в Иерусалим, таким образом лишний раз подчёркивая равенство с остальными. И получается, что сын бога мог ошибаться и иметь слабости, а наши дражайшие священнослужители все как один непогрешимы: попробуй усомниться в том, что он говорит, и богомольные старушки тебя враз пинками из церкви выгонят. По их представлениям выходит, что врата рая откроются лишь перед слабым, безвольным, не имеющим собственного мнения необразованным коптителем неба, который всю жизнь ничего полезного делал, а только башкой в полу дыры пробивал. Кому как, а вот лично меня перспектива в такой компании провести остаток вечности абсолютно не прельщает, и совесть вместе со здравым смыслом мне подсказывают, что если искать, то уж точно не здесь.
— Всё это замечательно, вот только как бы ты умом не тронулся от таких размышлений наедине с самим собой.
— Ещё один парадокс, который меня очень умиляет: верить в утверждённую официальным культом загробную жизнь, когда тебе на пальцах объяснили, что ты часть биосферы и произошёл от обезьяны, считается нормальным, а выйди пройдись голым по улице, так тут же накачают барбитуратами и упекут в палату с глаз подальше. Если честно, меня больше всего удивляет, как мы вообще пришли к столь уродливой форме общественного устройства. Те же древние греки, которых ты так уважаешь, или римляне хоть по-настоящему удовольствие получать умели, а у нас, с одной стороны, духовности никакой, а с другой — надуманная мораль подпирает: моногамия, семья, уважение и статус добропорядочного гражданина. Да это мы как раз в дурдоме и живём, тыкая из-за решётки пальцем в редких прохожих.
— Эх, с твоей энергией нам бы взять да побороться со всем этим вопиющим лицемерием, — развеселился Николай. — Понабрали бы баб, ты бы им за недельку-другую промыл основательно мозги, и как бы мило стали мы время проводить.
— Неужели тебе действительно этого хочется?
— Как знать. Соблазнительно всё-таки.
— А ко мне тогда что пристал, — усмехнулся Андрей.
— Тоже соблазнительно. Я ведь работаю сразу по двум направлениям: здесь ищу спасения души, там, — он махнул в сторону, по-видимому, города, — не забываю и о позывах бренной плоти. Вариант с виду беспроигрышный, хотя иногда, как говорится, терзают некоторые сомнения.
— По-моему, зря. Никто доподлинно пути того не знает, может, ты ещё умнее всех окажешься.
— Хотелось бы верить. А теперь, милый ты мой скитник, наливай свой чёртов чай, раз ничего другого в ентой обители употреблять не приличествует: хоть какое-то, а удовольствие. Кстати, я привёз немного сладенького, пока ты сдуру поститься на начал, — и, выложив на стол нехитрый набор из вафельного торта, зефира и пастилы, Николай стал картинно потирать руки в предвкушении трапезы. — Как, расскажи кстати, алкашня твоя поживает, всё таскается на исповедь?
— Приходят иногда. Понятно, когда выпить не на что, но и на том спасибо. Хотя и трудновато понимать такую речь, но послушать часто бывает очень полезно. Это старшее поколение богато интересными судьбами, которых среди наших ровесников не встретишь. Порой искренне удивляешься: человек прошёл через такое, пережил то, что нам с тобой и не снилось, а всё для того, чтобы превратиться в запойного пьяницу. Мне почему-то всегда казалось, что чем больше выпало испытаний, тем ценнее будет казаться оставшаяся жизнь, а здесь как раз наоборот: огонь, воды, медные трубы, а в финале — всё равно бутылка.
— Может, именно оттого, что скучно после буйных страстей переквалифицироваться в тихих обывателей?
— Как знать, может, это их особый путь.
— Ты уж совсем не увлекайся, что тут особенного: бельмы залил с утра и день свободен.
— Предположим. Но посмотри с другой стороны. Здесь, на свежем воздухе, натуральной пище и последний алкаш запросто протянет лет так до пятидесяти. То есть начни он пить, скажем, в тринадцать, выходит почти сорок лет первосортного удовольствия, а на другой чаше весов — лишние пара десятков годов, из которых половина старческое прозябание. Красавица-жена, умные дети, которыми можно гордиться, благоустроенный дом — это всё не про него, так уж судьба распорядилась. И не умнее ли в таком случае прожить яркую, хотя и чуть более короткую жизнь, чем коротать бесконечные дни перед телевизором, наблюдая, как твоя старуха закатывает банки с огурцами для прожорливых внуков? Опять же какой силы эмоции: каждое утро в прямом смысле возрождаться с первым стаканом, который насильно впихиваешь в себя наперекор рвотным позывам, и это ещё в случае, если стакан такой есть. Эти несколько минут, когда боль и депрессия переходят в восторг, и уже маячит впереди целый день, без забот и размышлений, наполненный лишь радостью и весельем, пусть бы и пришлось иногда малость поработать. Какие тут женщины, тщеславие и прочая белиберда, они ведь по-настоящему счастливы. Мне последнее время кажется, что я их будто бы развращаю, забиваю голову чем-то совершенно лишним, ненужным, в то время как они уже достигли той самой гармонии, которая мне ещё даже не мерещилась.
— Иногда ты как ребёнок, честное слово, — похрустывая тортом, улыбался Николай. — Чего уж там, давай сразу по вене тогда или лучше дуй в Бирму до скончания века на берегу моря опиум курить: такая нирвана, что никакой бог не страшен, а о смерти вообще думать забудешь. У вас, новоявленных интеллектуалов, всё одно: начнёте с самопознания, а кончить норовите овощем под пальмой в гамаке. Зато уж точно как положено: никаких страстей и ежедневное истязание плоти наркотиками всех мастей, неровен час, словив передоз, по правую руку от Будды и сядешь в ихнем пантеоне, чего же ещё желать.
— Я тебе уже говорил, что ты на удивление примитивен? — перенимал Андрей шутливый тон собеседника.
— Не-од-но-крат-но, — изображая на лице отчаянную умственную деятельность, по слогам ответил Николай. — Но всяко поумнее твоих завзятых корешей. На кой ляд тогда вообще изобретать велосипед, давай смастырим здесь статую Диониса из подручных материалов, или я где в запасниках раздобуду Ильича на переделку, шляпу соломенную на плешь и выйдет чистый грек, тем более кто из местных их вживую-то видел, и ну давай хороводы водить и песни горланить. А назовем себя ЖОПА, то есть Жизнерадостное Общество Почитателей Адониса.
— Ты же сказал Диониса, — рассмеялся Андрей.
— Да кто их тут разберет, зато благозвучия хоть отбавляй. Десять заповедей тоже придумаем: умеренное пьянство, распутство только по взаимному согласию, чревоугодие, миролюбие, прелюбодеяние минимум раз в день… нет, пожалуй, хватит и пяти. Жертвоприношения обязательно, пение в голом виде псалмов и, конечно, полигамия, иначе для чего всё затевалось. Тебя сделаем верховным жрецом и дадим титул Брахмапутра, есть, кажется, такая река где-то в Индии. Отвечай, согласен или нет?
— Непременно и с большим удовольствием, если только ничего получше не выйдет.
— Смотри, перфекционизм — штука опасная, в другой раз предлагать не стану. Итого официально утверждаем запасным вариантом. Печать есть? — Николай картинно оглянулся вокруг. — Нет, ну да и так вполне сойдёт. Принято единогласно, большинством в трезвом, хотя и не совсем здравом уме, но зато уж точно в совершенной памяти. Не хватает официального протокола, впрочем, пока сойдёт и так. Эх, вот в такое бы с какой радостью я поверил, какое религиозное святейшее рвение бы проявлял, а ты всё ноешь со своим познанием сам не знаешь чего. Скучно, Андрюша.
— Ехал бы ты домой, басенник, — с шутливой серьёзностью ответил Андрей. — Как раз ещё успеешь посидеть вечером в местном кабаке, да если повезет — и девочек склеить.
— Вот тут Вы правы, учитель, пора. А то Вам и поразмышлять о вечном в такой компании ну совершенно невозможно. Поеду нести Ваше слово в массы: внедрять, не побоюсь этого слова, по самые гланды юным неразумным тварям божьим, истосковавшимся по непреложной истине, — картинно расшаркиваясь и пятясь задом, он ударился о дверной косяк, потёр ушибленную руку, выругался и с удивительной проворностью чуть только и впрямь не порхнул за дверь.
В который раз Андрею оставалось лишь удивиться превратности судьбы, которая столь причудливым образом свела их в минуту тяжёлого для него испытания. Ничто не связывало их, но, тем не менее, тот каждые две недели исправно приезжал навестить, посмеяться, усомниться или поспорить, сделавшись такой же привычной частью существования, как незамысловатый пейзаж за окном. Такие как Николай умеют застолбить за собой место, что называется, всерьёз и надолго, будь то прибыльный бизнес, компания симпатичной женщины или даже чьё-то болезненное сознание. Неунывающий потребитель всего лучшего, он, по-видимому, изначально нащупал здесь очередное развлечение, но со временем фанатичная твёрдость нового товарища понемногу заинтересовала и его. Консервативная родина не очень богата мессиями и сектами, так отчего же без отрыва от основной деятельности не увлечься ни к чему не обязывающим трёпом с добровольно заточившим себя в четыре облупленные стены юным искателем таинственного нечто, способного ответить на сокровенные вопросы бытия. Андрей отчётливо понимал, что тот не верит ни единому его слову, но причину видел лишь в одном: оставалось до сих пор неясным — верил ли он себе сам. Часто наедине с собой он начинал сомневаться в том, что привело его сюда. Не признания ли и славы предвестника нового учения в глубине души искал он, отправляясь в эту глушь; только ли жажда познания двигала им, когда вчерашний прожигатель жизни добровольно отказался от всех благ провинциального мира? Останется ли он также уверен в своей правоте, если и спустя десять лет будет прозябать в одиночестве, развлекая себя лишь редкими беседами с местными пьяницами? Стоит ли, быть может, единственная, неповторимая жизнь самоубийственной попытки найти абсолютное знание? И если ему против воли лестно внимание Николая, то поиск ли истины на самом деле погнал его в эту дыру, так ли бесспорно чисты его порывы, и где лежит эталон такой чистоты. Страшно было именно то, что он давно знал ответы на все эти вопросы, знал ещё в тот момент, когда первая дикая мысль родилась в его, казалось, обезумевшей голове. Проклятие этого знания неустанно преследовало его, напоминая о слабости, которую он никак не мог побороть. Силы, что с лихвой хватало переживать тоскливое одиночество добровольного затворника, оказывалось до смешного мало, когда требовалось переломить в себе отвратительное, гнусное, растлевающее желание — неистребимую жажду признания. Ни на йоту не придвинувшись к тому, зачем приехал сюда, он, тем не менее, уже знал, что никакие муки плоти, ограничения, посты, наказания и даже страх неминуемой гибели не способны победить этот обитающий в самых низких уголках души сильнейший из инстинктов, величайший из грехов, венец человеческой природы — тщеславие.
Врачеватели душевных болезней считают, что признать недуг — значит, сделать первый шаг на пути к выздоровлению. Так, по крайней мере, уверяет официальная наука, которой они поклоняются, негласно рекомендуя страждущим костоправов и гомеопатов. Всюду мифы и лицемерие, но иллюзия есть основа любого общества, по сути, оно и создаётся во имя добровольного коллективного оболванивания. Стремление жить рядом с себе подобными сродни бессознательному детскому страху одиночества, но раствориться в толпе действительно приятнее, нежели торчать одиноким деревом посреди бескрайней равнины. Внутри косяка рыб выживают те, кому быстрее других удаётся пробиться в центр, сделаться частью единого организма, готового пожертвовать наименее предприимчивым внешним слоем ради сохранения умелого большинства. Стандартизация в истинном смысле этого слова появилась лишь недавно, когда окончательно регламентированной стала сама человеческая жизнь. Андрей знал, что положение его, хотя отчасти и уникальное, всё же, с точки зрения наличествующих приоритетов и норм, вполне предсказуемое. Нормальное желание повелевать если не телами, то хотя бы умами или допотопными умишками спившихся деревенских обывателей, стремление выделиться, утвердиться на ниве весьма, как оказывалось, востребованной профессии то ли учителя, то ли пророка. Ни тем, ни другим он себя, впрочем, не мыслил, но иногда, в припадках самокопания анализируя то, что делал последнее время, пытался примерить на себя костюм районного мессии. Форма сидела плоховато, местами свисая прямо-таки совершенным мешком: тут требовалось фактура посерьёзнее, что-нибудь исхудавшее и с непременно горящим взглядом, Андрей же, как назло, от грубого деревенского труда окреп и возмужал, легко орудовал сильными руками, отказывался болеть и вообще всем своим видом демонстрировал по-хозяйски основательный взгляд на вещи. Отрицание материи не означает пренебрежение ею, физические нагрузки нужны были ему, прежде всего, как способ поддержать тело в удовлетворительном состоянии, чтобы тем усерднее была работа духа. Коли провидение с какой-то целью на время поместило вас в клетку, определённо имеет смысл содержать её в порядке, по крайней мере до тех пор, пока желание досрочно освободиться не сделается навязчивой идеей. Страсть может сосуществовать с остальными потребностями вполне гармонично, если только носитель опасного вируса в силах смириться с её главенствующим положением. Он жил ожиданием веры, говорил и размышлял, но кроме того ещё спал, ел и упражнялся в целибате. Последнее также было скорее утилитарной мерой, нежели обязательным атрибутом непримиримой духовности; женщина, даже в виде одного лишь образа, непременно требует к себе чересчур много внимания, так что может не хватить на главное. Технически это оказалось много проще, чем он думал: плоть буйствовала лишь первый месяц, а затем, перестроившись на новый лад и, по-видимому, снизив выработку гормонов до необходимого минимума, окончательно успокоилась — как знать, не насовсем ли.
Посвящать себя богу — занятие, безусловно, достойное, но Андрей полагал это делом специально обученных людей в рясах, коих и без него, очевидно, хватало с избытком. Он не прочь был сытно поесть и полагал умеренность достойной альтернативой оголтелому служению этикету постов и воздержаний, много читал, но в том числе потому, что это с доставляло ему поистине непередаваемое удовольствие, болтал с окрестными подвыпившими бездельниками, так как с некоторых пор любил наблюдать и слушать, при условии, конечно, что объект заслуживал его внимания. Как ни парадоксально, но, загнав себя в далекую глушь, он стал получать от жизни гораздо больше и полагал это заслуженным вознаграждением за побег и трусость или, как ему теперь всё чаще казалось, решительность и смелость. Путь ему, без сомнения, предстоял неблизкий, страданий и без того предстояло немало, так что форсировать события нужды не было. От испытаний не стоит бегать, но и притягивать их за уши тоже непростительная ошибка. Перед ним расстилались годы, имелось гораздо больше, чем просто осязаемая цель, и настроение по случаю столь жизнеутверждающего уравнения было соответствующее. Тот далеко не линейный отблеск веры, которым является религия, даёт весомое преимущество — неизбежность. Художник или поэт, любой творец мечтать не смеет о подобной развращающей самоуверенности, его путь — это борьба без всякой надежды на завершение, поскольку идеал всё равно немыслим, а поп стоит на финишной черте с самого начала: ему всё предельно ясно, но эта ясность и есть та основополагающая ложь, что делает всё остальное бессмысленным и даже порочным. Рьяно проповедовать несомненные идеалы добра — значит, не позволять страждущему дойти до очевидной, весьма поверхностной истины самому, и в простейшем не давая ему возможности пробудить в себе личность, склонную к осмыслению как самое себя, так и окружающего. Барану не пристало иметь собственное мнение или хотя бы прийти к заветной черте своим путём — на то и пастырь, чтобы стадо не превращалось в разрозненных одиноких животных.
Андрей чувствовал, что бредёт дорогой слабого, но и решительно порвать опасался, поскольку только недавно в принципе научился ходить. Он поделился сомнениями с Николаем, и тот, как всегда чуть снисходительно, с высоты образованности и жизненного опыта небедного московского интеллигента, чуть поразмыслив, выдал:
— Индивидуальность — не самоцель. Коли в данный момент тебе с ними по пути, тогда что переживать. Сойти с дистанции в понравившуюся подворотню всегда успеешь. Иначе, к тому же, рискуешь превратиться в рядового той, наверное, уже многомиллионной армии, где каждый озадачен лишь одним — как бы хоть немного, хоть как, но всё же выделиться. Человечеству не одна тысяча лет, многие направления порядочно исследованы, нет ничего плохого, чтобы ненадолго воспользоваться составленной до тебя картой, да и всегда есть возможность и на утоптанной тропе увидеть нечто, что оказалось недоступно тем, кто слишком уверенно и не моргая смотрел исключительно вперёд в светлое будущее. Ты же не грибник, чтобы бояться ходить за кем-то следом, к тому же твоя добыча наверняка отличается от того, что жаждал найти первопроходец. Кому белые да подберезовики на праздничный стол, а кому бледные поганки — не в меру буйному мужу-алкоголику на закуску. Это, конечно, моё мнение, но меньше всего хотелось бы увидеть здесь оазис очередного нового учения о ценности гармонии с собой и окружающим миром, эдакой ерундой сегодня каждый второй тренер по йоге страдает, чего ради, спрашивается, тащиться было в такую задницу мира — хотя бы и только областного. Довольно и того, что вдруг на ровном месте взял да и сорвался к чёрту на кулички, решительно похерив, так сказать, все нажитые непосильным трудом карьерные начинания. Не каждую же минуту тебе поражать мироздание оригинальностью мышления, ещё ненароком обидится и на пару с судьбой поставит тебе хорошенькую клизму за то, что слишком много о себе возомнил. Мера, безусловно, не твой девиз, но и совсем с ума сходить тоже не стоит, как думаешь?
— Разумно, ничего не скажешь. И, кстати, хорошо говорить — это тоже своего рода искусство, вот чему мне обязательно надо будет научиться.
— Вот уж где гений сказался, такое открытие сделал, — поморщился Николай. — Владеть словом — это значит даже не уметь придавать желанные оттенки; то есть, к примеру, белое, добро превращать в серенькую необходимость и так далее, тут можно вообще цветами крутить, как вздумается, было бы только умение. Миллионы послушно гибнут в войнах, умирают на баррикадах во имя идеи или задыхаются в газовых печах, но всегда по воле того одного, кто так просто и доходчиво объяснил им про идеалы свободы и равенства, расового превосходства или классовой борьбы. Мирный договор, передел послевоенного мира, судьбы народов — безусловно, удел тихих рассудительных политиков, но заваривают эту кашу оторванные от реальности болтуны-идеалисты, наиболее опасное оружие, рядом с которым и водородная бомба — всего лишь послушный инструмент. Так что уметь донести свою мысль, и именно в том виде, как ты хочешь, чтобы она усвоилась в голове слушающего, — это то, что жизненно необходимо освоить в первую очередь, а не записать третьим подпунктом шестого параграфа о мировом господстве. А уж в нашей-то стране и подавно, тут сказать лишнее слово часто гораздо опаснее, чем ввязаться в самую яростную драку, — он взял со стола лежавшую там книгу и, прочитав название, брезгливо швырнул обратно. — И данное вычурное претенциозное говно тебе в этом деле точно не поможет, а то, пожалуй, даже и навредит. Уверен, что в здешней библиотеке найдётся что-нибудь достойное.
— Например?
— К примеру, Камю для начала.
— Что-то такое дворянское есть в этом пристрастии к галлам.
— А в тебе, получается, крестьянское простодушие что ли? Французы умеют писать легко — причём совершенно обо всём, не исключая любой трагедии, вот что неплохо бы у них перенять. Каждое событие по большей части воздействует на тебя именно так, как ты его воспринимаешь. Для одного удача — только повод ожидать от провидения новых подарков и рвать на голове волосы, когда последние вдруг решительно запоздают, а другой и на поражение смотрит исключительно под тем углом, какие уроки из него следует вынести и какую пользу, несмотря ни на что, всё ещё можно извлечь. Говорю избитые банальные вещи, но менее актуальными они от этого не становятся. Ты хорошо начал с этим своим переездом, от души желаю и дальше держать марку и не терять стиля.
— Прямо-таки от души?
— От неё самой. Интересный ты тип, точнее, нет, скажем так — нескучный. А по нынешним временам это большая редкость. Потом, чего греха таить, есть в тебе некая обречённость, ведь недавно только приехал, а что-то фатальное уже проглядывает, — он ненадолго задумался и потому замолчал.
— По-моему, ты и сам далеко не всегда силён в том, что полагаешь умением донести свою мысль. Можно как-нибудь обойтись без глубокомысленных многоточий, мы тут, знаете ли, Ваше Благородие, народ темный, простой, цезарские обороты усваиваем весьма посредственно.
— Вижу, — то ли в шутку, то ли серьёзно ответил Николай. — Попробую разжевать. По-настоящему чувствовать красоту можно лишь в последние мгновения перед тем, как всё закончится. Отсюда яростное наслаждение жизнью у приговорённых к казни, чувство неповторимой красоты последних минут, когда мир настолько прекрасен, что невозможно даже близко описать великолепие бытия. И у меня такое ощущение, что ты себе виселицу-то уже приготовил, хотя и сам, может, ещё того не осознал. Так вот когда ты на эшафот этот входить будешь, надеюсь, конечно, что в каком-нибудь не окончательно фатальном сугубо переносном смысле, я хочу тебя на него проводить и чтобы ты со мной ощущениями поделился. Такой вот невинный, хотя и, признаться, живейший интерес. Тяга к познанию, так сказать.
— Насчёт невинного вот только покривил всё той же душой оратор, — улыбнулся Андрей. — Сдаётся мне, что чем натуральнее будет лобное место, тем достовернее эксперимент — с точки зрения естествоиспытателя нормальная логика, я не обижаюсь.
— Вот и замечательно. Тем более что подталкивать в пропасть не стану, обещаю и торжественно клянусь. А теперь хватит болтовни, предлагаю пожрать что-нибудь. Точнее даже не что-нибудь, а самый настоящий шашлык из сёмги, что я предусмотрительно захватил с собой. У тебя же тут шаром покати, кроме гречки отродясь ничего не водилось, удивляюсь, как на такой диете в памятник не боишься превратиться. Дрова-то есть у тебя или какие обрезки стройматериалов? Мангал я тебе тоже в подарок купил, обездоленный ты наш.
— От той же, не побоюсь этого слова, вышеуказанной души, благодарю покорно. Дрова есть, сухая берёза, жаловаться не приходится.
— Видишь, как быстро схватываешь. Говорить — это искусство, и наше счастье, что немногие это понимают. Слово — та же глина, умелый скульптор заделает из неё что угодно, а талантливый сотворит шедевр, за который не жалко будет при случае и умереть. Но это уже другая история, у нас на повестке дня обед. И ещё — французское красное, или тебе, как затворнику и скитнику, не положено?
— Отнюдь. В разумных пределах, естественно.
— Ох, уж эти святоши, лишним бокалом хорошего Бордо он боится оскверниться. Запомни, глубокоуважаемый монах, вино есть напиток особенный, с большой приятной на вкус буквы, не говоря уже про весьма продуктивное состояние потом. Все сколько-нибудь порядочные решения в этой жизни принимаются исключительно по пьяни, хотя предпочтительнее всё же лёгкой, и твой танец с саблями, простите, с шестом, — тому лишнее подтверждение. Посему объявляю с сегодняшнего дня открытой традицию как минимум раз в две-три недели питаться добычей норвежских рыбаков и запивать её творениями опять же вышеуказанных галлов, иначе твоя дыра станет абсолютно невыносимой. Тайная вечеря в узком кругу с регулярностью опостылевшего семейного секса. Возражения по существу будут?
— Да нет. Пусть так, тем более, если без этого нельзя.
— Не нельзя, а невозможно. Два принципиально разных понятия, в данном конкретном притянутом мной за уши контексте. Итого имеем в наличии урок первый, за который, как и положено любимому ученику, следует отблагодарить способного педагога, так что дуй собирать мангал и разжигать эту свою вопиюще сухую есенинскую благодать, ибо мои собственные походные навыки ограничиваются умением избегать любого физического труда. Хотя нашампурить, думаю, смогу.
Андрей, и сам вчерашний горожанин, за считанные недели успешно освоил азы науки о домашнем хозяйстве, а потому легко справился с возложенной на него ответственной миссией задолго до того, как его товарищ смог нанизать большие сочные куски. Стараясь не запачкать руки, он придавливал их к разделочной доске вилкой, пытаясь затем с расторопностью олимпийца-фехтовальщика проткнуть податливый продукт шампуром, в результате чего аппетитный лосось стремительно превращался в истыканное, потерявшее структуру непривлекательное месиво, частично, к тому же, побывавшее уже на полу. Не в силах дольше наблюдать страдание то ли повара, то ли блюда, Андрей шутя отпихнул традиционно бестолкового вне ресторанных стен москвича и тем спас рисковавшее уже сделаться безнадежным положение.
Он вообще обладал весьма полезной чертой характера — умел быстро распознавать и не менее быстро впитывать всё хорошее, что попадалось ему на жизненном пути. Обычно человек слишком уверен в собственной исключительности, чтобы всерьёз признать за кем-то наличие качеств, которые следует перенять в ущерб столь яркой индивидуальности своего я. Андрей же делал это легко, будто осваивая новый вид спорта или полезный навык, что, добавляя желанную пластику и сноровку, не затрагивало личность как таковую. На первый взгляд, нехитрый маневр, но признавать за собой очевидное несовершенство и в то же время уметь сохранить внутри стержень удаётся действительно нечасто. Он собирал с миру по нитке, но по нитке лучшей, а потому и рубаха получалась что надо. У Николая можно было позаимствовать исключительную эрудицию и закономерную в этом случае почти безграничную самоуверенность, оставив без внимания чванливость, барство и презрительное отношение ко всем, кто глупее его, а именно — остальному человечеству. Всякий рукастый деревенский мастак учил его не менее полезной истине: нет такой проблемы, которую нельзя было бы решить или хотя бы минимизировать до приемлемой степени её негативные последствия. Попутно со временем прививалось и здоровое пренебрежение сугубо медицинской стороной всякого насущного вопроса: хотя и разучившись пахать и сеять, народ не забыл о пользе бани, мёда, водки с перцем, будоражащего кровь лёгкого дружеского мордобоя и иных средствах борьбы с немногочисленными сельскими неурядицами или даже хворями. Здоровый физический труд, вынужденная по случаю невысоких доходов диета из наполовину домашних продуктов, соседство с природой и вследствие этого более здоровое восприятие действительности формировали особенное мировоззрение, которое, охотно примиряясь с мелочами, не страдало гибкостью там, где покоились вековые основы устройства русского села. Здесь ещё встречались семьи, где и давно взрослые дети обращались к родителям на «Вы», а авторитет отца был непререкаем, хотя бы и только в границах семейного очага. Теория общественного договора легко пережила и семьдесят лет коммунистического эксперимента, в чём Андрей имел возможность убедиться на личном опыте. В деревне не было воровства, дома запирались только на ночь, и какое-либо «заимствование» допускалось лишь в кругу молодёжи, когда дело касалось старых мотоциклов, велосипедов и прочей рухляди. Криминал также ограничивался внутрисемейными разборами полётов, чаще между родственниками во время масштабных свадебных попоек, но на улицы не выходил. И всё же наиболее характерным подтверждением неискоренимости круговой поруки был один незначительный, на первый взгляд, факт: жители могли похвастаться круглогодичным водопроводом, а насосная станция, соответственно, — вполне современным импортным оборудованием ценой никак не меньше тысячи долларов. Даже и проданная с дисконтом любому страждущему домовладельцу из приезжих москвичей, она обеспечила бы всякому предприимчивому алкоголику, коих в округе была масса, тысяч десять-пятнадцать чистого дохода, читай, пару летних месяцев непрекращающегося запоя в объятиях жаркого июльского солнца, но вот уже много лет как отдельно стоящее здание, лишённое замка и какого-либо пригляда, исправно подавало Н2О, вопреки нетленному карамзинскому «воруют». Именно в этой глуши, если и не лишённой абсолютно, то испытывавшей весьма ограниченное влияние развращающей массовой культуры нового тысячелетия, Андрей впервые осознал, что его страна обладает далеко не ярко выраженной, но, тем не менее, бесспорной национальной идентичностью. На самом деле давно похороненный, как казалось, на страницах соответствующей литературы характер жил, принимая подчас гротескные, а то и вовсе уродливые формы, но всё-таки, несмотря ни на что, он существовал. Приоритеты менялись, но ценности были всё те же, избыток энергии, не находя себе применения среди размеренного предсказуемого существования, выливался в тянувшиеся годами соседские противостояния, яростные попойки и отчаянные, рождённые случайными порывами решения. Когда историческая миссия народа — не взирая на потери, кроить из нищих полуголодных крестьян историю Евразии, ему трудно усидеть на месте в отсутствие очередной задачи планетарного масштаба. Наши офицеры редко умеют воевать, зато умирать, с остервенением цепляясь за клочок бесполезной, отродясь не паханой земли, могут получше японских камикадзе. Так стоит ли удивляться, что, разбросанные по дальним гарнизонам, они лишь борются со скукой в меру скромных возможностей военной машины, то есть спиваются, попутно обкрадывая солдат, родную часть и лично горячо любимое министерство обороны. Когда императив — это «жизнь за царя», а война — естественное состояние целой нации, трудно смириться с мыслью, что рыбалка на ближайшие десятилетия останется наиболее ярким по силе эмоций времяпрепровождением.
Так казалось Андрею, когда, стоя у мангала, он умело крутил источавшие соблазнительный аромат куски. Он никогда не делал этого раньше — в прошлом штатный массовик-затейник, чья функция всегда состояла в том, чтобы развлекать и умело подпаивать дам, пока чёрную работу выполняли другие, менее способные мужчины, но сомнений в правильности своих действий не испытывал. Первое, что спешит усвоить всякий, выброшенный в объятия природы горожанин, это поза очевидного превосходства ярко выраженной мужественности над бестолковостью вчерашних собратьев. Местному не придёт в голову кичиться умением развести костёр, нарубить дров или затопить баню, для него это что хвастаться прямохождением, но когда житель столицы под возбуждённо испуганными взглядами приезжих дам заводит бензопилу, чтобы уверенным после долгих тренировок движением распилить пару досок, восторг умелого мачо поистине не знает границ. «Посмотрите, как я, образованный успешный менеджер, управляюсь с грубым орудием пролетариата», — кажется, говорит в нём всё, от непринуждённости позы до торжествующей осанки победителя, и, довольный произведенным эффектом, он режет на бис ещё и пачку вагонки, оставшейся после очередной фазы нескончаемого дачного ремонта. Банальная рулетка в такие моменты способна возбуждать интерес, топор смесью страха и восхищения увлажнять до той поры равнодушные поверхности, а щелкающий затвор карабина, если только речь идёт не об охоте, — наделять его хозяина в воображении женщины безграничной силой и властью, манящим сочетанием, которому приятно раскрыть в приступе нахлынувшей пьяной симпатии объятия и прочие соблазнительные конечности. Чем дальше от города, тем меньше остаётся надуманных приличий, рождённых бесчисленными комплексами и зацементированных умелой пропагандой модных журналов, ведь, чтобы мыслить широко, желательно иметь под боком доступную линию уходящего вдаль горизонта, лишённого мельчайших следов антропосферы, иначе и Пушкин, наверное, со временем начнёт писать про «красоту Урбана».
— Как там, готово? — из-за плеча за аппетитным процессом наблюдал традиционно нетерпеливый Николай. — Ты только не пересуши, лучше снять пораньше, морскую рыбу можно есть и чуточку сырой.
— Прошу, — Андрей отошёл, предоставив знатоку возможность на практике доказать несомненную ценность его советов.
— Ладно-ладно, молчу, — поспешил откреститься от чересчур ответственной деятельности Николай. — Что ты сразу в бутылку-то лезешь. Делай как знаешь, тем более, что мне нужно ещё овощи порезать. Кстати, я подарю тебе как-нибудь нормальный разделочный нож, твоим если даже по горлу полоснуть, то и следа не останется.
— Странное у тебя представление о назначении кухонной утвари.
— Ко всему нужно быть готовым. Вот представь, зайдёт к тебе в гости австралийский бычок, весь состоящий из мраморной говядины. На дворе как раз зима, так что хранить запас мяса пожалуйте хоть на улице, полтонны антрекотов ввалилось в избу, а тебе и прирезать его нечем. Так ведь и придётся, бестолковый ты наш, похлебать с ним чайку да отпустить на все четыре стороны. И где тогда справедливость?
— Выпил уже, я так понимаю.
— Пригубил, есть грех. Не мог стерпеть: когда режешь сыр, с бла-ародной, как пишут на ценниках отечественных магазинов, плесенью, удержаться от глотка божественной жидкости нет никакой возможности. В некотором смысле это даже можно классифицировать как преступную халатность, неоказание помощи самому себе и, в довершение многочисленных проступков, насилие над личностью вкупе с лишением свободы, которую, без сомнения, таит в себе прошедшая должную обработку виноградная лоза.
— Это называется алкоголизм.
— Это называется снобизм — я про тебя сейчас. А коли ежедневные несколько бокалов, и попробуй, например, удержаться от них на юге Франции или в Италии, да в бархатный сезон, да не в загаженной туристами Ницце, а где-нибудь в прованской или тосканской деревушке, в которой всего один ресторан или траттория! Так вот, коли это алкоголизм, я с гордостью заявляю: аз есьмь алкоголик. Говорю тебе, бестолочь ты моя любимая, почитай французов, раз уж выбраться из этой задницы мира тебе в ближайшее время не светит, глядишь, что-нибудь и отложится. Ты пойми, каждая еда должна быть немного праздником, вот чему стоит поучиться у беспечных лягушатников. Знаешь, каково это, проезжая на машине по затерянному в европейской глухомани крохотному городишке, остановиться у характерного заведения: пластиковая мебель на улице, на столе вода в ёмкости из-под чего-то давно опорожнённого, заляпанные бутылки с кетчупом, никаких скатертей и прочих излишеств, потому что в стране, где вследствие стоимости электричества один цикл стиральной машины выходит дороже литра хорошего вина это действительно неоправданное транжирство. Итак, садимся, поражая воображение завсегдатаев великолепием спутницы, благо по ихним меркам любая наша симпатичная хорошо одетая девочка, что мисс Франция, выбираем из одностраничного заляпанного меню два куска мяса побольше, натыкаемся на малопонятный жаргон при выборе гарнира, и тогда официант, как позже выяснится, по совместительству хозяин заведения, устав объяснять, жестом приглашает на кухню, где орудует сошедший прямиком с небес бог кулинарного искусства. Неразумного туриста доходчиво тычут мордой в четыре вида картофеля на выбор, а после интересуются насчёт вина. Тут главное — не корежить из себя сомелье, а, отдавшись на милость действительно знатоку, попросить выбрать на его вкус. Через минуту он подойдёт к тебе и, чуть смущаясь, предложит бутылку отменного местного вина, но, тысячу извинений, позволил себе смелость предложить чуть подороже, уж больно тёлка твоя внушительно смотрится, так что, не изволите ли, за одиннадцать евро, отведать. Одиннадцать евро, Андрюша, в ресторане; пятьсот рублей, если у тебя с арифметикой беда. Тут важны два момента. Первый — не улыбнуться и, тем более, не засмеяться, они живут не больно-таки богато, и вид молодого русского, швыряющего деньги, их вряд ли обрадует, а тогда пиши пропало, и второе — не схватиться от восторга за детородный орган, когда сделаешь первый глоток: девочка твоя может обидеться на столь откровенно мастурбационные позывы, всё-таки специально обученная мадемуазель рядом, как-никак. Потому что хорошее вино пьют по трём причинам: оттого, что оно хорошее, полезное и, главное, опьянение от него, как уже говорил, просто божественное. Смесь первосортной фармакологии и лучших натуральных стимуляторов, мягкое погружение в радостную негу, когда чувствуешь всю красоту жизни, именно сейчас, в этом месте, и никакого груза прошлого и тоскливых мыслей о будущем. Концентрированная радость ценой в одну зелёную бумажку единого европейского пространства, эйфория, в который ты будешь плавно растворяться больше часа, и уже под конец, после десерта, тебе, слегка протрезвевшему, любезно предложат специально созданный для этого случая дижестиф — пятьдесят грамм крепкого ликёра, чтобы продлить восторг прекраснейшего вечера. Они ведь не дураки, не хуже нашего понимают, что «закуска градус крадет», только бороться с этим пагубным свойством пищи научились более изящно.
К тому моменту, когда Николай окончил длинную тираду, рыба была уже готова, стекавший на угли жир распространял благоухание, и у Андрея, привыкшего довольствоваться последнее время одной лишь гречкой, нервно задергались крылья носа, лишь только первые соблазнительные запахи в виде характерных электрических импульсов достигли истосковавшегося по удовольствиям мозга. Они внесли блюдо в дом, спрыснули лимоном, звонко чокнулись и трясущимися от голодного возбуждения руками начали есть. Как только первые куски упали на дно желудка, стало полегче, и появилась возможность снова вернуться к тихой размеренной беседе.
— Тебе для чего этот оголтелый аскетизм? — спросил Николай. - Есть же деньги хотя бы на нормальную жратву, неужели ты такой дурак и всерьёз надеешься, что это поможет? К тому же здесь деревня, наверняка есть и молоко, хоть козье, хоть баранье — только плати, кур я сам видел, скотину кое-где держат, так и поиграл бы лучше в слияние с природой посредством органической пищи, для чего так себя насиловать. Считаешь, наверное, что на пустое брюхо лучше думается? Но это хорошо для художников, это им с голодухи ночами не спится и мозг от недостатка углеводов рождает полезные для творческого процесса галлюцинации, а сугубо мыслительный процесс требует сытости.
— Не сказал бы, что ты угадал, — ещё дожёвывая, уже спешил ответить Андрей. — Даже не знаю, как объяснить. Хочется некоторым образом обнулить всё что ли, сделать ощутимее разрыв между прошлым и настоящим. Вроде как выкопать пошире ров перед домом, чтобы самому себе прежде всего обозначить, что здесь — свои, а там — чужие. Почему-то люди стесняются о таком говорить, но я всё ещё не уверен, и всё ещё боюсь, хотя с каждым днём всё меньше. Это надуманно, я согласен, некое, скажем так, вспоможение, на уровне банального самовнушения, так ведь действует же. Нет и не может быть здесь никакого очищения, тем паче духовного, в подобный бред даже я не поверю, но отсутствие сколько-нибудь сильных эмоций да и вообще событий, тем не менее, и создаёт требуемое разграничение. Вроде как вынужден ты писать историю своей жизни в пределах одной книги и, чтобы как-то подчеркнуть, что вот здесь у нас даже не новая глава или часть, а совершенно иное произведение, сознательно оставляешь несколько пустых листов. На сугубо физическом уровне это проявляется в том, что отчаянно хочется довести себя до состояния близкого к анорексии, чтобы только затем нарастить на кости новую свежую плоть. Обновление, банальная и весьма приземленная фантазия, но кто как умеет. По-твоему это слишком глупо?
— По-моему каждый, кто способен чему-то посвятить себя всерьёз уже одним этим заслуживает уважения, — он заканчивал второй бокал и вместе живительной силой винограда по жилам его растекалось добродушие на грани кратковременной всеобъемлющей любви. — Ты, в целом, конечно, прав, какая разница как идти или ползти на карачках к цели, главное, чтобы приближаться. Есть в этом что-то завораживающее и притягивающее. Вот посмотри хоть на меня, какого я здесь у тебя делаю? Баб — нет, выпивки — почитай тоже, заняться — нечем, а вот езжу ведь, полтора часа в один конец, и это за одним, почитай, разговором с не больно-таки, уж не обижайся, умным человеком. К слову, последнее лишь дело времени, с таким подходом ты быстро чердак заполнишь, уже прогресс чувствуется. С каждым годом, да какой там годом — часом, остаётся всё меньше и меньше тех, с кем можно поговорить. Тут любая индивидуальность на вес золота, а ты у нас так прямо-таки выдающийся перл, эдак махнуть-то к чёрту на рога за гармонией мало кто сможет. Я, например, точно не смогу. Заскучаю.
— А ты уверен? Никогда ведь не пробовал.
— Более чем. Ты правильно сказал про чистый лист, в каком-то смысле тебе очень повезло, что жил до этого сугубо животными инстинктами, у тебя независимого мышления или хотя бы созерцания как такового и не было до сих пор. Нормальный самцовый императив поведения, бездумный, и в этом основная его прелесть. Разница между нами огромная: ты за девками волочился, движимый инстинктами и ничем более, а у меня это легло порядочным слоем в фундамент мировоззрения, и оттуда его без риска порушить всё здание теперь не достать. Я уже не бабник, я гедонист: звучит смешно, но на деле куда как грустно. Это въелось в естество, стало частью меня, залезло на территорию даже сознания. И не вытравишь. Я их всех, этот проклятый женский пол с антрекотами, вином, комфортом и тёплым климатом, может, и ненавижу так, что трудно передать, а ничего поделать не могу. Все мы здесь слабые, да к тому же изъеденные привычками, и нам требуется хорошая встряска, чтобы съехать с проклятых рельсов, ведь пока не выбросит к чёртовой матери из знакомой колеи, как произошло с тобой, ничего-то мы ни увидеть, ни сделать не можем. Я тоже бы хотел как ты «обнулить», уехать на край, за край или куда там уезжают, но боязно. Знаю, что не выдержу. Тебе легко теперь рассуждать, твои мосты заботливо сожгли и путь назад отрезали, а вот попробовал бы сам послать всё куда подальше. Неужели думаешь, что легко?
— Какой там. Я бы даже не додумался.
— Что в тебе, безусловно, нравится, это умение судить объективно, в том числе, когда дело касается собственной персоны. Обычно у записавшихся в мыслители или философы именно с этим беда: весь мир для них — открытая книга, с мужицкой грубостью режут в лицо правду-матку, но лишь только дойдет до себя — умеренность и трезвость суждений поминай как звали. В этом смысле мне больше всего нравится Вольтер: полвека с лишним вбивал в просвещённые башки атеизм, а умер, причастившись, в лоне святой церкви. Ну разве не прелесть. И ведь абсолютно у всех так, исключений пока что история не знала. Ты тоже, думаю, если нащупаешь что, быстро начнёшь судить легко и свысока, рассуждать с апломбом или, там, проповедовать воздержание чуть только не с рождения, деликатно опуская историю становления непосредственно личности автора. Вот я тогда посмеюсь. Да не над тобой, не кривись, над тем дурачьём, что тебе в рот заглядывать станет. А что станут — это как пить дать. На фоне повсеместной серости всякая мысль достойна восхищения. Да и потом, лучше найти красоту в уродстве, чем любить навязанные образы. Пусть обезумевший дурак, но всё же не слащавый выпестованный поп с мыльной харей и похотливо бегающими глазками.
— Нельзя всю жизнь от чего-то бегать, — Андрей выпил залпом остатки бокала и, мотнув зачем-то головой, продолжил. — Некоторые вещи нужно просто принять. Церковь продажна, власть развращает, три и более года службы в системе МВД вообще приводят к необратимым изменениям в части восприятия действительности. Плавая в море запросто можно утонуть или сделаться обедом более крупного хищника, а женщины… Всё глупое, ненужное, лишнее в организме самца порождается женщиной. Но оно же и делает его мужчиной. Конечно, мечту на бабу не меняют. Но где ты видел такую мечту. Есть, знаешь, в тебе некоторая латентная эпатажность: всё же имеется, но тщательно маскируется — прежде всего от себя. Воля и характер — это не левая и правая рука, с ними не рождаются, и, кстати, их также не приобретают в результате многотрудной хирургической операции, они не более чем конкретные решения, ответ каждого на вызов или просто дилемму. И тут кому что ближе или, к примеру, кому чего больше хочется. Возможность отказаться от сиюминутного удовольствия во имя будущего, часто призрачного или вообще эфемерного понятия вроде чувства собственного достоинства, желание победить, а не сдаться, ведь проигрывать всегда легче, а то и вовсе приятнее.
— Смотрю я, пить тебе более чем полезно, — Николай улыбался искренне, радуясь возможности в кои-то веки действительно выслушать чью-то точку зрения, а не снисходительно промолчать, зная, что при желании не оставил бы от неё камня на камне. Быть может, подобная же мотивация двигала им всё время, когда в череде сменяющихся подруг он искал ту, мнением или хотя бы обществом которой смог бы по-настоящему дорожить. Извечная глупая фантазия повзрослевших детей. «Все вы мальчики, только игрушки другие», — сказала ему не в меру проницательная эпизодическая героиня какой-то давней азиатской попойки, исчезнувшая и стёртая из памяти, но оставившая там неизгладимый след в виде одной неглупой фразы. Он бы переспал тогда с ней из одной лишь благодарности за столь несвойственную её породе мудрость, да она, помнится, уже выбрала более достойного кавалера, в меру искреннего открытого жизнелюба, не поленившегося спустя несколько месяцев прилететь к ней на другой конец мира всего-то по случаю дня рождения. И хотя союз их наверняка не состоялся, ему отчего-то запомнился отблеск простого искреннего чувства, согревающим пламенем горевший в их наивно-счастливых глазах. Так и в Андрее он видел прежде всего решительность и бескомпромиссность юности, не в виде следствия недостатка прожитых лет, но как состояние души, неподвластной жестокой механике возраста. Будто и впрямь тот плевать хотел на физиологию, утверждая торжество подросткового максимализма вопреки тяжеловесным реалиям окружающего безликого пространства, хотел дышать там, где полагалось совершать лишь аккуратные сокращения лёгких, верить в мире, поклоняющемуся безверию, жить без оглядки, когда давно и научно доказано преимущество осмысленного неспешного существования. Молодость Андрея жила будущим, когда исполнение целей и мечтаний легко отложить на мифическое завтра, в то время как зрелость Николая — обветшалым настоящим, поскольку завтра могло уже и не наступить, а внушавшей ужас старости и вовсе не остаётся ничего, кроме как существовать прошлым, ведь будущего гарантировано не будет. Это страшно, наверное, жить одним днём и не знать, настанет ли следующий. Найти себя в этой непрекращающейся борьбе за каждый новый вздох кажется на пороге зрелости подвигом, однако все так или иначе совершают оный по одной простой и очевидной причине, имя которой — неизбежность. Смерть, постепенное угасание, болезни и страдания в таком случае являются лишь рутиной, хотя бы по степени лишений и силе переживаний они в разы превышали самые смелые решения молодых собратьев, потому что у них есть выбор — струсить и убежать или рискнуть и победить, а у зрелости уже нет. Выбор и составляет основу подвига, без него и Ахиллес — лишь могущественный полубог, резвящийся среди бессильных смертных. Вообще греческая мифология в своем роде уникальная именно вследствие размытости грани между богами и людьми. И те, и другие уязвимы и даже смертны, ведь смог же Зевс отправить каннибала-папашу в совершенно конкретное небытие, а Гера бесконечно страдать, лишившись единственной любимой дочери. Любимые Николаем древние эллины уважали себя гораздо более, нежели все их жадные до унижений потомки, так что даже повелители Олимпа не гнушались вступать с ними в самую что ни на есть сексуальную связь, а многочисленные полукровки затем не становились объектом презрения ни у тех, ни у других. Он раньше Андрея понял, что тот не станет подобострастно взирать на икону или даже сошедший с неё божественный образ. Так уж вышло, что не за этим сюда пришёл.
— И что там насчёт проигрывать легче? Изречение с претензией на вековечность.
— Да шёл бы ты со своими подначиваниями, — старался отшутиться Андрей, чувствуя, как пелена опьянения накрывает его всё больше. — От твоих напитков скоро язык поворачиваться не будет.
— Что же ты хотел от выдержанного Бордо, да ещё и купленного непосредственно на родине напитка. Не нужно сопротивляться, успокойся, это не палёный клубный вискарь, от которого тянет нести околесицу, разговор за таким вином носит отпечаток добродушной искренности, но никак не более. Продолжай. Говори, ведь мы оба собрались здесь именно для этого.
— Сам напросился, может, выйти надолго. Последствия неумеренного потребления классической литературы. Проиграть — значит остаться в понятных надёжных рамках большинства. Победитель — неизменно бунтарь, если мы, конечно, не говорим о придурковатых штатовских зомби, мечтающих сделаться миллионерами. Ежедневная, по капле, жалость к себе намного приятнее вкуса блистательной победы. Ведь последнее — приходяще, следует витиеватой логике удачи и стечения обстоятельств, вечное броуновское движение, а тут стабильность просто цементированная. Девяносто процентов человечества живут посредственно не оттого, что жизнь не даёт им шанса на лучшее, и даже не потому, что их это устраивает. Им это нравится. В любой стране, разве что где-нибудь в Северной Корее или Сомали это потяжелее, но каждый имеет шанс пробиться. Если говорить о мужчинах, по крайней мере. Работать сутки напролёт, терпеть унижения, поставить на кон всё, уйти в криминал, что угодно, но возможность есть всегда. Очевидно, что при этом остаётся и шанс быть убитым или отравленным за решётку, но разве это не вполне приемлемый риск за операцию «из грязи в князи». А ведь никто же почти не пытается, разумно в кавычках предпочитая тянуть лямку серенького обывателя, жаловаться на бедность, отсутствие перспектив и безысходность. Ведь это намного приятнее, удобнее и объективно лучше. Вот представь, сколько там у богатого выскочки наберётся верных искренних друзей. Правильно — ни одного. Каждый смотрит ему в рот и думает, как бы половчее урвать от сытного пирога, никто в лицо правду не выскажет, спорить не станет и даже не выпьёт нормально за ради хорошего разговора по душам: перед ним денежный мешок, он будет либо увиливать, либо держать ухо востро, благо для задушевных разговоров у него достаточно ровни. Женщины и прочая физиология: купаться в роскоши юных, готовых на всё тел? Вот ты уже накупался, разве не приедается. Более того, чем дальше, тем больше превращается в зависимость, а по мере того, как ты не молодеешь, всё труднее становится поддерживать желанный стандарт. А какой-нибудь Вася, столь презираемый тобой офисный планктон, с утра затвор передёрнет, насмотревшись красочных шоу по телеку, и всё у него хорошо. Безусловно, эмоция скудная по сравнению с обладанием натуральной, скажем так, красотой, но ведь при этом и проще. А на другой чаше весов у него: невоздержанность — раз, на кой ему пугаться ожирения и пивного живота, а это, в сравнении с где-то получасом в среднем, давай уж смотреть на вещи реально, ежедневных плотских радостей взрослого отягощённого заботами мужчины, целая вечность. Никакого самокопания и иной зловредной рефлексии: возраст — да плевать тебе на него, свой пик ты давно прошёл и с этим смирился, мысли о смерти — куда там. Если всякий день — нескончаемый праздник сытого брюха, то мозг слишком занят выработкой благодарственных гормонов удовольствия, да к тому же всегда можно поддать, если вдруг паче чаяния накатила грусть. Никаких физических нагрузок, кроме таскания пакетов с едой из гипермаркета, по боку фитнес, бег и вообще всё, где требуется потеть, а это высвобождает ещё уйму времени, поскольку вопреки усердно прививаемому образу, спорт пожирает многие часы. Кстати, не забывай, что, к примеру, в нашей стране всё это совсем даже не гарантирует тебя от вполне привлекательной бабёнки, ибо спрос на основательных склонных к бурной семейственности мужчин неизменно велик. Какой, спрашивается, дурак будет в таком случае карабкаться, рискуя сорваться в пропасть, если и так повсюду совершеннейшая благодать? С момента как мы перешли в эпоху промышленного производства пищи, ценности изменились необратимо. И телевидение с интернетом не более, чем следствие, ответ на эволюционировавшие в соответствии с новыми реалиями запросы. Объективно, мы всё ещё животные, а любой хоть трижды хищник в зоопарке вполне доволен хорошей миской жратвы в ущерб свободе и даже размножению. Когда человек гарантированно сыт исчезает главная, основная мотивация, в этом смысле современный безработный довольнее индийского раджи, которого могли свергнуть, чью страну завоевать, а то и просто добавить в любимое блюдо хорошенькую приправу из ядовитой быстродействующей дряни, заставляющей умирать в страшных мучениях. Вот и вся история, кому тогда нужна эта победа?
— Интересно, но местами притянуто за уши, — реагировал Николай. — Те же деньги, к примеру, избавляют от кучи бытовых проблем.
— Предположим. Но, к примеру, выдала мне жена поручение и, взяв под козырёк, потащился я на машине к чёрту на кулички за рассадой или ещё какой хреновиной. Так я по дороге, хотя и стоя в пробках, куплю себе шаурму, заем мороженым, посплетничаю с друзьями, да ещё и чипсы под музыку погрызу. Чем не досуг, в то время как мой собрат-победитель, минут эдак десять попользовав хоть королеву красоты, станет усердно высчитывать калории в десерте и не будет знать, чем себя занять, коли тестостерон из него до поры вышел. Это у него зал ожидания, потому что развлечения приелись, и что-то приличное можно найти лишь на выходных, в сезон и на Ривьере, а у меня праздник каждый день, точнее — каждую секунду. По ящику сериалов — завались, в холодильнике — райские кущи, начальник на работе в отпуск или на больничный свалил — халява, восторг на грани умопомрачения. Всё же относительно, у каждого одна и та же ось абсцисс, только богатый и успешный сдвинул себе ноль на добрую сотню единиц правее, но степень, градация удовольствий у него осталась та же. Мне с корешами отпраздновать в бане очередной из бесчисленных юбилеев, что ему с мисс Россия переспать, и там, и здесь — плюс четыре по оси Х, при том что у него, бедняги, обязательных потребностей, которые составляют хотя бы жалкий ноль, в десятки раз больше. Итого у оболваненного пропагандой серенького обывателя, наживающего в офисе геморрой за клавиатурой, в разы больше свободы, времени и доступных удовольствий, чем у молодцеватого подтянутого олигарха, если, конечно, правильно выстроить мировоззрение. Знание — вот, что нас губит, вот, где отрава, и правы отцы нашей пресловутой церкви, вбивающие в узкие башки прописные истины, незачем пытаться узнать больше, чем следует. Простой тебе вопрос, без подвоха: ты счастлив? Можешь не отвечать, то я не знаю, а здешнему алкашу налей стакан этанола, и он тебе совершенно искренне ответит положительно. В этой глуши большинство довольно собой и жизнью гораздо больше, чем ты, образованный ловелас с туго набитым бумажником. Это я так, безотносительно чего-либо, одно лишь стороннее наблюдение, выводов делать не прошу и сам не стремлюсь. Для меня в этом открытии важно лишь одно — далеко не всё так однозначно, как мы привыкли думать. Кто знает, может, я сюда тоже приехал свое личное счастье откопать, только вижу его по-другому, но смысл от этого не меняется.
— Знаешь, одна моя знакомая влипла в подобную историю неприхотливой эйфории, выйдя замуж за молодого прапора. Они жили на территории части, расположенной прямо в Москве, имели от щедрот командования вполне просторную комнату, обеды в столовке и, в общем, всё, что положено. Солдаты честь отдают, живёшь как на курорте, только ведь ей всё равно приходилось хотя бы иногда из этого то ли санатория, то ли лепрозория выходить на свет божий, и вот тут-то и обнаруживалось изрядное убожество такого существования.
— Дай угадаю, это оттого, что ты ей в один из таких выходов попался и между делом, походя, трахнул старую подругу, напомнив несчастной, что есть можно в дорогих ресторанах и не только макароны с котлетами?
— Примерно так, — засмеялся Николай.
— Так что же ты удивляешься, змей-искуситель, совратил несчастную, какое же тут доказательство. А то бы жила до сих пор не тужила, разродились бы плодом законной любви и, глядишь, отхватили бы по прошествии установленного регламентом бюрократического механизма времени вполне приличную однушку: воякам сейчас, я слышал, прямо-таки взаправду квартиры дают. То, что принято называть счастьем — не набор благ, но состояние организма, вот и вся хитрость.
— Но твоё, конечно же, другое?
— Я этого не говорил. Кто знает, не исключено, что стану дружить со стаканом или ударюсь в доходную просветительскую деятельность как один здешний предприимчивый банщик, кстати, тоже отставной москвич. Лупит страждущих веником, причём, по слухам, публика к нему катается всё больше серьёзная, про таких принято говорить — уважаемая, проповедует умеренность да воздержание; эдакий лекарь-миротворец, чуть только семьи не восстанавливает. Промывает желающим мозги за их же кровные, пользуется авторитетом, строится потихоньку, в общем, всё как положено у мужика. Говорят, недолюбливает приезжих, так что даже участковый местный ему обо всех переселенцах в округе докладывает, а после уже глубокоуважаемый Пётр, так его зовут, взвесив объективно все обстоятельства, принимает решение — травить ли нежданного гостя при помощи районных ментов, один из начальников которых к нему тоже катается, или, так уж и быть, оставить до особого указания ковыряться в земле обетованной. Естественно, селекция имеет место быть, только когда дело касается рядовой публики, но другая к нам пока и не заглядывает. Стараниями этого санитара здешних мест тут ни один неславянин поселиться не может — смотрящий, видать, побаивается конфликтов на религиозной или национальной почве, одна ведь повсюду нетерпимость. Гнида, наверное, редкостная, а ведь процветает и, спорить готов, полагает себя чуть не святым. Но ведь тоже путь.
— Куда только, позволю спросить?
— Да кому какое дело. У каждого своя истина; чёрное и белое, правда и ложь, добро и зло — всё ведь субъективно и зависит только от восприятия. Но меня этот мужик, кажется, взял на карандаш. Сообщаю не без гордости, видишь, какая, оказывается, значимая я получаюсь личность. Допивай своё зелье, а я пока заварю чай. Хороший алкоголь — это, безусловно, хорошо, но на одной пьянке далеко не уедешь. Точнее, уедешь, но не туда, потому как уж больно всё оказывается легко, ты не замечал?
— А что же в этом плохого? — Николай хитро улыбнулся, предвидя ожидаемый ответ.
— Должно быть трудно. Иначе смысл теряется, — и, приподнявшись на носках, он открыл полку, из которой на него, в виде более чем убедительного доказательства, сказанного только что, посыпались вперемежку упаковки салфеток, мотки проводов, многочисленные квитанции, приправы во всевозможной упаковке и ещё куча всяческого мелкого хлама, но Андрей лишь молча ждал, пока стремительный поток иссякнет, чтобы достать вожделенную стеклянную банку, где хранил, по собственному выражению, лучшее, что когда-либо произвела на свет Социалистическая Республика Вьетнам. Затем нисколько не смутившийся хозяин оперативно, в несколько заходов, сложил всё обратно, да так умело, что в регулярности проделываемой операции не осталось и малейших сомнений. Утвердившись на чём-то основополагающем, Андрей, как всякая цельная личность, перестал обращать внимания на малозначительные детали, вполне довольствуясь минимальным набором удобств, крышей над головой и сносно отапливаемым помещением. Висевшие по углам провода, древняя обветшалая мебель, вид общей запущенности его не смущали и, хотя он и взялся приводить всё это в порядок, создание уюта явно не входило в список приоритетных задач. Собственность, как уверяют знатоки, вообще дело наживное, а ты попробуй лучше залпом с локтя осушить сто пятьдесят за ПЗД — вот где достойная восхищения молодецкая удаль, не строительству тёплого сральника же, в самом деле, посвящать лучшие годы, всё одно — успеется.
Случается, человек уверится в чём-нибудь до такого остервенения, что приходится окружающим так или иначе поддерживать его в этом начинании. В случае с Андреем это был процесс созерцания горизонта с открытого балкона, потягивая из массивной глиняной кружки зелёный чай. Всё бы ничего, но на улице по причине соответствующего времени года изрядно похолодало, ветер хлестал по лицу и почти мгновенно превращал горячую жидкость в противное едва тёплое пойло, деревянные опоры подозрительно скрипели и вообще вся не очень-то основательная конструкция данного аттракциона грозила в любой момент обвалиться вместе с восторженными наблюдателями. Последнее весьма красноречиво подтверждал тот факт, что к коньку чуть нависавшей крыши был заботливо прикручен хозяином альпинистский крюк, на котором держался порядочной толщины канат. За него и предполагалось в спасительном порыве ухватиться, коли ветхое строение не выдержит буйства раздухарившейся природы. Так проинструктировал его сам хозяин, в подтверждение своих слов повиснув, а затем даже спустившись вниз, будто герой американского фильма про бесстрашных пожарных. Впрочем, откровенной ненадёжностью конструкции многочисленные неприятности не ограничивались. Сидеть подолгу на одном месте, чаще молча, смотреть пустым взглядом вдаль было бы не так скучно, коли перед ними расстилалась бы живописная равнина, излучина реки или ещё какая этносферная достопримечательность, но впереди оказалось лишь уходящее вдаль поле, местами изгаженное заржавелыми, частью выгоревшими остовами бывшей совхозной техники, являя собой пейзаж в духе истинного апокалипсиса. Заканчивалось это кладбище развитого социализма жиденьким берёзовым лесочком, блокировавшим линию горизонта не хуже столичных многоэтажек. Что именно здесь могло вдохновлять, оставалось на совести Андрея, но переубедить его в исключительной прелести вида не было никакой возможности. «Это напоминает о бренности человечества, насколько преходяще всё, что мы делаем. Наша претензия создавать просто смехотворна, ты только посмотри на эти жалкие останки», — Николай понимающе кивал, придумывая, как ему сподручнее раз и навсегда откосить от этих призванных воодушевлять посиделок, ведь по причине исключительной степени одухотворенности мероприятия телефоны полагалось отключать, и сослаться на вдруг образовавшуюся необходимость срочно уехать возможности не было. Приходилось терпеть издевательство, которое напоминало ему стояние в бесконечной очереди за чем-то откровенно ненужным, вроде бельевых прищепок в век химчисток и стиральных машин с сушкой, ведь к ритуалу допускались только избранные, а потому любой намёк на неудобство, холод или, тем паче, сомнение в насущной необходимости своеобразного жертвоприношения на алтарь бессмыслицы оказались бы равносильны жесточайшему оскорблению. Позже он всё-таки научился симулировать простуду, таким образом в половине случаев успешно избавляя себя от почётной обязанности сопровождать философа к малопонятным вершинам, но всё же иногда, отдавая дань обязательному налёту идиотизма, не обошедшего и затерянный в лесах домик добровольного затворника, присутствовал на собственном аутодафе. Естественно, что алкоголь также регламентом не предусматривался, и вообще из списка разрешённых предметов, в лучших традициях госдепартамента США, было исключено всё, что хоть как-то могло скрасить томительное ожидание. Даже книгам не нашлось места в боевом расписании сеансов прямой связи с космосом, требовалась максимальная концентрация без оглядки и на величайшие умы прошлого — сосредоточенный поиск истины не терпел жалких компромиссов, оставаясь глухим к воздействию извне. Скучно, промозгло и в целом отчего-то напоминало поминки, где во главе всего этого милого действа лежал сам Николай, характерным запахом давая знать окрестным микроорганизмам, что в столовку поступила долгожданная биомасса.
Андрей разбудил его через сорок минут, окоченевшего и сонного, но в целом довольного сознанием того, что малоприятная процедура закончилась. То был традиционно финальный аккорд их встреч и, быстро попрощавшись, Николай сел в машину, чтобы почувствовать, сколь удивительно комфортна на самом деле его жизнь, обставленная внушительным набором удобств всех мастей — от дома и автомобиля до призывно раскрытых дверей ресторанов и кафе, помимо еды к тому же заполненных толпами страждущих девушек, мечтающих променять недолгий расцвет юного тела на весьма непритязательный набор материальных благ. Как ни смешно, но проклятый балкон действительно помогал ему взглянуть на своё положение другим взглядом, и, кто знает, может, в основе этой зарождавшейся странной дружбы лежало именно желание контраста, подчёркивавшего очевидные преимущества спокойного обеспеченного существования перед непрестанным судорожным поиском — ещё, кстати, знать бы чего. Снисходительно рассуждая о невесёлом быте столь колоритного фанатика, Николай признавал за ним безусловную оригинальность, искренне желал того, что принято именовать расплывчатым понятием творческого успеха, немного сочувствовал, чуточку осуждал, но зато уж точно не относился снисходительно. Прикоснуться ненадолго к чужому горю тем приятнее, что даёт прочувствовать скрытое многолетней рутиной удовольствие от того, что имеешь, в противовес вечному, далеко не всегда продуктивному желанию получить ещё больше. Чтобы начать ценить — следует прежде всего лишиться, и подобный регулярный опыт давал ему уникальную возможность без каких-либо потерь ненадолго залезть в шкуру потерянного, наверняка испуганного и почти в буквальном смысле обездоленного бедолаги: уникальный, ни с чем не сравнимый опыт, когда, будто выныривая на поверхность, совершаешь долгожданный глоток спасительного кислорода и вдруг с пронзительным восторгом осознаешь, что всё ещё жив. Вопреки трагедиям миллионов смертей — всё ещё дышишь, ужасу повсеместных лишений — процветаешь, кошмару тотальной предсказуемости — продолжаешь надеяться. С последним, конечно, выходило не столь гладко, поскольку для того, чтобы теплилась в душе или ином подходящем сосуде надежда, неплохо бы ещё знать, о чём полагается грезить лишённому воображения законному властелину провинциальной действительности, но это могло и подождать, главное ведь наличие принципиальной возможности, некий воображаемый банковский счёт, дающий возможность в любой момент купить понравившуюся вещь, игрушку или просто увлекательную иллюзию. Убегая от одиночества, томительной ежедневной борьбы за право не сойти с ума, глядя на фатальную безысходность и однообразие русской глубинки, Николай ёрзал от нетерпения, с видом наркомана под кайфом сильными движениями свободной от руля правой рукой массировал голову, загоняя под кожу потоки тёплой пульсирующей крови и бессмысленно улыбаясь, будто ребёнок играючи подсматривал в зеркало заднего вида, откуда взирало на него единственное и неповторимое, милое сердцу отражение безудержно любимого красивого сильного мужчины. В этот момент взмах традиционно возникшего из ниоткуда полосатого жезла заставил его ненадолго забыть о любви и припарковаться у обочины, чтобы после недолгого ожидания в порыве законного уважения к нелёгкому труду сотрудников ДПС протянуть вместе с документами тысячную купюру, которой, он надеялся, окажется достаточно, чтобы свести ответственность за нарушение исключительно к словесному предупреждению. Капитан молча взял документы и, мельком просмотрев их, задал привычный вопрос:
— Куда следуем, Николай Дмитриевич?
— По работе, — быстро сориентировался невнимательный водитель. — Превысил, видимо. Извините, виноват, но уж больно спешу, вот и не обратил внимания, что тут населённый пункт, — стоило ещё раз мысленно поблагодарить Андрея за крепкий зелёный чай, удачно нивелировавший эффект от выпитого и даже, по-видимому, заглушивший алкогольные пары. «Вот и жалуйся потом на чью-то глупую привычку стучать зубами на улице, лично мне это сэкономит порядочную сумму», — чуть не ляпнул он вслух на радостях, когда увидел протянутые обратно документы и, что удивительно, деньги.
— Вы не нарушили: проверяем все приезжие номера. А просто так мы не берём, — и как-то чересчур даже приветливо улыбнувшись, добрый волшебник, только что подаривший сознательному нарушителю n-ное количество нулей в бумажнике, лениво побрёл обратно, а вполне логично усмотревший здесь доброе предзнаменование Николай решил, в качестве благодарности в адрес не оставившей его в трудный момент удаче, равно как и с далеко идущей целью лишний раз показать могущественной Нике, что она имеет дело с широкой натурой, прогулять не меньше половины спасённой её стараниями суммы.
Задача не такая уж и простая, слегка, пожалуй, даже отдававшая шапкозакидательством: оставить за вечер эквивалент тысяче долларов в кассе любого, хоть бы и самого претенциозного заведения, но не привыкший отступать перед собственными желаниями Николай отбросил жалкие сомнения. «Где наша не пропадала, — боевой клич народа, в принципе не готового смириться с наличием в пространстве вселенной хоть одного действительно неодолимого препятствия. — Эх, не было нас на строительстве Вавилонской башни: при помощи лома и матери да благодаря известным свойствам С2N5OH уничтожать любые языковые барьеры», — он не закончил мысль, так как трубку взяла знакомая администраторша заведения, назначенного сделаться стартом блистательной эпопеи безудержного веселья и, хотелось надеяться, соответствующего по масштабам последующего разврата.
Пока любитель сильных ощущений ловил яркие образы, Андрей тихо сосуществовал с окрестной природой. Он видел здесь себя, закономерную эволюцию опытного управляющего, со временем непременно открывшего бы свой собственный клуб, чтобы, разменяв четвёртый десяток, почивать на лаврах, пристрастно интервьюируя стриптизёрш да охаживая молоденьких девушек, и лишнее напоминание того, сколь удачно получилось этого избежать или хотя бы отложить, неизменно радовало. Возраст был его лучшим союзником, вот уж действительно — лучше не придумаешь: не совсем юнец, но всё ещё молодой, полный сил, уверенный в себе мужчина. Втайне, конечно, признавался себе, что эксперимент затеян вовремя и, коли не удастся обрести то самое желаемое нечто, всегда можно будет вернуться на проторенную дорогу и долгие годы затем спокойно и сосредоточенно ползти к успеху, зная, что если и не познал, то, по крайней мере, попробовал в жизни что-то ещё. Аргумент с виду неказистый, но многое из того, что делает человек, обусловлено чем-то схожим, как магниты на холодильнике в виде доказательства путешествий в далёкие не всегда безопасные страны, увлечение экстремальным спортом и так далее — разве не для того тратятся на это время и деньги, чтобы затем удовлетворённо сознавать, а порой и вещать вслух, что «везде был, всё видел, такой вот я». Хорошее время для новых проектов: сомнений — ноль, страхов — число со знаком минус, переживаний — навалом, но все до единого растворяются в подхлёстываемых бурлящим юношеским метаболизмом бесконечных потоках эндорфинов и прочих жизнеутверждающих гормонов. Николай увидел в нём обречённость, но лишь потому, что смотрел со своей колокольни — на взгляд прошедшего и толком не заметившего пик развития усталого разочарованного поклонника наслаждений, его деревенский приятель вытянул билет в один конец, но правда была в том, что старт пока что дан лишь смелому эксперименту, хотя бы с виду это и казалось бескомпромиссным вызовом. Он не стал разуверять его в заблуждениях, всякому предпочтительнее иметь дело с выдуманным согласно текущим потребностям образом, нежели с живым человеком, способным радовать и удивлять, но гораздо лучше умеющим шокировать и разочаровывать. Часто попадались ему на пути такие же вот потерянные, заблудившиеся жизнелюбы, капитаны провинциального бизнеса, вроде бы имевшие всё необходимое и даже гораздо больше, но от того далеко не счастливые. Глядя на них, Андрей впервые усомнился, что прямая дорога — это такой уж правильный выбор, осознал, что проще — далеко не всегда значит лучше, отвергнув привитый далёкой Америкой чуть ли не всей уже планете девиз. За несколько лет работы в индустрии местных развлечений он повидал много лиц: довольных, пьяных, радостных и похотливых, восхищённых собственным благородством, объятых воодушевлением и кокаином, ласковых, удивлённых и смеющихся — но ни одного по-настоящему счастливого. Один только заезжий подвыпивший дурак, избрав его, работавшего тогда барменом, в конфиденты, где-то давно за гранью десятой рюмки прорыдал, что счастье — в борьбе, после чего заблевал пол, оставил щедрые чаевые и уехал, подарив уборщице привезённые, видимо, для так и не явившейся прекрасной незнакомки цветы.
Наивно внимать мнимой прелести человеческой правды, и Андрей теперь искал свою личную, ни на что не похожую, а может, и наоборот, как из под штампа — но выстраданную. Страданий, впрочем, особенных не обнаруживалось, всегдашний позитивный взгляд на вещи сглаживал первые негативные впечатления, он не привык сдаваться и пасовать. Беспутная молодость часто бросала его в глупые переделки, случалось, что он оказывался в другом городе, без копейки денег и каких-либо документов, оставленный на улице случайной знакомой, шутки ради захватившей пьяного весельчака с собой. Проснувшись на лавочке под палящим солнцем, мучимый жаждой, с головной болью и похмельным ознобом, он добирался до вокзала и на электричках, часто с пересадками, возвращался домой: голодный, осоловелый, но неизменно довольный как собой, так и путешествием. И никогда не злой. Потрясающая, глупая, невозможная черта в характере современного человека, бессмысленный атавизм, шутки ради оставленный в нагрузку чересчур сильному организму, дабы как-то уравновесить неоправданную щедрость природы. То, что пришлось ему в первые недели пережить, когда выброшенный будто рыба на берег неопытный горожанин осваивал без посторонней помощи азы науки ведения домашнего хозяйства, у соплеменников принято называть суровым испытанием, в его же понимании больше походило на интересное, хотя и связанное с очевидными неудобствами приключение. Зато с каким удовлетворением констатировал он преодоление очередного препятствия или окончательное покорение неподатливого инструмента, коими, как выяснилось, изобилует быт деревенского жителя. Таким характерам вообще не свойственно отчаяние, а недостаток проблем их только размягчает и делает слабее, в то время как перед лицом опасности они мобилизуются, являясь миру во всей красе. Никогда не унывать — фраза будто выдернутая из глупого фильма с незамысловатым сюжетом, но Андрей искренне не понимал, как может быть иначе. Отчасти то была причина его перманентного разгула, ибо никакое суровое похмелье, необходимость рано выходить на работу, пустые карманы, ставшие почти обязательным атрибутом всякого порядочного утра, не могли сломить его волю к жизни, заставить умерить пыл, сбавить обороты и в целом хоть как-то погасить бившую через край энергию. Потому и все неурядицы сельского быта отлетали от него будто дробина от трёхметрового африканского слона, а бросивший пить он и вовсе превратился в вечный двигатель, поскольку исчезло последнее, что наряду с гротескной неумеренностью сдерживало давно искавший выхода порыв. Быть может, именно подсознание загнало его в далёкую одинокую избу на окраине привычного мира, стараясь заглушить в нём ненужную, совершенно излишнюю волю к победе там, где всё и без того готовилось со временем капитулировать. Этот типичный для ушедших поколений нескончаемый поиск подходящей сложности задачи, к которой можно приложить бурлящую внутри силу, оказался ненужным в третьем тысячелетии, где тон задают умеренность и граничащий с добровольным оскоплением покой, а потому требовалось заглушить, зарыть, спрятать в земле беспутную яростную силу, дать ей уйти в пустоту, будто на жар раскалённой докрасна каменки обрушить сквозь открытое окно всю безграничную мощь атмосферы. В борьбу за выживание с декабрьскими сумерками, когда световой день еле проглядывает сквозь бескрайнюю пелену тусклого серого неба, да и то на несколько жалких часов, где постоянно льёт то ли дождь, то ли снег, а всё пространство за окном превращается грязное сырое месиво, откуда не убежать в ярко освещённый холл любимого заведения, полного добрых знакомых, готовых составить компанию и помочь развеять нахлынувшую грусть. Вот куда должна была уйти эта сила, завязнуть в распутице подобно гусеницам танка непобедимого Вермахта — бессильного перед лицом ярости русской природы.
Но вышло иначе. Противостояние открыло внутри новые, доселе покоившиеся на неизведанных глубинах резервы, и нахрапистая, не привыкшая отступать натура породила силу духа, поставившего своей единственной целью поиск неизвестного. В каком-то смысле хитрый маневр сознания удался, выбрана была невыполнимая в принципе задача, вот только усердию покорителя неизведанных пространств суждено было затянуться, превратив невинное увлечение в страсть, а затем и в фундамент поспешно сформированного под растущие потребности мировоззрения. Андрей теперь желал хоть умереть всеми забытым ничтожеством, лишь бы только познавшим ту самую, вечно ускользающую, невнятную и противоречивую или вовсе отвергнутую и поруганную — но истину. «В жизни нет ничего, что стоило бы по-настоящему ценить», — очередной, вполне ещё невинный и лишь слегка претенциозный вывод одинокого философа, которым тот огорошил поперхнувшегося вином Николая, приведя гостя в буйный восторг. Подхлёстываемый напитком с берегов Роны, маэстро отшельник приступил к основой части многообещающего концерта.
— Есть контакт, — вытерев рот благоразумно привезённой с собой салфеткой, он не скрывал охватившей его радости. — Иными словами, понеслась. Честно говоря, я до конца всё-таки не верил, что ты дозреешь. Но опосля такого рода высказывания, что называется, сдаюсь на милость победителя. Может, поведаешь, что же ещё родилось под этой милой черепной коробкой, покуда я бессовестно прожигал очередные два десятка ценнейших своей неповторимостью дней.
— Привези в следующий раз для меня этого вина, — указал Андрей глазами на стоявшую бутылку. — Раз ты в собственном штатном расписании мне назначил роль шута, то по крайней мере я хотел бы получать за неё достойное вознаграждение. Так мне кажется справедливым, — что-то новое появилось в том, как это было сказано. Может, тональность или манера речи — плавная, но при том будто увесистая. Ему хорошо знаком был этот стиль, так говорил он сам, увлекая за собой очередную пассию. «Вы позволите?» — вроде бы спрашивая разрешения, и даже соответствующая интонация завершала короткую фразу, но обоим было ясно, что это лишь дань привычным условностям, за которой не стоит ничего. Кто бы знал, что это подходит не только для подгулявших клубных девах.
— Запросто, — не уподобляться же всерьёз тем самым девкам, включая режим пошлого кокетства. — Так как насчёт истории?
— Будет вино, будет и история. Местная пьянь ко мне в гости наведывается временами, у них та же логика, но я им, знаешь, отказал: если что и наливаю, то одного лишь чаю. Ничего, свыклись. А я вот как-то не хочу кого бы то ни было забесплатно развлекать. Да и уж кому не привыкать, так это тебе — сомневаюсь, что наши бабы любят претенциозного самовлюблённого москвича просто так. Заметь, я не прошу райский пляж на краю света с пальмами и белым процеженным через сито песочком, сойдёт и что попроще.
— Сказал тоже — попроще. У меня специально за этим вином сотрудник из офиса одним днём во Францию летает. Набивает под завязку два чемодана и обратно: тридцать килограмм за вычетом веса бутылок — это, поверь мне, не так уж и много. В общем — винный погребок организовать тут не смогу, но с собой и дальше привозить буду. Такой вот оголтелый получается компромисс.
— Ну и сволочь же ты, — Андрей вдруг рассмеялся так искренне, что можно было принять всё только что сказанное за шутку. А можно было и не принимать. Наученный жизненным опытом, Николай выбрал последнее. — Кстати, по-моему, в этой ситуации с деревенскими нет ничего удивительного. Человек готов и хочет быть лишённым собственной воли, и чем он несчастнее, тем отчаяннее в нём это желание. Успешный, или так называемый успешный, ещё может поверить в способность обходиться без высшей или просто чужой направляющей длани, но покуда ты «как все», и запросы у тебя соответствующие. Обрати как-нибудь внимание на любую группу людей, хотя бы туристов, движущихся за гидом. Я беру этот пример, так как в данном случае ярче всего проявляется подсознание: идёт себе любитель полюбоваться красотами, целиком поглощённый созерцанием глазеет по сторонам, слушает занимательную историю и не обращает внимание на мелочи. Так вот, принадлежность к множеству, во-первых, даёт им уверенность: и самый деликатный европеец, в обычной жизни услужливо уступающий дорогу здесь, будет переть нагло и где-то даже агрессивно. Всё потому что наша общая цель большинства, воспринимается им как более важная, чем твоя отдельная, а значит и потесниться, пропуская толпу, должен не кто иной, как ты. Но это только на поверхности. Смысл на деле гораздо глубже. Он считает себя правым. Именно оттого, что лишён в данный момент личности, ничего не решает сам — ему ведь указывает путь более умный, авторитетный, знающий и образованный. Подумай, что легче отстаивать: свою, противоречащую окружающим точку зрения или идеологию большинства? Второе, потому что сомнений меньше. Много людей умерло во имя чего-то личного, своего… а сколько миллионов полегло за веру, отечество, равенство, братство и так далее. Приносить жизнь на алтарь свободы глупо, поскольку прежде всего противоречит этой самой идее, но какие только муки не принимали люди во имя мифического будущего освобождения от гнёта: завоевателей, иноверцев, чужеродных монархов. Человеку не нужна свобода личности, вот почему в демократичном обществе, которое по логике должно видоизменяться в угоду желаниям большинства, нерушимы идеалы семьи, брака, а церковь до сих пор очень сильна. Основу мы всё равно ждём навязанную. Бордели — да, погулять и оттянуться — пожалуйста, но с тем, чтобы непременно затем вернуться под крышу домашнего очага. Зачем эти добровольные ограничители, разве трудно было бы обществу переварить новый императив совместной жизни за вывеской красивой идеи, где, к примеру, союз лишь духовный, а грешная плоть может гулять себе сколько вздумается. Не будет такого: семья — это якорь, тормоз. А вера — это аксиома. Непогрешимая константа, на которую, будто пространство на чёрную дыру, нанизывается всё остальное.
— Предположим, но разве я виноват, если, скажем, родился и с молоком, что называется, матери впитал единственно верное учение?
— Если ты родился калекой или уродом, страданий на твою долю выпадет изрядно больше, но разве ты в этом виноват? Нет никакого общего старта, жизнь — не соревнование по единым для всех правилам, такова природа бытия, которую мы должны принять как данность. Да и не может быть ничего «единственно верного» в контексте веры, а по мне так и вообще нигде.
— Вот это интересно. То есть Земля вращается вокруг Солнца — только миф? Не смею настаивать, но вроде как научно доказанный факт.
— Не поспоришь. А чуть раньше наука уверяла, что всё наоборот, а ещё раньше Земля была плоской и стояла на трёх китах, гигантской черепахе и тому подобной ерунде. И тоже всё было очень даже научно доказано, записано в умных книгах и в масштабах тогдашнего мира растиражировано. Речь идёт лишь о текущем восприятии действительности на уровне имеющихся знаний. Готов поспорить, что лет через двести наши законы физики и прочие аксиомы будут считаться порядочной ересью. В основе познания лежит бесконечность — вот, кстати, ещё один из занимательнейших секретов мироздания: мы способны лишь описывать, не достигая природы вещей. Возьмём твою солнечную систему и планеты, которые вращаются под действием силы тяготения. А что это за сила, чем она вызвана: почему тяжёлое притягивает лёгкое, а не отталкивает? То, что спрыгнув вниз головой с крыши, непременно размозжишь себе башку — знали и до Ньютона, который лишь описал происходящее и дал ему название, но в суть процесса никто так и не проник. Ни одно, ни единое из явлений мы не способны по-настоящему объяснить. Мы лишь констатируем факт, убеждаемся, что он имеет силу общего правила, по крайней мере, насколько можем это видеть, и радостно заявляем, что очередная неизвестность успешно покорена могучими учёными. Ложный, бесперспективный, тупиковый путь. Любой буддийский монах, изнуряющий себя всем чем ни попадя для скорейшего перехода в нирвану, имеет шансов в результате какой-нибудь замысловатой галлюцинации приблизиться к истинному познанию больше, чем вся современная наука вместе взятая. Кто умнее — не образованнее, а именно умнее: выпускник престижного американского вуза, сколотивший первый миллион, ещё не перешагнув четвертак, или нищий индус, научившийся радоваться, улыбаться в десятки раз чаще и наверняка знающий, что после смерти его ждёт новый цикл? Не задавая себе вопрос, на чьём месте ты предпочёл бы оказаться, попытайся оценить объективно. Ты, гордый сибарит, любитель наслаждений, должен всё-таки признать, что тот, кто получает их больше ценой меньших усилий — куда как талантливее своего, казалось бы, старшего брата.
— И что, нам теперь побросать всё и заниматься дауншифтингом?
— Отнюдь. Тем более что любому из нас уже поздновато ломать мировоззрение. Я о другом: развитие, даже прогресс, возможен в нескольких, подчас диаметрально противоположных направлениях. Можно научиться производить электричество, осветить улицы, дать тепло в замёрзшие дома, утопить страну в блеске неона, силой медицины растянуть жизнь на столетие. А можно ночью просто спать, не лезть туда, где паршивый холодный климат и научиться не бояться смерти. Нас такой путь, безусловно, смущает, хотя бы потому, что слишком простой, и в этом тоже есть своя несомненная сермяжная правда. Речь сейчас не о том, как правильно. Но верное решение не всегда одно.
— Предположим. И какое всё это имеет, не знаю, сугубо практическое применение?
— Да назови хоть прикладное. Вот, навскидку, номер раз: если я сижу в этой дыре и мне это даёт больше, чем тебе вечная погоня за удовольствиями, то не исключено, хотя, впрочем, не настаиваю, что дурак из нас двоих не обязательно я.
— Резонно. Вот только здесь не Гоа, вместо моря — заброшенные поля, любой, а не только живописный, закат не часто разглядишь за вечно хмурым небом, да и вокруг не улыбающиеся лица мудрых индуистов, а похмельные рожи выживших из ума алкашей. Что-то не сходится, или ты существенно южнее планируешь перебираться?
— Нет, с чего вдруг. Никто и не говорил, что их путь мне ближе. Я вообще против убогого критерия плюс-минус в любом его проявлении: хуже или лучше, добро или зло, верно-неверно. Есть одна только цель, а всё остальное надумано.
— Ничего себе так приехали, — усмехнулся, не выдержав, Николай. — А если для достижения твоей цели потребуется убийство? Не слишком хорошо для противной, так сказать, стороны, тебе не кажется?
— Если принять как данность тот факт, что после смерти нас ждёт забвение… а кто может сказать что-нибудь утвердительное на этот счёт? Может, там и правда райские кущи, так не гуманнее ли будет отправить несчастного или несчастную туда пораньше? А если наличествует ещё и ад, так вообще делаешь тогда одолжение, не давая жертве грешить лишнего и увеличивая шансы на попадание в царствие небесное. Всё та же повторяющаяся ситуация: ничего доподлинно не зная, мы, тем не менее, устанавливаем себе повсюду границы. Лев, отбивший у более слабого сородича львицу, передушит всё его потомство; ты всерьёз станешь обвинять хищника в злонамеренном преступлении? В природе ведь нет добра и зла, там есть лишь необходимость — та же самая цель, но упрощённая отсутствием сознания.
— Вот именно — сознанием. У животных его нет, хоть здесь ты, надеюсь, не будешь спорить?
— Хорошо, но тогда как быть с убийством, предположим, грудного ребёнка? Сознания у него тоже нет, ничего младенец не понимает, и разве гуманнее в таком случае лишить жизни взрослого человека, осознающего происходящее? Что трагичного в смерти ребёнка? Это же не смерть личности!
— Ты, по-моему, совсем с катушек поехал.
— И снова не угадал. Просто на наглядном примере попытался тебе объяснить, что там, где на фоне полнейшего незнания имеет место ось абсцисс, а на ней плюс и минус, есть известный простор для казуистики. Так же неоднозначна и вся шкала ценностей, потому что в принципе не может быть никакой шкалы. Не думаешь же ты всерьёз, что я собираюсь проповедовать насилие? Конечно, нет, мысль не то что об убийстве, а о причинении боли ребёнку во имя чего бы то ни было для меня неприемлема, но дело здесь только во мне, таково моё мировоззрение, если тебе так понятнее. А тот, кто верит в эту проклятую точку отсчёта, сегодня ужаснётся, а завтра, когда очередные отцы-основатели снова решат, что всякий индеец есть существо низшего порядка, возьмёт автомат и перещёлкает детишек, чтобы обменять скальпики на причитающееся удачному охотнику вознаграждение.
— Но у маньяка, возомнившего себя вершителем божественной воли, есть такая же цель, с ним как прикажешь в соответствии с твоей философией поступать?
— Никак не прикажу. Не моё это дело. Сам таким не сделался, и то неплохо. Если бы каждый больше думал о том, чтобы самому не превратиться в скота, чем об искоренении зла вокруг, сдаётся мне, неплохо было бы жить. Да у нас каждый второй не убивает да не насилует лишь из боязни наказания, какая уж тут философия. И, кстати, с чего ты взял, что я претендую на роль того, кто имеет ответы?
— Не знаю, но тогда зачем все эти проповеди среди местной алкашни?
— А может, это я у них чему-нибудь учусь…
— Из горла пить?
— Не обязательно. Да и сам умею неплохо. В нашем обществе имеется целый пласт людей, не способных принять существующий порядок вещей. Далеко не все из них ленивы, многие просто не видят смысла идти проторенной унылой дорогой. Пьянство, но прежде всего как способ перейти в состояние абсолютного забытья, а не ради удовольствия, — наша тысячелетняя традиция. Хотя бы временно, но уйти от обрыдлой действительности. Тоже путь, эдакий буддизм с поправкой на, как ты правильно заметил, гораздо менее живописное и приспособленное для нормального существования окружение. Сюда же добавь и фатализм, ведь благодаря ему мы издревле не лучшие вояки, но превосходные солдаты, и всё уже кажется не столь однозначным.
— Андрей, дорогой ты мой, да они с утра за стакан мать родную продадут.
— Мать — это да, пожалуй, но есть и у них что-то нерушимое. Впрочем, не претендую на истину, мне интересно — я смотрю. Надеюсь, что окажется ещё и полезно. В конце концов, не трудолюбивых же бюргеров отечественного розлива изучать!
— Смотри, пришьют тебя как-нибудь.
— Могут, конечно, но почему-то кажется, что не станут. Злой человек вряд ли махнет на всё рукой и окунётся с головой в пьянку, тут нужен другой характер. Два друга-собутыльника запросто дойдут до поножовщины, но много ты знал случаев, когда хронический алкаш, хотя бы и умирая с похмелья, совершил какое-нибудь тяжкое преступление? А ведь ломает его не меньше, чем наркомана. Так почему ты всё-таки не женился, не завел детей? — Николай даже вздрогнул от неожиданности, так резко переменил Андрей тему.
— Семья для мужчины — это добровольное, к сожалению, чаще досрочное признание поражения, — тем не менее охотно ответил он. — В своё время это меня очень занимало, и пришёл к таким вот неутешительным выводам. Не могу я, не должен хотеть оставлять потомство до тех пор, пока не сделал всё, для чего появился на свет в принципе. По этой причине лично я не считаю пока свою ДНК достойной распространения.
— Ни за что не поверю, что ты, — Андрей поставил ударение на местоимении, — руководствовался чем-то подобным. Скорее банально не хотелось менять устоявшийся образ жизни, и, как обычно, выдумал себе целую теорию.
— А хоть бы и выдумал. При том что всё именно так, как я говорю. С моими доходами заиметь домработницу не проблема, супруге можно напеть про навалившуюся массу дел — частный бизнес, известное дело, штука непредсказуемая, и все довольны. Знай себе, поглядывай, как сын растет. Не слишком обременительно, местами весело и, к тому же, исключительно похвально.
— И тем не менее.
— Да, и тем не менее. На хрена мне это? Выкладывать фотографии с восторженными откликами в стиле: «Ой, посмотрите, мой Вася сам первый раз пошёл». Они все когда-нибудь ходить начинают, он же не Нобелевскую премию по физике получил. Не хочу, может, боюсь превратиться в типичного якобы довольного жизнью папашу. Кроме шуток, на них же смотреть жалко: баба после родов разжирела, растяжки на животе у неё появились и целлюлит, за три года непрекращающегося ора этого спиногрыза какая угодно любовь угаснет, и остаёшься ты не просто у разбитого корыта, но ещё и с кучей пожизненных обязательств. Всех желаний у тебя — вчера ещё ведь красивые женщины влекли, и не то чтобы совсем безуспешно за ними ухаживал, это нормально — выспаться да пивка холодного попить с друзьями вдали от опостылевших близких. Опять же, скорее всего, навесят молодому отцу кучу обусловленных равноправием полов обязанностей: то есть зарабатываешь ты один, но в остальном ребенок-то общий, будь любезен и подгузники менять, и спать укладывать, и на руках качать, если среди ночи крик подымет. Да, спать в отдельной комнате никак, это же чистой воды оголтелый эгоизм, и кому какое дело, что тебе в семь утра выезжать на работу: ей же тоже вставать, правда, никуда при этом не идти, разве что в парк с коляской погулять да повозиться с малышом под нескончаемые сериалы. А то и маму, сиречь милую сердцу тёщу, можно из Запердяйска выписать и к воспитанию привлечь, а вдвоём-то они тебя точно ушатают до состояния послушного безропотного добытчика. Подвох в том, что с женщиной нельзя играть по правилам — она терпеливее, жёстче и потому сильнее, обязательно рано или поздно сломает, хотя бы первая об этом и пожалела, и если раньше ты мог уйти, психануть или оплеуху в воспитательных целях отвесить подруге жизни, то с матерью своего ребенка этот фокус уже не пройдёт: либо бежать совсем, либо терпеть. Заведомо проигрышная комбинация.
— То есть выхода никакого?
— По сути, да. Если мы говорим про среднестатистического мужика. Понятно, есть особи с характером, такие задавят кого угодно, но их единицы и, честно признаться, себя к ним не отношу.
— Отчего вдруг столь невысокого о себе мнения?
— Понимаешь, я человек привычки, так сказать. Предложи мне вписаться в авантюру вроде декабристов — я, может, и соглашусь, но только чтобы в случае провала меня из тёплой уютной кровати — и непосредственно к стенке. Минимум следствия, дознания, от силы неделю в изоляторе, постановление революционной тройки и — привет, отправляемся к праотцам. Жизнью рискнуть — пожалуйста, образом жизни — никогда. Ты мне именно тем и понравился, что не испугался. Я, чего уж тут врать, не смог бы. На тебя глядя ещё куда ни шло, но чтобы сам, наплевав на всё, и в пугающую неизвестность — увольте. А ведь, по сути, какая ерунда всё, что я сейчас имею. На доход от сдачи одной, подчеркиваю, одной моей квартиры можно припеваючи жить у моря в Латинской Америке или Азии. Тепло круглый год, мопед под задницу — и пошёл гостить по миру: год там, пару лет здесь. Никаких проблем, голова пустая, всё, что нужно сделать — это не увлечься совсем уж мощными наркотиками и найти хоть какое-нибудь занятие. Лучше всего, конечно, читать да изучать языки, но вполне допускается и более тривиальное: обосноваться надолго где-нибудь в тусовочном месте и организовывать желающим соотечественникам то, что в России именуется качественным отдыхом. Я не говорю, чтобы совсем помирать от безделья в лучших традициях дауншифтинга, но всё-таки что-то делать, к чему-то стремиться, особенно — если к самообразованию.
Представь, каково это: выучить древнегреческий только для того, чтобы перечитать в оригинале «Илиаду». Не для карьеры или ради признания заслуг, а просто так, без всякого прикладного смысла. Только здесь, по-моему, и сказывается настоящий человек, homo sapiens, разумный, когда знание есть самоцель, и потраченные на занятия три часа в день ничего ровным счётом не изменят, но лично ты станешь умнее. Быть вечным студентом, когда можешь стать вечным беззаботным тусовщиком, — вот где характер, пытливый ум и не зря потраченные годы. А всё остальное, включая служение прогрессу, делу мира и здравоохранения, не стоит и минуты времени, которое, не следует забывать, имеет свойство в один прекрасный день окончательно иссякнуть.
— Как-то мы неожиданно ушли от темы брака, и, думается мне, не зря. Согласен с тобой на все сто, жизнь — это не движение, но прежде всего познание. Странно только, что мы оба, совсем к тому же разными путями, но пришли к одному и тому же. Кстати, отчего тогда не пошёл столь очевидно прямой дорогой?
— Ленив. Обленился за последние годы. Безделье талантливого человека стимулирует думать, а обычного развращает. Мой случай, к несчастью, последний. Теперь не то, что несколько часов в день, раз в неделю не высижу за зубрёжкой и поделать с этим ничего уже не могу. Потому что не хочу. Мне вроде серенько так, по большей части скучновато, но всё-таки и неплохо при этом. Не скажу, что хорошо, врать не стану, но вполне себе даже терпимо. Жизнь проходит бесцельно, есть грех, но, кто знает, может, буддисты не такие уж дураки, и уметь спокойно наблюдать, как тает одно за другим десятилетие и есть высшая правда. Или как лучше сказать, ты ведь у нас мастер по части дефиниций.
— А прогадать не боишься?
— Боюсь, конечно, кто же такого не испугается. Только лично я уж лучше прогадаю, сидя на диване, чем вкалывая сутки напролёт ради чего-нибудь такого откровенно великого.
— Не так уж и глупо, если присмотреться. А здесь что ищешь, последний шанс?
— Не стоит драматизировать, шанс — да, но по части последнего — абсолютно не согласен. Какие наши годы, ещё сто раз успею всё перепробовать.
— Так уж и сто? — грустно улыбнулся Андрей.
— Вот умеешь ты настроение испортить. Понимаю, что немного осталось рыпаться, но теперь хотя бы с умом к процессу стал подходить. Это тебе не беззаботная молодость, когда часы существуют только в виде симпатичного аксессуара, каждый день ценить стал, мудрее, надо думать, сделался. Только знаешь что, — Николай усмехнулся невесело, — вот как эту глубокую истину понял, всё только быстрее завертелось. Вроде нет пятидневки; чёткое осознание того, что пришла пора со всей, так сказать, ответственностью подходить к удовольствиям. То бишь, если ужин, то вкусный, с хорошим вином и, по возможности, не менее впечатляющим видом, путешествия — безо всяких ненужных экскурсий и просмотров шедевров зодчества, девушки — только те, от которых дыхание в иные моменты обрывается, друзья, что меня ценят или хотя бы понимают — кстати, таковых в результате не нашлось ни одного, никаких бытовых мелочей, комфорт, что называется, под ключ, всё в лучшем виде, а толку на выходе — ноль. Как пелось в одном произведении глубоко интеллигентного автора: «Задолбала эта метаморфоза».
— Чего удивляться, сам себя загнал, менять ничего не хочешь и при этом удивляешься, отчего это так бестолково всё получается.
— Не просто удивляюсь, прошу заметить. Негодую искренне, какого чёрта эдакая несправедливость на голову достойнейшего из смертных. Я ведь так много сделать могу, умею, опять же, немало, от всей души люблю человечество, а особенно одного его скромного представителя, чувствую призвание, жажду работать, начать даже временами пытаюсь, но на деле выходит, что жажда — есть, а вот непосредственно с работой всё далеко не однозначно, — он вроде начал шутить и кривляться, даже изобразил некую гримасу на лице, но чем дальше продолжал, тем более делался угрюмым и злым. — Так, спрашивается, какого дьявола или ещё какого высокого начальника, всё так глупо. Дайте мне, нет, вот ты сейчас вынь да положь рецепт, а лучше сразу лекарство, как это прекратить, снова почувствовать во всём смысл, хотя нет, плевать, чего уж тут: снова почувствовать себя хорошо. Ведь никто, повторяю, никто не хочет ничего другого, и вся эта ваша так называемая вера служит той самой единственной цели — чтобы не в желудке или ещё каком полезном органе, но в мозгу отпечаталось навечно: «Жизнь прекрасна». А там пусть будут сотни «если», «при условии» и «когда»: по головам пойду, но добуду заветное благополучие, которое есть на поверку одно лишь спокойствие и больше ничего. От сознания того, что всё правильно, что так и нужно, а, точнее, что по-другому нельзя: запрещено, и в наказание за инициативу — костёр и вечные муки ада в довесок. Забери свободу выбора у человека, и он будет тебе благодарен. Пусть решает — что есть, как носить, куда ездить и с кем спать, но в главном, в том самом, не давай ему и капли воли, иначе сойдет с ума бедняга, я лично сойду, потому что как же это тяжело. Я требую, чтобы мне дали единственного непогрешимого бога, и знать не хочу, что это всего лишь иссохший деревянный истукан. Я ему детей в жертву приносить стану, хоть бы даже своих, если очень потребуется, но только оставь тайну, не тронь её, не смей, — глаза Николая горели будто у помешанного. — Дай и бери за это что пожелаешь: жену мою, любовницу пользуй, роптать не стану, тебе, его ставленнику, можно всё, ненавидеть или мстить потребно такому же дерьму как я сам, а не высшему, осенённому божественным светом непогрешимому существу, на которое и смотреть нельзя иначе как подобострастно. По боку монархии и прочие диктатуры, не хочу гордиться королём или вонючим императором, теократия — вот единственно возможное устройство мира. Поверят, захотят поверить, а тех, кто усомнится — заставь, и все будут довольны, а за недовольными следи, чтобы не портили воздух, и здесь будь исключительно беспощаден, ведь счастье человечества на кону. Как я хочу так жить, так умереть, разве это не прекрасно? — он вдруг замолчал, уставившись взглядом в Андрея, и просидел так несколько бесконечно долгих минут.
«Что происходит в этой голове, и как, оказывается, непредсказуемы люди. То есть, наоборот, абсолютно предсказуемы — всем нужно одно и то же: вот сидит перед тобой не самый глупый из них, а куда занесло. Много, слишком много эмоций, но в одном прав безусловно: рецепт один. Неужели так просто? Да, именно так», — ответил на свой вопрос Андрей и, будто стараясь не выдать своих мыслей всё также пристально смотревшему на него собеседнику, отвернулся в сторону. Николай как проснулся: медленно потёр руками лицо, выпрямился на стуле и, видимо, смутившись, проговорил:
— Что-то я уж больно дал волю фантазии. Наболело, выходит. Без обид?
— Какие могут быть обиды: если не помнишь, ничего оскорбительного ты не сказал.
— Ну вот и славно, — он окончательно пришёл в себя и потому спешил переменить тему. — Тогда расскажи, чего ты в образцовые родители не записался?
— Смеёшься… Напомнить, чем год назад занимался? Какое уж тут отцовство. Зима в голове и больше ничего. Вакуум и, кстати, то самое абсолютное спокойствие, которого тебе так не хватает. У таких, каким я недавно был, свой бог, посимпатичнее и столь же непогрешимый — они сами. Молиться отражению в зеркале куда как приятнее, чем сомнительного происхождения иконе, да и ошибиться намного труднее. Так что верить им совершенно незачем, а двум богам, известное дело, служить никак не возможно.
— Им-то как раз больше всех и нужно, — задумчиво проговорил Николай. — Только странно, почему ты этого не понимаешь.
— В каком смысле?
— Невежественность соображает не хуже нашего брата. В наличии бога — кайф особенный, а они по этой части ещё какие мастера. Исключительный, потому что бесплатный. Круто обдолбаться дорого, но девочки восхищённые смотрят и друзья менее удачливые завидуют, поэтому того стоит. А тут халява, и то же топливо для самолюбования и тщеславия, так же дамы чепчики бросать станут, даже ещё сильнее. Посредственности вера ближе: у них мозг не замусорен лишней информацией, поэтому они лучше умеют чувствовать. Искренне, ярко, хотя часто и недолго. Лучшая песня о любви у всё того же воронежского интеллигента, там где: «Сигарета мелькает во тьме». Она как обнажённый нерв, чувствительный до предела — простая и грубая, но чрезвычайно сильная эмоция русского мужика, на фоне которой грохот пастернаковских башмаков и слышен не будет. Накокаиненный поэт с утра, страдая похмельем, видеть не захочет вчерашнюю музу, его вдохновение минутно оттого, что мелко, поэтому он и спешит увековечить его на бумаге. А наш парень встанет, жахнет утреннюю, поставит, если понадобится, зарвавшейся подруге бланш под глазом, тут же нагнёт любимую зазнобу, всадит ей хорошенько и пойдет воевать. Чтобы обязательно вернуться: похоронкой или победителем, но всё к ней же, потому что любить по-настоящему можно лишь один раз.
— Звучит красиво, — Андрей сжал губы в презрительной ухмылке. — Откуда у вашего брата столь извращённое представление о простом народе? Толстой, наверное, виноват: наплёл сказок, а сам предусмотрительно умер, не дожидаясь пожара мировой революции. Как выходец из самого что ни на есть рабочего класса, так и быть, открою тебе глаза. Этот мужик, прямолинейности которого ты дифирамбы поёшь, будет похитрее нас с тобой вместе взятых. У него свой интерес, и его он никогда не упустит. И немца он бьёт вследствие причудливого сочетания беспощадного заградотряда и бесплатного спирта; ну и вообще: надо же куда-то пар выпустить.
— Раб не способен на такой подвиг.
— Где только выражений таких нахватался, телевизор же вроде не смотришь. Кто говорит о рабе, двести пятьдесят миллионов в узде насильно не удержишь. Нам всегда хотелось царя-батюшку, на деле ведь Романовых лишь сменила новая династия покрепче, и благодарный обыватель поспешил встать на карачки. Мы любим сильную жёсткую власть, как азиаты до сих пор любят своих королей и генсеков, это вопрос ментальности, а не образованности. Товарищ Жданов и его сыто-пьяный в центре умирающего от голода Ленинграда обком немыслимы западнее Немана, даже когда пол-Европы уже под нами. Прага и Будапешт восставали из-за куда меньшей ерунды, хотя уж какие они вояки. Кстати, мы отвлеклись. Обрати внимание, какая интересная возникла ситуация: профессорский сынок уверен, что веру рождает чувство, а вчерашнее быдло полагает, что она приходит лишь через знание.
— Пожалуй: везде хорошо, где нас нет. Какие, лучше расскажи, на селе новости.
— Сплетни, ты имеешь в виду? Этого дела у нас до чёрта. У соседа через два дома баня полгода назад сгорела. Как раз в тот вечер топили да ещё и выпили порядочно, но, ясное дело, подозрение исключительно на поджог. Завистливый враг не дремлет, и не удивлюсь, если так оно и порой и бывает. Случается, что какой-нибудь давний собутыльник, что там парился, и запалит, желая восстановить попранную справедливость — у него же бани нет.
— Это твоя версия или погорельца? — Николай любил слушать незамысловатые деревенские истории, а рассказчиком, когда не рассуждал о чём-нибудь вопиюще духовном, Андрей, без сомнения, был хорошим.
— Исключительно моя. Дело в том, что мужик он гордый и, следственно, чересчур обидчивый. Причём на свой особенный манер. К примеру, расколоти ему кто из гостей спьяну посуду — не скажет ничего: дело житейское, бывает, но в то же время за сказанное ненароком лишнее слово наутро перестанет даже здороваться. Иногда создаётся впечатление, что чуть только не специально ищет повода раздуть конфликт: за десять лет со всеми вокруг успел перессориться, и это при том, что человек исключительной доброты и радушия. Вот как такое может сочетаться?
— Может, неоценённым себя чувствует, — вставил Николай. — Но это я больше так, для поддержания разговора, так что дальше-то?
— Дальше было проведено расследование и методом дедукции, на основании неопровержимых доказательств в виде наличествовавших ранее серии недобрых взглядов установлен виновный.
— Дай угадаю, и последовало соразмерное наказание?
— Вот ты болван, какое же это наказание, если соразмерное: тут никакого урока обидчику, равно как и удовольствия обиженному. Возмездие должно быть нелинейным, чтобы никаких «око за око» и прочей жидомасонской толерантности: изощрённый ум русского крестьянина не опустится до столь откровенных банальностей.
— Давай не тяни, басенник.
— Уже-уже. Итак, куплено было сорок мешков цемента, не шучу, именно столько, то есть две тонны, доставлено, не привлекая внимание, во двор, и однажды поздним вечером, когда беззаботные соседи уснули, всё это дело вместе с песком высыпано в септик, то есть отстойник для канализации, где, понятное дело, скопилось n-ное количество воды. Смесь тщательно перемешали и оставили затвердевать. К утру схватило намертво, превратив колодец в аккуратный бетонированный цилиндр, исключающий любую возможность цивилизованного испражнения. Теперь главное: пожар был весной, но беспощадную вендетту заботливо отложили до зимы, когда морозы прихватят землю и копать новую траншею будет уже невозможно. Мёрзлую почву лопатой не возьмёшь, разве что экскаватором, но это дорого и к тому же эдакая махина снесёт при заезде половину огорода с теплицами и курятником. Мне думается, в данном случае вначале разработан был план изощрённой мести и лишь затем подыскали под него подходящую жертву. Представь, если такую энергию направить на созидание, в какой прекрасной и благоустроенной мы жили бы стране.
— Не отвлекайся, по твоей довольной роже вижу, что это не конец истории.
— Что правда, то правда. У истории этой даже не конец, а прямо-таки венец. Пострадавшая сторона, видать, ни умом, ни сообразительностью, а уж тем более выдержкой не отличалась, и потому ответная реакция последовала немедленно, то есть следующей же ночью. Спалили дровяной сарай. Как непосвящённому объясняю: ущерб невелик, там всего-то было кубов пять, это тысячи четыре, видать, совсем беда с воображением у бедняги, коли чуть что хватается за канистру с бензином и зажигалку. С другой стороны, расчёт верный: здесь всё-таки незначительное причинение вреда имуществу обидчика, уголовка или, наоборот, поножовщина не светит, разве что лёгкий мордобой. Собственно, он и имел место быть. Поджигателю разбит был нос и сопредельное пространство лица, тем бы и закончилось, но тут выяснилось одно совершенно новое обстоятельство: в процессе экзекуции как-то ненароком, среди мата, прозвучало нечто вроде: «Подумаешь, сожрал мой пёс твоего курёнка, с чего бы, кажется, с ума сходить: отдали бы такого же и всего делов». Возникло недопонимание. Особенно у побитой стороны. Народ у нас, как известно, хотя от диалога к рукоприкладству переходит чрезвычайно быстро, но всё же, надо признать, и обратно тоже вполне охотно. Поговорили. Выяснилось, что стороной ошибся огнепоклонник: не больно-таки своевременно, но, как-никак, лучше, чем никогда. Пошли вдвоём к единственному оставшемуся подозреваемому, но тот, понятное дело, следы преступления скрыл: бумажные мешки сжёг и даже тачку для верности помыл. Образцовый хозяин, в общем. Естественно, изобразил как мог возмущение и даже, в рамках взятой на себя роли, попытался ещё глубже утрамбовать нос в и без того опухшее лицо одного из нескромных посетителей. Насилу растащили. Вроде как инцидент исчерпан, но одному гадить некуда, а другому снова топором без устали махать. Обидно. Выпили мировую — вдвоём: того, что ущерб никакой не понёс за компанию, естественно, не позвали. Разговорились за жизнь, порешили забыть давние мелкие обиды из-за дележа земли под картошку, один предложил совместное пользование дровами, а второй, соответственно, ванной с туалетом. Сошлись друзьями, и лишь по необходимости, чтобы уж кого-нибудь всё-таки наказать, пристрелили того самого пса, что сожрал несчастного цыплёнка. Катарсис полный, примирение всех и вся, так полюбилась им эта взаимовыручка, что даже обошлось без бытового хамства на почве общего нужника, стали вместе отмечать праздники, помогать в мелочах по хозяйству и так далее. Вот уж точно: не было счастья, да несчастье помогло. Сожительство в полной гармонии, прямо юные любовники.
— Хорошо, предположим, — не выдержал Николай. — Но каким образом всё вскрылось-то?
— Самым банальным. Строительный рынок у нас хороший поблизости один, и тот, что остался без дров, ясное дело, поехал туда за рубероидом или ещё какой дешёвой кровлей. Загрузил одну из газелей, что там, как и везде, дежурят, но сам, на своей то есть, машине, решил — раз такое дело, заскочить ещё и в область за покупками. Договорился с водителем, что отправляет его одного, но нашу глухомань не на всякой карте ещё найдёшь, стал объяснять, жестикулировать, рубить воздух, изображая руками повороты и далее в том же духе. Водиле надоело слушать этот беспонтовый навигатор, он и заорал рядом стоявшим — не был ли кто-нибудь случаем в эдакой, мать его, жопе, что без компаса и не добраться. Тут один и говорит, что, как же, был, еле по ихней, с позволения сказать, дороге, проехал, чуть задний мост не оторвал: вёз-то, ни много ни мало, полный кузов цемента. Следует уже доходчивый, всё больше со ссылкой на производные мужского детородного органа, инструктаж, но клиент вдруг забывает о грузе и бросается с вопросами насчёт заказчика цемента: когда, кто, как примерно выглядит. И если на первый вопрос ответить особого труда не составляет, то всё остальное восстановлению не подлежит — оно и понятно, как тут всех упомнишь. Путешествие в город откладывается до лучших времён, ценного свидетеля снабжают тысячей рублей и везут показывать место преступления. У того глаз намётанный, лица ему без надобности, но непозволительно узкие, знаете ли, ворота, в которые, к тому же, пришлось сдавать задом, отпечатались в памяти надолго: всё тайное, как хорошо известно, рано или поздно становится явным.
— Хоть без кровопролития обошлось?
— Все живы. Не торопи. Оба дружных теперь дома, все, то есть совершеннолетнее население, собрались на общий совет. Молодёжь жаждет крови, предлагает также забетонировать говнослив, однако предварительно утопив в нём ненавистное семейство. Верх, по счастью, взяла точка зрения старших: надо бы для начала выяснить, с чего такая злоба у кого-то проснулась. Идут на разговор, для пущего красноречия не забыв при этом и двустволку. Вызывают «поговорить» на улицу, где в двух словах, кратко, объясняют причину задержания, выбивают оставшиеся редкие зубы и требуют объяснений. Следует версия про баню, и ситуация получается весьма неоднозначная. Вроде как есть уличённый преступник, но также прослеживается и единый почерк другого подозреваемого, по совместительству жертвы: слишком как-то всё подозрительно. В припадке искреннего негодования последний совершает роковую ошибку — кричит: «Ничего я не поджигал». Про сарай в горячке запамятовал. Налицо противоречие. На противоречивое лицо обрушивается серия ударов, подключается и беззубый, в ход идёт даже приклад. Оканчивается всё «скорой», предупреждением молчать под угрозой разоблачения поджога и новым примирением новых друзей. На третьей бутылке решают прижучить урода основательно, впаяв ему срок, для чего заказывают независимую экспертизу. Которая через месяц, аккурат к выходу служителя Перуна из больницы, со всей ответственностью констатирует, что строение выгорело изнутри, само, без посторонней помощи, в результате неисправности дымохода. Поскольку речь не идёт о выплате страховки, усомниться в непредвзятости вердикта сложно. Новую коалицию с новым, бывшим старым, товарищем составить не удаётся, и стальные зубы остаются единственным напоминанием моему слегка параноидальному соседу об опасности чересчур поспешных выводов. Все трое с тех пор, ясное дело, ненавидят друг друга со всем пылом несправедливо пострадавших в мясорубке бессмысленного разбирательства. Новый дровник, кстати, тоже сгорел.
— Дай угадаю: здесь, по-твоему, обязательно есть мораль?
— Никакой. Головой думать нужно чаще, а не о моральном ущербе переживать. Идиотизм, и больше ничего. Вот почему мне выпивохи местные ближе: те хоть и имеют слабость к некоторому рукоприкладству, но без серьёзных последствий, и с утра непременно замиряются, просят прощения, традиционно не заостряя внимание на том, что было по пьянке. И вообще претит иметь дело с нашим зажиточным крестьянином. Пашет такой круглые сутки, головы не поднимая, жена и дети встроены в систему хозяйствования навечно, так что, кажется, никакая смерть их с некормленой скотиной не разлучит. Обо всём осведомлены, нет для них вопроса, на который не знали бы они ответа, как правило, односложного: да, нет или похер.
— Слишком претенциозно, — только и вздохнул разочарованно слушатель, надеявшийся на что-нибудь более глубокомысленное. Затем ещё сладко зевнул и обвёл взглядом комнату, будто пытаясь найти среди незамысловатой утвари повод немедля сбежать обратно в трезвый и понятный мир. Как всякий избалованный жизнью человек, он был подвержен резким, неспровоцированным сменам настроения и мог почти мгновенно охладеть к тому, к чему ещё минуту назад проявлял живейший интерес. Андрей в этом смысле подходил ему идеально: его спокойное равнодушие, по-видимому, не тяготилось присутствием гостя, но и чрезмерным гостеприимством не страдало. Желая повеселить себя и заодно проверить смелую теорию, Николай молча встал, обулся и вышел. Через пару минут машина его уже выруливала на проселочную дорогу, покуда мысль, не связанная с земным притяжением хлопотливыми обязательствами, парила над редкими неоновыми огнями дремучей российской провинции.
Андрей не обижался; в прошлом обильно начинённые жизнеутверждающими препаратами друзья порой вот так же, ни с того ни с сего исчезали из поля зрения, гонимые кто резко нахлынувшей паранойей, кто, наоборот, жаждой немедленных телесных радостей. К тому же с некоторых пор он стал осознанно сторониться обычных человеческих эмоций, находя в этом известную практическую пользу. В арсенале решено было оставить лишь отчаяние — на случай провала операции, что же до успешного завершения, то здесь предполагалось нечто далеко за гранью мыслимых переживаний. Эдакая дремучая смесь из эйфории и страдания, максимум чувства, способного растворить в себе бесполезную в таком случае плоть. Страсть к высокопарному слогу и в отсутствие слушателя, появившаяся у него в результате приобщения к миру классической литературы, постепенно распространявшаяся в том числе на территорию сознания, сделалась одной из многих благоприобретенных привычек, отражавших его новую личность. Так ему казалось, а значит, лично для него так оно и было, и Андрей часами размышлял, неосознанно делая в местах знаков препинания едва заметную паузу.
И всё-таки даже замкнутый, необщительный — за исключением редких визитов горстки местных пьянчуг, ничем, кроме книг не интересующийся новосёл привлекал чрезмерное внимание уже тем, что позволил себе роскошь неочевидной мотивации. Один из таких интересующихся, устав пробавляться слухами, однажды днём зашёл к нему лично, дабы воочию узреть опасного помешанного. Не страдая застенчивостью, коротко попросил уделить ему немного времени и, приглашённый в дом, по-хозяйски расположился в единственном кресле.
Это был весьма плотный человек выше среднего роста, то, что называется, кровь с молоком, обладавший, по-видимому, изрядной физической силой, но отчего-то, казалось, боявшийся её применять. В лице его было что-то заискивающе-мирное, готовое к любому компромиссу с единственной целью — избежать всякой конфронтации. Странно было наблюдать эту почти богатырскую мясистую фигуру, когда-то содержавшую внутри себя вечно сомневающийся, неуверенный ни в чём до конца ум и плохо осязаемый характер обиженного на весь свет большого ребенка. Продукт архаичной селекции советской школы, выброшенный на обочину образовательного процесса ещё в начальных классах, чтобы почти до самого окончания ненавистной десятилетки оставаться уверенным в собственной неполноценности и даже ущербности, по сути, будучи умнее всех одноклассников разом. То был талант, а быть может, и настоящий гений, задушенный ещё в зародыше, когда подававшему надежду восьмилетнему мальчику, однажды умудрившемуся опровергнуть один из простейших, но всё же догматов отечественной шахматной школы, не хватило усидчивости сдать простой экзамен на третий разряд. Недалёкий преподаватель, вместо того чтобы, махнув рукой и пожурив за незначительное отставание, дать честолюбивому пацану страстно желанную степень, отправил лучшего ученика на второй круг, где тот должен был в течение последующих нескольких месяцев заново слушать элементарный курс, из которого по дурости или невнимательности не потрудились даже исключить найденную им ошибку. Целеустремлённости юного Пети с лихвой хватило бы на то, чтобы преодолеть неожиданное препятствие, но тут подключилась «учительница первая моя», распинавшая за явные неуспехи в чистописании того, кто во втором классе, находя в этом особенное для себя удовольствие, потихоньку решал математические задачи из учебника пятого, но, к несчастью, в ущерб загогулинам и крючкам, усердно выводимым более прилежными однокашниками. Потрясая на глазах у всего класса тетрадкой с кривоватой прописью, Валерия Вадимовна предоставила всем желающим возможность редкого наслаждения: воочию убедиться в тупости ближнего, неспособного удовлетворительно вывести десяток каракулей. За ним утвердилась слава бестолкового неумёхи, а трепетавшие перед старожилой-учительницей родители поспешили обвинить сына в лени и, как следствие, глупости. Оставив математику, несчастный принялся оттачивать искусство правописания, навсегда забросив любимую науку в пользу стремившейся научить всему понемногу общеобразовательной программы, чтобы лишь на излёте девятого класса, волею случая, снова открыть в себе незаурядные способности. Время однако было уже упущено, и потерявший драгоценные семь лет мозг, хотя и поступил без труда на физмат, Лобачевским сделаться уже не мог. Ему не хватило самого малого — иронии, чтобы уяснить, как мало значат в этом мире какие-бы то ни было авторитеты, но гений, открывшийся в столь юном возрасте, был слишком ранимым. Подобно одинокому изысканному растению среди однообразных вездесущих сорняков не устоял против натиска грубой силы, поник и навсегда скрылся от людских глаз, сделавшись озлобленным недоверчивым одиночкой, в беготне за успехами середняка растерявшим большее из того, что дала ему щедрая природа. Поздно спохватившийся, он однако успел на базе лучшего по тем временам образования сделать порядочную карьеру и в целом преуспевал, но привитый за партой вирус собственной неполноценности навсегда отпечатался в характере, будто видимое издалека уродство сопровождая его всю жизнь. К моменту если не решительных, то всё же существенных побед личность была уже соткана из подручного материала, среди которого преобладали унижение, страх и обида, так что результатом хвастаться не приходилось. Будто навсегда согбенный, он так и не смог, как ни пытался, встать в полный рост и причиной тому было последнее роковое обстоятельство.
Натура ранимая и вместе с тем слишком долго презираемая окружающими, потерявший лучшие годы детства и юности в борьбе за право называться не совершенным ничтожеством, Пётр находил возможность реванша лишь в одном: прочесть на лице любимой женщины столь желанные восхищение или хотя бы просто уважение, без которых он так стоически долго обходился. Задача казалась вполне разрешимой, если бы не прорвавшееся наружу вопреки логике и здравому смыслу отчаянное желание ещё раз помериться силами с прошлым, избрав объектом увлечения, а вскоре и страсти, одну из бывших одноклассниц. Поражение было неизбежно, поскольку Ксения, в прошлом одна из лучших девочек класса, превратившись со временем в слегка поумневшую, а лучше сказать — протрезвевшую Ксюху, не могла при всём желании взглянуть на него иначе, как на всё того же бестолкового увальня, волею случая или иного провидения вознесённого на недоступно высокую ступень социальной лестницы. Она смотрела на него сверху вниз, будучи подсознательно уверенной, что делает ему одолжение, и хотя принимала ухаживания и все причитающиеся радости охотно, платить той же монетой не спешила, уверенная, что её божественное тело само по себе является чрезмерной наградой. Это чувство со временем передалось и ему, и вместо запоздалой, но оттого лишь более желанной победы над школьным унижением, он почувствовал себя вечным должником, незаслуженно получающим то, на что не имел малейшего права. Прошлое есть фантом, победить или сломить который невозможно в принципе, и вместо того чтобы, перешагнув трижды печальную страницу, жить дальше, самоутверждаясь в объятиях непритязательной молодой девахи, Петя, или Петюня, как она презрительно-ласкательно звала его, несколько лет жизни, последний аккорд уходящей в небытие молодости, отдал на растерзание избалованной самовлюблённой бабе, растоптавшей те зачатки независимой личности, что появились у блестящего студента и способного руководителя.
Вышло так, что он вступил в зрелость, не испытав и десятой части радостей юности, а потому выражение тихой грусти и безысходности поселилось на его лице; Пётр был откровенно неглуп и потому хорошо понимал, что именно отняла у него школа, а затем и он сам упустил в бессмысленной погоне за призраками. В разделе «наука» любимого новостного сайта могло и должно было упоминаться его имя, и эта последняя грубая истина отравляла ему то немногое, что оставалось в жизни — возможность искренне или не очень, но всё же радоваться настоящему: успехам в работе, тугому кошельку, отменному здоровью и всему тому, что составляет бесконечное счастье многих, очевидно более удачливых людей.
Так или иначе, но как-то нужно было дальше жить, и, предоставив дело воле случая, он поплыл по течению, собирая по пути то, что не требовало усилий хорошего гребца: непритязательная квартира в столице, такая же спутница жизни, отягощённая плодом первой, не отравленной ядом суровой материальной действительностью любви. То ли пугливые, то ли подобострастные взгляды подчинённых, редкие пьянки в компании мнимых друзей и настоящих шлюх, тупая безнадёга однообразного завтра, не обещающего ничего хорошего или даже просто нового. Когда не о чем вспоминать и не к чему стремиться, остается только ненавидеть, испытывая единственно доступную эмоцию — убеждать себя, что ты всё ещё жив. И Пётр сделался одним из многочисленных карьеристов без цели, которые идут по головам, чтобы прости идти, давя окружающих более по въевшейся привычке, нежели ради какой-то цели или хотя бы удовольствия. Не доверяя никому, они приобретают иммунитет к подхалимству и лести, но по той же причине отталкивают от себя тех немногих, кто искренне желал бы идти с ними одной дорогой, хотя безусловно и участвуя в распределении прибылей. Сквозь недоверчиво прищуренные глаза он не видел, как подчеркнуто доверительно вело себя с ним высокое начальство, предвидя его взлёт к самым вершинам руководства компанией, как уважали его подчинённые, как даже влюбилась в него молодая симпатичная брюнетка-секретарша, чья хрупкая юность готова была переступить через многое, лишь бы только оказаться до боли сжатой в его сильных мужских руках. Потеряв безвозвратно главное, он так и не научился ценить то малое, чем, пусть с существенным опозданием, но всё же заслуженно одарила его судьба. Натура гения чужда компромиссу, и это было, пожалуй, единственное, что осталось у него от так и не совершившегося величия ума.
В поисках мужественности он увлёкся стрельбой и затем охотой, находя редкое удовольствие в ощущении грозного, разящего смертью оружия. Какая-то доисторическая сила чувствовалась в пальцах, медленными спокойными движениями разбиравших карабин, чтобы затем по окончании чистки подобно трепетному любовнику нежными поглаживаниями смазывать маслом ствол, механизм затвора и даже корпус единственного настоящего друга. Его новый приятель был неприхотлив, по-своему красив и безупречно надёжен — в отличие от всего остального, что окружало Петра в его так называемой реальной жизни. По сути именно за это вещи он любил гораздо больше, чем людей, получая удовольствие от вида плавных гармоничных обводов кузова недавно купленного автомобиля, чувствуя, сколько внушительной мощи содержит в себе поднимающийся с каждым днём из фундамента остов будущего дома, любуясь размером дачного участка, который по-настоящему принадлежал ему и, будучи собственностью, не в силах предать его, разочаровать или просто обидеть. Даже к ребёнку, именно потому, что тот был не от него, испытывал он более тёплые чувства, чем к матери, в глубине души подразумевая маленькое ранимое существо за такую же вещь, доставшуюся вместе с гражданской женой и, хотя требовавшую известных расходов да прочего ухода, в остальном вполне удовлетворительную в использовании. Со временем такая манера восприятия окружающих перенеслась у него на всех абсолютно, начиная от матери, рано состарившейся после смерти отца пугливой маленькой женщины, безумно гордившейся успехами сына и втайне считавшей это плодами умелого воспитания, и заканчивая делившей с ним постель вполне миловидной неофициальной супругой, затраты на содержание которой разумно соответствовали умению последней обеспечить быт и развлечь уставшего после работы мужа, благо не так давно та прошла суровую школу постоянно растущих сексуальных потребностей горячо любимого мужчины. Стараясь укрепить положение невостребованной матери-одиночки, она работала на совесть, и результат не заставил себя ждать: то, что избалованным любовью бывшим воспринималось как должное, Пётр справедливо полагал изысканным удовольствием, о чём откровенно сообщил избраннице. И хотя он не спешил, быть может, вследствие врождённой стеснительности, непосредственно в постели ответить тем же, зато вполне сносно компенсировал это искренней заботой и воспитанием чужого сына, щедростью в меру обеспеченного мужчины и какой-то патологической даже верностью, которую чуткая на измену женщина безошибочно ощущала в нём. Ирония, столь издевательски долго обходившая его стороной, наконец-то показала себя: рассматривая близких не более как инструменты получения удовольствия в обмен на содержание и грамотное обслуживание, не исключая своевременного ремонта, с крестьянской рассудительностью полагая более дальновидным поддержание инвентаря в должном порядке, он полагал себя лишь практичным хозяином, в то время как на самом деле превратился в заботливого чуткого мужа. Механизмы положено смазывать, и Пётр регулярно, хотя и нечасто, радовал жену, изобретая пытливым умом новые способы милых семейных развлечений, не забывая, однако, и про романтику. Скупой платит дважды, и он заранее подобрал для пасынка хорошую школу, чтобы в будущем иметь поменьше расходов на поступление в вуз. Готовь сани летом, гласила народная мудрость, и благоверной дана была возможность наверстать, получив хоть какое-то образование, упущенное во времена бурной юности, а вместе с тем и возможность в будущем почувствовать себя независимой. Купавшаяся в лучах новой, истинной молодости Людмила была поистине счастлива и малость даже поверила в бога, раз тот услышал её молитвы и подкинул такое сокровище, которое, она не понаслышке знала, готовы были с руками оторвать те, что посвежее её, помоложе и к тому же не отягощены «прицепом». На её счастье, возлюбленный Пётр, а она скоро поверила, что любит его, не понимал или не хотел понимать всех своих достоинств, игнорируя многочисленные соблазны, пышногрудых секретарш и холостяцкие попойки. Разве что иногда отлучался на вынужденные корпоративы, но возвращался трезвым и не приносил в дом разных венерических сюрпризов, иными словами — являл собой тот идеал мужчины, который она отчаялась было уже найти. Иногда всё-таки подозревая его в мимолетных изменах, умудрённая жизнью Люда скорее радовалась этим маленьким шалостям, полагая их неизбежным семейным злом. И уж точно никогда не призналась бы себе, что противоречивая женская натура почему-то отказывалась уважать чересчур преданного идиота, который не позволял себе иногда воспользовавшись служебным положением и часок-другой покряхтеть на юном теле какой-нибудь особенно жаждавшей повышения миловидной карьеристки. Вопреки многочисленным превратностям судьбы обоих ячейка общества здесь явно удалась.
Со временем привыкнув окончательно к своей, казалось бы, уже до гробовой доски обозначившейся роли, Пётр наконец смирился с неизбежностью прозябания под знаком насмешницы-судьбы, кое-как освоился и, почтя себя безукоризненным, совершенным уже ничтожеством, с удивлением обнаружил, что вполне удовлетворился положением вещей. Впрочем, трезвым взглядом оценивая расстилавшееся перед ним безоблачное до тошноты будущее, он должен был признать, что ничего другого в сложившихся обстоятельствах ему не оставалось. Сохранилась, конечно, неистребимая в принципе надежда совершить ещё что-нибудь значительное, но ночным сидениям над пустой тетрадью не окончательно, как выяснилось, разочаровавшийся в жизни мужчина всё чаще предпочитал узаконенные сожительством постельные ласки, на которые до тех пор была отчаянно скупа его комически неудавшаяся жизнь. После девятичасового рабочего дня, хотя бы речь шла о неотягощенном излишней деятельностью расписании начальника, хотелось получить заслуженную меру отдыха и удовольствий, а не лишать себя жизненно необходимого сна в бесплотных попытках оживить давно умерший талант. Ночные озарения приходят героям второсортных романов, что штампуются при свете дня писаками средней руки, получающими оплату за знак, а значит готовыми на любые ухищрения, лишь бы действующее лицо поменьше находилось в праздности, дабы описательный процесс растянулся на максимальное количество страниц. В реальности перестроить уставший за день мозг с привычной ежедневной деятельности на творческий процесс если не совсем невозможно, то уж точно непросто, и результат подобного труда окажется бесконечно мал в сравнении с потраченными усилиями. Единственной альтернативой представлялась работа на выходных, но и здесь брала свое рутина: семейная жизнь обязывала совершать регулярные поездки в новомодные моллы, и нельзя сказать, чтобы это так уж сильно его раздражало. Было что-то милое в этом монотонном хождении вдоль красивых витрин, чувстве ответственности за ежеминутно рискующего потеряться ребёнка, благодарном преданном взгляде жены, которую он всерьёз подумывал уже сделать официальной, и всей той окружающей, по сути бессмысленной, мишуре, которая, как он доподлинно знал, и составляет для большинства смысл перемещения от рождения в неизвестность. Он подошёл уже к главному, долженствовавшему навсегда похоронить его мечты о деятельности, обдумывая перспективы добавить в их тройственный союз нечто четвёртое лично от себя. Воображая себя в роли отца стремительно взрослеющей девочки, временами с юношеской нежностью поглядывал на Людмилу, заставляя последнюю краснеть от сознания их общего большого счастья, когда судьбе угодно было в последний раз бросить перчатку ему в лицо.
Горячо любимого руководителя поймали на откате, которыми особенно не брезговал никто в офисе, но, то ли пытаясь создать внушительный прецедент, то ли освобождая место отпрыску одного из собственников, последнее время стремительно продвигавшемуся по служебной лестнице, Петра Сергеевича, недооценившего опасность и потому отказавшегося оставить компанию добровольно, спустили в корпоративный отстойник решительно и бесповоротно, заручившись поддержкой самых что ни на есть правоохранительных органов, удивительно быстро состряпавших не такое уж и липовое дело. Отделавшись в результате порядочной взятки условным сроком, он навсегда похоронил для себя возможность когда-либо вернуться на ниву прерванной деятельности, поскольку банально не мог пройти успешно проверку службы безопасности. Помимо сугубо уголовного преследования обозлившиеся владельцы распространили о нём в профессиональном кругу весьма нелицеприятную информацию, суть которой сводилась к тому, что пойманный за руку и с поличным, он, тем не менее, отказался уйти тихо и даже пытался шантажировать руководство. Последнее и сыграло фатальную роль в его прервавшейся карьере, потому что воровали, как водится, повсеместно, на приговор могли при удачном стечении обстоятельств закрыть глаза, но ярко выраженное презрение к неписанным законам отечественного бизнеса, один из которых гласит «раз уж попался — уходи», поставило на многообещающем руководителе такой крест, по сравнению с которым и его могильный собрат представлялся не вполне окончательным вердиктом.
Этот новый удар не было уже сил перенести. Слишком часто провидение било его наотмашь, но последний был тем болезненнее, что впервые, может быть, в жизни Пётр ощутил себя если не счастливым, то по крайней мере не полным ничтожеством, довольным, в меру успешным обывателем, с каждым днём находившим всё большую радость в казалось бы искусственно навязанной ему роли отца цветущего семейства. К тому же некогда основательное здание собственного благополучия рушилось с быстротой карточного домика: почти все накопления ушли на подкуп следствия по его делу, загородный дом был, мягко говоря, далёк от завершения, новой работы не предвиделось, и в дополнение к валившимся отовсюду невзгодам он, в очередной раз напившись с горя, протаранил средней руки иномарку, так что лишённый страховки еле свёл концы с концами, продав за бесценок разбитую машину. На выходе у некогда успешного добротного хозяина оказалась московская квартира, семья на иждивении, никаких доходов, отсутствие стартового капитала для собственного дела, а значит, и никаких перспектив. Супруга, привыкшая уже жить на широкую ногу, переживала из-за случившегося ещё больше мужа, изводя его жалобами на недостаток всего и вся. Ещё недавно рассудительная, почти мудрая женщина в мгновение ока превратилась в фригидную истеричную стерву, так что проявились даже первые едва заметные признаки старости, отпечатавшиеся на её полном холодного презрения лице. Для борьбы с возникшими трудностями она вооружилась тремя безотказными, по её мнению, средствами воздействия на подтопленного обстоятельствами супруга: орать, пилить и снова орать. Дом быстро превратился в камеру пыток, но ставший снова патологически неуверенным в себе Пётр стеснялся, а подчас даже боялся поставить бесноватую женщину на место, смутно понимая, что здесь потребуются иные, кроме мудрого отеческого напутствия, методы воздействия, а к рукоприкладству он был явно неспособен. Как назло всё произошло зимой, посему близлежащие парки исключали унылое, но всё же уединение на природе хотя бы и с бутылкой, быстро ставшей ему привычной спутницей. Алкоголь дарил временное, но жизненно необходимое забвение, и пусть ценой неимоверного утреннего похмелья под аккомпанемент, казалось, уже никогда не замолкнущей сожительницы, но он жадно ловил редкие минуты утешения. Доведённая, по её собственному выражению, до крайней степени крайности Людмила однажды на вырученные от продажи очередных украшений деньги сменила на двери замки, вознамерившись таким образом заставить бестолкового пьяницу взяться, наконец, за ум. Он и взялся: выпив на лестничной клетке с соседом, рассудил на удивление трезво, что избавленный от бесноватой обузы может завтра же сдать вполне приличную квартиру и на вырученные деньги отлежаться какое-то время в почти законченной вместительной бане, расположенной на одном с недостроенным домом участке, собраться с мыслями, отдохнуть и решить, как и на что предстоит ему дальше жить.
Петру не грезились больше лавры великого математика, он смирился с судьбой и мечтал лишь вернуть хотя бы часть прошлого благополучия, дабы иметь возможность уже с благодарностью и пониманием брать от провидения то, что до сей поры казалось непризнанному гению малозначимым и само собой разумеющимся. Вызван был наряд, вскрыта дверь, установлено право собственности, визжащая мадам вместе с отпрыском перевезена в отделение, жилплощадь сдана, аванс получен, и в каких-нибудь три дня впервые абсолютно счастливый Пётр, сидя под крышей нового дома, грелся после весёлой прогулки по бодрящему декабрьскому морозцу. Бытовые мелочи в виде отсутствия водопровода и канализации не смущали его нисколько, времени было предостаточно, чтобы и наносить воды из колодца, и смастерить кое-как из оставшегося невостребованным стройматериала вполне привычный деревенский сортир. Финская печь каминного типа обеспечивала тепло, регулярный доход от аренды сулил в будущем эволюцию жилищных условий до совершенно приемлемых. Он был один, свободен, здоров и весел, так чего ещё можно желать.
Вышло снова по пословице: не было счастья, да несчастье помогло. На лоне природы, предоставленный сам себе, он принялся от скуки и вынужденной зимней бездеятельности размышлять об ушедшем и с весенней оттепелью пришёл к очевидному: вся его прошедшая жизнь была лишь фарсом, бесконечной погоней за несуществующими идеалами, в то время как истинное блаженство — свобода мысли, обеспеченная безбедной праздностью, чуть было не прошло мимо него совершенно бесследно. Благодарность и почести какого бы то ни было учёного сообщества представлялись ему теперь нездоровой блажью возомнившего себя гением ума, а некогда горячо желанная награда за научные достижения уже по одному тому сделалась немыслимой, что исключала в работе первый и главный принцип — бескорыстие. Настоящий учёный не смеет унижаться до признания, он творит во имя творчества и ничего более, движимый единственной верной мотивацией, то есть отсутствием оной, раскрывает природу вещей лишь потому, что не может иначе. Казалось бы, на самом дне, перед лицом абсолютного отчаяния он наконец познал ту самую истину, которую безуспешно пытался нащупать, подобно слепому ползая в непроглядной темноте прошлого. Жизнь, почти бесконечность времени дана была ему для осуществления и реализации всех надежд, но он бездарно растратил лучшую её часть с тем, чтобы, оставив навсегда позади отрезанную половину, хотя бы с постыдным опозданием, но всё же взяться за ум. В его распоряжении неожиданно оказались целые часы, десятки часов, складывавшиеся в дни и недели, которые можно и нужно было потратить на работу — во имя который он и появился, по-видимому, на свет. И как в то же самое время неправдоподобно велики были материальные ресурсы, что держал он в руках: денег с лихвой хватало на электричество, дрова, еду, мелкий ремонт, одежду, интернет, а при грамотном расходовании — и на путешествия. Помимо остального, мир, целая непознанная планета лежали у его ног и ждали своего покорителя. Это было уже какое-то запредельное, на грани помешательства счастье: жить, работать, не отказывая себе ни в чём действительно важном.
И он стал работать. Поначалу яростно, боясь расплескать хотя бы лишнюю минуту, но затем всё более размерено, пока не научился делать это регулярно, без надрыва, тем более что впереди расстилались десятилетия зрелости, и спешить ему, утвердившемуся на чём-то действительно основательном и главном, не было теперь нужны. Спокойная, рутинная, почти нудная деятельность занимала с тех пор все дни будто заново рождённого человека, который даже редкие выходные посвящал созидательному физическому труду, обустраивая своё новое жилище, казавшееся ему всё более уютным. Непогода и холод всякий тёплый сухой угол делает желанным пристанищем, Пётр же вдруг — плюс ко всем открывшимся радостям — почувствовал какую-то неосознанную, день ото дня нараставшую тягу к природе. Полюбив открытые пространства, сильный, порывистый ветер, линию горизонта, скрывавшуюся за лесом вдалеке, и непередаваемое величие кровавого зимнего рассвета, он завершил собственное образование, добавив в него последний важный элемент — гармонию с жизнью, то есть настоящим, а не выдуманным, из отсыревшего бетона миром, частью которого впервые себя осознал. И хотя внешне это был всё тот же Пётр, так что даже взгляд, походка и жесты его мало изменились, в прежнем теле жил не просто изменившийся, а совершенно другой человек. Эволюция мысли и образа жизни перечеркнули ненавистное прошлое навсегда, но произошло это не посредством тяжёлой непримиримой борьбы, а как-то незаметно и само собой, так что однажды он с удивлением обнаружил, что не может с уверенностью вспомнить причину того, что ещё недавно отравляло пустое, бессмысленное существование. Что, впрочем, было закономерно: ведь то была другая жизнь другого мужчины, с которым у него не было ничего общего. Поэтому, когда солнечным апрельским утром постучалась в ворота бывшая жена, Пётр с трудом узнал ту, что некогда составляла для него если не смысл, то важную часть существования. Изрядно, казалось, постаревшая Люда сначала активно каялась, затем, считая ответное молчание согласием, принялась укорять жестокого мужа, намекая на плачевное, трагическое даже состояние матери-одиночки и сына, может быть, действительно забыв ненадолго, что обращалась далеко не к его отцу. Наученное дитё картинно пошатывалось от голода, незнакомая женщина продолжала что-то говорить, обращаясь к тому, кто вскоре перестал вникать в содержание чем далее, тем более решительного монолога, пока не услышал фразу: «Ты должен немедленно изменить это унизительное положение». Что-то далёкое, какая-то непроглядная тьма, всплыв в его памяти, на считанные минуты вернула на свет давно погребённого жалкого покойника, который, запинаясь и краснея, извиняющимся тоном промямлил, что ничего, к сожалению, поделать не может, жалеет о содеянном и слезно просит о незаслуженном прощении. Но говоря всё это несмело, будто нашкодивший ребёнок, подталкивает гостей к выходу, затем дальше, и вот уже они втроём оказываются за воротами, где, повторив формулу бессильного отречения, эта тряпка явно собирается, развернувшись, уйти. Воочию убедившись в бесполезности слов, любимая супруга на глазах у ребёнка, тщательно прицелившись, отправляет вдогонку ничтожеству смачный плевок, но маневр не достигает желанной цели, стекая пузырящейся безвредной жидкостью по спине удаляющегося чужого мужчины. Лязг закрывающихся ворот воздвигает между ними непреодолимую стену, и лишь слышится, как, чавкая талым снегом, удаляются шаги, а вместе с ними — последняя надежда типичной, в общем-то, женщины: поупражнявшись вдоволь в любви и растратив лучшие годы на эгоистичное ничтожество, вдоволь отыграться на подвернувшемся добром и отзывчивом простаке, долженствовавшем служить опорой и утешением, попутно расплачиваясь за ошибки её молодости. В тот день совершилась окончательная панихида по Петюне, и с тех пор он более не беспокоил свой усовершенствованный прототип, который уже имел на тот момент соразмерно обновлённое мировоззрение. Его новое милосердие было глухо к страданиям ребёнка, если на другой чаше весов лежала независимость творческого ума, он исповедовал эгоизм высшего порядка, когда жертва в том и состоит, чтобы, презрев жалость, отвернуться от страждущего. И хотя он, как и раньше, прежде всего грезил о победах в математике, чуждая прикладной составляющей наука у него чем дальше, тем больше становилась похожа на философию или даже веру, где аксиомами сделались безусловные заповеди, а функцию теорем выполняли долгие размышления наедине с собой о том, как прекрасно всё, что ни есть под солнцем, и как мало умеем мы это ценить.
Лето кроме прочих многочисленных наслаждений принесло ему увлечение травами, благо окрестные заброшенные поля изобиловали чем угодно — от зверобоя до мать-и-мачехи. Непьющий, потому как вместе с бытовыми проблемами ушла и потребность забываться от них, постоянно чем-то занятый, но никуда не спешивший, извечно жизнерадостный сосед быстро сделался в некотором роде достопримечательностью. Местные любили его за то, что предпочёл деревню столичной безбедной жизни, а в понятии всякого селянина Москва есть синоним благополучия. Петруха и вовсе сделался им вскоре необходим в качестве живого подтверждения тому, как глупо и бесперспективно стремиться куда-нибудь и к чему-нибудь, если можно тихо спиваться на малой родине. Москвичи же, из буквально прирезанного гением административного ума к льготам сельского поселения небольшого дачного посёлка, видели в нём воочию свершившееся чудо приобщения собрата к тихому спокойному прозябанию в глуши вместо бесконечной нервной беготни внутри колеса большого города, где все они служили исполнительными счастливыми хомяками. «Вот состарюсь, отставлю квартиру детям и поселюсь здесь как Петро», — тыкал в него пальцем очередной рано седеющий отец семейства, не подозревая, что бешеный ритм, непрекращающиеся стрессы и подрастающие отпрыски сведут его в могилу существенно раньше заслуженной пенсии. Сам же герой и общий любимец начал в свободное время подрабатывать у них банщиком, наполняя парилки ароматом свежих трав, а чайник — здоровьем и силой полезного отвара. Молодые берёзки в радиусе двух километров были ободраны им все, и, хлестая сочным веником очередное рыхлое ожиревшее тело, он рассказывал дрожавшему будто студень мясу о том, какую огромную пользу несёт в себе настоящая, то есть лишённая алкоголя и никотина баня. Скоро, впрочем, популярность его возросла и, стараясь оградить себя от лишних заказов, никого, вместе с тем, не обидев, Пётр, к которому всё чаще стали прибавлять уважительное Сергеевич, поставил условием работы соблюдение высоких стандартов здорового парения, то есть не пить, не курить и не прелюбодействовать, сосредотачиваясь единственно на процессе. Эффект вышел отчасти неожиданный, поскольку несколько особенно увлёкшихся клиентов распространили первые два принципа непосредственно на всю жизнь, закономерно ощутив прилив сил, энергии и чуть ли не самой настоящей молодости. Их быстро худевшие тела обретали цвет и запах, незнакомые им доселе, исчезала отдышка, возвращался крепкий сон, тяга к спорту или хотя бы пробежкам по утрам, и ещё десятки забытых приятных мелочей радовали поклонников здорового образа жизни. Очень скоро по въевшейся национальной привычке как обвинять, так и благодарить во всём кого-то конкретного, поросший щетиной сосед был провозглашен целителем, кудесником, спасителем и много ещё кем, благо в недостатке воображения русского человека уж точно нельзя обвинить. И здесь снова преследовала его ирония: стараясь заполнить чем-то незанятые работой пустоты времени, эгоистично руководствуясь лишь собственным интересом, Пётр действительно помог многим избавиться от пагубных привычек. Беспокоясь за своей надорванный организм, сделался опытным травником, воскресив в подсаженных на диеты и пищевые добавки москвичах исконно русское подсознательное недоверие к медицине в пользу очевидных преимуществ народных средств. Всё, что делал он для себя, оказывалось востребовано и полезно для других, а потому вдвойне нужно. Следующую зиму он встретил бодрым, несгибаемым мужчиной, являя всем вокруг пример несомненного преимущества активно проповедуемых им воздержания и умеренности. Рассекал в двадцатиградусный мороз в одном свитере на лыжах, утром голый по пояс делал неизменную зарядку, растираясь в финале снегом, никогда не болел, источал радушие и на взгляд даже самого придирчивого скептика легко бы дал с десяток очков форы всякому, кто набрался смелости поспорить с ним в жизнерадостности.
В конце концов он почти оставил сугубо математические упражнения, предпочитая больше времени посвящать самому обыкновенному общению с людьми вокруг, и трудно сказать, чего здесь было больше: пусть мизерного, сравнительно с тем, о чём когда-то мечталось, признания и уважения или стремления нащупать нечто даже более стоящее, чему можно было бы посвятить жизнь. Именно поэтому сначала интерес, а затем искреннее негодование привели к конфликту с Андреем и пусть несостоявшейся, но всё-таки заявленной комунной, как на грех избравшей местом жительства полузаброшенную деревню по соседству. Слишком часто и жестоко обманутый Пётр будто охотничья собака верхним чутьём издалека ощущал неестественность и фальшь, которых там было предостаточно, и хотя не предпринимал никаких конкретных шагов, силой одного лишь своего авторитета настраивал местных жителей против бесчинствующих, как он уверял, сектантов.
Андрею моралист-бородач тоже пришёлся не по вкусу, поскольку в его манере действовать и даже говорить тот справедливо улавливал остатки прежней обиды, а в таком случае всё хорошее, что было им сделано, полагал лишь жалкой попыткой самоутверждения некогда оплёванного всеми убожества. «Святой поневоле», — так окрестил он конкурента, подразумевая, что будь у того возможность, наверняка забросил бы к чертям образ блаженствующего старца и занялся чем-нибудь более приятным. Тень недопонимания разрасталась, пока однажды до Петра не дошли слухи, что к первым, так сказать, колонистам в лице Андрея и приезжавшего время от времени Николая присоединились новые, хотя и не жившие с ним под одной крышей, но всё же находившие некоторый интерес в посещении тщеславного отпрыска. Как ни далёк беззлобный травник был от страсти направлять на путь истинный, зараза, по его мнению, начав распространяться, требовала решительных контрмер. Конечно, можно и проще было бы попросить содействия местных, которые вряд ли отказали бы ему в просьбе сравнять с землёй ненавистный анклав религиозного лицемерия, но, дабы успокоить совесть, Пётр решил сначала попросить незваного гостя мирно убраться куда-нибудь подальше, а там — пусть хоть устраивает сатанинские мессы в детском саду. Он и сам не заметил, как начал под аккомпанемент всеобщего одобрения считать своё личное мнение неким собирательным образом народной мудрости, а потому не сомневался, что требуемое им равносильно коллективному воззрению населявшего их тихую сельскую гавань коренного и приезжего населения. За четверть часа, легко преодолев на велосипеде расстояние до искомой коммуны, на поверку оказавшейся лишь очень большим участком с множеством ветхих хозяйственных построек, он отыскал справа от калитки дистанционный звонок и, переведя дыхание, нажал на кнопку. Как именно построить их беседу, с чего начать и на что прежде всего напирать, он представлял откровенно плохо, за год с небольшим привыкнув общаться по большей части с теми, кто лишь с готовностью внимал, а то и вовсе подобострастно смотрел ему в рот. Поэтому когда дверь открыл худощавый молодой человек в яркой футболке с малопонятной надписью на английском и жестом предложил войти, Пётр слегка даже растерялся.
— Я примерно себе представляю цель Вашего визита, — начал, как он догадался, тот самый Андрей, когда они расселись напротив друг друга, — так что предлагаю начать и поскорее кончить.
— Почему нет, — отчего-то оскорбившийся манерой поведения хозяина, чуть поёрзав на стуле, ответил он. — Мне, как человеку, здесь живущему, неприятно соседство откровенных сектантов, к тому же, без сомнения, не верящих и в десятую часть того, что они проповедуют, — и Пётр с вызовом устремил взгляд на противника.
— Позволю себе ответить вопросом на вопрос, — тут же атаковал Андрей, — чем лично Вам это мешает и с чего Вы взяли, будто я что-то проповедую? Мы все просто здесь живём, другого места у нас нет, никого не трогаем, глаза не мозолим и не занимаемся ничем противозаконным. Так или иначе, но пока ещё никому не запрещается верить во что-то, что идёт вразрез с официальной позицией нашей глубокоуважаемой церкви, на то мы и светское государство. Или боитесь, что паству у Вас отобьём?
— Во-первых, не хватало чтобы я тут кого-то боялся, — начинал всё более раздражаться Пётр. — Во-вторых, вы как-то не слишком хорошо «не мозолите глаза», раз о вас уже все вокруг говорят, ну и, главное, ни о какой пастве речь не идёт. Просто уйдите в другое место и всё.
— Для чего? То есть действительно, зачем? Если бы правдой было то, о чём Вы говорите, меня тут давно спалили бы к чёрту соседи — и дело в шляпе. Вам не кажется странным, что кому-то издалека мерещатся чуть только не растлители малолетних, а в доме по соседству люди никакой угрозы не видят. Живут себе, о чём-то по вечерам иногда болтают, ни музыки громкой, ни пьянки никакой, так что переживать-то… В городе такой возможности нет, только поэтому мы, а точнее, никакого «мы» даже и нет, есть только я, но раз уж Вам не дают покоя сектанты, буду говорить во множественном числе, так вот — мы вынуждены быть здесь не от хорошей жизни, уж имейте что ли снисхождение, тем более это Вы, а не я на себя берёте обязательство глаза людям на истину открывать.
— Это к чему сейчас?
— К тому, что мне всерьёз соседи — взрослые, кстати, люди и неглупые, я полагаю, советовали у Вас разрешения спросить, прежде чем распространять тут что-либо. Сказали, что есть здесь уже один душевный лекарь весьма авторитетный и вряд ли ему понравится, если другие ни с того ни с сего появятся. Мол, Петруха не оценит излишней предприимчивости и жизни, значит, не даст. Вот я смотрю на Вас и думаю, не жирновато ли будет?
— Хамить вот только не стоит, — не найдя пока, что ответить, медленно проговорил тот первое, что пришло в голову.
— Да как же мне тут хамить. Одно слово — и нет меня. Нас, то есть, сатанистов проклятых и нехристей. Хорошо живёшь, — вдруг перешёл на «ты» Андрей. — Травку собираешь, народ просвещаешь, устроился таким вот скромным отшельником без претензий, а получается, что и слова тебе поперёк не сказать. Да я здесь из принципа останусь, чтобы только тебе бельмом на глазу служить, святоша хренов, и уж будь любезен меня тогда или сжечь со всем добром, или смириться.
— Погоди, — вдруг словно начал приходить в себя Пётр, — ты, по-моему, жутко преувеличиваешь. Тебя послушать, так я какой-то самодур, фарисей в безумной гордыне, готовый на убийство любого, кто на его авторитет посягнул. Может, и правда, меня тут многие уважают, ну так почему бы и нет, если говорю, что пить-курить пора бросать да о здоровье заботиться. Кстати, местные как раз никто и не проникся, надо оно им, тут больше приезжие шум подняли, что я целитель и всё в таком роде. Так что для начала перестань на меня смотреть как на священника какого, и давай просто поговорим.
— Хорошо, — помедлив, ответил Андрей. — Только и я давай побуду некоторое время для разнообразия не бесноватым сектантом.
— Идёт, — улыбнулся оживившийся собеседник. — Так чем вы или ты здесь занимаетесь?
— По сути, ничем. Такой клуб по интересам — для тех, у кого есть интересы за гранью чисто животных потребностей.
Человеческим особям, так или иначе, нужно общение. Соседей по гаражу сближает не общность интересов, но обстоятельства, и, запуская руку в банку с маринованными огурцами, сервированную на тряпке поверх тёплого капота, каждый бессознательно старается понравиться другому, разумно полагая, что их новая дружба, скреплённая рюмочкой-другой на свежем воздухе, стоит того, чтобы по возможности обходить наиболее острые углы. Непритязательно, но при всём том — недорого и удобно, разве что гудящие наверху провода ЛЭП добавляют сей идиллической картине малость излучения, ну так ведь жить в принципе вредно. Так и тут, оба оказались недалеко друг от друга и оба очевидно тяготились отсутствием достойного партнёра для излюбленной русской забавы — откровенно смелой, ни к чему не обязывающей болтовни о призвании, боге, устройстве вселенной, бабах и растущих ценах на энергоносители. В один из таких дней, промозглым ноябрьским вечером, когда мокрая слякоть то ли лилась, то ли сыпалась с неба, превращаясь на земле в отвратительную грязную кашу, они сидели у Петра дома и тихо беседовали, потягивая какой-то очередной живительный отвар. К чести народного целителя, стоило отметить, что напитки его, помимо очевидных целебных свойств, обладали ещё и самым настоящим вкусом, радуя поклонника здорового образа жизни ароматами лета, пока за окном бушевала разгулявшаяся стихия. Начало зимы в их краях редко бывало по-настоящему морозным, с завидной регулярностью устраивая мнимые оттепели — рассадники простуд, ревматизмов и прочих сомнительных прелестей, коими богат всякий среднеевропейский климат. Сползая по запотевшему стеклу, хлопья водянистого снега уже на полпути становились похожи на густую вязкую жидкость, которая, в свою очередь, к утру превращалась в лёд, и запорошённая уже настоящим снегом неизменно радовала чересчур самоуверенного пешехода синяками и подчас даже переломами. К началу шестого вечера окончательно наступала ночь, и тогда в борьбе с депрессией и скукой у местных жителей оставались лишь два верных союзника: телевизор и водка. Привычка брала своё, и со временем одно уже не могло существовать без другого, ибо праздная, но завистливая деревенская натура плохо уживается с соседями, и тогда единственным собутыльником делался никогда не замолкавший всесторонне развитый мерцающий ящик. С ним, в известном подпитии, можно было и побеседовать, а чаще поспорить, хотя и держа зажатым в ладони последний сокрушительный аргумент: ведь если чёртова техника оказывалась убедительнее, а такое частенько случалось, незадачливому спорщику не оставалось ничего, кроме как, воспользовавшись треклятым административным ресурсом, переключиться на другой канал. Компромисс, впрочем, устраивал обе стороны, так как первый, лишний раз утвердив свой непререкаемый авторитет, потихоньку успокаивался, а второй, хотя и подчиняясь грубой силе, всё-таки чувствовал за собой правду, что, без сомнения, хотя бы отчасти, но примиряло с суровой действительностью. Сквозь незанавешенное окно ярко освещённой кухни часто можно было наблюдать, а подойдя ближе — ещё и слышать, как, стараясь заглушить собеседника, размахивая плохо слушающимися руками, кричит очередной задетый за живой правдолюб: «Инновации, твою мать! У нас в совхозе дерьма по колено, дорога раздолбана и техника вся разваливается: во какие тебе инновации», — и, продемонстрировав одетому с иголочки министру посредством согнутой в локте руки общеизвестный собирательный образ всех степеней пренебрежения, матёрый трудяга понемногу успокаивался, чтобы затем, лениво отмахнувшись от продолжавшего гундеть чиновника, усталым хозяйским жестом вырубить злосчастные новости. И пока большая часть населения лечила безнадёгу крепкими напитками, два соединённых причудливой судьбой коллеги-философа не спеша рассуждали о вечном, радуясь случаю поговорить о чём-то с образованным человеком.
— Мы с тобой расходимся в главном, — продолжал Андрей начатый ещё в прошлый раз спор, — я считаю, что жизнь есть прежде всего земное существование, а ты, выходит, уверен, что это лишь подготовка, репетиция и в некотором смысле естественный отбор перед чем-то, ради чего мы действительно появились на свет. Я готов был бы принять и твою точку зрения, но, признаюсь, меня в ней кое-что не устраивает с сугубо практической стороны. Обещая, а точнее — почти гарантируя человеку вечную загробную жизнь, ты полностью лишаешь его возможности совершить, как ни пошло это звучит, подвиг веры, потому что если праведность гарантирует последующую благодать, то какая же здесь искренность? Речь в таком случае идёт о самой обычной рутинной деятельности, к тому же далеко не тяжёлой, учитывая быстротечность земной жизни по сравнению с бесконечностью последующей. Да я первый в монастырь пойду, чтобы, скрывшись за его стенами от любых телесных радостей, банально переждать короткий миг ради будущего счастья, в котором, я так понимаю, не то, что соблазнов, а вообще желаний у меня больше не будет. Ведь христианство это не объясняет, будто сознательно обходит стороной. Оставим ненадолго наш спор, вдумайся, каково это: целую вечность ни о чём не мечтать, ничего не желать и ни к чему не стремиться? Какой же это рай, это наоборот, страшнейшая из тюрем, и никакие вечные муки ада с ней не сравнятся, потому что там я хотя бы буду страдать, то есть чувствовать, мечтать об избавлении, а не исключено, что и пытаться вырваться, убежать или разрушить ненавистный порядок. К тому же, что может помешать мне сделать это, раз страшнейшее из наказаний я уже понёс. Нет, ад — это статика, невозможность продолжать движение, а рай — именно дальнейшая борьба, если то и другое вообще существует. В самой вечности ведь скрыт величайший подвох: всё должно быть конечно, иначе какой здесь смысл. Что на самом деле страшнее: окончательное забвение или бессмертие? Суть в том, что и то, и другое одинаково неприемлемо. Миллион, миллиард лет одной или даже множества жизней мало, а бесконечность — много, и золотой середины здесь не может быть в принципе. Имей ты теоретическую возможность избрать своему телу и душе любую абсолютно судьбу, что ты выберешь? В том то и дело, что не существует ничего, что удовлетворяло бы вполне, истина где-то за гранью человеческого понимания и не следует пытаться каким-либо образом познать её хотя бы оттого, что на наш приземлённый взгляд она может оказаться ужаснее самого страшного ночного кошмара. Верить в ничто — вот единственная вера.
— Отчего же, есть одна лазейка, — проговорил весьма, однако, смущённый Пётр, — реинкарнация, а ещё лучше — продолжение жизни в новом человеческом существе.
— Именно, — обрадовался Андрей. — Как я рад, что ты меня понимаешь. Естественно отформатированное сознание ребенка, чистый лист, без возможности заглянуть в прошлое. Но как только ты уяснил себе этот фокус, всё обаяние его тут же исчезает, ты снова отравлен знанием и перед тобой снова бесконечность. В таком случае выход один — самоубийство, но если предположить, что, однажды познав истину, ты больше никогда о ней не забудешь, и она будет преследовать твоё очередное взрослеющее тело навязчивыми дежавю и картинами прошлого, то и это не поможет. В попытке абсолютного познания скрыт величайший соблазн, но и страшнейшее, немыслимое проклятие — открыть непроницаемую завесу над сутью вещей. Разве не теряется всякий смысл для того, кто уяснил себе истину? Адам и Ева уже совершили однажды эту ошибку, но, к счастью для нас, кто-то наверху сжалился, повторно окунув нас в омут сомнений и предусмотрительно удалив от заветного дерева, но мы снова хотим наступить на те же грабли, обессмыслив нашу жизнь, уничтожить и саму душу. Несчастных первых людей заслуженно низвергли на низшую ступень, но мы упорно стараемся провалиться ещё глубже. Да кто знает, сколько было пройдено уже таких уровней и есть ли этому конец, но очевидно одно: страсть узреть бога и проникнуть в основы сущего есть грех.
— Ты с кем-нибудь об этом уже говорил?
— Нет, конечно: трудновато в наше время найти подходящего собеседника.
— Неужели-таки никто из твоей паствы не оказался достоин?
— У тебя непонятная страсть преувеличивать масштабы нашей, то есть, в общем-то, только моей деятельности, — улыбнулся Андрей. — Я всего лишь размышляю, хотя попутно, действительно, ищу в людях некоего отклика, произвожу такое бессознательное деление на свой-чужой, вот только своих пока что не нашёл. Кроме, может быть, тебя, — он замолчал как-то слишком вопросительно.
— Вот здесь ты, боюсь, не угадал, — медленно, будто отчеканивая каждую запятую в прочитанном тексте, ответил Пётр. — Но это хорошо, что ты ни с кем не делился. В одном уж точно я с тобой на двести процентов согласен: знание такое вредно, оно несёт разрушение, которое будет пострашнее иной войны, потому что нацеливается на самую человеческую душу, — он говорил, казалось, лишь для одного себя, потом будто в забытьи поднялся, быстро вышел, а когда вернулся, в руках его отчего-то была швабра. — Мне убираться пора, — не обращаясь с собеседнику, куда-то в сторону коротко выдавил из себя он. — Да и тебе, пожалуй, тоже.
— Наверное, так нужно. Ничего не бывает случайно, — последовал невнятный ответ.
Пётр смотрел в его спокойные глаза, в которых, следовало признать, не видел ничего гипнотического. Перед ним сидел обычный человек, разве что слегка удивлённый бесцеремонностью хозяина, о чём свидетельствовали расширенные зрачки, и вдруг его будто обожгла новая, пугающая мысль: «Ты сам сюда пришёл. Сам завёл этот разговор. Знал, что так будет, или, по крайней мере, хотел. И, может быть, ты даже прав, но только не тебе это решать».
— Мне нужно время подумать, — он вдруг резко, будто очнувшись, мотнул головой. — Спешить здесь точно ни к чему. А пока уходи. Возьми в коридоре фонарь, на улице совсем темно, — и, сев к нему спиной, опустошённым взглядом уставился в окно.
Быстро одевшись, Андрей молча вышел на улицу и побрёл домой. По исчезнувшим вместе с закрытой дверью отблескам света Пётр определил, что он всё-таки потащился в темноте, рискуя промочить ноги и простыть на промозглом ветру, но снова предложить ему помощь казалось после только что произошедшего неуместным. Вместо этого он сел за ноутбук и корявым слогом неисправимого технаря записал то, что так поразило его минуту назад. Оформленная в повествование мысль показалась ещё более ужасающей, но, сдержавшись, он решил оставить всё как есть и отложить разбирательство до утра, благо голова и без того чуть только не кипела от пережитого. Беззвучно шевеля губами, сотрясаемый нервической дрожью, он дошёл до кровати и, не раздеваясь, упал на неё, натянул сверху одеяло и тут же крепко уснул.
Кто знает, насколько в действительности утро мудренее вечера накануне, но как минимум рассвет нового дня позволяет взглянуть на проблему спокойно и немного отрешённо. Если отбросить нелицеприятную сцену перед самым расставанием, то вчера они мирно поболтали за чаем, разве что хозяин, не выказав должного гостеприимства, отправил гостя посреди ночи домой. Всё в этом человеке будто бы раздражало Петра, очевидно противоречило тем принципам, что положил он в основу своей новой жизни, но тем не менее его отчего-то влекло к слегка помешанному юнцу, бездарно разбазаривающему молодость во имя мифической истины. Последнее, к слову, подкупало больше всего: философствовать и тратить время на поиски затаённого смысла, переступив рубеж зрелости, а то и вовсе на склоне лет — не больно-таки великий подвиг, благо всё одно заняться особенно нечем, но пожертвовать на это лучшие годы, значит увлечься всерьёз. Жаль было видеть как неглупый, в общем-то, парень бежит впереди паровоза, растрачивая драгоценнейшее время на то, о чём ему и так предстоит думать половину жизни, утешая и подготавливая себя к неминуемой встрече с пустотой. «А может быть, он и правда верит», — с силой отбросив шальную, вредную мысль, Пётр отправился проведать вчерашнего товарища. За ночь изрядно подморозило, и дорога более напоминала каток, нежели транспортную артерию, если так можно назвать укатанную землю с редкими вкраплениями твёрдого покрытия, оставшегося от эпохи развитого социализма. Не прошло, однако, и десяти минут, как, отчаянно сигналя, к нему подкатил один из многочисленных поклонников классической бани и, не рассчитав тормозной путь, чуть было не сделал из местной знаменитости оригинальное украшение для бампера.
— Здорово, Сергеич. Подвезти? — на него смотрел светившийся от радости заядлый рыболов, стараниями Петра некогда открывший для себя удивительную возможность подогреваться горячим чаем без капли спиртного. Лишившаяся регулярного допинга психика ожидаемо не выдержала привычного накала страстей, поклонник зимней рыбалки быстро развёлся, неожиданно обнаружив, что жена и сын лишь отвлекают его от любимого занятия, бросил опостылевшую работу и, в довершении всего, снова пристрастился к алкоголю, правда куда основательнее, чем раньше. Он и сейчас был, как поспешил заявить, «уравновешенно бухой». Соотнеся в уме качество дороги, степень невменяемости водителя и расстояние до исходной точки, Пётр сделал вывод, что мудрее было бы пройтись пешком, и тут же, махнув рукой на логику, утроился на переднем сиденье внедорожника.
— Только не гони, Саныч, — более для очистки совести попросил он, ибо, невзирая на всё ещё летнюю резину, автомобиль тут же разогнался почти до сотни. Их подбрасывало на ухабах, периодически сносило в подмёрзшую, к счастью, пашню, но развеселившийся Акмал Александрович, причудливое сочетание отечественного разгильдяйства и узбекского того же самого, единственный сын почётного фрезеровщика ЗИЛа и черноокой бухгалтерши Гульнар, впитавший с молоком матери аромат лучшего в мире плова и короткие, но доходчивые наставления отца, состоявшие по большей части из тумаков и подзатыльников, нёсся на полном ходу в неизвестность, когда сквозь шум магнитолы всё-таки спросил попутчика:
— Тебе вообще куда? — и, получив ответ, с ещё большим рвением устремился вперёд. Уже не первый, видимо, раз за текущий день находчивый рулевой поздновато вспомнил об устройстве, придуманном всякими приезжими трусами, поскольку вместо того, чтобы остановиться у калитки, с ходу въехал прямо до двор, оставив в заборе аккуратную дыру. Произошедшее, однако, мало смутило возницу, и коротко бросив: «Всё одно — старьё», он пожал руку чуть побледневшему пассажиру и, лишь только последний спрыгнул на милую сердцу твёрдую землю, тут же задним ходом рванул с места, проделав симметричное отверстие в заборе. В ответ на немой вопрос хозяина Пётр, чуть запнувшись, промямлил:
— Вот, забор починить приехал, — так что Андрею ничего не оставалось, кроме как, усмехнувшись, пригласить неожиданного посетителя в дом.
— Но с условием — ни слова о вчерашнем, — зачем-то добавил он, и всё ещё смущённый гость охотно закивал в ответ.
Хотя и переделанная в жилое помещение баня, в которой жил Пётр, была всё-таки не чуждым прогрессу новоделом, в то время как приют Андрея представлял собой чуть ли не дореволюционной постройки бревенчатый дом, в котором подряд скончалось наверное пять-шесть сначала зажиточных, а после раскулаченных поколений крестьян. Ещё вчера, казалось, на стоявшей в углу кованой железной кровати отходила в мир иной очередная старуха, брошенная оперившимися детьми и ушлыми внуками, предпочитающими навещать любимую бабулю исключительно жарким летом, а сегодня в почти не изменившейся комнате хоронил себя заживо полусумасшедший фанатик, бросивший привычную комфортную жизнь ради призрачной идеи всеобщей гармонии, равенства, братства или другого из многих бессмысленных лозунгов, призванных служить чьим-то грубым корыстным интересам. Можно было бы сказать, что это лежит на поверхности, если бы не одна незначительная деталь: оглядывая унылые обшарпанные стены, ступая по отсыревшему полу и садясь на табурет, который был, пожалуй, вдвое старше хозяина, Пётр должен был признать, что как раз корысти-то здесь и не было. В тот единственный раз, навестив Андрея с предложением добровольно покинуть здешние места и поначалу собираясь пригрозить расправой, он видел перед собой пронырливого шарлатана, алкающего дешёвой популярности. Теперь же перед ним опять стоял обычный, разве что потерявший совершенно ориентиры человек, отчаянно пытающийся нащупать хоть какой-то — призрачный, обманчивый, нелепый, но всё-таки смысл жизни. Он был, очевидно, болен, этот Андрей, отравлен тем самым знанием, о котором говорил вчера, и помочь ему выкарабкаться, не дать окончательно сгореть в погоне за глупой призрачной мечтой значило дать не самой худшей душе ещё один шанс. Вместо привета Пётр вдруг спросил:
— Скажи, ты счастлив?
— Да, — уверенно ответил Андрей. — Только для меня счастье не синоним радости.
— Но и не антоним при этом, — учитывая обстоятельства прошедшего вечера этот неожиданный диалог вполне тянул на весьма определённый диагноз, но ни одного из них это, очевидно, не смущало.
— Все эти понятия и дефиниции. Присядь, — указал он на единственный приличный стул. — Хочешь чаю? — и в ответ на утвердительное движение головой налил чёрной терпкой жидкости. — Знакомый привёз с оказией, пуэр, уверяет, что неплохой. Ты что-нибудь в нём понимаешь?
— Пробовал. Ещё в Москве, но явно не знаток.
— Тогда придётся довериться мнению того, кто любезно меня им снабжает. Точнее, снабжает он, конечно, более себя, чтобы было чему порадоваться после долгой утомительной дороги, но и я тоже пользуюсь. Вообще уникальный напиток, тебе не кажется? — и, не увидев отклика у собеседника, тем не менее продолжил. — Подходит к любой обстановке, сочетается с чем угодно от виски до марихуаны, пользы два ведра и пить можно хоть до посинения. Знаешь, я иногда представляю себе, как замечательно это было, когда русские купцы-миллионеры конца девятнадцатого-начала двадцатого века сидели по дешёвым трактирам и целый день чаёвничали, встречаясь с партнёрами, участвуя в переговорах, заключая сделки, и всё это — в присутствии неизменного самовара. Вот же была особая порода людей: могли позволить себе что угодно, а довольствовались малым, где ты теперь встретишь что-нибудь подобное. У их нынешних современников, говорят, десятки сотрудников в штате занимаются только тем, что снабжают их бабами. Какова деградация, а?
— Откуда такие познания о быте наших олигархов? — более для проформы спросил Пётр. Ему неинтересен был этот разговор, но, интуитивно стараясь как-то смягчить вчерашнее, он почёл своим долгом выслушать бессмысленную тираду.
— Собственно, познаний никаких. За что купил — за то продал. Слышал всё от того же поставщика чая, при случае обязательно вас познакомлю. Вот ты спросил о счастье, а ведь на самом деле ничего безусловного нет. Всё субъективно и к тому же зависит от обстоятельств: вкусно поесть — хорошо, но если можешь позволить это каждый день, то со временем былая радость превратится в банальную потребность. То же и с женщинами, удовольствиями и прочим. Тело как губка, впитает и привыкнет к любым наслаждениям: китайские императоры устраивали в многокилометровых дворцовых комплексах оргии с тысячами наложниц, вот пример бессмысленной агонии плоти, которая способна лишь требовать больше и больше. На востоке в иных государствах гарем потреблял девять десятых бюджета целой страны, не маразм ли. А красивый закат или пейзаж за окном будет радовать всю жизнь, не так сильно как поначалу, но будет, потому что обращается к чему-то иному. С точки зрения материалистической культуры мне должно быть на это наплевать, поскольку не имеет ничего общего с потребностями, но разве не красивый вид составляет нынче главную ценность недвижимости!
— К чему эта лекция на тему духовности? Не путай меня со своими непросыхающими прихожанами, будь так любезен.
— Ты сам мне с порога задал вопрос, давай тогда сменим тему.
— Извини, не понял, что это была преамбула.
— Она самая. Мне именно хочется обсудить с понимающим человеком. Никогда не задумывался, насколько откровенно непрочно всё то, что якобы составляет основу жизнедеятельности? Не более, чем восприятие, базирующееся на одной единственной шкале абсцисс. А кто задает параметры этой шкалы? Природа — нет, иначе прогресс угомонился бы на первых землепашцах, поскольку сытое брюхо, тёплое жилище и самка под боком удовлетворяют инстинктивные потребности, бог — сомнительно, учитывая изрядный бардак в течение всего исторического периода, тогда что? Лично я на своей шкуре прочувствовал, как не самая радикальная смена приоритетов нарушает ещё вчера, казалось, незыблемое здание собственного благополучия. За исключением поддержания организма в рабочем состоянии, что есть миска белков, жиров и углеводов плюс два литра жидкости, всё остальное надумано. Стандарты красоты навязаны тенденциями времени, а с ними и желание обладать конкретной женщиной, жажда власти эфемерна, так как и мировое господство не сделает из примата нечто большее. След в истории есть ничто, с какой точки ни посмотри: если бога нет, то не всё ли равно, что думают потомки, когда ты давно стал перегноем, так стоит ли пыжиться, если главное всё равно происходит не здесь, — тут Андрей резко замолчал, переключившись на сосредоточенное разглядывание заусенца на указательном пальце.
— И что дальше? — вывел его из задумчивости Пётр.
— Ничего. Сплошной хаос, и непонятно, что важнее: ухаживать за ногтями или искать бессмертия души. Как в одной книге, правда, по другому поводу: фактов много, а зацепиться не за что. Думал, может, ты подскажешь.
— У меня ощущение, что вчера я говорил с другим человеком.
— И кого-то другого выгнал взашей, — засмеялся Андрей. — Но я будто попал в западню, хитрую мышеловку: с одной стороны, каждая новая крупица знания даёт мне силы продолжать поиски, но с другой — ещё больше отравляет. И вырваться не могу.
— А что ищешь-то?
— Мне думается, то же, что и ты.
— А на хрена оно тебе? Вчера ты неглупую вещь сказал: истинная вера — это ничто, а все попытки разобраться в этом, облечь в рамки очередного пророка или божества только больше запутывают. Единство причины и следствия, если перевести в область математики, вот тебе и абсолютная гармония: верить в то, что веришь. И потому что веришь, для совсем уж недогадливых. Полнейшая тавтология с виду, но что поделать, если математика часто мудрее слов. Круг, окружность, имеющая длину приземлённого человеческого понимания, но в то же время и бесконечная, как высшая истина. А внутри — то самое ничто, основа всего.
— Философема, однако. Я, кстати, не знаю, что это слово означает, — попытался улыбнуться Андрей.
— Аналогично. Чай твой — порядочная дрянь, другого ничего нет?
— Обычный чёрный. И еще мёд: Толик где-то раздобыл. Стащил, наверное.
— Это который местный недоумок что ли? И охота тебе с ними возиться, не понимаю я этого.
— А что прикажешь делать: сесть в позу лотоса и с утра до ночи медитировать? По мне, так если уж встал на этот путь, главное не останавливаться, потому как назад обернуться страшно, а впереди неизвестность.
— Как будто ты не за этим сюда пришёл, — презрительно ухмыльнулся Пётр.
— Да нет вообще-то. Только в любом случае теперь уже поздно на эту тему рассуждать.
—- Тут не поспоришь. А вот мёд что надо, спасибо находчивому дураку. Кстати, извини меня за вчерашнее: какое-то затмение нашло. Пойми опять же, как непросто мне пришлось: отмахав больше половины жизни, чуть не упасть на самое дно, выкарабкаться, с опозданием в почти сорок лет увидеть нечто стоящее, а тут появляется обычный пацан, который, как знать, может, понимает не меньше, а то и больше тебя, не просто с таким вот смириться…
— Врёшь ты всё, — оборвал его Андрей. — Впрочем, как тебе удобнее. И вообще — мы же не обязаны здесь сутками душеспасительные беседы вести. Так что расскажи лучше, что за придурок мне забор продырявил.
— Акмал Александрович.
— Как?
— Кроме шуток. Папаша его был токарем или ещё кем на ЗИЛе и влюбился по уши в узбекскую красавицу. Отечественные страсти, знаешь, любому Шекспиру с его скромненьким Отелло фору дадут запросто, и здесь именно такой случай. У той, понятно, семья уважаемых хлопкоробов, отправили единственную дочку покорять столицу, а тут — на тебе, появляется на авансцене русский Ваня и предъявляет совершенно определённые претензии. Он ведь как её первый раз увидел, так прямо в очереди в столовой и подошёл, галантно представился, извинился за отсутствие кольца и руку с сердцем предложил. Девушка оказалась не дура и по рабочему комбинезону сразу определила, что ловить здесь особенно нечего, такого добра и на малой родине хватает, но, чтобы не обидеть или так даже, про запас, картинно удивилась и в подтверждение совершеннейшей невинности грохнулась в обморок. Выход из ситуации гениальный, но переиграла малость: ударилась головой о мраморный пол. Сотрясение порядочное, осложнения, папаша в гневе, наточив ятаган, несётся крошить неверных, чуть не на коне вламывается в больницу, где несостоявшийся жених ему с ходу падает в ноги, режь, мол, меня, она умирает, а без неё всё одно жизни нет. Будущий тесть оказался человеком сентиментальным, а может, и сам когда-то любил, так что простил, обнял и приказал не терять надежды. Тем более насчёт «умирает» тот, как всякий влюблённый, преувеличил, и дочурка с помощью папиных ассигнований местным эскулапам пошла-таки на поправку. Когда же, наконец, совсем оклемалась, то обнаружила себя почти замужней женщиной с непременным, однако, условием, что сын будет мусульманином и носить имя деда. Шуре нашему, понятное дело, всё равно, как будущее чадо обозвать и в какую веру обращать: советскому человеку что еврей, что дзен-буддист — всё едино. Получилось несколько проиграла в этой ситуации одна лишь дочь, зато все остальные стороны были довольны друг другом чрезвычайно: муж признавал безусловный авторитет тестя, который вполне трезво рассудил, что лучше иметь ручного как дворовый тузик пролетария, нежели какого-нибудь интеллигента, чья семейка ещё и попрекать станет московской пропиской. Тут бы и свадьба, но у пока ещё мадемуазель Гульчатай кровь всё-таки южная, горячая: сбежала прямо из больницы, каким-то чудом без денег и паспорта, но добралась-таки до родных мест, где вступила в религиозный брак с объектом своей школьной ещё страсти. Расстроенный папа отделал непокорную дуру нагайкой, затем отправился на телеграф и сообщил несостоявшемуся зятю трагическую новость: проклятый союз утверждён на небе, это тебе не штамп вонючего ЗАГСа, а потому и разорвать его никто на грешной земле не в силах.
Насчёт последнего, впрочем, Александр был несколько другого мнения. Не говоря никому ни слова, купил билет в одну сторону, приехал в солнечную Бухару и прямо с вокзала отправился к любимой, благо паспортные данные и адрес её заучил от нечего делать ещё в больнице. Подчеркнуто вежливо поинтересовавшись у открывшего дверь нукера, он ли есть счастливый молодожён и, получив утвердительный ответ, не мудрствуя лукаво, зарезал того непосредственно в прихожей, за что и получил шесть лет с учётом чистосердечного признания, обстоятельств произошедшего и далеко не очевидной вменяемости. История вышла кровавая, но, безусловно, красивая, а много ли ещё женщине для счастья надо. Не прошло и года как школьный приятель был забыт, а юная вдова отправилась за «достойнейшим из мужчин» по этапу, поселилась в городке по соседству, а при первой возможности и с помощью всё тех же денег сердобольного папы, который с тех пор искренне обожал нового зятя, вторично и окончательно вступила в брак со всё ещё ЗК, который чуть ума не лишился от счастья, потому как давно полагал свою жизнь конченной. Жили они, по рассказам первенца Акмала, прекрасно, так что и через двадцать лет вели себя как нежнейшие влюблённые и чуть не в один день умерли, прямо друг за другом ушли, только забыл, кто за кем последовал.
— И из эдакой-то убийственной в прямом смысле романтики получился такой вот заурядный алтухан? — не удержавшись, прервал рассказ Андрей.
— Не то чтобы совсем уж заурядный, но в целом да: есть такое дело. Хотя мужик он и неплохой, но до папы с мамой ему далеко, тут не поспоришь: размах не тот. Нация вырождается, каждый хочет в лучшем случае урвать, а то и просто обмануть или ограбить.
— А ты стяжательство, надо полагать, искренне почитаешь величайшим грехом. Эдакий хиппи на просторах великой степи. Опоздал родиться на полвека примерно: нынешние хиппари ищут не гармонии, но дешёвого кайфа или вообще удовольствия — никакой идеи уже нет, осталась лишь форма, иллюзия целенаправленного движения. Видел бы ты эти улыбающиеся позитивненькие рожи, играющие в придуманное счастье. Они думают, что несут добро, а на самом деле аккуратно торчат, боясь перейти устоявшиеся рамки новых приличий. Их страх заставляет любить ближнего, и есть для того специальные препараты и медикаменты, которыми заглушается нормальная тяга животного главенствовать в стае. Потому что ведь, и правда, животные, разве что инстинкты подправлены социумом, а в остальном — чистой воды приматы.
— Бескорыстие, — перебил вдруг Пётр.
— Кого?
— Бескорыстие я полагаю величайшим грехом, точнее, соблазном. А ты чересчур много болтаешь и, кстати, ошибаешься, полагая себя талантливым психоаналитиком. Если человек получил что-то, он непременно должен чем-то расплатиться, что-то отдать, иначе нарушаются законы природы, да и ценить подаренное никогда всерьёз не станешь. Разные возможны варианты: красота, например, с виду только берёт, но ведь по-хорошему отдаёт ещё больше, а именно — радость обладания ею, и это честная сделка. Мы не рождаемся равными, но из этого не следует, что богатый и здоровый должен помогать бедному и хворому, пусть пробивается сам. Гуманизм нарушает естественный отбор, превращая человечество в свалку генетического мусора, и столь ненавистные тебе безвредные наркоманы есть нормальное следствие излишней самоуверенности общества. Слабый не должен чувствовать себя на планете комфортно, пусть или точит втихаря клыки, или ложится под более могущественную особь. А у нас и беззащитный трус найдёт место, где его никто не тронет да ещё и можно не за дорого выпить и чего-нибудь проглотить или нюхнуть. В результате мы имеем поколение импотентов, и дальше будет только хуже.
— Странная эволюция конфликта отцов и детей, но предположим. И каков же рецепт избавления от хвори?
— Не нужно никого избавлять, разве это плохо лично для меня? Отнюдь, ведь в таком случае элементарная физическая сила и кое-какое ремесло, которым я пробавляюсь, уже дают мне весьма устойчивое положение далеко не у подножия социальной лестницы. В противном случае мне пришлось бы не сладко.
— Скажи, а правда, что директор интерната, заядлый с некоторых пор банщик, выписывает тебе легко помешанных в виде крепостных на далеко не лёгкие работы, вроде огород вскопать или траншею вырыть под канализацию?
— Так. И что я, по-твоему, должен отказываться? Не я поставил его руководить душевнобольными, он их, так или иначе, кому-нибудь запродаст: рабский труд — штука выгодная. Так пусть уж лучше мне, хоть накормлю их как следует, а то же ветром сдувает бедолаг.
— А тот слабоумный, что мотокосу тебе сломал, выходит, с заданием не справился — ты ведь его отделал на совесть.
— Вижу, слухами земля полнится, но если думаешь, что краснеть стану и отнекиваться, то зря. Воспитательный процесс, зато ведь научился, теперь справляется отлично.
— Вроде как с собакой, да?
— Важно, что сработало. Другого языка они не понимают, тут уж санитары до меня поработали — просто говорить бесполезно. Тебе, Андрюш, в доброго малого поиграть, вижу, неймётся, только здесь не лучшая для такой пьесы сцена. Народ у нас себе на уме, ему и детдомовских чад переквалифицировать в гарем раз плюнуть, а ты хочешь, чтобы они в каждом психе видели личность. Здесь как раз и есть классическое нарушение законов природы. Дай повелевать сильному, и он вряд ли станет растлевать детей, у него довольно и женщин, а забитый с рождения похотливый сморчок, годам к сорока пяти дослужившийся до сладенького места, гарантированно наверстает упущенное среди бесправных воспитанников. Молодой самец, силой отбивший самку у свергнутого одряхлевшего вожака, насиловать не станет.
— Удачная аллегория — известный способ оправдать жестокость.
— Предположим. Твой ход: дана тебе власть, как ты эту вопиющую несправедливость исправишь?
— Для начала поставлю руководить женщину.
— А она существо бесполое, значит? Не смеши, ей тоже хочется любви, если не от подростка, то от физрука, которому за умелые предварительные ласки позволено будет отыграться на особо одарённых спортсменках или, там, спортсменах.
— Наверное, так. Как-то странно получается, знаешь. Сидим тут, корёжим из себя невесть что, когда рядом, вот, рукой подать, творится нечто совершенно немыслимое.
— Неужели ты всерьёз думаешь, что можно побороть натуру плотоядного. В распрекрасной цивилизованной Европе, если и не творится то же самое, то лишь оттого, что пригляд лучше. Человек всегда будет брать, когда может, и переступит через какую угодно мораль, — грустно вздохнул Пётр. — Если только не дать ему что-нибудь получше. Вот тогда заработает: и беспризорных детишек по голове станут гладить не только во время минета, и красть перестанут, и убивать, наверное, тоже.
— Осталась всего-то малость — откопать где-нибудь неподалеку что-то очень стоящее.
— Так ведь ты же нашёл. Давно вернуться можешь обратно к девкам, пьянке и разгулу, а сидишь. Вся-то задача с виду невелика: донести это до других. Ты как художник или музыкант, которым требуется приземлённым набором земных инструментов, от мольберта до нотной бумаги, передать чистое, концентрированное знание. Образно выражаясь, тут важно лишь красиво описать, а сюжет подойдёт любой, хоть убогий диалог обнюхавшихся клеем подростков. И не нужно в случае неудачи пенять на плохую восприимчивость: ты не показываешь будущее, а продаёшь настоящее.
— Раз всё так хорошо понимаешь, чего сам не займёшься?
— Не моё. Не люблю я людей, в массе они мне противны. Да и не восемнадцать же лет, о себе бы успеть позаботиться, а то ведь оглянуться не успеешь, как тебя уже закапывают. Время, по достижении известного возраста, это, понимаешь, штука весьма суровая: не умолить его, не подкупить, не разжалобить. Тикает себе, зараза, и чихать хочет на всякую философию. А вот ты дерзай. Шансов, конечно, один к минус бесконечности, но всё же не то чтобы совсем ни единого. А я посмотрю, что получится. Зелёный ты еще пацан, но что-то в тебе вроде как есть, уверенность какая-то. И с чего бы, кажется, вчерашнему холёному мальчику на такие материи покушаться, а вот на тебе: приехал, заселился и живёт-не тужит. Неужели так совсем домой и не тянет?
— Что есть дом? — Андрей дёрнулся, и глаза его загорелись, как бывало всегда, когда он собирался долго о чём-то говорить. От Петра не ускользнуло это движение, он как-то еле слышно хмыкнул, но сдержался, приготовившись выслушать очередную мысль с претензией на вселенского масштаба истину. - Нет, без дураков, — и он добрых минут десять вещал о том, что это, прежде всего, место, где ты можешь посвятить себя работе и служению какой-то малопонятной, но единственно верной цели. «Парень слишком много и разом всего прочитал, вот и распирает от впечатлений, — с видом исключительной заинтересованности якобы внимательный слушатель во время затянувшегося экспромта думал о своём, изредка для пущей достоверности кивая и приподнимая брови. — Хорошо быть таким вот молодым, загоревшимся новой идеей, где-то, безусловно, наивным, но при том и бесстрашным. Почему мне в его возрасте не пришло в голову бросить всё к чертям и перебраться в глушь, ближе к корням, истокам? К чему теперь-то мне это знание, когда запал угас, а топливо, что можно было подбросить в топку, глупо разбазарено в поисках низкопробной сказки о пошлой семейственности. Расселся здесь, говорит не умолкая, и будешь слушать, раз сам когда-то не догадался сменить фантазию на кусок твёрдой почвы под ногами. Глупо, а делать нечего».
— И вот с этим уж точно не поспоришь, — оратор удовлетворённо выдохнул в знак окончания лекции.
— Это да, — расплывчато-неопределённо резюмировал прилежный студент. — Мне баню топить пора, составишь компанию?
— С удовольствием, если только сегодня не коммерческий сеанс для высоких гостей.
— Нет, только для себя. И для своих. Тогда вперёд, хоть покажу, как и что: авось пригодится.
Травяные запарки, ассортимент веников и причудливые смеси масел Пётр хранил лишь для клиентов.
— Такова уж человеческая психология, — объяснял он, — что без красочных декораций и соответствующего антуража никто не поверит в целительные свойства обычной парилки, а в нашем деле без самовнушения нельзя. Технология лечения простейшая. С одной стороны, демонстрируем обилие инвентаря и серьёзнейшую подготовку к сеансу, это вызывает уважение: талантливый ремесленник, он же вне времени. Далее постепенно ограничиваем пациента в излишествах, и вот здесь-то собака и зарыта. Всякий чиновник, особенно в погонах, на окружающих людей приучен глядеть свысока, ему и врач — не авторитет, потому как такой же винтик системы: он позвонит кому следует, и эскулап не станет настаивать на строгом соблюдении диеты или необходимости срочной операции. Другое дело — я, деревенский целитель, вне знакомой системы координат, ни ниже, ни выше, а за пределами: значит, слушать и подчиняться не зазорно. Конечно, только лишь здесь, под этой крышей, и в границах эффективной терапии, но мне высокое положение страждущего по боку: хочешь — лечись как положено, не хочешь — вали на все четыре стороны, держать не стану. - Каменка быстро разгорелась и, прикрыв зольник, он продолжал, — хороший банщик на Руси — издревле профессия уважаемая, и, смею предположить, заслуженно. Нагнать жары и поднять столб пара сможет всякий, в то время как нужно поддерживать стабильно комфортную температуру, да ещё и с учётом индивидуальных физических особенностей: у кого давление, кто сердечник. В идеале ты на полке должен спокойно, без напряжения, пролежать минут десять, пока над тобой колдуют, и в результате качественно пропотеть. Тебе интересно?
— Нет, — честно ответил Андрей.
— Да и хрен с ним, — рассмеялся Пётр. - До чего же наглая пошла молодёжь.
Люди и правда не вызывали тёплых чувств у рано постаревшего, обиженного на судьбу Петра, но и совсем отшельником он тоже жить не мог. Высокий начальник и уважаемый семьянин, хотя бы и в далёком, как теперь казалось, прошлом, слишком привык к собачьей преданности жены вкупе с многочисленными родственниками, подобострастным взглядам подчинённых, расторопности официантов и заискиванию поставщиков, чтобы разом вытравить из себя весь накопленный за жизнь яд. Ему нужно было признание, хотя бы для этого и потребовалось круглый год жить в глухом лесу, спасаясь от ветра и дождя в каком-нибудь живописном дупле. Петру импонировал образ мудрого аскетичного старца, и его банные священнодействия, помимо очевидной пользы для пациентов, давали возможность повелевать: в одной-единственной области и ограниченное сеансом время, но его авторитет был непререкаем. Тщеславное сердце радовалось, когда очередной могущественный полковник, заглядывая в глаза, будто не выучивший урок школьник, просил разрешения добавить в ассортимент травяных настоек одну-другую бутылочку холодного чешского — так, исключительно для куража, в самом начале осушить залпом, чтобы потом уж больше не дёргаться. И тогда Пётр, сдвинув брови и грустно вздохнув, разрешал. Непременно прибавляя, что целью их всё-таки является окончательное искоренение зеленого змия, и придёт день, когда при всём желании он не сможет пойти навстречу пожеланиям уважаемого гостя. Не исключено, что только ради этих исключений и существовали нерушимые правила, да и вся терапия в целом, но очевидно и то, что тот несчастный литр пива, что практически вымаливал очередной сильный здешнего мира, казался ему в тысячу раз вкуснее нескончаемых рек любого алкоголя, что ещё вчера на полусогнутых несли к ногам благодетеля обнажённые симпатичные профессионалки, боясь хоть чем-нибудь прогневать высокого покровителя их скромного бизнеса. Потому что на следующий же вечер, отмучившись в лапах несгибаемого банщика, заставившего, к тому же, выпить кучу разной полезной дряни, повелитель вселенной в границах отдельно взятой области спешил посетить знакомую уютную трёхкомнатную квартирку, где под его неусыпным взором существовало и даже процветало ИП «Телесные удовольствия всех мастей», в котором ревностно трудилось пятеро барышень из соседнего региона. И тогда он тащил в койку их всех, поливал шампанским и вдыхал с молодых послушных тел кокаин, но того, первозданного, исключительного кайфа, когда с замиранием сердца ждёшь, что вот-вот появится у блаженной кружки дно и всё закончится, испытать уже не мог. В этот момент он понимал, что нудный деревенский здоровяк на самом деле продавал ему не здоровье, но удовольствие сознательного воздержания.
«Следующей закономерной стадией, — снисходительно вещал Пётр в ответ на восторженный рассказ обновленного гедониста, — будет умение совмещать наслаждения, дабы с минимальным вредом для физического и психического здоровья испытывать максимальное удовольствие. Ломать себя поздновато, тем более что в этом и нет необходимости. Главная мысль, вершина соответствующего треугольника, заключается в том, что любые стимуляторы, от выпивки до лёгких наркотиков, существуют не для того, чтобы, по глупому мнению большинства, скрашивать унылую картинку, но дабы придать дополнительный импульс чему-то безусловно стоящему. Нужно лишь научиться искусству разумного самоограничения, и всё вокруг предстанет в совершенно ином свете. Если вдуматься, то абсолютно так же работает и та диета, что я прописал: требуется не голодать, а лишь заменить одни продукты другими, и всё в порядке». «И то верно», — соглашался очередной пациент импровизированной клиники и послушно шёл исполнять завет мудрого Петра. В семи из десяти случаев терапии достигался уверенный результат, а некоторые и вовсе шли дальше, точнее сказать, бросались в разного рода крайности: вегетарианство, буддизм, оголтелую благотворительность или беззаветное служение родине. Педагог, по очевидным причинам, эдакую бесноватость не поощрял, но и от порицания воздерживался — коли человек действительно глуп, то медицина здесь бессильна. Да и фанатизм в любой форме был всегда ему противен.
К Андрею он поначалу решил только присмотреться, оценить взглядом знатока, выдать заранее подготовленный вердикт и с чувством полного удовлетворения вернуться к насущным делам. Но как-то затянуло, стало не то чтобы интересно, а небезразлично — куда занесёт сумасшедшего городского простака, неожиданно почувствовавшего под ногами землю — не почву разбитого на грядки огорода, но основу существования всякой поднебесной твари. Эксперимент затягивался, наблюдаемый проявлял недюжинную активность, обрастал слушателями — нищими алкашами или жадным до новых впечатлений Николаем, но у всеми уважаемого целителя не было и таких: его признавали лишь за опытного знахаря и в целом знатока человеческой души. Не так уж и мало, казалось ему порой. «Не так уж и много», — всё чаще последнее время нашёптывало подсознание, глядя, а потом и слушая, как распинается перед убогой публикой новоявленный святой. Уверенности Андрея можно было позавидовать, ничто его не смущало, от бытовых мелочей до вполне реальной вероятности расправы, и это незамысловатое, казалось бы, представление затягивало Петра всё более. Дабы не равнять себя с остальными, он сразу занял позицию пытливого студента, заглянувшего в аудиторию случайно и остающегося там до тех пор, покуда лекция ему интересна. Или пока банально не надоест, хотя в вероятность последнего он верил всё меньше. Судьба, предназначение, рок были для него пустыми словами, и предположить в обличье отставного безмозглого управляющего главным вертепом провинции наличие не то, что дара, а одной-единственной оригинальной идеи, казалось немыслимым, но… Это проклятое «но» с некоторых пор заканчивало всякую его мысль об Андрее. Смешон, но при этом самоуверен до крайности, болтлив, но лишь когда дело касается того, что для него важно, необразован, но порядочно начитан. Удивительно нелепый, под завязку нашпигованный выдуманными идеалами, дурак, но готовый поставить на них абсолютно всё, рискнуть хоть жизнью, пожертвовать чем угодно. Характерно, что в искренности его величайший в округе скептик не усомнился ни разу, хотя именно здесь бы и быть, казалось, ахиллесовой пяте неоднозначного учения. «Такое специально не придумаешь, тут нужно основательно с катушек поехать», — то ли презрительно, то ли уважительно говорил себе Пётр и был, скорее всего, недалёк от истины. Впрочем, что же такого, конкретного то есть, говорил Андрей, оставалось до обидного непонятным. Какие-то несвязанные рассуждения, противоречивые высказывания и неожиданные реплики, но ничего, что могло претендовать на звание не попусту растраченного времени. И всё-таки он его слушал — завидуя и раздражаясь, презрительно смеясь и снисходительно третируя, вступая в спор или устало соглашаясь, хотя, казалось, большей бессмыслицы и придумать было нельзя. Яркий мимолётный проблеск на сером однообразном небе всегда привлекает внимание или наоборот — одинокая туча в ясный солнечный день. Глобализация всего, не исключая и сознания, породила особый тип восприятия, когда ценно всё, что носит отпечаток неповторимости и авторства. В обществе потребления есть целый пласт хорошо оплачиваемых профессионалов, занимающихся поиском новых, ещё не поступивших в массовое употребление идей. Если рынок насыщен и обывателю ничего больше не нужно, в дело вступает брэндинг высшего порядка, когда за основу берется функциональный, хотя бы и совершенно ненужный продукт, который затем прививается и вполне успешно продаётся — не оттого, что нужен, а потому что хорош. Так, по-видимому, случилось и с Андреем: вроде и говорит ерунду, но ни на что не похожую, никому ничего не доказывает, но упорно стоит на своём, сходит с ума, но уникальным, доселе неизвестным в округе способом. Предвестник окончательной, итоговой волны оболванивания, когда покупатель уже сам будет озверело шарить по сети и магазинам, а хитроумный производитель расставлять ловушки и выдумывать препоны, чтобы к радости обладания девайсом прибавилось и торжество завоевателя. Маркетинг в виде религии или религия в виде маркетинга: иконы уступают место модным новинкам. Что ж, пусть это станет для него своеобразным брендом, от поклонения которому не застрахован нынче ни один человек. Впервые с той минуты, когда среди беспросветного отчаяния посетила его благая мысль остаться в здешних краях навсегда, нечто заставило Петра усомниться, а сомнению, как хорошо известно, дай только волю, оно будто вирус распространится повсюду, быстро поражая слабеющую плоть.
Становление характера, случается, изрядно запаздывает, коли жизнь протекает чересчур однообразно. Со знаком ли плюс или минус отсутствие взлётов и падений обуславливает дремоту естества до той волшебной минуты, когда нечто основательно и непременно вдруг хорошенько так его встряхнет. Петру, без сомнения, от насмешницы судьбы досталось, но, вынужденный терпеть унижения с раннего детства, он соответственно окреп и научился вполне прилично держать удар. То, что ещё недавно представлялось трагедией, когда выдуманные любовь, семья и благополучие разом исчезли, не оставив даже развалин, по прошествии месяцев одинокой реабилитации сделалось лишь далеким и словно чужим воспоминанием, будто нудное перечисление несчастий на страницах посредственного романа.
Земля научила его верить — не в бога, собственное предназначение или многочисленные приметы, но дала прочувствовать незамысловатую, без претензий на вселенскую мудрость истину — завтра или, в крайнем случае, послезавтра будет непременно лучше, чем сейчас. Нужно только перетерпеть, и настанет утро, или выглянет, наконец, после затяжных дождей желанное солнце, весна придёт на смену беспросветному холоду зимы и так далее, подобно клятве новобрачных, покуда смерть не разлучит тебя с этим миром. Этот цикл завораживает и подчиняет, лишает воли — не к движению, но к созиданию, только кому оно нужно там, где всё бренно, всё прах. Зато он понял, что, стоит научиться преодолевать тоску без спиртосодержащих препаратов, и откроется великая тайна гармонии с миром, в котором ускользающая надежда превратится в константу бытия, неизменного спутника, доброго отзывчивого приятеля, а хоть бы и просто сокамерника — покуда хватит на то здоровья организма. Город требует действия, здесь же достаточно лишь терпения, перемежаемого редким деревенским трудом, вопреки представлениям мегаполиса, требующего не силы, но банального умения и ловкости, которые приходят уже на второй год. Ведь коли не сходить с ума в агонии перманентного ремонта и нового строительства, копошиться в грядках много проще, чем тратить по двенадцать часов в сутки на дорогу и прозябание в клетке офиса, а можно и вовсе жениться, переложив заботы на не больно-таки хрупкие женские плечи.
Но отравленному знанием приезжему этого оказалось мало. Чтобы равнодушно созерцать уходящие дни, не хватало уверенности маячащей вдалеке цели, ощущения того, что всякая минута тратится не зря. Так успешный клерк и в отпуске, сбежав от проблем за тысячи километров, всё равно проверяет через день рабочую почту, не в силах оторваться от наркотика осмысленности существования. Даже кратковременная безработица страшна ему не отсутствием денег, которых может быть изрядно запасено в кубышке, но пугающе огромным пространством свободного времени, применение которому он вряд ли сможет найти. Быть всегда доступным, на любое предложение о встрече отвечать согласием, хвататься за каждую возможность увидеть старых друзей, не иметь расписания, жить не по графику, стать по-настоящему свободным — вот где кошмар обывателя, ужас, заставляющий просыпаться в холодном поту и молиться о пожизненном заключении. Абсолютная трагедия, рядом с которой Шекспир — жалкий сценарист третьесортных пьес второсортного театра первосортного государства, если под таковым понимать древнее определение силы, способной удерживать рабов в повиновении. «Henry. By William Shakespire» — девиз поистине вселенской самонадеянности, увиденный им в сердце Калифорнии, на деле оказавшейся столь же типичной, сколь неподражаема она в творениях Голливуда. Но тогда, на заре успешного карьеризма, эти ласкавшие слух названия Los Angeles, Venus beach, Santa-Monica заставляли почти всерьёз трепетать его жаждавшее запоздалых свершений сердце. Он до сих пор покрывался густой краской стыда, вспоминая, как придурковато умилялся пьяным неграм на пляже, восхищался американской кухней, на деле существующей лишь в воображении одноименной нации и демонстрировал «positive approach» отталкивающе жирным бабам из department of border protection, которые держались столь гордо и независимо, что даже сквозь приступы тошноты хотелось действительно поверить в их особенную, ни с чем не сравнимую красоту. Таким привела его жизнь к первой серьёзной точке отсчёта, и борьба с накопленным грузом прошлого, состоявшего по большей части из невесёлых воспоминаний, поглощала большую часть далеко не бесконечной энергии. Отчаянно требовалось обо что-то опереться, нащупать основание для хорошего уверенного толчка, иначе рутина грозила сломать его — на этот раз уже окончательно.
Время шло, порядочного фундамента не обнаруживалось, и он решил, за неимением лучшего, попробовать ухватиться за случайно повстречавшуюся соломинку, занесённую причудливым ветром провидения в такую же дыру, куда некогда поместила его жажда превосходства — богатого москвича над нищими аборигенами. Да и впрямь было нечто в том дурачке умилительное, какая-то детская наивность, но при том же и упорство, с которым юность часто старается реализовать свои безумные смехотворные фантазии. Аккуратно изучая объект, будто брезгливо рассматривая вошь под микроскопом, он поначалу разозлился дерзостью обнаглевшего выскочки, но постепенно, по мере того, как узнавал о нём всё больше, успокаивался. Этот же задор мог быть и у него, посвяти он десять классов не безликой общеобразовательной программе, а любимому предмету, и разве не с той же яростью стал бы он тогда доказывать свою правоту, игнорируя правила и чураясь безусловных авторитетов. Простор воображению дает не аксиома, но теорема, и Пётр решил дать шанс этой задачке для пятиклассника, хотя бы только потому, что всякое событие в деревенской непролазной глуши традиционно на вес золота. Окончательно склонило его к этому решению последнее весомое обстоятельство. Как-то незаметно, вопреки жизнеутверждающей логике сменяющихся времён года, уверенности в будущем, которое больше чем когда-либо обещало исключительно множащиеся блага, появилась, пока лишь в виде редких приступов бессилия, апатия. Опасная не сама по себе, но как предвестник и глашатай нового, поспешающего следом куда как более опасного недуга, «формулировочки» пострашнее иной статьи в уголовном кодексе, когда про человека, махнув рукой, устало говорят — смирился. Для Петра, однажды уже прошедшего будто сквозь палочный строй через растоптанные мечты об учёных степенях, признании да лауреатстве, это звучало страшнее шагов подступающей смерти, поскольку гарантировало окончательный и бесповоротный конец — эмоциональный и духовный. На взгляд того, кто только начинал испуганно прощупывать границы собственной личности, перспектива не слишком воодушевляющая.
В то время как Андрей развлекался лекциями о вреде пьянства и разрабатывал универсальный action plan по обнаружению внутри себя зачатков, а со временем и полноценной уже души, его новые то ли сподвижники, то ли просто товарищи активно интересовались прошлым сельского монаха, пытаясь решить для себя, кто же всё-таки он такой: бесноватый фанатик или циничный мошенник. Почти уже завсегдатаю всех сколько-нибудь достойных областных заведений с приставкой «злачное», Николаю не составило особого труда быстро заполнить белые пятна в анкете подозреваемого. Мнение общества было единым: парень-то, безусловно, весёлый, без тормозов и прочих ненужных приспособлений, особенно когда порядком накачается коньяком. По свидетельству очевидцев, 0,7 указанного напитка чётко разграничивали поведение исследуемого объекта на «до» и «после», в том смысле, что во втором случае человеческий облик неизменно терялся, зато и мозг заботливо выключал режим записи, дабы наутро не мучить хозяина моральным похмельем. При этом следовало отметить, что характерное поведение не носило привычный отпечаток провинциальной быдловатости. То есть, вроде бы и на стол мог залезть танцевать, но всё же низенький, почитай — журнальный, да и то под утро, когда вокруг и посетителей-то совсем почти не осталось. Третировал официантов, традиционно путаясь в показаниях заказа, но не в формате «Але, слышь, ты», а более в качестве требовательного, слегка обиженного на нерасторопность клиента. Мог и заорать, но, пристыжённый, немедленно замолкал, и, часто подходя к самой почти грани, за которой следует закономерное воздействие сугубо административного, а то и вовсе физического порядка, заветную черту так ни разу и не пересёк. Сказывались то ли зачатки приличного воспитания, то ли недостаток смелости, но именно вследствие этой ограниченной невоздержанности ни в одну серьёзную историю не вляпался. Опять же, на следующий день всегда демонстрировал чудеса организаторских способностей, чем существенно подправлял испорченный имидж. Доставалось от него лишь девушкам, кому не повезло относиться к герою ночных похождений без спасительного безразличия: они таскали массивное тело на себе, доставали из луж и песочниц, отчаянно пытаясь угомонить потерявшего чувство меры «весельчака», который в пьяном угаре сам себе казался верхом оригинальности — эдаким симпатичным нескучным обаяшкой, и вообще совершали будто по списку все те глупости, что заставляет творить не к месту проснувшаяся жажда материнства. В результате прививая и без того далеко не идеальному спутнику хорошую дозу эгоизма, выражавшуюся в малозаметной, но безошибочной расчётливости. Знакомый режим «гуляй, рванина» включался регулярно, вот только зимой, к примеру, любитель покуролесить на скамеечке не засыпал, предпочитая лишь ненадолго падать, да и то в отапливаемом подъезде — том самом, где в одной из квартир, не в силах заснуть, ждала его очередная пассия, всегда готовая втащить невменяемого возлюбленного на своем горбу в царство тепла и уюта. То же и с остальным: на текущем месте работы, в очередном увеселительном общепите истинный размах отчего-то не проявлялся, но стоило лишь сменить работодателя, как вчерашним подчинённым являлся новый, доселе счастливо незнакомый, образ некогда строгого начальника. Если хоть что-то помнил — каялся и переживал искренне, через пару дней, впрочем, успешно повторяя знакомую процедуру. Денег много не тратил и ни одного телефона, равно как и иного ценного девайса, за несколько лет умудрился не потерять — характерная деталь, свойственная целому поколению отвязных бесшабашных гуляк, любящих веселиться в гостях, но никогда не устраивающих шумных вечеринок у себя дома. Истинная душа компании, натура не мелочная, да чего там, широкая. Естественно, коли речь не идёт о собственном имуществе. К тому же неизменная готовность помочь даёт право рассчитывать и на взаимность, что тем более удобно, когда от тебя самого проку — что с хорошо известного козла молока. «А всё не злой, — говорили люди постарше. — Не завистливый, и слава богу». «Только ведь это не призвание, — добавляли те, что мудрее, заключая характеристику словами, - мутноватый, однако же, тип».
С профессиональной точки зрения всё обстояло куда проще: сотрудник хороший, если и крал, то незаметно и в меру, за дело радел, работой не брезговал, стрелки на других не переводил. По областным меркам — золото, а не парень. Если бы не тот случай, когда неумная барышня-юмористка, в приступе нездорового эротизма приспустив штаны, намалевала ему на ягодицах две звезды и отправила танцевать, жил бы Андрей исключительно припеваючи. В неоновом свете боевой раскрас смотрелся внушительно и, повернувшись к жадной до зрелищ публике задом, господин управляющий полчаса вертел указанным предметом в такт музыке, затем полез на барную стойку и закончил представление уже в обнимку с шестом. К тому моменту на теле его практически не осталось какой-либо верхней одежды, благо всегда неравнодушен был к красоте собственных чресел, и в таком виде, то есть в носках и трусах, он и уехал домой, по счастью, на подвернувшемся вовремя такси. Любителей посмеяться над неудачей ближнего нашлась целая масса, и провинциальная сеть запестрила красочным видео. Подчинённые, те и вовсе откровенно глумились, ибо каждый второй из многочисленных администраторов, супервайзеров и прочих бестолковых личностей мечтал занять несправедливо отданное новичку высокое место. Тот, кто слишком ленив или глуп, чтобы нормально работать, вынужден как-то приспосабливаться, и толпы лизоблюдов, усердно работая шершавыми языками, принялись хаять невоздержанного шефа, которому не место среди персонала лучшего в городе, да какой там, в целой стране клуба. Тут, кстати, выяснилось, что одна из новеньких стриптизёрш вытворяет ртом нечто такое, от чего временами срывалось дыхание и у изведавшего порядком удовольствий небедного владельца. Девушка эта имела затаённую обиду на Андрея: мало того, что спьяну не вынул, так ещё и на следующий день в лучших традициях даже не вспомнил — есть отчего расстроиться брошенной один на один с нежелательной беременностью сотруднице. В итоге усилиями безусловно талантливых челюстных суставов образовалась вакансия, а отправленный на преждевременную незаслуженную пенсию руководитель широкого ресторанного профиля переехал жить «на природу». Безусловно, да он и не скрывал того сам, изначально смена места жительства носила характер побега об безденежья и позора, трусливая попытка, забившись в угол, переждать бурю, похожая на неразумное поведение ребёнка, прячущегося от начинающегося пожара под кровать. Постепенно, по мере того как настоящая земля, а не жалкие пригородные шесть соток, подобно жаждущей, источающей похоть самке раскрывалась перед ним всё больше, уходили в прошлое страхи, и где-то внутри занимал освободившееся пространство незнакомый доселе покой. В этой вынужденной близости всё чаще просматривался то ли перст судьбы, то ли рок, а скорее — просто редкостная удача, заставившая вдруг прозреть, казалось, давно безнадежного слепца.
Таковы были доводы в пользу версии о фанатике. Была, однако, и другая, заслуживавшая не меньшего внимания, хотя и базировалась исключительно на умозаключениях Петра, который, охотно соглашаясь с оправданностью изначальной мотивации, развитие сюжета видел иначе:
— Не исключено, что к тому моменту, когда означенные события подзабылись и способного менеджера снова позвали на хорошо оплачиваемую должность, ему у нас очень даже понравилось. Вдумайся: своего потолка он в области достиг, открыть собственный ресторан или, тем более, клуб, без инвестора не по силам. Это раз. Текущая должность никуда от него гарантированно не убежит, не там, так здесь пристроится. А за время импровизированной отсидки ведь образовалось кое-что посерьёзнее.
— Клуб из алтухни, это, по-твоему, серьёнее, — вмешался Николай.
— Не с той стороны ты смотришь. Представь, что у тебя уже есть готовый запасной аэродром, который точно никуда не денется: раз эдакую выходку простили, то душеспасительные эксперименты в худшем случае разве улыбки снисходительные вызовут, но никак не больше. А то и уважение. Вдумайся: подобная строчка в биографии, это та же медаль за доблесть, яркая черта, выделяющая тебя среди провинциальной массы, причё ни много ни мало — пожизненно. Вы меня в паяцы нарядили, а я тут заставил взрослых людей мне в рот смотреть и каждое слово ловить. Вариант беспроигрышный, к серым будням всегда успеешь вернуться, так отчего же не попробовать, когда от скуки, развлекаясь обществом деревенских пьянчуг — ведь просто никто другой общаться с приезжим городским пацаном не захотел, нащупал эдакую золотоносную жилу. Примерь на себя-то костюмчик, добавь своему байроническому образу, а он тебе идёт, что корове седло, туманное прошлое аскета. Добровольного затворника, чуть только не святого человека, к которому люди пешедралом со всей округи за мудростью топали. То, что их всего четверка алкашей, ничего не меняет — кто там за дальностью расстояния такие детали разберёт, а важен факт: глаза людям открывал, истину глаголил, но сильные мира сего вмешались и прикрыли лавочку. Еле от расправы уберёгся, и наказал мне лично, скажем, главный начальник здешней епархии да заодно и прокурор в духовность больше не соваться — конкуренции испугались, значит. Живейший интерес можно вызывать у любой публики, от неразумных девочек до пожилых серьёзных дядей.
— Пожалуй, звучит логично.
— И это ещё не всё. Представь, каково это, когда тебя слушают, а точнее — даже внимают. Да здесь не то, что удовольствие, тут запредельный приход словить впору: советовать, разъяснять, а то и судить. Экземпляр он неглупый, вместо того чтобы полгода холодное пиво жрать под телевизор, пока всё не рассосётся, ломанул в местную библиотеку. Вот, где расчёт, я бы ещё поверил, если бы так, вдруг, но такой зря время тратить не станет: если нельзя пока веселиться, займёмся самообразованием, потому что из всего привык извлекать выгоду. А затем ударяется в оголтелый альтруизм: Саныча и всю забулдыжную братию жизни учить. Больше похоже, что здесь тоже все продумано. Дальний только прицел.
— Хорошо. Но тогда, прежде чем мы продолжим, ответь честно на один вопрос: тебе-то что?
— Чего ж не договариваешь? Хотел ведь сказать «завидно». Не исключено, хотя всё-таки и не факт. Пока что скорее раздражает. Бесит даже иногда. Какой-то сморчок вздумал народу голову морочить, у них и так каша полная в голове, не хватало ещё на религиозную тему хорошенько надавить. Добром это не кончится, тут не город — смеяться не умеют. Спалят дурака вместе с хатой, доиграется.
— А ты, выходит, несправедливости такой, да и потери тоже, не сможешь пережить?
— Я больше за другую крайность переживаю. Ему — игра в полезную репутацию, а местным хоть какая-то отдушина. Сельский труд — штука неблагодарная, особенно на фоне набитых деньгами приезжих москвичей: тут хоть в Деда Мороза, хоть в президента из телевизора поверишь, лишь бы не так паскудно на душе было. Опять же образованный, начитанный, умный — это на деревне всегда в почёте. Вдруг и правда взбаламутит кого?
— Вопрос свой в таком случае повторю, — раздражался Николай. — И что с того?
— Да ничего. Нам и так дерьма хватает, чтобы ещё чье-то импортировать.
— Знаешь, Петь, я не верю в бескорыстие, не признаю его даже, — Пётр отчего-то заметно побледнел. — Думаю, ты или сам занять место пастыря вознамерился, или голову мне морочишь за здорово живёшь. Согласен, что по себе окружающих судить не пристало, но так уж вышло, что я за тридцать с гаком лет так никого решительно от меня отличающегося до сих пор и не встретил; хуже разве что. И потому мне слабо верится, что в эдакой дыре выискался с какой-то радости не порядочный даже, а принципиально другой человек. Прости мою подозрительность, да уж больно внушительный опыт.
— Предположим, — задумчиво ответил Пётр. — Хотел бы. Но не могу. Ты часто, наверное, бывал на море, видел эти белые пенистые барашки волн, когда ветер поднимается. Вот я помоложе был, в такую погоду запросто плавал, именно против течения, чтобы на каждый толчок ногами брассом в лицо солёная вода ударяла: находил в этом противодействии стихии некую особенную радость. Последний раз, ещё с бывшей женой, года три назад в Испании снова попробовал… и вылез от греха. Куража не чувствую, силы поспорить с природой, наслаждения победой, если за таковую почесть хотя бы тот факт, что не утонул. Стар, одним словом. То есть сорока ещё нет, для иных вещей ого как молод, но против ветра пойти уже не могу. А пересиливать себя глупо. Я, может, за эдаким вот самозванцем даже бы и пошёл. Сперва рядом, конечно, на отдалении, но прогулялся бы. Почему, собственно, нет, делать на грешной земле всё равно больше нечего: семья моя не задалась, женщинам я больше не верю, и впереди у меня ни-че-го.
— Вот уж от кого не ожидал, если честно. Послушай, так давай его проверим по соответствующим каналам. Послушать, опять же, о чём там сам с собой болтает. Не пойми только превратно, но надо же как-то и определяться. Тебе — грустно, мне — скучно, кадр с виду подходящий. Малость прощупаем и вперёд?
— Нельзя так.
— А рассуждать о нём за глаза, выходит, можно?
— Тоже нельзя.
— Петь, ты давай как-нибудь определяйся: или так, или эдак, мне всё равно, я за ним на Голгофу не собираюсь. Интересный подобрался тип, а я вообще любитель понаблюдать иных персонажей, вот и весь лично мой интерес, так что дело за тобой.
— Ладно, — будто и правда решился Пётр. — Нормальный он парень, шибануло только, видать, хорошенько. И кого ты там успел рассмотреть, натуралист чёртов?
— Ведь и правда расскажу, — шутливо погрозил Николай.
— Так мы и не спешим никуда. Валяй.
«Был у меня один приятель. Кстати, вот как ты полагаешь, уместно сказать про меня сейчас «подбоченившись»? Никогда не понимал значения этого слова, но всегда оно мне нравилось», — и, так как Пётр в ответ лишь многозначительно ухмыльнулся, всё-таки подбоченившись, начал. «Звали его, не поверишь, Данилой. Эдакий былинный двухметровый богатырь, классический представитель образцового, не подверженного и малейшему вырождению ДНК. Порядочный умница, в школе хотя и не блистал, но и в замыкающих не плёлся, закончил, как говорят, «без троек», физрук вообще души в нём не чаял, все соревнования по баскетболу его стараниями выиграли. Станет такой под кольцом и, пусть бросать не умеет совершенно, с пятого раза, да попадёт — ручищи длинные, шагу не сделает, а отлетевший от щита мяч поймает; хоть до вечера простоит, а забросит. Он уж и пил, и курил, всё без толку: эдаким лёгким хоть ведро никотина — растворится и не заметишь. Наделила природа здоровьем. По этой же самой причине хулиганы-одноклассники обходили его стороной, да и какие там хулиганы, в английской-то спецшколе, — одно название. С девушками, правда, не везло: хорошее воспитание, конечно, посильно замедляет процесс взросления и соответствующую ему дефлорацию, так что богатым опытом девахи похвастаться не могли, но, по-видимому, тем не менее догадывались, что ежели эдакий на тебя залезет, то остальные потом только пощекотать и смогут. Оправданы ли были девичьи страхи или нет, история умалчивает, но герою нашему от этого совершенно не легче: повсюду ушлая молодёжь осваивает мастерство Камасутры, а ему кроме спортзала и заняться больше нечем. Впрочем, натура целеустремленная всегда найдёт выход из положения, и Данила не оплошал: устроившись летом на подработку, за месяц насобирал дензнаков на хорошую проститутку, надел, чтобы взрослее смотреться, папин костюмчик, поймал такси и отправился тогда ещё на Тверскую. Выбрал себе под стать, метр восемьдесят с кепкой — выше не нашлось, худовата, конечно, но для первого раза сойдёт. Привёз домой — родители благополучно резвились на солнечных крымских пляжах, усадил за стол, накормил, дал выпить маминого ликёра и… прочёл ей стихотворение, написанное загодя специально к этому случаю. Ода прекрасной незнакомке в честь потери автором злополучной девственности, классический вариант, так сказать. Опять налил — уже себе. Где-то после третьей страх уступил место либидо, и затащил он мадам в спальню. Та, по счастью, оказалась достаточно опытной и щедрой, чтобы подарить страстному поэту действительно непередаваемые ощущения. Лично я считаю, что первый сексуальный опыт вообще обязательно должен быть исключительно с продажной женщиной, вся эта слюнявая юношеская любовь здесь только помеха. Ладно. Утром они попрощались: она — навсегда, а он — до следующей встречи. На фоне унылых низкорослых одноклассниц гостья его первой брачной ночи смотрелась внушительно; то было ещё время, когда можно было снять на улице по-настоящему красивую шлюху — безусловно, чрезмерное испытание для неокрепшей юношеской психики. Опять же полная доселе невинность, так что впору было в тот заветный вечер белое платье надевать. Устроился он каким-то образом на стройку, где, видимо, глядя на его рост, никому не пришло в голову усомниться в совершеннолетии нового разнорабочего. Также сыграло на руку время — середина девяностых, плавно переходящая в конец, бывшие среднеазиатские республики СССР ещё не протрезвели окончательно от ура-патриотизма, узбеков с таджиками на улицах гостеприимной столицы было не сыскать, а значит, и грубый физический труд в цене — платят хорошо. Меньше чем через две недели, что тогда стоила жрица любви, заявляется Данина снова на то же место, уже пешком, выбирает, ищет, но отыскать, как назло, не может. Какая-то сердобольная мамочка взялась помочь любвеобильному пацану и, выслушав описание внешности сотрудницы, радостно огорошила: Алёна час как уехала с компанией приличных молодых людей в баню и вернётся, надо думать, не скоро. Тут только несчастный до конца понял, чем занимается его возлюбленная, и волна дикой неистовой ревности повалила его на колени. Прорыдал он так долго, что вызвал улыбки сочувствия на лицах окружающих, да и в целом внёс известное разнообразие в суровый быт тружениц наиболее востребованной сферы услуг. Даже приехавшие на импортном уазике внушительные клиенты и те оценили масштаб трагедии, пригласив его за компанию «развеяться», коли парню так уж невмоготу, но он лишь молча отмахнулся.
На следующий день пришел заранее, но у Алёны после вчерашнего тяжёлого путешествия был выходной. Внеплановый, — коротко объяснила всё та же Антонина Васильевна, которой, надо сказать, очень льстило, что приличный воспитанный молодой человек обращается к ней на «Вы» и по имени-отчеству. Предложила выбрать кого ещё, пообещав внушительную скидку и жилплощадь на пару часов в подарок, но стойкий рыцарь даме сердца не изменил, вежливо попрощался и обещал прийти завтра. Таким образом, к тому времени, когда Алёна, кое-как подлечившись, вышла-таки через неделю снова на панель, весь коллектив горой стоял за Данилу, не исключая и сутенёра, проникшегося уважением к чистой непорочной любви юнца. Да и тот успел уже так примелькаться, что не появись однажды вечером в известном переулке, здешний народ бы всерьёз расстроился. Что до объекта пылкой страсти, то ей не слишком улыбалось работать под круглосуточным присмотром опьянённого её красотой пацана, который, чего доброго, поехав с катушек, ещё и натворит что-нибудь. Однако делать нечего — покупатель, и отказать нет никакой возможности: вследствие разительного превышения миловидным предложением долларового спроса, перспектива вылететь из артели за чрезмерную избирательность была вполне реальна. В тот вечер счастливый, будто насосавшийся молока котёнок, могучий отрок танцевал с ней медленные танцы, читал почему-то «Мцыри» Лермонтова, беседовал о высоком, больше, конечно, о себе болтал, и, дав наконец волю низменным инстинктам, ушатал её так, что и те пятеро отмороженных спортсменов, после которых она слегла на «больничный», показались лишь группой обленившихся импотентов: юность и отменное здоровье, как ни крути — а крутил он её изрядно, решительно брали своё. После четвёртого визита к старому уже знакомому ситуация начала попахивать некоторой даже справедливостью: пусть и вкалывая по двенадцать часов ежедневно, Данила затем так отрывался на ниве чувственной страсти, что несчастной Алёне одна эта «смена» давалась чуть не тяжелее, чем ему две недели запойного физического труда. «Лучше бы я вместо тебя на стройке работала. Или всю эту стройку обслужила», — в сердцах высказала она, за что и получила тут же заслуженную оплеуху: остаток ночи обидчик провёл стоя перед ней на коленях. Пыталась было жаловаться «по начальству», но встретила совершенное непонимание: чистый, ухоженный, незлой парень, да к тому же поэзией увлекается. «Хучь поумнеешь трохи», — на том профбеседа и закончилась.
В итоге женщина, следуя тысячелетней исторической логике, окончательно смирилась. Опять же, вошло в привычку. Научилась быстро вызывать у всё-таки ещё мальчика почти совсем преждевременную эякуляцию, освоилась, установила разумные правила, требовала отдыха, сна и посмотреть «на перемене» телевизор. Всё рано или поздно входит в колею обыденности, всякая безумная страсть кончает одним и тем же — рутиной. Но здесь вмешался новый, доселе успешно игнорируемый фактор: родители. Привыкшие со времён советского крайнего севера проводить на тёплом юге большую часть лета, они и на этот раз просидели там до конца августа, но в преддверие начала учебного года вернулись в родную с некоторых пор Москву. Сын положенной радости при виде папы с мамой не проявил, заперся в комнате и просидел там безвылазно до позднего вечера. «Переходный возраст», — уверенно констатировал отец, листая жёлтую прессу, где на последнем развороте традиционно печатались откровенные фото, и от разговора с отпрыском «по-мужски» решительно отказался. Чего нельзя сказать о Даниле, который, дождавшись, пока все лягут спать, исследовал содержимое бумажников незваных гостей, извлёк оттуда требуемую сумму и отправился за Аленой. Они давно уже встречались в метро, что в его глазах придавало лишённой «панельного» антуража любви налёт взаимности, а ей давало возможность не делиться с «сутером», и, взявшись за руки, привычно отправились домой. Мастер эффектных постановок, он ни словом не обмолвился про изменившиеся обстоятельства, традиционно посадил за стол, но вместо стихов предъявил ей испуганных предков, в присутствии которых, опустившись, как положено, на одно колено, предложил даме руку и сердце. Батя осел на табуретку, жадно глотая воздух, пока нерасторопная супруга отыскивала в аптечке валидол, сноха истерически смеялась, и один лишь Данила хранил приличествующее мужчине спокойствие. Алёна, прежде чем объявить вердикт, изволила громко поинтересоваться, как в таком случае быть с ее профессиональной карьерой, и скорую вызвали уже маме. Рассвирепевший глава семейства бросился за ремнём и несколько минут хлестал упорно молчавшего отпрыска по груди добротной итальянской кожей, пока, видимо, от безысходности, не замахнулся на невестку. Фатальная неосторожность перед лицом романтической привязанности юности, которая в этом возрасте имеет весьма своеобразные, зато уж точно основательные понятия о чести, — и папА летит в угол от прямого удара в челюсть. В безуспешных попытках найти выход для клокочущих в подростковом теле гормонов, сын некогда перепробовал все почти виды спорта до боевого самбо включительно. Аргумент в споре довольно-таки существенный, и очнувшийся благодаря оперативной помощи эскулапов родитель перешёл к тактике разумного диалога. Аккуратно избегая главного, уповал на детали: разница в возрасте, тяжёлый график, незаконченная школа, смутные перспективы, очевидная неопытность — жениха, естественно. Данила сыпал ответными доводами: выпускной одиннадцатый класс, работа на стройке, свободный английский как залог успешной карьеры и с дипломом заочника, общее удовлетворительное состояние семейных финансов, отдельная комната, неприхотливость молодожёнов в быту — и так далее, благо язык у него всегда был качественно подвешен. За конструктивным разбирательством как-то совсем даже забыли об основной участнице представления, так что когда та подала голос, все обернулись к ней несколько даже удивлённо: «Может, сначала мой ответ как-никак выслушаем?» «А чего тебе ерепениться», — грубо оборвала её мать. «Целку-то не строй», — прибавил, облизнувшись, отец. В общем, порешили обойтись для начала без официальной регистрации, молодожёнам пожить под одной крышей, пока за счёт сердобольных родителей, Даниле получить аттестат, Алёне устроиться куда-нибудь секретаршей, а там, глядишь, и пойдёт на убыль вредоносная страсть. «Ну, а если не пройдёт, — закончил, глубокомысленно потирая щетину на подбородке разительно поумневший глава семейства, — так тому и быть. Совет да любовь», — Николай громко выдохнул, демонстрируя конец истории.
— И какова основная мысль сей чудаковатой басни? — зевая, спросил Пётр.
— Они живут до сих пор счастливо где-то на Филиппинах, Данила открыл там ресторан и клуб, у них двое прекрасных детей, которых дед с бабкой обожают. Жена его любит безмерно, а он её и уважать меньше не стал. Историю знакомства не скрывают, то есть совершенно: тут не вызов обществу или ещё какая ерунда, просто им наплевать на чужое мнение. Кто понял, тех с радостью зовут в гости, кто не дорос — помалкивает в тряпочку, супруг на тамошних натуральных харчах меньше не стал, поломает любого обидчика запросто. И все ему тоже пальцем у виска крутили, охали и ужасались, предостерегали, удивлялись, умилялись, пугались — только гнушаться не осмелились: как же так, такой молодой, да загубить разом жизнь, да ради кого… Вот поступок, рядом с которым Андреево затворничество — милая забава, а взял человек и сделал. Заслужил он это счастье, понимаешь. Не боролся за него, это, кстати, проще, а кропотливо, день за днём, по кусочку собирал мозаику и собрал. Наплевав на логику, здравый смысл и иную приходящую ахинею. Такой и в лошадь влюбится, так будет с ней счастлив, а остальным вокруг останется только тихо поддакивать. Была бы только страсть, а добиться можно всего.
— Или цель, - добавил задумчиво Пётр. — Каюсь, думал ты болван напыщенный.
— А теперь что?
— Напыщенный. Но до болвана тебе далеко.
— Петь, раз уж так высоко меня вдруг оценили... Я всё спросить хотел — касательно того, о чём в прошлый раз говорили. Как же там насчёт высшей ценности, священности, значит, человеческой жизни. Прямо-таки и по боку её? - Николая так и подмывало вывести на чистую воду нелюбимого «банщика».
— Какой жизни? И чьей. Ты смеёшься что ли. Посмотри даже не на мифических их, на нас, кто-нибудь здесь достоин того, чтобы не лечь пушечным мясом в фундамент очередной утопии? — он понимал, что его пытаются банально подловить, но не желал играть в ненужную толерантность. Даже и немцам в конце концов надоело извиняться за две мировые войны, фашизм, Холокост и Штази, чего уж в таком случае заботиться о политкорректности собственных взглядов. — И это ещё будет для них высочайшей честью. Нельзя всё отмеренное тебе время кого-то или чего-то пользовать, это превращает разумный баланс существования в грубое оголтелое потребительство.
— А ты своими процедурами, выходит, не только бренное тело пропариваешь, но и душу от скверны очищаешь? Одна сплошная польза от тебя, так что ли?
— Почему, совсем нет. Я тоже, к несчастью, совершенно типичный обыватель. Разве что детей не люблю.
— Это как, позвольте уточнить, — развеселился Николай.
— Как есть, — настроение слушателя быстро передавалось рассказчику. — Кричат, визжат, лазают всюду в попытке хоть как-то привлечь внимание. Достали, честное слово. Им же получить от взрослого хоть нагоняй уже своего рода удовольствие — заметили. Ты не помнишь, разве мы такие же были?
— Ещё как. Нам же ещё мозги пропагандой хорошенько промывали. Сейчас они годам к восьми уже лишаются каких-либо иллюзий, а мы и в пятом классе без устали махали граблями на субботнике, чтобы собрать больше других мусора и получить заслуженную похвалу учительницы. С другой стороны, это ведь не так уж и плохо, нынешних свободный доступ к информации в каком-то смысле лишает детства. Да и не только его: откуда взяться трепету и романтике первого поцелуя, если наверное знаешь, с какой целью вся эта прелюдия конфетная выдумана.
— Получается, что мы не взрослеем, раз до сих пор ищем признания заслуг. Только вместо авторитета преподавателя теперь есть бог, тем и живём.
— Верно. Потому что на поверхности. А копни поглубже, и вот другой вопрос: так ли всё однозначно, если мы, два вполне трезво мыслящих человека, тратим время на теологическую болтовню. Дело не только в признании и не в страхе перед забвением смерти, здесь другое, и ведь никто за всю историю так толком и не объяснил. В лучшем случае делали вид, что нечто такое понимают, но сказать по каким-то причинам отказываются.
— Ерунда какая-то сумбурная выходит.
— Ну так ведь и я же не пророк.
Они не то чтобы сдружились, но будто молчаливо договорились терпеть общество друг друга, а Николай даже посетил несколько сеансов банного детокса, но сблизиться два столь различных характера всё же не могли.
Часть 3
Случилась, в общем-то, обычая вещь: очередной алкоголик, допившись до белой горячки, раздобыл где-то бензина, облил себя и поджёг, чуть не спалив попутно дом и соседей. Его потушили достаточно быстро, но к тому моменту Толик был уже мёртв. Труп оставили лежать на полу, который отсырел настолько, что, не загоревшись сам, лишь подкоптил немного стены, да старый диван принялся было гореть, но и тот вскоре потух. В деревне люди часто видят смерть, а потому то, что в городе вызвало бы яростное оживление, здесь привлекло лишь приятелей по стакану, пришедших наскоро проститься с корешем, да местных бесшабашных мальчишек, жадных до всего интересного или просто нового. Дверь была открыта, и, войдя в дом, Андрей увидел лежащее лицом вниз обгоревшее тело с неестественно вывернутыми назад руками.
— Доволен, мать твою, — обернувшись, он увидел одного из собутыльников несчастного Толика. Тот плохо держался на ногах, но тем не менее в глазах его легко читалась лютая пьяная ненависть.
— В каком смысле? — пробормотал опешивший от неожиданности Андрей.
— Укончил бедолагу. Наслушался яду, вот разум и смутился. А ты, — он судорожно затряс указательным пальцем, будто пытаясь им на расстоянии перерубить Андрея надвое, — ты лютость сделал, извратил. Доберёмся ещё, — последние слова раздались уже из коридора, потому как, размазав по лицу слезы, обозлённый скорбящий поспешил выйти на улицу, точно брезгуя дольше оставаться под одной крышей с растлителем.
Ему и раньше приходилось выслушивать разную околесицу от пьяных, но обычно это носило характер сиюминутной обиды, когда он отказывал им во «вспоможении» или, к примеру, небрежно махал издалека рукой, вместо того чтобы подойти и «как следует» поздороваться. Сейчас же казалось, что высказанная мысль родилась ещё в трезвом мозгу, кристаллизовавшись под воздействием алкоголя в неоспоримый решительный аргумент. Что сосед последнее время вёл себя как-то странно, Андрей заметил уже давно, но относил это на счёт именно беспробудного пьянства, и хотя Толик продолжал таскаться к нему регулярно в гости, его никогда не знавший зубной щётки рот источал такое зловоние, что трудно было наверняка определить — выпил тот или нет.
К вечеру, однако, собралась вся привычная компания, осиротевшим полукругом разместившаяся за столом. После утренней встречи Андрей ожидал открытой агрессии, поэтому сообщил о произошедшем Николаю, который сидел теперь углу отдельно от остальных с видом полной непричастности. Ему откровенно противно было общество этих рано состарившихся почти совершенно уже выживших из ума пьянчуг, от которых к тому же порядочно воняло, но он согласился с необходимостью впустить их в дом, чтобы не провоцировать к возгоранию пока ещё тлеющий конфликт. Все молчали уже несколько минут, и в комнате воцарилась казавшаяся взрывоопасной тишина, изредка прерываемая звуком отодвигаемых стульев и звоном расставляемых по столу чашек. Андрей решил изменить традиции сухого закона по случаю ожидавшихся поминок. Хотя и смутно представляя себя этот мрачный этикет, достал из холодильника загодя приготовленную литровую бутылку водки. Тогда Саныч движением руки отвёл готовое излить божественную жидкость горлышко и тихо проговорил:
— Мы не за тем. Позже отдельно помянем.
— Как скажешь, — ответил искренне озадаченный хозяин, который впервые наблюдал подобное во всех смыслах неординарное поведение.
— Мы поговорить.
— Хорошо, — присев напротив гостей и чувствуя тыл надёжно прикрытым весьма предусмотрительным Николаем, прихватившим с собой чуть ли не травматический пистолет, Андрей посмотрел собеседнику прямо в глаза. — Тогда давай говорить, полагаю, что знаю о чём, точнее — о ком.
— Именно. О Толяне. Ты не слушай, что тебе Кузьма надысь горланил, он когда пьяный дурак, — при этом Кузьма с готовностью закивал головой. — Но, сдаётся, надо нам быстрее кончить с энтим переоформлением, чтобы не задерживало.
— Ты вообще это к чему? — недоумённо спросил Андрей, тем не менее уже хорошо представляя, о чём говорит этот вчерашний безобидный алкаш, но тот, казалось, читал его мысли, потому что тут же огрызнулся.
— Сам знаешь, не надо тут девочку строить. Толик говорил, что ты сюда пришёл, чтобы мерзость всю посмыть, вот и помогай. На этой неделе за покойника ещё пить будем, а со следующей — тащи всех в город и оформляй, сил нет уже никаких эту погань нашу терпеть, истосковались.
В этот момент Николай, уже начавший всерьёз сомневаться, не бредит ли он, поднялся из своего угла и диким, осоловелым взглядом обвёл всех троих:
— Мужики, вы пошли бы проспались, а? Я понимаю, горе у вас, но с ума совсем сходить всё-таки не стоит. Давайте вы там помянёте как следует, а затем уже приходите и всё обсудим, детально.
— Перестань, — оборвал его Андрей, который, впрочем, удивлён был никак не меньше. — Если, можете, Александр, оставьте меня сейчас, вам действительно нужно отдать этот последний долг или как там называется, а мне от всего этого стало как-то сумбурно на душе, нужно собраться с мыслями, которые, честно признаться, стремительно разбегаются по всем углам. Я обязательно навещу Вас и мы всё это обсудим и решим, но, пожалуйста, чуть позже, — и, невесело усмехнувшись, будто совершенно обессилев, он закрыл лицо руками и замолчал, казалось, совершенно отрешившись от происходящего.
По знаку старшего все трое встали, молча оделись и вышли, оставив Андрея снова вдвоём с Николаем, который первый нарушил молчание.
— Послушай, что за сумасшествие такое, мне всё это будто снится, признайся, о чём ты с ними здесь говорил?
— С ними ни о чём, — всё ещё не отнимая рук, еле слышно ответил Андрей. — Разве что с Толиком. Но он же казался совсем несмышлёным, таким простецким дурачком, как такое вообще могло случиться, — он всё-таки открыл лицо, и Николаю показалось, что он увидел на нём следы поспешно вытертых слёз. — Только всё улыбался да кивал, такой, знаешь, идеальный собеседник вроде зеркала, и что он там себе в результате напридумывал…
— Ты лучше скажи, о чём ему там вещал: что-то мне подсказывает, не в одном богатом воображении сертифицированного недоумка тут дело. Первые несмелые опыты на подручном материале, так что ли?
— Интересно, отчего вот ты такая скотина? Почему всё время предполагаешь худшее, мне иногда кажется, дай тебе волю, так ты с удовольствием представишь, как я его тут совращал долгими тихими вечерами и к мужеложству склонял, да ещё и в компании местных детишек. Думаешь, я такой простофиля-дурачок и не понимаю, что ты хочешь надо мной посмеяться, а лучше вообще с дерьмом смешать. С самого первого того дня, как мы встретились, у тебя это на лице написано, глаза твои — открытая книга, по ним вся низкая душонка и читается, только в главном ты ошибся. Это у тебя совсем даже не месть, как ты себе воображаешь, и не развлечение, а зависть, чёрная, озлобленная зависть к тому, кто с вероятностью один на миллиард, ценой, может быть, собственной жизни, но поймёт нечто, что останется недоступным для тебя. Все свои тридцать с лишним лет ты только и делал, что наслаждался, брал, использовал, а тут вдруг появился идиот, который добровольно от этого отказался и не пожалел, вот тебя и разъедает всего от мысли, что мимо интересненькое-то прошло. Так вот я тебе облегчу задачу: всё, что я делаю с тех пор как сюда переехал, есть полная и безоговорочная ахинея, бессмысленный полубред свихнувшегося ума, но не делать я этого не могу. Поэтому будь так любезен, не мучайся больше сомнениями, благо искать здесь совершенно нечего, и уходи с миром. Живи как все, а мне не мешай слетать здесь дальше с катушек. Признаю, что ошибался и нам с тобой не по пути.
— Благодарю за откровенность, — Николай, видимо, пришёл в себя и к тому же нисколько не смущался услышанным только что. — Но вот именно сейчас мне меньше всего хочется покидать Ваш милый суицидальный клуб, и мне кажется, ты будешь настолько благороден, что позволишь тут остаться ещё немного. В конце концов нельзя отказать купившему билет зрителю в удовольствии досмотреть представление до конца, а если наш милый общий дружок Анатолий словил не белую горячку, то именно сейчас и начинается самое интересное. Попытайся всё-таки посмотреть на произошедшее слегка по-другому: пусть для слабоумного дурачка, но твоё слово оказалось ценнее чуть ли не жизни.
— Перестань, прошу тебя. Неужели ты не понимаешь, что если хотя бы на секунду предположить, что у него не просто разум помутился, что это было осознанное, а тем более навеянное моими словами действие… Очевидно, что это не так, но меня удивляет, как ты можешь радоваться обратному? Неужели же действительно новизна и удовольствие для таких как ты столь несомненный бог, что вы готовы переступить ради него, через что угодно. Немыслимо, дико, невозможно, но вот смотрю на тебя и понимаю, что нет: запросто. И ведь не потому что вы злые, бесчувственные или эгоистичные: просто другому не научили. Вас, наоборот, искренне жаль, ведь вы рабы собственных желаний да вызванных теми же желаниями комплексов, и вокруг вас одна лишь пустота, вакуум, который вы отчаянно пытаетесь заполнить позывами тлеющей своей плоти. Знаешь, что от тебя уже пахнет разложением, и воняет эта штука гораздо больше, чем немытое тело Саныча, от которого ты свой изнеженный нос воротишь. Этот ни с чем не сравнимый приторно-сладкий запах трупа, а ты, несчастный, думаешь, что всё ещё дышишь. Я бы тебя возненавидел, но по тебе плакать нужно. А теперь вали отсюда к чёртовой матери и не появляйся до тех пор, пока сам не позову.
Николай стоял перед ним — вооружённый сильный мужчина перед заплаканным несчастным помешанным. Но он не чувствовал привычной уверенности и силы, а потому развернулся и молча ушёл.
Андрей не заметил, как тот вышел. В голове его крутилась одна единственная мысль: «Что, если на самом деле, что, если это правда я». Странное, незнакомое ощущение ужасало его, но в то же время внушало унизительную гордость. Чувство вины неожиданно оставило его, и тогда на первый план вышло чистое, без примесей совести осознание произошедшего: эта было его слово. Быть может, первые, нерешительные ростки, взошедшие на самой благодатной почве, но за ними могли последовать другие. И что же будет тогда? Всё, что угодно, любые фантазии возбуждённого бескрайней властью мозга, затем просто эго, а там, глядишь, и либидо скажет как-нибудь своё решительное «да» жизнеутверждающим порывам молодого тела.
– Однако как близко ты ко мне сегодня подобрался, — хитро улыбаясь, говорил он кому-то вслух. — С какой интересной стороны. В изобретательности тебе никак не откажешь, здесь я могу лишь рукоплескать, а ты снисходительно принимать восторги и поздравления. Очень умно, правда: дать строить здание, в самый фундамент заложив ложь, которая сможет в любой момент его разрушить. Беспроигрышный вариант, ведь либо каменщик не оправдает гордого имени, либо в решающий момент становления напомним ему, на чём воздвигнут любимый храм. Ба, ведь на таком основании и храм-то запросто станет вертепом разврата: и не заметит никто, что за светлый лик взирает на них с искусно написанных икон. Просто, как всё гениальное, и ведь я чуть было не соблазнился. Не знаю, кто ты есть, но состязаться такому как мне с тобой будет непросто. Но всё-таки я попробую, — и, подмигнув отражению в зеркале, обрадованный Андрей продолжал странный монолог. — Ты только сразу не злись, а посуди сам, как тяжело мне будет: ведь те уже чуть только не поверили, и именно в то, во что верить есть величайший грех, и ладно бы только это, но ведь здесь же огромный соблазн не только для меня. Им ведь теперь и не объяснишь, не забудут, потому что трудно так вот забыть простой очевидный путь и снова встать в начало тропы, да ещё какой: извилистой, скалистой, с которой ещё и сорваться можно и насмерть разбиться. Нет, ты силён, а я слаб и жалок, но вот в чём между нами разница: для тебя это пусть даже и война, но всё-таки рутина, другими словами — работа, унылая обязаловка, а для меня здесь всё — от земного предназначения до самой последней крупинки души, которой ведь не пожалею, потому что не спасения ищу, но борьбы. А потому испугать меня можно лишь поражением, а соблазнить победой. Так что дело моё, наверное, не стоит и выеденного яйца, но попотеть Вам всё равно придется. Кстати, прошу извинить, что иногда фамильярничаю, но всё ж не знаю, с кем имею честь, да к тому же в Вашем пространстве никто, уверен, такими мелочами голову не забивает. Это я тоже умозрительно, про голову: не подумайте, что я Вас по своему образу и подобию воображаю, мы ведь понимаем, что не чета таким материям. Понимаем, но замахиваемся, такова уж человеческая природа, что её тянет к познанию как неразумного ребёнка: кто его знает, что там в недоступно высоком закрытом шкафу, но от того и неймётся. Хороший урок сегодня я получил, хотя бы и такой ценой, ведь чуть не оступился. На будущее всегда буду настороже, не переживайте, я ведь понимаю, что Вам как всякому хорошему игроку интереснее с сильным противником, на этот счёт можете во мне не сомневаться, не подведу. А вот ещё ловушка, новый подвох, уже и благосклонности Вашей ищу, — бормотал Андрей, опустив голову на лежащие на столе руки и борясь с подступавшим сном. — Но я не расслабляюсь, не сплю на посту, никак нет, — и, закрыв, наконец, глаза, задремал.
Проснувшись через несколько часов, он почувствовал себя удивительно бодрым, смутился, припомнив странноватый монолог, но, поразмыслив, отнёс его на счёт чересчур красочных и необычных сновидений. Практическая сторона вопроса была ему очевидна: все вокруг, не исключая, видимо, и несчастной жертвы, восприняли случившееся как прямое следствие его влияния, а значит, хотя и станут теперь воспринимать сказанное им всерьёз, но связь эта будет порочна до тех пор, пока ему не удастся сломить в них эту легкомысленную веру. «А заодно в себе», — добавил он невесело и, посмотрев на часы, озадачился, чем можно было бы убить остаток ночи.
Именно это событие и запустило причудливый процесс становления обновлённой личности Андрея. Отвратительно, низко и, что оказалось противнее всего, донельзя предсказуемо, но по-другому с человеком, как выяснилось, нельзя. Смерти больного поверили здоровые, и глупый безобидный Толик ознаменовал собой начало чего-то пока ещё очень сумбурного, но отчётливо претендующего называться словом «учение». До тех пор он думал и говорил с одним лишь собой и для себя, хотя и привыкнув отчасти к редким слушателям, но никогда не подумал бы, что кто-то из них воспринимает его слова настолько всерьёз. И всё же это была лишь одна правда. Другая, потаённая, загнанная так глубоко, чтобы нельзя было и помыслить добраться; та другая имела над ним власть, потому что единственная знала за светлыми порывами обратную сторону медали за духовные заслуги. Там, в темноте грязных закоулков души, спрятался до поры его бес, страх, проклятие — вечная паранойя могущественного тщеславия, способного превратить в насмешку любое светлое начинание. Что-то убогое было в удовольствии впервые в жизни почувствовать власть — несомненную, без оглядки на многочисленные кодексы цивилизованного государства, мораль, честь и прочую белиберду. Андрей знал, что если постараться, то, хоть и на короткий миг, но станет для кучки обезумевших от пьянства не вполне полноценных уже людей тем, чья воля не подлежит обсуждению, не из страха перед жестоким наказанием, а лишь потому, что высказал её он. Что есть вершины человеческого могущества, от рабовладения до корпоративной машины современности, перед лицом права собственности на душу, отданную добровольно — во имя спасения, в жертву, на растление, а хоть бы и просто для развлечения хозяину. Людям нравится пресмыкаться, жадными взглядами ловить каждое движение — кого бы то ни было, поставленного силой провидения хотя бы на ступень выше, так что же говорить о его полоумных адептах, готовых сжечь себя заживо во имя выдуманного ими пророка. «А кто его, кстати, выдумал, — начинал он привычный диалог с самим собой. — Я или они? Вопрос принципиальный, можно сказать, главный вопрос, от которого зависит очень многое. Неужели я настолько трус, что испугаюсь сам надеть на голову этот, быть может ещё и терновый, венец. Разве легче мне будет, к примеру, в тюрьме или дурке оттого, что кто-то другой впервые произнёс решительное слово? Может, в этом и есть цель, чтобы решиться говорить от имени бога, когда само имя его обесценено как никогда раньше в истории. По нынешним временам всерьёз утверждать, что бог есть — вроде как уверять, что Земля стоит на трёх китах. То есть все, конечно, да какое там конечно, безусловно, верят в нечто там, за бортом, иначе дряблая плоть изойдёт от тоски при мысли о неминуемой смерти, вот только это перестраховка и не более. Сознание не может умереть, это, положим, очевидно, хотя бы потому, что легко будет существовать вне времени, когда оболочка иссякнет. Время лишь атрибут текущего его состояния, которое станет ненужно, лишь только материя тела исчезнет, ну и что с того? Тут мне поверят и в зад ещё на радостях поцелуют, а ты поди скажи, дорогие товарищи, я есть бог; без предисловий, сносок и кавычек, так вот, запросто, будто в разговоре двух приятелей за пивом. Вот тогда посмотрим и посмеёмся тоже от души, а уж охотников в рожу плюнуть будет столько, что замучаешься вытирать. Вот где унижение, грязь, нелепость, насилие даже — вот где страдание. Этого-то мне и надо. Пострадать. Не за веру, тут любой дурак сможет мученическую смерть принять, а за собственную идею, да ещё и зная, что за этим ничего, абсолютно ничего не стоит. Я ведь больной человек, граждане. Я тут часами сам с собой разговариваю, от одиночества давно разум помутился, вот и ищу доступных развлечений, а здесь у нас либо ханку жрать, либо в бога играть, третьего не дано в силу одного лишь географического положения, ибо в глухой, поросшей мхом заднице мира мы находимся, граждане, и в этой окончательной жопе уже не до свободного волеизъявления, — Андрей действительно будто выступал на трибуне, активно жестикулируя перед воображаемой толпой. — И вот когда вы меня резать будете, а русский человек обязательно рано или поздно зарежет — тут уж будь покоен, вот даже тогда я верить хочу, не знаю, смогу ли, но хочу очень. Понимаете, дорогие мои, что это значит, по-настоящему верить в придуманную самим собой ахинею? Знать — и всё равно верить. Я ведь такой же пророк, как Толян святой великомученик — смешно до коликов, но вот тут-то для вас и ловушка, потому что один уже сгорел, а второй потихоньку тлеет, выжидая. Каково вам, неверующие мои собратья, наблюдать столь характерную картину? Нас здесь, вместе с Петром да Николаем, которые, положим, ещё пока кочевряжатся, с лишком пять человек наберётся, но силы в нас, а это, несведущие друзья мои, синоним веры, побольше, чем у остального народонаселения нашей замечательной страны, вместе со всеми её богомольными старухами, муллами да священниками. Потому что мы верим в то, во что верить бессмысленно, и чем большим идиотизмом отдаёт подобное милое увлечение, тем яростнее мы будем внимать каждому слову предводителя слабоумных, моему, то бишь, слову. И я среди них первый не потому, что осенённый божественным знамением или хотя бы выразительной бородавкой на левой ягодице, а оттого, что у тех есть хоть призрачная надежда, что всё это не дешёвый фарс, а у меня нет ничего. Такая вот замысловатая философия, камрады; хоть в лоб, хоть по лбу, всё нам теперь нипочём, абсурд — наша религия, маразм, чванливость и бессмыслица, только вот одна маленькая, последняя, не смею более занимать драгоценное время, несущественная деталь, — здесь оратор хитро улыбнулся, выпятил грудь вперёд и, слегка подмигнув, лениво бросил воображаемой толпе. — У вас и этого нет. И никогда не будет, и придёт время, когда вы за призрачную надежду уверовать в идиота не пожалеете ничего, что на этом свете, что на том. Засим прощаюсь, мать вашу растак, как говорили интеллигентные родители, жду с нетерпением лезвие в спину или чего ещё, на что способно окажется ваше убогое воображение. Кто из вас, жалкие пугливые арендаторы жизненного пространства в три четверти центнера живого веса, готов повторить незамысловатый фокус больного придурка? Вам страшно, вы боитесь потерять гостеприимную раковину и потому обречены. И убеждать я вас не намерен, слишком много чести для глупого инертного большинства: кто поймёт, того милости просим, а кто презрительно усмехнется, тому пожелаем от всего сердца удачи, потому что она ему скоро очень понадобится». «А что будешь делать, если всё-таки поймут? — задал коварный вопрос всё тот же знакомый голос. — «Царство гармонии на грешной Земле строить? Штука неблагодарная, промучаешься век, а всё без пользы, но и не бросишь же несчастных, доверившихся тебе?» «Брошу», — решительно ответил Андрей. «Не сможешь, — лукаво нашёптывал голос, — пожалеешь, как Толика пожалел, чуть всё дело не испортил, слабоват ты для такой задачи, характер не тот. Тут через миллиарды переступить нужно готовым быть, а у тебя из-за одного дурачка почва под ногами заходила. Брось ты это дело, сиди не рыпайся, занимайся спасением души и прочей невинной дребеденью, зачем лезть выше. Мелковат, хоть самому себе признайся». «И признаюсь, — яростно закричал Андрей. — Я, дерьмо, пыль, ничто, но именно оттого и должен на себя это взвалить. Да и больше всё равно некому. Ты думаешь, мне не страшно? Куда там, аж коленки трясутся и зубы стучат, но кто такого не испугается? Ты погоди, я ещё к тебе в гости наведаюсь, отдать, как говорится, дань вежливости, в глаза посмотреть. Потому как хочу, чтобы у тебя глаза были, и будут, никуда ты, кто бы ни был, не денешься. Я, червь, тебе, богу, вызов бросаю».
Эту битву он проиграл. Свалился туда, что справедливо полагал тяжелейшим испытанием, и, забившись в знакомый угол, бессильно зарыдал. Везде расставлены были силки, за каждым движением, словом или поворотом головы ждал новый подвох, но ведь никто не обещал ему, что будет легко. Подобные сеансы кратковременной связи с иными материями, более похожие на прогрессирующее заболевание истерзанного мозга, случались с ним нечасто, а потому ценность их была для Андрея очевидна. Он был далеко как неглуп, чтобы не понимать, куда ведёт его эта дорога, но после самоубийства Толика смирился окончательно. Вдруг, совершенно неожиданно, ему открылось, что многое, очень многое на этом свете дороже жизни — собственной; ибо насчёт чужой он пока ещё не решил. И если невинный деревенский недоумок смог понять это и принять, значит сможет и он. За всё стоящее, как выяснилось, нужно было платить, и оставалось надеяться, что смерть невинного человека, ставшая платой за его озарение, будет единственной жертвой. «Всё это, быть может, лишь вопрос цены, а точнее — ценности полученного знания», — думал он порой, ужасаясь молниеносной эволюции собственной личности, превратившей его то ли в безжалостного циника, то ли во вдохновленного фанатика, но, так или иначе, принявшего эту новую правду.
Похороны Толика, если можно было сказать так о лежавшем в закрытом гробу обгоревшем теле, прошли с исключительной, по меркам его собутыльников, помпезностью. Наличествовал не просто дощатый гроб, но обтянутый красной тканью вместительный ящик, внутри которого, повинуясь дорожным ухабам, временами что-то гулко перекатывалось. Если бы подобной дороги на кладбище не было, её следовало бы придумать. С подобающей случаю молчаливой торжественностью Андрей положил ладонь на последний приют доброго друга, будто стараясь сохранить между ними как можно дольше причудливую связь, чтобы через полчаса вцепиться в него обеими руками, отчаянно пытаясь не дать ему перевернуться. Жестокая тряска свела на нет зачатки меланхолии, напомнив всем присутствовавшим, что жизнь, несмотря ни на какие метаморфозы, уверенно продолжается, и следует быть внимательнее к очередным её капризам. Водила не сбавлял газ, может, желая быстрее обернуться, а скорее по опыту зная терапевтический эффект подобных русских горок для скорбящих родственников. Вообще же многочисленные бюрократические процедуры, которые преследуют в России безвременно ушедшего, но, по случаю очевидной недееспособности последнего, успешно перекладываемые на плечи близких, являются, пожалуй, единственным примером удачного сочетания реалий отечественного делопроизводства и потребностей населения. Следует признать, что за суетливой беготней по инстанциям горечь утраты хоть на время отходит на второй план.
Присутствовали Саныч и Кузя, сотоварищи, многих из которых Андрей видел впервые, слегка удивившись обилию знакомых у покойного. Пётр и Николай от процедуры уклонились, так как первый в принципе не разделял симпатии Андрея к местным алкоголикам, а второй был слишком откровенным жизнелюбом, чтобы добровольно принять участие в подобном действе. Желающих сказать речь не обнаружилось, природная русская стеснительность, особенно заметная в трезвом виде, заставила всех стыдливо потупить глаза, что, возможно, было и к лучшему, поскольку даром красноречия никто из них не обладал. Набравшись смелости и вдохновения, перед тем как дать отмашку работягам опустить тело в землю, виновник случившегося и по стечению обстоятельств неофициальный глава похоронной процессии, всё-таки произнёс:
— Анатолий, — он поймал себя на мысли, что так и не узнал о нём ничего, кроме имени, — ты был нам хорошим другом, безобидным, добрым человеком, и что бы ни заставило тебя совершить это, знай, что добрая память о тебе навсегда останется в наших сердцах. Здесь все твои друзья, мы пришли, чтобы проводить тебя в последний путь, и непременно будем приходить ещё, потому как знаем, что несмотря ни на какие официальные вердикты нашей достославной церкви, ты смотришь на нас сверху, с неба, где самое место тебе, воплощению чистоты и невинности. Спи спокойно, друг.
Вышло несколько вычурно, но именно это и нужно было сгрудившимся вокруг могилы скорбящим, незамысловатое искреннее «прощай» из уст кого-то, впервые обратившегося к одному из них всерьёз. Размазав по щеке слезу, дрожавший от смеси восторга и неподдельной скорби Саныч долго тряс ему руку, уверяя, что после такого ему теперь не страшно умирать. Андрей окончательно утвердил за собой статус ангела-хранителя всех несчастных, брошенных и потерянных в округе, попутно открыв для себя ощущение чистой, вдохновляющей радости от сознания сделанного кому-то добра. Не так мало, учитывая, что жизнь провинциального celebrity была до тех пор небогата поступками без обязательного «ты — мне, я — тебе». Он получил из всех наиболее существенные дивиденды, и ему казалось, что получил их заслуженно.
У человека пьющего есть одна отличительная черта — это относительная слабость истерзанной многолетней интоксикацией психики и, вследствие того, ярко выраженное ребячество в характере. Ему труднее играть, ибо непросто выдержать роль с похмелья или произнести заумный монолог в изрядном подпитии, а значит, приходится делать ставку на непосредственность, что редко встречает понимание у более сдержанной публики. На похоронах Саныч плакал, но пока они ехали домой к Андрею успел изрядно повеселеть и, не в силах совладать с новым настроением, активно жестикулируя, взахлёб рассказывал одну за другой истории об их совместных с Толиком похождениях. Заурядная летопись вечных поисков чего бы такого стыбзить, чтобы основательно захмелиться, но временами всё-таки проскальзывало что-нибудь интересное. Среди незамысловатых рассказов затесался один весьма характерный случай, когда лютой зимой, двадцать третьего февраля, они откапывали из снега застрявшую машину какого-то проезжего москвитянина. По случаю общенационального праздника все без исключения окрестные трактористы пребывали в законном, официально утверждённом загуле, и дороги, понятное дело, никто в тот день не чистил. Ничего бы и страшного, но началась сильная метель, и к обеду выезд из деревни на основную магистраль, связывавшую их с большой землей, оказался порядочно заметен. Недостаточно, впрочем, чтобы гарантированно застрять, но данную природную оплошность находчивыми золотоискателями решено было исправить: воскресный день обещал слишком хороший урожай пострадавших от разбушевавшейся стихии, и упускать случай казалось глупым. В каких-нибудь пять минут они накидали на дорогу снега достаточно, чтобы припорошенный вьюгой, тот сделался непроходимым препятствием для любого автотранспорта, кроме, пожалуй, Нивы да УАЗика, на которых передвигалось местное население. А следовательно, и не был нарушен хрупкий политический баланс между необременительным заработком группой предприимчивых товарищей и сознательным вредительством землякам, за которое, по древней сельской традиции, и весьма добродушные соседи могли запросто проломить башку штыковой лопатой. То, что у жителя столицы по умолчанию не может оказаться срочных дел, есть истина на селе непреложная, и совесть импровизированных дорожных рабочих была чиста. Меньше чем через час оказана была помощь первому пострадавшему, и в результате десятиминутной работы получен заслуженный гонорар размером в сотню — сумма по тем временам достаточная для покупки бутылки порядочной водки аж в магазине, не говоря уже про самогон. Пожелав удачной дороги благодарному путешественнику, готовому расцеловать случайных, вооружённых лопатами прохожих, ибо иначе пришлось бы самому нырять прямиком в снежную кашу, для чего ни дорогая замшевая обувь, ни изнеженное тело её обладателя не годились совершенно, они снова забросали образовавшуюся брешь в обороне и стали ждать. Снегопад усиливался, и с наступлением сумерек пришлось ограничиться одним лишь откапыванием, поскольку и без их участия природа быстро превращала только очищенную дорогу в непроходимую белую пустыню. В кармане находчивых бизнесменов скопилось шестьсот рублей, когда в ночной тиши вдруг показались фары вопиюще неприспособленного к нашему климату новенького седана, заднеприводной японской игрушки, быть может, и годной для того, чтобы красиво парковаться у дверей токийского клуба, но уж точно не готовой к бесчисленным прелестям русской зимы. Бедняга застрял даже не добравшись до искомой точки, и после нескольких попыток выехать на автоматической коробке «в раскачку», благополучно сел на самурайское брюхо. Потешаясь над горе-первопроходцем, впрочем, беззлобно, чуть снисходительно и в целом сочувственно, как сделал бы и всякий политкорректный техасский фермер при виде бестолкового towney, ребята посоветовали тому заночевать в деревне, с тем чтобы уже утром, после того как доблестные колхозники покажут наглой природе, что такое Т-150 в руках умелого водилы, спокойно отправиться в путь. Однако упёртый горожанин настаивал на немедленном преодолении возникшего недоразумения, сулил всяческие выгоды и вообще проявлял известную, свойственную одним лишь москвичам, напористость. Поматерившись для порядку, порядочно уставшие за день труженики, тем не менее, снова взялись за лопаты и, промаявшись битый час, вызволили железного коня из русского плена. Недотёпа-хозяин, ясное дело, чуть только не запрыгал от счастья, вырвавшись на твёрдую землю, и, боясь потерять драгоценное время, нетерпеливо протянул Санычу тысячу. «А мельче нет?» - без особой надежды спросил избавитель, — с пятисот я бы дал сдачи». Обладатель авто представительского класса, то есть потративший на машину никак не меньше восьмидесяти тысяч долларов, сначала решил, что просят больше, и, в душе кляня себя за мелочность, ведь работа, и правда, тянула баксов на сто, если не больше, учитывая сомнительную перспективу найти трактор или хотя бы эвакуатор, добавив ещё две купюры решительно вложил их в руку просителя. Больше он не дал бы ни за что, не в его характере было прогибаться перед обстоятельствами, хотя бы и в глуши, на тёмной дороге да под недобрыми взглядами похмельных работяг.
— Это стоит сто рублей, — стараясь перекричать вьюгу, орал Саныч в ухо спасённому.
— Да бери же тысячу, у меня всё равно нет мелочи, — последний, наконец, осмыслил идиотизм ситуации и еле сдерживался, чтобы не рассмеяться.
— Нет, это стоит сто рублей, — мотал головой несгибаемый торгаш. — Счастливого пути, — и, сделав знак дожидавшимся подельникам, бодро зашагал прочь.
В тот вечер, непривычно без меры наполняя любимой беленькой гранёный стакан, и после он часто смеялся над непутёвыми городскими, приводя в доказательство именно этот пример. И никто из собутыльников не крутил ему пальцем у виска, все понимающе кивали, охотно поддерживали тему бестолковых москалей, чокались за настоящих мужиков, не чета изнеженным ханурикам в тряпочных ботинках, добавляли что-нибудь из своего опыта, в результате утверждая за столом императив собственного превосходства над столичной интеллигенцией, но… Раз цена работы оказывалась не больше сотни, брать лишнее они не могли. И неважно, что прейскурант сей был взят с потолка, а заветные тысячи тянули на целое состояние, важно, что ни один образованный профессор, наверное, не поступил бы на их месте так же, то есть отказался от весьма крупной для него суммы, хотя бы для дающего она и не представляла никакой ценности. Злой, с хитрецой мужик, каким был Саныч, не пускался в спасительные размышления, он просто не брал лишнего. Очевидно, что городская зараза поразила большинство людей и здесь, так что не стоило надеяться на совестливых или хотя бы честных строителей или ответственных поденщиков, хотя попадались и такие, но, покуда водились на расстоянии в двести километров от очага величайшего разврата эдакие филантропы, мир казался Андрею не безнадёжным.
Такая вот подобралась у Андрея за столом публика. Негласным их лидером был Саныч, которого на самом деле звали Александром, но имя со временем перекочевало в отчество вследствие того очевидного обстоятельства, что попавший в детский дом подкидышем тот понятия не имел о том, кому посчастливилось стать его родителями. Пройдя жестокую селекцию подростковой иерархии власти, он, несмотря на весьма хилую конституцию, упорством и прямо-таки звериной агрессивностью утвердил за собой первенство в родной группе и уважение старших, но в этом, к несчастью, и состоял величайший подвох. Вступив наравне с другими несгибаемыми в клан детдомовской мафии, тринадцатилетний Саша заслуженно получил доступ к немногочисленным благам местной аристократии, среди которых значилось: наличие приравненной к рабам прислуги из двух-трёх наиболее задавленных одногруппников, возможность контактировать с женским корпусом и, самое главное, почти неограниченный запас магического эликсира с подходящим названием «Момент». Юный неокрепший ум тогда нырнул в омут повального разврата, когда, воображая себя римскими патрициями, о существовании которых заботливо известил юнцов курс истории древнего мира, клика избранных устраивала ночные оргии на женской половине с непременным вдыханием волшебных паров, неумелым прелюбодеянием и показательной жестокостью в отношении тех, кто обслуживал данные мероприятия. В многократно усиленной токсическим опьянением агонии бессмысленной жестокости, желая смеха ради выяснить, как низко способен пасть человек, они измывались над сверстниками настолько, насколько позволяло озлобленное, никогда не знавшее ласки и потому чуждое всякой жалости воображение солдата, получившего законную часть добычи. Каждый из них был абсолютно уверен, что такова справедливость, ведь если не сильный, то кто должен получать всё от этой щедрой на удовольствия жизни. Никто не боялся побоев или даже смерти, потому что страшнее было поменяться местами с теми, кто, ползая в ногах, унизительно молил о пощаде. Система естественного отбора быстро превратила большую их часть в молодых уголовников, а те, кому удалось избежать кошмара тюрьмы для несовершеннолетних, по выходу в большой мир обнаружили себя малограмотными развращёнными детьми без малейшего представления о том, что делать дальше.
Вседозволенность неограниченной власти и связанных с положением вышей касты удовольствий отучили их даже мечтать, заменив волшебные грёзы яркими галлюцинациями, а трепет первой любви — грубым соитием с мертвецки пьяной заблёванной девкой, уничтожив ещё в зародыше само понятие о красоте. Государство не оставило Сашу, освободив его вследствие какой-то мудреной болезни от чести послужить отчизне и выделив комнату в одном из коммунальных домов глухой деревни, служивших временным пристанищем сезонным рабочим и заезжим строителям, заодно уж устроив в местный совхоз механизатором. Реалии унылой сельской жизни, безудержное пьянство и воровство, процветавшие среди коллег-трактористов, и, несмотря на всё это, гарантированный кусок хлеба с крышей над головой закономерно довершили образование, превратив его в беззаботного, временами буйного, но, в остальном, обычного пьяницу, чей величайший подвиг состоял в том, чтобы не уйти в запой на время посевной или уборочной. Быть может, ничего другого ему и не оставалось, поскольку чуждая кастовости здоровая крепкая молодёжь из местных быстро и доходчиво объяснила вчерашнему феодалу, как следует вести себя в приличном обществе, и аккуратно выбитые передние зубы служили о том красноречивым напоминанием. Некогда усвоенные с таким трудом, казалось, нерушимые жизненные принципы дали неожиданную и фатальную трещину: слабость ближнего здесь не была поводом его сломать и подчинить, а лишь чертой характера наравне с остальными, и, хотя лишала обладателя столь незавидного качества дружбы крепких парней и благосклонности первых красавиц, но в остальном никак не ограничивало простора для маневра. «Не вышел хером и лицом, бери трудом и подлецом», — гласила народная мудрость, и бывшие школьные аутсайдеры не спеша делали карьеру до главных свинарей, начальников убойных цехов и прочих должностей, где легко разгуляться хитрому предприимчивому крестьянину. Саныч, так вследствие привычки к отчествам нарекли его немногие друзья, с удивлением и скрытым после случая с потерей зубов возмущением обнаружил, что торжествует в мире кто угодно, но только не сильный, и ценятся здесь усидчивость, терпение да умение промолчать в ответ на оскорбление начальника, что в его понимании было несопоставимо с достойным положением в обществе. С этой паскудной действительностью у него не оказалось ничего общего и, не найдя даже минимальных точек соприкосновения, пути их решительно и навсегда разошлись: пристрастившись к бутылке, он послал всё куда подальше, так и не узнав, с какой целью жестокие, но понятные законы животного мира, которые верой и правдой служили ему долгие годы, оказались заменены лживыми представлениями о морали, взаимопомощи и прочей бесполезной ерундой.
Однако же деревенский алтухан — не чета городскому забулдыге. Последний успешно пропивает всё, не исключая ванной и унитаза, пока голые стены обшарпанной квартиры не засвидетельствуют окончательную некредитоспособность, в то время как его коллега «от сохи» при всём желании не может позволить себе быть абсолютно безответственным. Он будто дерево — кривое, ободранное и совсем не радующее взгляд, тем не менее, накрепко связан с землёй корневой системой, и то, что позволительно поселковому собрату, запросто превратит его в погибший сухостой. Крыша над головой для него не временное пристанище перед вонючим подвалом, когда «отец родной» чёрный риэлтор превратит его в бомжа, но минимально необходимое средство выживания, поскольку русскую зиму на улице пережить не больно-таки возможно. Дрова нужно колоть, печь топить, воду из колодца таскать, а снег для этого регулярно чистить: где тут разгуляться широкой душе. Сколоченный из досок сортир, лопату и доставшиеся по наследству жестяные тазы не очень-то соседям и продашь — кому оно надо, так что подчас и против воли, но человеческий облик не теряется совершенно. Любимое занятие требует денежных знаков, но в деревне стрелять у магазина мелочь бессмысленно, а воровать бесперспективно, да к тому же опасно для жизни. Как ни крути, но работать всё равно придётся, если только судьба не подкинула безропотную пенсионерку-мать или сердобольное государство не балует пенсией — случаи исключительные, на общую картину влияющие мало. Вследствие этого пьяница выбирает необременительную, вроде шоферюги или тракториста, профессию, но всё ж таки с горем пополам трудится. Он на земле вырос, и она его ни за что не отпустит. В каморке многоэтажного дома заняться нечем, а в тёплое время года на природе что только не придумаешь под банку: рыбалка, поход по грибы, вечерний костерок, посиделки у речки на День молодёжи — выбора предостаточно. А то ещё и берданку отцовскую достанет и пойдёт вальдшнепов стрелять. То есть не вальдшнепов, конечно, а уток, но не соседских ведь, а самых настоящих диких. Чем не Тургенев на привале с блокнотом «Записки охотника». Народ, конечно, всё равно странноватый, но урбанистической дрянью не отравленный.
Рядом с ним сидел Кузьма, или попросту Кузя, как давно привыкли звать его все вокруг, оказавшийся в компании выпивох по воле жестокого случая. Он некогда был звездой на небосклоне деревенской школы, умницей, гордостью учителей и лично толстой добродушной директрисы, удивительно сочетая в себе жадный до всего нового ум и физическую силу хорошего атлета. Стихи Блока и стометровка давались ему одинаково легко и непринуждённо, «в районе» дивились на деревенского самородка и даже пытались хитростью переманить к себе, но тот остался верен alma mater, да и ездить за знаниями на автобусе с двумя пересадками не улыбалось. Подарив школе несколько доселе невиданных грамот за призовые места на олимпиадах аж областного масштаба, Кузьма сделался чем-то вроде ожившей иконы, ходячей гордостью жителей всех окрестных деревень и настоящей местной достопримечательностью, которой стремились похвастаться всякому встречному и поперечному. Юности внимание старших льстит вдвойне, здесь же было нечто на грани почитания, когда даже взрослые мужики признавали за ним особенный, доселе невиданный ум и временами, путаясь, обращались к нему на «Вы». Это давало ещё больший стимул учиться, так что и лето он проводил за книгами, безжалостно разграбляя ближайшую к дому библиотеку. В шестнадцать лет подтянутый, начитанный интеллектуал разительно контрастировал с остальной массой старшеклассников, успевших вкусить доступных наслаждений от самогона до конопли с ацетоном включительно, а потому закономерно, хотя и совершенно неожиданно для себя, в один прекрасный день сделался объектом страстного желания рано повзрослевшей женской половины родной школы, стремившейся приобщить, что важно — исключительно бескорыстно, милашку-заумника к лучшему, что есть в нашем грешном мире.
Наиболее смелая, а, скорее, просто авторитетная, поскольку в сельском коллективе дамы не брезговали и откровенным мордобоем, пригласила безусловного знатока всех предметов немного помочь ей с геометрией, и рыцарски-благородное сердце Кузьмы не смогло ответить на призыв о помощи отказом. О существовании в недрах любимого учебного заведения активной половой жизни ему страшно было и подумать, а потому на всех девочек он смотрел как крепостной екатерининского времени на кортеж матушки-императрицы: понимая, что там всё-таки сидит женщина, но боясь поверить, что небожительнице свойственны позывы сугубо приземлённые. В его воображении они были героинями романов Стивенсона, благородными и верными подругами, чью любовь можно было заслужить, лишь совершив изрядное число подвигов и прочих безумств. К несчастью, унылая действительность страны советов была небогата пиратами, разбойниками или хотя бы похитителями нежных красавиц, так что не имелось и малейшей возможности ринуться куда-то на край света, дабы заслужить благосклонность последних, а брать женщину за так великие романисты прошлого не учили. Конечно, он не избежал таскания портфеля, нежных рукопожатий и, в довершение многомесячных ухаживаний, несмелого поцелуя в тёмном подъезде как безусловного атрибута первой любви, но дальше сих, по большей части платонических, изъявлений чувств воображение его не шло, а точнее — не хотело идти.
Кузя был наивен, но не безнадёжен, и умел когда нужно навострить уши, чтобы за подчеркнуто сальными разговорами в мужской раздевалке уловить некоторый диссонанс между героинями Ремарка и оприходованными в подсобке одноклассницами. Вот только ко всему он был ещё и не дурак, а потому чутким к фальши умом поклонника романтической литературы легко мог отличить очередной пересказ убогой эротической фантазии местного тракториста от действительно искренних, сильных впечатлений. Выходило, что если кому взаправду и перепало счастье обладания юным телом, то болтать об этом оказывалось не принято. В деревне невозможно затеряться, и, рассказав однажды товарищам реальную историю покорения какой-нибудь не в меру привлекательной школьницы, можно было навсегда поставить крест на её будущем в качестве чьей-нибудь официальной спутницы и в последующем законной жены. Данный опрометчивый поступок, в свою очередь, мог запросто вылиться в столкновение с разгневанным братом или иным крепким родственником, полным справедливого гнева и готовым в наказание за клевету переломать обидчику изрядное число конечностей. Поэтому максимум, на что отваживалась официальная терпимость, было наблюдать сквозь пальцы, как два юных прелестных существа, перешагнув шестнадцатилетний рубеж, чуть больше меры увлекаются друг другом в рамках того, что именуется отношениями, с тем, однако, чтобы лицо мужского пола непременно вступило в брак, предварительно отдав положенный Родине долг. Раз установленные жёсткие правила соблюдались с поистине сельской консервативностью, а потому всякая пошлая история по умолчанию воспринималась слушателями как буйное воображение рассказчика, но гормоны брали своё, и даже чужие, весьма нетривиальные образы, были востребованы в мире, где фото женщины в купальнике считалось верхом порнографии.
Итого, по завершении экскурса в недра весьма скучной, надо признать, науки, овеянный соблазнительной аурой преподавателя, Кузя получил от послушной ученицы то, о чём с завидным упорством молчала вся классическая литература, иногда мельком утверждавшая сам факт скрещенья рук и ног, но исключительно бедная на подробности, в которых, как на поверку выяснилось, и содержалась вся соль. Мозг юного романтика вступил в противоречие с приземлённой, но бесконечно приятной реальностью, вылившееся подряд в моментальную почти эякуляцию, истерические рыдания и признание в страстной, безумной любви, что называется, с первого раза. Не взгляда, конечно, но нетребовательной жизнерадостной девахе и это было приятно. После третьего случая репетиторства окрылённый нахлынувшим чувством влюблённый в который раз не спал, сочиняя в ознаменование божественного открытия некую оду на введение в любимую подругу, и, в духе Апулея, заразы которого отродясь не знали полки советских библиотек, сочинил-таки к утру означенное стихотворение, которое и продекламировал на ближайшем уроке литературы. Преподавательница с радостью позволила тому поделиться с классом своим первым поэтическим опытом, и вот тут-то путеводная звезда впервые, но зато уж основательно, подвела Кузьму. Потому что с первых строк, хотя и посвятив произведение таинственной даме, чересчур горячий любовник сделал достоянием общественности их до той поры необременительную интимную связь. Гимн красоте обнажённого тела и сопряжённых удовольствий, помимо прочего, восторгался опытностью подруги, которая «уверенной рукой отправила в небытие доселе милый мне покой», не удержавшись, всё же помянул кое-где мельком «прекрасную Алину», а в радиусе полсотни километров никто больше не рискнул назвать единственную дочь столь откровенно буржуйским именем, закономерно превратив невинную любовную историю в зловонный нарыв, из которого тут же потоком хлынул доселе хорошо замаскированный гной.
Потому как дверь общественному мнению оказалась открыта, вследствие чего ещё до конца учебного дня с десяток старшеклассников засвидетельствовали, что также имели счастье «прильнуть к источнику небесных удовольствий», и таким образом «чистейшей красоты» муза юного поэта оказывалась порядочной ****ью Пятно на репутации несмываемое, которое, помимо очевидного презрения, несло в себе и сугубо практическое неудобство: по деревенским то ли законами, то ли понятиям, мадемуазель с подобной характеристикой не пристало отказывать всякому сколько-нибудь уважаемому парню, если только он опустится до неё. Как назло, она была красива, и только что не очередь выстраивалась из страждущих попрать уже неочевидную мораль, а заявление о групповом изнасиловании местный участковый наотрез отказывался принимать, советуя в духе английского наставления женщинам-солдатам или «расслабиться и попытаться получить удовольствие», или валить из района, а лучше вообще из области куда подальше дабы не портить статистику. В отчаянии поруганное чадо бросилось в ноги к отцу, но тому и самому житья не стало от вечных насмешек и недомолвок, да и пуританское воспитание отказывалось мириться с тем, что ещё не окончившую школу дочь поимела куча народа, не исключая, по слухам, и физрука с обжшником. Предприимчивый батя устроил позор семьи от греха подальше в заштатное ПТУ, исправно выпускавшее дипломированных малярш, и, за дальностью в сотню с лишним километров, строго наказав блудливой курве не возвращаться ни под каким предлогом, с горем пополам, не без помощи традиционной бутылки, смог пережить эту величайшую трагедию своей до той поры безоблачной жизни. Подумав, он выгнал ещё и жену, как несомненную виновницу плохого воспитания, «шалавья порода» с молчаливого одобрения общества и соседей была заменена на новую сожительницу, в прошлом многолетнюю любовницу, и всё вроде как утряслось.
Что до несчастного Кузьмы, то, получив, наконец, причину ринуться за любимой в опасную неизвестность, он к перемене места как-то сразу охладел. Лавры покорителя сердца опытной развратницы в сочетании с манящим обаянием талантливого поэта, чей, пусть местами корявый слог, но вершил ни много ни мало целые судьбы, обеспечили ему несомненную гегемонию среди других, заметно стушевавшихся альфа-самцов. Переспать с ним сделалось необходимым атрибутом всякой претендующей на взрослость девушки, а подарить местному Пушкину невинность и вовсе тянуло на утонченную аристократичность, что особенно ценится в заштатной глухомани, где минимально выделиться из общей серой массы есть уже подвиг. «Поэт в России — больше, чем поэт», и если в многомиллионной столице рыночного государства двадцать первого века изысканные отечественные девушки готовы в восторге швырять нижнее бельё во всякого, способного выразить убожество собственного мировосприятия посредством низкопробной рифмы, то можно представить, в какой восторг приходили наивные советские школьницы, когда известный любимец женщин уже своей, на этот раз уверенной рукой задирал их коричневые юбки. В нескончаемом потоке новых увлечений Кузьма даже забросил на время школу, но реноме исправно работало на него, так что и бывшей интеллектуальной звезде учителя готовы были, закрыв глаза на многое, вручить первую в истории школы золотую медаль, тем более что начальство в районе знало его за несомненного эрудита и прочило блестящую студенческую будущность.
Однако, как это часто бывает, чрезмерная популярность в результате вышла ему боком. Мужская половина учебного заведения, до той поры наравне со всеми гордившаяся вундеркиндом, а потому не раз вступавшаяся за него в уличных разборках, когда завистливые недруги из дальних окраин пытались выместить на чудо-ребёнке бессознательную злобу и зависть к чужому успеху, быстро разочаровалась в новоявленной знаменитости. Они всегда ценили в нём бескорыстие, некий знак равенства, который тот охотно ставил между собой и остальными, вопреки мнению учителей заверяя их, что всё дело в одном лишь старании, а тут вдруг стал глядеть свысока и откровенно сторониться некогда близких друзей в пользу откровенно женского общества. Опять же всюду чувствовать себя вторым, а жизнерадостный поэт всерьёз, казалось, задался целью перепортить всех окрестных баб, плохо сочеталось с представлениями о собственном достоинстве, да и вообще надоело вечно подбирать за кем-то объедки. И тогда среди привычной болтовни всплыла на заднем дворе сугубо национальная чёрная метка, «тёмная», жестокий приговор разбушевавшемуся тщеславию, в кратчайшие сроки приведённый затем в исполнение. С особенной яростью били именно по голове, будто стремясь обезвредить злосчастный источник бед обиженного коллектива, не забывая, впрочем, и об остальной поверхности. Через десять минут экзекуции приговорённый тихо лежал без сознания, рёбер, зубов и всего остального, хотя изначально вроде бы договаривались лишить одного высокомерия. Пламенный привет от оскорблённого самолюбия обеспечил Кузьме такой основательный «сотряс», что и в областной больнице только развели устало руками, сопроводив дежурным: «Медицина здесь бессильна».
Бывший эрудит не мог толком вспомнить и таблицу умножения, страж порядка констатировал очередной «висяк», а сердобольная директриса, всплакнув над уставившимся в точку Кузей, устроила того на работу пастухом в родном совхозе. С наказанием явно переборщили, так что вмешалась аж районная прокуратура, но концов найти не смогли: обидчики боялись не «отмотать трёху» в колонии, но прежде всего общественного порицания. Вышло так, что любой мужик из местных готов был «вогнать между глаз лом» по очереди каждому из тех выродков, что надругались над любимым всеми умницей, и не его в том вина, коли девки страсть как любят талантливых сочинителей.
Дальнейшее предсказать было нетрудно. Несчастный не сделался пускающим слюну овощем, но хорошо помнил период расцвета собственных умственных способностей. Несколько подряд неудачных попыток снова освоить хотя бы программу начальной школы скоро убедили его, что противиться судьбе бесполезно, но обида на злосчастное провидение осталась, хотя, на удивление, не переросла в отчаянную жажду мести преступникам. Он вообще как будто и не сильно на них злился, таким образом довершая образ невинной овцы, павшей жертвой людской зависти. В совхозе его любили и жалели, помогали — не слишком усердно, но так, чтобы не замёрз да не умер от голода, поскольку всю до копейки зарплату Кузя стал неизменно тратить на выпивку. Администрация и здесь нашла было выход, по умолчанию выдавая ему часть причитающегося заработка «натурпродуктом», то есть незамысловатой кормёжкой и дровами, но талантливый алкоголик умудрялся пропивать и их, благо сердобольные бабки-самогонщицы охотно выменивали одно топливо на другое. Однако если четверть куба берёзовых поленьев легко тянуло на приличный выпивон, охапки вряд ли хватило бы и на опохмел. Следуя этой простой логике, он стал получать «вспоможение» дозированно и вынужденно топил да как-то питался, оттягивая, быть может, в глубине души и желанный, конец. Он был как скопец, хорошо помнивший радость обладания женщиной, и пьянство закономерно помогало ему хотя бы на время, но смириться, забыть неповторимо яркое прошлое. «Судьба злодейка, ем индейку», — так началась и закончилась его величественная поэма, когда он в последний раз, для верности запасшись двумя ящиками самогона, решил побороться за право именоваться полноценным человеком. Дальше рифма не шла, помериться силами с жестоким провидением не удалось: он проиграл всухую, не оставив себе и призрачного шанса когда-нибудь вернуться к тому, что, возможно, и составляло для него смысл жизни.
Третье по счёту лицо за столом в тот вечер оказалось сугубо нематериальным. То была тайна, недавно открытая Андрею изрядно подгулявшим Санычем. Основательно посверлив взглядом каждую по очереди половую доску, тот набрался всё-таки смелости и выдал:
— В общем, это, Кузю я тогда со всеми избивал. Я знаю, что ты Толика простил, оно правильно. А мне что делать?
Первым желанием Андрея было открыть несчастному глаза на истину, которая заключалась в том, что он и малейшего понятия не имел об их преступном прошлом, но в то же мгновение новая, противоречивая, низкая даже мысль пришла ему в голову. Что если он не должен, не имеет право пренебрегать столь удачно открывшейся возможностью придать больший вес себе и тому, что так долго пытался донести до этих потерянных людей. Разве не для их же блага окажется, если они поверят в него как непреложную истину и будут отныне не прислушиваться, но по-настоящему слушать то, что им говорят. Это ли не чудо, удивительное стечение обстоятельств, заставившее этих, по сути, детей, первых взглянуть на всё происходящее серьёзно. Весь вопрос, однако, заключался в том — ради себя или ради них пойдёт он на этот обман. В первом случае это, безусловно, отвратительно и недостойно, но что если он зря наговаривает на себя и движет им сейчас одно лишь желание сделать благо? И тогда это будет уже не предательство, а самая настоящая ложь во спасение. Создателю в Гефсиманском саду поверял Иисус свои сомнения, а не ближайшим соратникам и ученикам, так разве не было здесь тоже некоторого расчёта, трезвого разумения, сделки с совестью, наконец. Для них вера его должна была оставаться непоколебимой, и, скрывая правду, он всё равно что лгал. А раз и сын бога не знал, где проходит та едва заметная грань между необходимостью и соблазном, то что требовать от простого жалкого человека, для чего-то взвалившего на свои плечи непосильную ношу. Нет ли здесь воли провидения и не будет ли фатальной, непростительной ошибкой противиться указанию свыше? Что плохого может принести эта вера бездумным пьяницам, разве может он при всём желании использовать её им во вред? По правде говоря, хуже для них уже ничего и быть не может, сама смерть в такой ситуации не более, чем избавление, спасение от бесконечных мук и непрекращающегося греха. Холод пробежал по венам, когда Андрей осознал, куда увело его коварное препирательство с самим собой. Минуту назад сомневавшийся, он кончил тем, что готов был судить, кто достоин жизни, а кто нет, чей грех позволителен, а кому больше пристало спешно покинуть земную поверхность. Но разве кто-то не должен это решать? Только в любом случае не он, и, стыдясь столь унизительной слабости, Андрей тем не менее твёрдо, повелительно ответил:
— Рано ещё об этом говорить. Ты слишком уж спешишь. Если тебе нужно прощение, иди в ближайшую церковь и сними камень с души, им по регламенту положено умилостивить всякого кающегося. Наложат епитимью, отобьёшь сотню-другую поклонов, вызубришь пару стихов из Евангелия — и всего делов. Но коли уж захотел избавления от греха, будь любезен постараться как следует. Тут одним искренним покаянием не откупишься.
— А в чём разница?
— Разница в том, чтобы просить или заслужить прощение. В первом случае достаточно и попа, а тогда убирайся с миром и будь любезен не мозолить мне глаза лишний раз.
— Я им не верю.
— Это отчего же? Просвети уж, будь любезен.
— Потому что они сами не верят. Стоят, кадилом машут, а в глазах пустота. Тут не обманешь: одёжа золотом шитая, стихи заумные, вонь праведная, бабки в рот смотрют, но через глаза вся правда-то наружу и лезет, не скроешь.
— Тебе не всё ли равно?
— Оно бы и наплевать, конечно. Много греха, ну да где ж его теперь мало. Только не хочу паршивости этой кланяться. Чем я их хуже получаюсь? Пью — да, хреново работаю — пожалуй, но ведь и не обманываю никого. И это они-то меня судить будут.
— Тогда с Кузей как быть?
— Вот здесь ты мне и нужен, знаю за собой грех, а поделать что с ним — ума не приложу.
— Предположим, но вот если бы я, к примеру, сказал тебе вспахать, для начала, мне огород, да и вообще приладил бы к полезной человеческой деятельности, но вот только на благо именно себя. Пахал бы у меня как батрак дни напролёт?
— Пахал бы, — не раздумывая, ответил Саныч.
— Так иди и работай, только у себя на участке, сделай что-нибудь — не обязательно хорошее, а для начала хотя бы не плохое. Приведи в порядок дом, живи как следует, чего проще?
— Именно, что проще. Сам себе, а тем паче для себя, оно, знамо, легче. Другое дело — ты.
Андрей с трудом понял витиеватый ход мыслей по-видимому окончательно выжившего из ума пьянчуги. Собственная воля для него была греховна, а навязанное другим воспринималось как непременное искупление. Труд на благо себя любимого — соблазном, а то же без личной выгоды, хотя бы и на пользу первого встречного — достойным, чуть ли не богоугодным делом. Выбрал его Саныч, повинуясь безотчётному влечению, увидев в нём что-то особенное, или просто за неимением лучшей кандидатуры, не меняло сути происходящего: нужно было в преддверии отчего-то казавшейся недалёкой смерти подстраховаться на ниве добрых дел, подстелить известной соломки, заработать индульгенцию достаточную, чтобы перевесила искалеченную жизнь. Более мерзкой причины обратиться к Андрею за помощью трудно было представить, но кто мог знать — издёвка это или первое испытание на твёрдость. Добавить хотя бы каплю человечности, возродить душу циничного пропойцы, боявшегося лишь неотвратимости сурового наказания, в котором отчего-то был совершенно уверен. Зародить в нём пусть не сожаление, но хотя бы понимание того, что когда-то совершил, — разве это не достойная, первая, насущная цель пребывания его здесь? Не заставить искупить грех, но человека, никогда не знавшего жалости, сподвигнуть пожалеть о содеянном. Вполне достаточно для начала. «Только вот какого начала? И с какой стати мне вообще нужно что-либо начинать, я же не оперу пишу, к чему мне нотная грамота», — усмехнулся он собственному желанию всюду следовать правилам. Прелесть закона в том, что он именно освобождает от ответственности, если говорить о принятии решения: когда кем-то шибко мудрым сказано и записано, как нельзя и как надо, жить становится неимоверно легче. Сознание терзается свободой, ищет ограничители или хотя бы буйки, указывающие, где хорошо, а где плохо, и переломить этот естественный порядок вещей очень непросто. Он сам так и не смог до конца отказаться от привычной модели, но существенно адаптировал её, исходя из новых реалий. Для него теперь главным было выдержать, не сломаться и, несмотря ни на что, не останавливаться. Копать от забора и до обеда, вот чем, по сути, он занимался, и, если в бессмысленном труде скрыты изощрённая насмешка да редкое издевательство, то в движении без цели чувствовался известный вызов. Насилие над здравым смыслом, на деле являющимся лишь субъективной точкой зрения убежденного материалиста о процессах жизнедеятельности, но переступить заветную черту оказалось неожиданно страшно. Наигравшись вволю в полемику, Андрей согласился-таки для начала «присмотреть» за исповедавшимся, обеспечив себе одновременно друга и врага.
Импровизированные поминки проходили спокойно, поскольку по устоявшейся традиции в доме хозяина вечера не пили. Никто не мешал друзьям покойного уединиться в любом другом помещении, чтобы там как положено отдать дань памяти ушедшему товарищу, но отчего-то никто не проявлял или по крайней мере старался не проявлять желания добавить церемонии привычный антураж. Порой смешно было наблюдать, как эти горькие пьяницы чинно восседали за столом, трясущимися руками разливая, а чаще проливая, по кружкам чай. Каждый почитал своим долгом съесть по одному куску вафельного торта, высказать одно суждение о погоде или качестве дорог и выпить по одной чашке. Словно дети, не нынешние, избалованные компьютеризированные пухлые чада, а те, далёкие, тихие скромняги милого советского прошлого, вели они себя, и грустно становилось при мысли, что через каких-нибудь два часа они превратятся в агрессивных, валяющихся в грязи пьянчуг, в стеклянных глазах которых не прочитывается ничего, кроме ненависти. Только теперь Андрей понял, чем был для них Толик, который и в совершеннейшем беспамятстве оставался добрым, чуть глуповатым малым, никогда не выказывавшим желания драться или что-нибудь крушить. Являясь эдаким сдерживающим фактором, всегда готовым обуздать энергию разрушения или хотя бы перевести её на предметы неодушевлённые и в хозяйстве ненужные, вроде огромного тополя у ворот дома, мешавшего фотосинтезу на пустом огороде или трёхлетней давности портрета кандидата в депутаты от их сельского поселения, так и не получившего заветную корочку, но, тем не менее, по общему мнению, безусловно виновного во всех неурядицах — от плохого снабжения до пасмурного осеннего неба. И компания закономерно приступала к наведению порядка в масштабах отдельно взятого населённого пункта, сначала безуспешно пытаясь спилить ржавой двуручкой метровой толщины ствол ненавистного дерева, а затем, когда первый, наиболее деятельный, порыв спадал, принимаясь сдирать с кирпичной стены бывшего клуба рожу очередного кровопийцы, чтобы под дружный одобрительный гогот, если удавалось сохранить очертания лица, поочередно вытереть им зады местных несогласных. Такой вот гражданский протест в рамках правового поля: без ОМОНа, телекамер и далеко идущих планов, а так, просто, для души. К слову, о душе временами заставлял подумать всё тот же Толян, не зря именно он первый проникся симпатией к приезжему затворнику и со временем заразил ею остальных.
Затворник, к счастью, достаточно уже успел изучить контрастный русский характер и понимал, что лучше бы ему в эту ночь переночевать у Петра, дабы не стать невинной жертвой спонтанного пьяного гнева, который, как он хорошо знал, имел свойство обрушиваться на того, кто делался героем застольного разговора, а эта малопривлекательная роль была ему сегодня гарантирована. В остальном он их даже любил, как любят непоседливых детей больше, чем послушных, ведь последние скучны и предсказуемы. И хотя его расположенная на окраине изба теперь в любой момент грозила стать по совместительству и могилой, если интоксицированный мозг кого-нибудь из опьяневших детишек обвинит «Дрюху» в подстрекательстве общего любимца к суициду, он принимал это как данность, оправданный риск во благо стоящей цели. Незаметно для себя он быстро впитывал из девственной почвы далекого села извечный русский фатализм, мощнейший двигатель всех сколько-нибудь масштабных национальных проектов и начинаний, когда мы лезем в декабристы не ради справедливости или жалости к порабощённому крестьянству, но потому что банально скучно, а жизнь, что нам она, будь, что будет, да ведь и правду говорят, что «семи смертям не бывать». Земля, начало и конец всего, давала ему силу подняться над суетливостью привычного мира, разглядеть лишь зачатки, но зато картины целиком, и в этих первых неясных зарисовках он видел себя — не из плоти и крови, о которых ему теперь было мало дела, но в виде бесплотного духа, облака, лёгкой дымки, готовой в любой момент рассеяться от первого сильного порыва ветра. Тем не менее, даже считанные мгновения этого полёта легко перевешивали его близкую, он начинал это чувствовать всё более отчётливо, смерть.
— Ну чего, мужики, по домам, — оглядел присутствовавших Саныч, добавив интонации незаметное, как ему показалось, многоточие.
— Да, пора уже, время позднее, — засуетились гости, шумно вставая и от усердия опрокидывая стулья. Андрей безошибочно определил на лицах предвкушение долгожданного застолья — в очередной раз его надежда обуздать более, чем на несколько часов главенствовавший дух пьянства окончилась неудачей. Впрочем, кто знает, нужны ли они были ему в виде добропорядочных семьянинов, ни одному из которых не пришло бы в голову коротать вечера за навязчивыми проповедями шибанутого пацана. Ведь там, где нет греха, нет и раскаяния. Святому чужды душевные метания, его узкий лоб не предназначен для чего-либо, кроме заученного наизусть писания. Его молитва не просит, но утверждает хорошо известный факт, являясь составной частью надуманного уравнения без неизвестных. «Без ошибки нет поиска, без поиска нет веры, — успокаивал он себя. — Так пусть же ищут, и даже если ни один не найдёт… Вот именно, если ни один не найдёт — только тогда моя вера будет что-нибудь стоить». Закрывая за ними дверь, Кузя выходил последним, Андрей знал, что сегодня же ночью его гости обязательно вернутся, вооружённые жаждой справедливой мести, и тогда, тогда он и проверит себя на прочность: взглядов, убеждений, характера, не принципиально чего. Важно, что проверит.
Заснуть по очевидной причине не удавалось, мысли шуршали в голове, будто взбудораженные резкой вспышкой света тараканы, беспорядочно метались в поисках укрытия и, не находя его, в оцепенении замирали по углам в виде обрывков фраз, эпизодов, подёрнутых дымкой бессонницы воспоминаний. Отчего-то перед тем как уйти всё-таки страшно оказалось вот так запросто произнести в контексте себя любимого слово смерть, он вспоминал Андрея из недавнего прошлого, глуповатого жизнерадостного повелителя скромного мирка заштатной провинции, и нельзя сказать, чтобы испытывал однозначное отвращение при этом. В нём и сейчас вполне гармонично сосуществовал незатейливый весельчак и хмурый философ, временами будто отражаясь на лицах Николая и Петра соответственно. Но последнее время монах, или кем бы ни было это новое «я», стал что-то уж слишком явно брать верх, жадными руками скитника загребая всё больше легкомысленного света и необременительного веселья, превращая их в жутковатый состав, который, затвердевая, становился тем самым цементом, что намертво схватывал зачатки новой жизни. Ему не составило бы труда уехать или даже уйти из дома на ночь, как поначалу и думал, но что-то требовало от него остаться, доказать себе, что играет не на интерес, но по-крупному, ставит уверенной рукой и следит за шариком рулетки спокойно, ожидая решения своей участи. «Жалкое, бессмысленное, пассивное геройство», — шептал он себе под одеялом и, в общем-то, был очевидно прав. Отдаться воле случая приятнее и легче, ведь ничто не мешало ему разлить сегодня литр скорбящим гостям и без обиняков вывести их на откровенный разговор о наболевшем, посмотреть в глаза каждому, показать, что эти синюшные порывы пугают его так же мало, как вдохновляют их пьяные восторги, встретить неизбежное испытание стоя, лицом к лицу, а не зарываться в подушки, втайне надеясь, что пронесёт.
Как много ещё предстояло сделать, как далеко зайти, прежде чем из тщедушного пугливого отрока получится что-нибудь стоящее. Вдруг как хлыстом по спине прошла неожиданная мысль: даже сейчас, на пороге вероятной гибели, он всё ещё что-то планировал, размышлял, уверившись в собственной неуязвимости, основанной единственно на желании жить. Не жить — идти: дальше, выше, глубже, кому какое дело, но только не останавливаться. Кто знает, может, за рекой времени и ждёт его многополосный автобан с внушительным знаком «главная дорога», и всё происходящее есть лишь жалкая прелюдия перед чем-то настолько значительным, что не стоит и пытаться объять это скупым человеческим умишком. Впрочем, идти на заклание добровольно всё-таки казалось глупо, тем более что именно смерть в данном случае и могла лучше всего подтвердить основательность его претензий на лавры духовного отца заблудшей непросыхающей братии. «Гений склонен рисковать, даже когда истина сомнительна», — он уже не помнил, по какому поводу говорил это когда-то Николай, но в тёмной остывающей избе, в предвкушении группы хмельных карателей, вооружённых кухонными ножами, а то и вовсе топорами да вилами, маленький, испуганный, неуверенно тлеющий огонёк среди вездесущего мрака, Андрей начинал сомневаться, что выбор был сделан верный. В темноте кровавой потасовки он вряд ли успеет выкрикнуть и пару слов, не говоря уже о том, чтобы попросить кого-то там «простить им, господи», и грязное тупое лезвие подточенного ржавчиной тесака слишком не походило на «славь Игемона». В дверь постучали.
— Кто здесь? — холод мгновенно пробежал по всему телу, так что произнеси он предложение из более чем двух слов, дрожащий голос обязательно выдал бы тайну хорохорящегося труса.
— Это Кузя, — потоптавшись на месте и, видимо, набравшись духу, тот продолжил, — уходи, Дрюх, мужики кончать тебя будут.
— Передай им, чтобы обувь не забыли снять, животные, — раздельно, без тени испуга или сомнения ответил кто-то за Андрея. — И ещё — надеюсь, из вас, придурков, кому-нибудь приходилось раньше хотя бы свинью резать, сельские мстители.
— Дрюх, я серьёзно, еле убежал, предупредить хотел.
— Польщён. А теперь вали обратно к своей чудесной компании, а то не рассчитают, как всегда, градус, обрыгаются и до дела не дойдут.
— Неа, я здесь посижу, ежли можна.
— Вроде как посторожишь. Разумно. Только спать не мешай, благодетель.
— Я тихо, будь спок, — шуршание за дверью выдавало усердное старание подвыпившего вестника устоять на ногах, но в результате гравитация всё-таки взяла своё, и он с грохотом повалился на пол. — Звиняй, уложило, — и, приняв желанное горизонтальное положение, горе-акробат тут же захрапел.
Лампочка на потолке горела, казалось, особенно ярко. Продрогшие от долгого совещания на пороге, вершители правосудия стояли вокруг кровати, на которой, свесив ноги и подложив за спину подушку, с вопросительным видом сидел Андрей.
— Так и будем стоять, мужички? — откуда взялась в нём эта неожиданная уверенность, он и сам не мог сказать, но сейчас она главенствовала над всем организмом и, выйдя за его пределы, будто распространялась дальше, внося сумятицу в ряды душегубов. — Или вы мне, суки, приговор сначала хотите зачитать? — пауза в расправе дала ему то, о чём он втайне больше всего мечтал: шанс встретить смерть достойно, высказать костлявой старухе в лицо всё, что он о ней думает, а то и вовсе рассмеяться, если получится. — Может, вы каких извинений от меня ждёте? Тут я вам не помощник. У вас, недоумков, по рожам всё читается как с листа, ещё на поминках ясно было, что вернётесь. Но я, признаться, рассчитывал, что вы в результате окажетесь не полным дерьмом, да, видать, ошибся. Давай, Саныч, ты же тут главный зачинщик, доставай свой ятаган немытый, ведь не хером же по башке меня оглушить собирался. Не стесняйся, все свои тут, никто не стукнет, а местный участковый только с облегчением вздохнет: одним головняком меньше. Бодрее, алкашня, или вам непременно жахнуть надо для храбрости?
— Ты, Дрей, Толяна соблазнитель, — открыть рот в подобной ситуации, что почти дать заднюю, но столпившиеся гости ещё не понимали этого. — Мы хотели как по справедливости. Если б кого из нас, оно и понятно, такое говно, но вот его зачем? Объясни хотя бы.
— Давай лучше ты, мразь, сначала объяснишь хотя бы вот Кузе, на кой ляд в тот исторический вечер на голове его в прохарях армейских прыгал, со стальными подбойками на подошвах. Ты ведь и не знаешь. Но спорить готов, что в глубине души веришь — так оно и было тогда нужно. Ты же русский человек, мать твою, сама безошибочность и непогрешимость: хоть и не помнишь уже, с чего понеслось, но, знамо дело, было заслуженно. Иначе зачем бить-то? Тебе Христос в подмётки не годится со своими пустынными сомнениями, ты прав всегда, и логика у тебя железная: пьяная, тупая как нож, которым ты меня резать собрался. Я, мужчины, посмотреть на вас в последний момент хотел, потому как, глядя на такое отребье рода человеческого, мне и жить, честно говоря, не шибко хочется. Не хочу я ничего общего иметь с этим грёбаным залом ожидания. А Кузя тебя простил, я знаю. Он гораздо проницательнее, чем ты, баран самоуверенный, о нём думаешь. Опять же имеем такую национальную черту как незлопамятность. За давностью лет и собственная искалеченная судьба не такой уж трагедией кажется. Сань, признайся, а ты когда-нибудь насиловал? Так, знаешь, чтобы навалиться всем телом, дать в морду и впиться в окровавленные губы своей вонючей алчной пастью? Где-нибудь в глухом лесу, когда не нужно рот затыкать, и она кричит, её голос будто режет, так же, как ты её в этот момент разрываешь. Я голову на отсечения даю, что приходилось. Тем паче, что в текущей ситуации не такой уж и драгоценный залог. Мразь, мразь ты есть, и ей же подохнешь: я тебе руку протянул, никто больше никогда этого не сделает, ты сгниёшь в яме как последняя собака… — Удар в висок чем-то отчётливо тяжёлым прервал его поэтический монолог. Выныривая ненадолго из забытья, он видел шевеление расплывчатых контуров, похожих на тени, но не слышал голосов, а без звука они почему-то казались ему призраками. Что-то обожгло щёку, стало быстро темнеть, но тут же фигуры стали одна за другой исчезать, будто втягиваясь обратно в пол, преисподнюю, из которой только что вышли.
Рослый дядя Петя, что коллега Степан из детского мультика, легко расшвыривал пристыженных хулиганов прикладом двуствольного ружья, не отказывая себе в удовольствии добавить каждому поверженному хороший пинок в район солнечного сплетения. Несколько раз он промахнулся, заставив счастливцев всего лишь корчиться от боли, но один раз всё-таки попал чётко: глаза жертвы мгновенно остекленели, и получатель сего затрясся в конвульсиях, силясь вдохнуть спасительного кислорода, но тщетно. Даже малость испугался, не переборщил ли.
— Если он умрёт, то и вы все вместе с ним, — и единственный дееспособный, кому не досталось от карающей десницы, повалившись на колени, принялся трясти агонизирующего за плечи, ещё более усиливая его страдания. Для пущей убедительности Пётр взвёл курки, и тогда из-под назначенного в санитары показалась первая несмелая лужица, которая, по мере приближения действия к закономерному финалу, превращалась в порядочных размеров пятно. «Похоже, сбил сердечный ритм», — равнодушно констатировал экзекутор и уже отошёл на два шага назад, чтобы не забрызгаться, когда страждущий со свистом наполнил лёгкие первым глотком воздуха, заорал подобно новорожденному и тут же залился восторженными слезами. «Живучий, однако. Всем лежать, разглядывать пол, если кто поднимет голову, разнесу в клочья, так что и хоронить придётся в закрытых гробах. Хотя кто вас, убогих, хоронить будет: соберут в кучку да спалят скопом в крематории. По заслугам», — и, убедившись, что подведомственные товарищи не собираются противиться судьбе, подошёл осмотреть Андрея. На первый взгляд, серьёзных повреждений не было: синяк на височной кости, оставшейся на ощупь целой, да красная полоса на пол-лица: видимо, полоснули ножом, но в суматохе перепутали сторону. Хороший кратковременный рауш, и не более. «Ты закрой глаза, полежи, не двигаясь. Я обо всём позабочусь», — Андрей повиновался и тут же провалился в блаженную неизвестность.
Стражи порядка видеть состав преступления наотрез отказались. Ну пришли собутыльники в гости, повздорили, дали в ухо и, может, разошлись бы по-мирному, если бы не налетел на них вооружённый, агрессивно настроенный гражданин, избивший несчастных алтуханов до полусмерти. Среди прочего угрожал расправой, тыкал в спины ружьём, всячески измывался и вообще вёл себя не по-христиански, как сам учил всех направо и налево. Районный ОУМВД порядком достали один за другим появлявшиеся на приданной земле святоши, о существовании которых, как выяснилось, они были осведомлены очень хорошо. Старой, коммунистической ещё закалки начальник-подполковник по опыту знал, что религия, даже официальная — дело настолько тёмное, что рано или поздно жди неприятностей, а здесь — получи и распишись, самый настоящий анклав святых угодников: либо областное начальство забеспокоится, либо прокуратура. И в том, и в другом случае хлопот не оберёшься. Жертвы произвола посему доставлены были в трезвяк — одинокую клетку прямо напротив приёмной отделения, из коего наутро извлечены для дачи обвинительных показаний. Номером первым шёл главный зачинщик, а в новой редакции — пострадавший, Саныч, который и поспешил заявить, что «бумаг подписывать не станет», «никого не обвиняет» и вообще дело было по пьяни, а потому ничего и не помнит. Остальные, как по команде, повторили сию заповедь мира слово в слово. А посему для «прояснения ситуации, понеже и мозгов», как дословно выразился зам по оперативной работе, «жертвы» были подвержены допросу с таким пристрастием, что все дружно потом ещё неделю мочились по большей части кровью. В результате посиневшие измочаленные тела погрузили в кузов служебной ГАЗели, отвезли на тридцать километров от райцентра и выбросили в канаву неподалёку от глухой тупиковой грунтовки, некогда служившей почившему в бозе свинарнику.
Однако мужики, привыкшие с перепою и не к таким метаморфозам, вопреки радужным прогнозам милицейского начальства, на холоде быстро оклемались, сориентировались на местности и не более как через сутки предстали пред очи Петра, давая ему возможность попрактиковаться в апостольской деятельности тёзки, то есть решить — могут ли они после случившегося быть допущены к телу или приговор обжалованию не подлежит. Завалиться прямо к Андрею не позволяла усиленная похмельным синдромом совесть, и принято было коллегиальное решение «идтить звиняться поперед Петрухой», а там — будь, что будет.
Назначенный в судьи хотел было передушить гадов, лишь только завидел приближение группы страждущих, но, уяснив ситуацию, против воли рассмеялся добродушным, чуть визгливым смехом, чем вызвал серьёзные опасения у просителей, рассчитывавших на кардинально иной приём.
— Вы идиоты, честное слово. О чём вы думали?
— Спьяну, Петруш, знамо дело, синюха попутала. Но полицаям мы ни единым словом, сам погляди, — он поднял грязную рубаху. — Как отделали, все на вас хотели хер-про-мат, — козырнул юридической подкованностью Саныч, — состряпать. Ты нас прости, мы ж дубьё совсем, как на грудь примем. Ну хошь, давай меня на цепь сажать, когда со стаканом: я ж всех подбивал, врать не буду, — эволюция, на первый взгляд, фантастическая, но для человека знающего — вполне обыденная. Коли живёшь на территории воплощённого гротеска, будь любезен не страдать излишним реализмом.
— Да ну вас, правда: у Андрея сотрясение, весь день тошнило, хорошо, что без больницы обошлось. При чём здесь он, объясните мне, неразумному, если этому блаженному Анатолию вздумалось себя подпалить? Откуда вообще взялась у тебя эта идея о мести?
— Во сне. Голос мне был.
— Чтоб вас, — устало произнёс Петр. — И что, этот голос тебе советовал убить?
— Нет, - Саныч помолчал в нерешительности, — говорил, что Толик к отцу пошёл, и мне надо, только, выходит, он-то первый сообразил, а я снова в дураках. Вот злоба и накатила.
— Какой отец, что ты несёшь. Впрочем, ладно. Но Андрей-то причём?
— Тут уже по пьяни, — вздохнул кающийся и, по-видимому, окончательно обессилев, опустил взгляд. — Пётр Петрович, — он не знал отчества, поэтому счёл уместным назвать его так, — нам бы похмелиться, ей-богу, самую малость, 0,7 на всех за глаза б хватило. Так досталось, сил нет.
— Значит так, орлы, — чуть подумав, ответил Пётр, — я сейчас вас похмеляю, и вы идёте по домам отсыпаетесь. Сегодня уже всё равно поздно, а завтра со всей компанией пойдёшь и расскажешь свою басню тому, кого ты прирезать собирался, и посмотрим, что он на это скажет. Но если кто-нибудь из вас ещё хоть раз что-нибудь подобное выкинет, клянусь, укатаю лет на пятнадцать за наркоту, — один из недавних поклонников здорового образа жизни, регулярно теперь посещающий оздоровительные мероприятия авторитетного знахаря, был сотрудником областного госнаркоконтроля и стараниями Петра умудрился после многих лет непрекращающегося загула слезть-таки с вверенных его неусыпному бдению препаратов, за что был тому благодарен в прямом смысле слова по самый гроб спасённой жизни. Как-то между делом, услышав от любимого учителя, что далеко не все вокруг поддерживают его мини-программу по оздоровлению населения, он прямо, без обиняков, сказал, что, ежели некая мифическая сволочь решит с какой-то радости помешать святому человеку творить богоугодные дела, пусть только ткнёт пальцем, и опасная зараза будет немедленно отправлена поразмыслить о духовном на полный пансион в тихое спокойное место на крайнем севере — на срок от десяти до пятнадцати. Схема известная: найти с полкило тяжёлых наркотиков запросто можно хоть у заслуженной матери-одиночки, а беспристрастный суд в таком случае, следуя последним внутриполитическим трендам, без долгого нудного разбирательства закатает оптовика-дилера на поселение в вечную мерзлоту. И хотя Пётр обещал себе не пользоваться услугами благодарного майора, в сложившейся непростой ситуации решил при необходимости отойти разок-другой от принципов христианского всепрощения. Проводив четвёрку наспиртованных гардемаринов до ближайшего магазина и с отвращением наблюдая издалека, как те опорожняли по очереди заветную тару, за неимением стакана разливая жидкость в найденную в мусорном ведре прямоугольную чашку из-под лапши быстрого приготовления, он позвонил их духовному наставнику и, вкратце поведав о случившемся, в очередной раз посоветовал тому не иметь более никакого дела с этим отребьем, которое, стоило признать, хотя и с опозданием, но проявило зачатки человеческих качеств.
Андрей, почти совершенно оправившийся, пребывал на вершине блаженства. Снова и снова прокручивая в памяти обстоятельства ушедшей ночи, он гордился собой чрезвычайно — не любуясь, как обычно бывает в таких случаях, но искренне радуясь пройдённому суровому испытанию на профпригодность. Он ощущал себя лишь начинающим учеником, жалким неопытным первокурсником, что впервые на деле доказал себе пусть трижды потенциальную, но всё же способность или хотя бы надежду пройти выбранный путь если не до конца, то как минимум — не сойдя с дистанции уже в начале. Страх дисквалификации больше не преследовал его, теперь будущее могло принести ему либо победу, либо гораздо более вероятное поражение, но поражение, достойное звания мужчины. Тот неожиданный прилив уверенности перед лицом почти гарантированной расправы показал, что в нём скрыто нечто большее, что мог он до тех пор предположить, резервы, которые можно будет бросить на преодоление чего-то уж совсем неподвластного человеческой природе. На Саныча и подельников и вовсе не держал зла, поскольку в глубине души после случившегося верил, что действительно внушил Толику мысль о самоубийстве как желанном избавлении. Не осмысленно, случайно, но, так или иначе, оказывался как минимум причастен, а тогда — за что винить проницательных вершителей справедливости, движимых понятным императивом «око за око». Что-то от прошлого себя, раздражение на оборзевших алкашей-колхозников промелькнуло на периферии сознания, раньше он принял бы такое за личное оскорбление со всеми соответствующими последствиями, благо у клубного воротилы хватало знакомых и в криминальных сферах, теперь же лишь усмехнулся предсказуемости его подшефных страждущих. Кровожадная ярость ночью и искреннее раскаяние утром, то же ребячество сиюминутных порывов, и кто виноват, если, повзрослев, детишки взяли в руки опасно режущие столовые приборы. Как обвинять в преступном умысле того же Саныча, который за всю жизнь не знал не то что любви, но просто жалости или хотя бы ласки? Если детдом сделал из него безжалостного зверя, то зачем такого выпускать в наполненный безответными тварями заповедник? Не лучше ли оставить его жить там, где он привык ставить знак равенства между правом и силой. Вероятно, из него вышел бы хороший дисциплинированный солдат, эдакий пёс войны, без капли сомнения, пусть машина для убийства, но, по крайней мере, служащая интересам гуманного большинства. «Точнее не гуманного, а послушного», — поправил сам себя Андрей и, зайдя в тупик, обрадовался поводу покончить с невесёлыми рассуждениями. То ли жалость двигала им, то ли желание самоутвердиться посредством доверчивой паствы, а может, неустанные поиски себя, но пахло это дурно, и он предпочел на время забыть о своей роли, деятельности и прочих сомнениях, для чего всегда был наготове проверенный временем рецепт: лёгкий на подъём, непотопляемый жизнелюб Николай — заветная отдушина среди мрака непрекращающегося самосовершенствования.
За яркостью минувших переживаний совсем забыв, как последний раз выставил вон доброго приятеля, Андрей позвонил тому как ни в чём не бывало и, поинтересовавшись, нет ли у желанного гостя иных, привычно женских, планов, предложил заехать послушать многочисленные уездные новости. Николай, что скучающий римский патриций времён упадка, базарные сплетни любил больше красивых женщин, ибо последних — хоть завались, а занимательная небанальная история на просторах стагнирующей империи — действительно редкость. Примчался в два часа и, усевшись напротив хозяина, сосредоточенно внимал, громко отхлёбывая чай, временами макая в него зефир в шоколаде — эдакий требовательный зритель за просмотром нового шедевра в кинотеатре, не отказывающий себе в удовольствии побаловаться сладеньким.
— Ты кончишь тем, что они тебя на ритуальном костре спалят, — резюмировал по окончании представления он. — Тем более что один особо одарённый им такой пример уже показал. Честно признаться, не понимаю, зачем тебе это, думаю, ты и сам толком не знаешь, но вот догадками поделиться могу.
— Попробуй, — оживился Андрей. — Тем более что в одном уже угадал.
— Они для тебя — испытание, страдание, крест, без которых ты сам в себя не поверишь. Такая сугубо национальная порода, ты иначе ценности совершенного не прочувствуешь. И я здесь за этим же, неверующий презрительный скептик, и Петюня, прямой конкурент — тут чем сложнее, тем лучше. Это всё от неуверенности в себе. Казалось бы, чего проще: абстрагируйся от всего мира и строй потихоньку в душе некое здание что ли, но ты боишься ошибиться, вот и сверяешь направление по компасу чужого мнения. Только не забывай, что всё может оказаться как раз наоборот: коллективный разум привык внимать, а ты у него совета испрашиваешь. За рога и в стойло, как упирающихся баранов, нужно людей к истине вести, а ты с ними заигрываешь, будто невеста на выданье. Ведь сам знаешь, в бизнесе или карьере есть правило — не ищи дешёвой популярности у нижестоящих сотрудников, все же на самом деле любят силу, пусть даже пытаются это скрывать. Волевой деспот, что заставляет тебя пахать, гораздо приятнее размазни-начальничка, на котором ты ещё и руки нагреваешь. Больше скажу: в России глупая, а особенно — нелепая власть дарит больше удовольствия подчинённым. Бессмысленные, парадоксальные решения — естественно, когда не меняют кардинально расстановку сил, вызывают умиление на грани прямо-таки восхищения именно потому, что демонстрируют силу: раз может творить эдакую бредятину, значит, лапа неслабая. Понятное дело, сразу трудновато, но тогда смотри на этих чудиков как на трамплин, тем паче, что Анатолик — так, кажется, примерно его зовут, — не удержался выказать презрение Николай, — хороший задел уже обеспечил: не всякий в наше время способен вдохновить на суицид. Положим, согласен, тут больной, но не безмозглый же абсолютно дурак. А то и вовсе тонко чувствующий индивид — узрел, так сказать, нечто особенное, ты раскрути этот стимул основательно. Иисус, если помнишь, тоже креститься хотел у Иоанна, а тот ему в ответ: «Не положено». Субординация, Ваше Высочество, извольте поменяться ролями, иначе нельзя. Бери это всё дело в охапку и дуй с разгону вперёд, чего ещё ждать-то?
— Любишь ты, конечно, всё упрощать, но согласиться с тобой хочется.
— Давай-давай. Пора уже выгонять паровоз из отстойника на первый путь. Все эти размышления, метания, сомнения — вещь, безусловно, полезная, но всё же двигаться куда-то надо. Направление указали, считай, погорелец тебя вроде как благословил. Сам посуди, кем ты будешь, если, отправив болтовней своей на тот свет беднягу, ничего из этого не состряпаешь и руки опустишь. Да хотя бы из одного уважения, а ты же его, помнится, как превозносил, должен теперь продолжать. А если по-честному, так и вовсе начинать, как по мне — так до сих пор на месте лишь топтался.
С каждым разом новая игра нравилась ему всё более. Для продолжения увлекательной стратегии, однако, требовалось вывести главного героя на новый уровень, дать тому хороший поджопник в виде стимула творить дальше. «Вся эта безумствующая алтухня — штука хорошая, — размышлял Николай, — но чтобы поверить в собственную избранность этого, очевидно, недостаточно. Тут нужен кто-то безусловно здравомыслящий, а лучше вообще из другого лагеря беснующихся прожжённых материалистов, и чтобы заинтересовался не на шутку. После такого — хоть с крестом по городам идти проповедовать».
Он понимал, что Андрей слабоват для выбранной задачи, тем более сейчас, после того как этот придурок Толик, словив белку, отправил себя к праотцам. Ситуация, похоже, имела два потенциальных варианта развития событий. Первый — совершенно негативный, когда новоявленный учитель решительно ужаснётся содеянного и завяжет с пожароопасной болтовней, второй, наоборот, сугубо положительный, если заставит его поверить в силу собственного слова, а значит, и некоторое предназначение; именно даже хорошо, что неясное. Вот только, чтобы совершилась желанная эволюция, требовался хороший, яркий пример для подражания. Сколько ни отвиливал Николай, иного выхода не просматривалось: нужно было на себя, любимого, нацепить маску прозревшего апостола, а заодно и влезть в соответствующую шкуру. Чисто технически это было несложно, тем более что и самая горячая вера подчас не лишает удовольствия грешить, можно было продолжать и дальше наведываться к пастору в неделю раз, но от одной перспективы поймать на себе полный отеческой нежности взгляд рехнувшегося святоши прямо-таки передёргивало. И это ещё была меньшая из бед, ведь и сумасшедший Андрей оставался весьма чутким проницательным наблюдателем, который мог легко распознать слишком явную фальшь. Приходилось довольствоваться компромиссом: он признает за ним некую особенность и прильнёт к учению как к перспективному направлению развития собственной личности. Проще говоря, согласится, что шанс хоть и небольшой, но всё-таки есть, так что и оголтелому скептику захочется на всякий случай записаться добровольцем. Однако зачем, для чего затевал он эту нелепую, к тому же, возможно, ещё и опасную игру, Николай ответить себе не мог.
Временами ему казалось, что всё дело в ощущении покоя и гармонии с собой, которых он не чувствовал, пока в жизни его не появился этот странноватый друг. Нескончаемый марафон удовольствий, по мере взросления постепенно исключивший из списка доступных стимуляторов все, за исключением одних лишь женщин, незаметно, как всегда в случае с противоположным полом, сделавшихся лейтмотивом существования. Спокойствия, ярко выраженного, без сносок, комментариев автора и ссылок к сомнительным первоисточникам, восприятия текущего момента не хватало ему, а не фанатической преданности сомнительной идее. Вера, избитое будто пафос Великой Отечественной войны понятие, было чуждо здравомыслящему вполне циничному материалисту, он стремился к ней так же мало, как ученик старших классов пытается осознать усердно прививаемый комплекс народа-освободителя, когда организм противится грубому вторжению сильнодействующего препарата, давая сигнал печени нейтрализовать лекарство, независимо от того — полезно оно или нет. Вполне обычный, если не сказать, вполне стандартный современный человек, он мог бы дойти до неё сам, если бы не стояли повсюду навязчивые указатели ограничения скорости, поворота и непререкаемый знак главной дороги. Андрей не давал ему выбора, но и ничего не навязывал, они походили на двух приятелей, собравшихся прогуляться по городу в поисках симпатичных молодых приключений, один из которых присмотрел многообещающую парочку девушек, вот только одна из них была далеко не очень, но на правах первооткрывателя он брал ту, что очевидно красивее. Никто не виноват, если один оказался наблюдательнее, вот только второму-то придется убить вечер в компании заносчивой толстухи, пока более зоркий будет нежиться в объятиях миловидной прелестницы. Странно, но Николай не замечал за собой вполне закономерной в таком случае зависти, а легко принимал здесь первенство весьма сомнительного лидера. В четырёх облупленных стенах деревенского жилища было просто и очевидно хорошо, значит и остальное уже не имело значения.
Сколько раз вот так, начиная с невинной привязанности, зарождалось у него сильное, чаще неожиданное чувство, но кто мог знать, что и мужская дружба, или что такое происходило между ними, развивается по тем же законам, с той лишь разницей, что теперь это было взаимно — он отчего-то не сомневался здесь в ответной симпатии и был, скорее всего, прав. Андрею нужен был не слушатель — алкашей ему и без того хватало с избытком, не судья, которого можно и нужно изобличать в некомпетентности и предвзятости — на эту роль уже ангажирован был Пётр, но кто-то, ищущий лично его общества, а не соблазна противоречивых малопонятных проповедей, и здесь лучшей кандидатуры он вряд ли мог бы желать. Николай был слишком ленив, чтобы играть — всё одно, подхалима ли, требовательного поклонника или презрительного ханжу. Не связывая себя официальными узами брака, приезжал к нему лишь потому, что вот сейчас это было интересно, а завтра, если будет на то воля избалованного эго, мог пропасть так же внезапно, как и появился. Своеобразный клуб по интересам, где собственно интереса-то и не было, зато чётко прослеживалась малопонятная, противоречивая, будто шутливая даже связь — вот только шутка отчего-то затянулась. Они оба были не в своей тарелке, если подразумевать знакомое, комфортное состояние вещества, чуждые, будто навязанные кем-то образы роднили их больше, чем кровь единоутробных братьев. Неуверенность, иногда робость, а подчас и страх читали они в глазах друг друга и за эту возможность посмотреть изредка в своеобразное зеркало были искренне благодарны. И сумасшедшему легче от мысли, что в одной с ним палате лежит такой же помешанный, это даёт ему хотя бы и смутную, но всё же надежду — не на выздоровление, а на переход в разряд повелевающего большинства. Неповторимость, а пуще того — уникальность, вопреки распространенному мнению, пугает невообразимо, ведь мы на самом деле хотим лишь походить — на великих людей прошлого или навязчивых суперзвёзд, но никак не утверждать главенство собственной личности: хлопотно и бесперспективно, когда в наличии довольно выдуманных образов. Именно выдуманных, ибо история, равно как и телеэкран, не любят дешёвых склок, разладов и страстишек, предпочитая что-то очевидно масштабное, вроде завоевания или хотя бы убийства: все знают Нерона, второсортного актёра, чуть не потопившего империю в хаосе гражданской войны, но мало кто помнит Диоклетиана, положившего жизнь на восстановление разбазаренной казны и попранного нерадивым предшественником престижа абсолютной власти.
— Послушай, а вот если и правда окажется, что ты не больной чудак и всё это серьёзно, ты что делать-то будешь? — шутливо, а в их манере говорить о серьёзном временами проскальзывал этот известный приём хорохорящейся трусости, спросил Николай.
— Честно скажу: не знаю. Да и знать не могу. Ты спроси у кого, чем он будет заниматься, если провидение с какой-нибудь целью или так, развлечения для, подарит ему вечную жизнь. Тут всех Платонов, Демосфенов и прочих Кантов с Гегелями гарантированно в тупик поставишь. В этом плане Сущему, конечно, порядочно повезло: на минуту представь себе стареющего, дряхлеющего бога, со всеми полагающимися немощами да хворями. Тому, кто за ним утку станет убирать, трудновато будет эдак взять да и уверовать. А если предположить, что какая-нибудь, малозначительная, любая мысль пришла ему в голову, когда он сидел на санузле времён расцвета римской империи? Даже если принять как данность, что сам факт испражнения божественного создания не фатален для светлого образа, как переварить столь вопиющее надругательство? Наверху же, когда в контакт с ним вступали, не заботились об особенностях пищеварения презренной оболочки, так стоит ли удивляться, если сеанс связи время от времени попадал на зловонный процесс.
— Не ново, давай признаем, — лениво парировал Николай. — Да и к чему ты это вообще?
— А к тому самому, — хитро улыбнулся Андрей. Верхняя губа его, впрочем, заметно дрогнула. — Не было никакого предназначения, непорочного зачатия и прочей великосветской небесной белиберды. А был человек — один. И вся треклятая вселенная против него. Вот только он оказался сильнее. Никто его богом не делал, он сам им стал, потому что по-другому не мог, не хотел, или не понимал — чихать на мотивацию. Если тебя, навечно прописавшегося в раю принца крови, папаша отправил в командировку на грешную землю, и ты заботливо предуведомлен, что после распятия тебе прямой рейс домой заказан — ни хрена это не подвиг и не страдание даже. Он сам себе этот крест выдумал, спланировал и организовал, и правая рука его, Иуда, в этом ему помог. Ему нужно было знать, понимаешь, выдержит ли его вера надругательства, унижения, боль, всеобщее презрение. Будет ли и перед лицом неминуемой смерти так же очевидно всё то, ради чего, казалось, не жалко даже жизни.
— Необычно, — задумчиво проговорил Николай. — Ты бы это Петюне озвучил, особенно часть про клозет, вот он обрадуется-то. Глядишь, прямо с хоругвеносцами придёт тебя камнями побить, эдакая, понимаешь, скверна, — безотчётно пытаясь скрыть произведённое впечатление, он пытался увести разговор в другое русло.
— Заманчиво, но я воздержусь, — отшутился Андрей. — А если серьёзно, что ты о нём думаешь?
— Вот отчего, скажи, в тебе такая уверенность сидит, что всем вокруг есть дело до того, что в этой облупившейся хате происходит? Очень мне интересно рассуждать о твоих взаимоотношениях с местным старцем-знахарем.
— Бросок засчитан. Так как?
— Сразу видно, что девочки клубные к тебе уж слишком благоволили, самооценка зашкаливает. Пень ты деревенский теперь и больше ничего, но я, чего уж теперь, понятное дело из тех, кто тебе в рот не смотрит, но малость так, временами, поглядывает. Ладно, помялся для проформы, можно и в койку. Наш дорогой Пётр, что тёзка-апостол, тугодум ещё тот, ему дабы мысль какую переварить, с ней нужно не то что переспать, а месяцок-другой посожительствовать, чтобы обсосать с основательностью высокооплачиваемой профессионалки. И вот по этой же самой причине, если что в башку ему втемяшится, то энергии его хватит, чтобы пешком земной шар обойти и нести повсюду очередную благую весть. Вот как сейчас с травками всякими, баньками да приговорами — хрен собьёшь его с единственно верного пути. Но проблема в том, что таким людям непременно с каждым разом нужно ещё глубже погружаться, то есть, если ты, к примеру, доказал ему каким-то чудесным образом, что дважды два равно пять, то снова в четыре он не поверит ни за что, даже если небеса разверзнутся и ему оттуда указкой по голове начальство хорошенько настучит. Зато когда придёт следующий учитель начальных классов и серьёзно так, основательно, возьмётся утверждать, что, как бы кто ни умножал, всё одно выйдет бесконечность, он ему в ноги-то и бухнется. В этом смысле твой подход идеален, поскольку ты вообще берёшь с места в карьер и спокойно так, ненавязчиво я бы даже сказал, констатируешь, что никакой арифметики нет вообще, блажь одна, а есть… да ты и сам не знаешь, что. Плюс в том, что дальше копать уже некуда, самое что ни на есть метафизическое дно, и вот за такой фундамент, конечно, только когда допетрит, он тебе в ноги поклонится и уж с этим-то и помрёт: хоть на кресте, хоть в яме с говном, тут уж никакой совершенно разницы.
— Вопрос можно?
— Не возбраняется.
— С чего такое презрительное отношение к людям? Причем ко всем.
— Не презрительное, но адекватное. Людей, дорогой ты мой приятель, давно уже не осталось, есть отдельные единицы биомассы, живущие, точнее — жующие, по нерушимым законам обновлённого бытия, причем абсолютно добровольно и с порядочным удовольствием. Тут всякое движение — предсказуемо, потому что регламентировано. Наш Петя в знахари подался, хотя кто ему мешал сидеть в своей бане и никого не трогать? Зов предков, что ли? А это ещё вполне по нынешним меркам необычный персонаж, есть и в тысячу раз банальнее, и ярчайший представитель таковых как раз перед Вами сейчас распинается. Я, предположим, и могу во что-нибудь поверить и даже за это с некоторыми оговорками убить, но вот чтобы от привычного комфорта отказаться — ищите дурака. Наша сила в том, что мы однородная уже порядочно затвердевшая масса, которую вот так запросто не очень-то и раскачаешь. Мы на своём крепко стоим, а будет нужно, хоть на карачки встанем, чтобы ещё и руками вцепиться в любимую действительность. И нам твоя болтовня — что слону дробина, но пока интересно, так и быть, послушаем необременительные сказки про сопредельные материи. Почему, собственно, нет.
— И ты сюда за одними сказками ездишь?
— Нет. Признаюсь, тут я ото всех оторвался, но разве что только малость. Ты, без обид, сугубо, так сказать, по делу, несомненный дурак, но фокус в том, что дурость-то твоя необычная. Нынче ведь и протест или, там, вызов треклятому обществу тоже давно систематизирован. Есть, будем, раз такое дело, держаться любимой небесной цифры, три варианта разорвать ненавистные оковы потребительского существования. Первый — сдать в аренду жилплощадь, при необходимости допускается ускорить переход в мир иной зажившейся бабушки или иной близкой родственницы. Рвануть на Бали, купить серф, вытатуировать во всё пузо витиеватым шрифтом «Live free», а на спине, соответственно, «Only God can judje me», причём весь шик — чтобы на английском, когда ты сам русский, и ну соблазнять заезжих туристов или туристок, кому что ближе. Из доступных занятий: профессия серфера-инструктора, вечерами костёр на берегу, галлюциногенные грибы и ленивый, в полглаза, секс с вышеуказанными путешественниками. После сорока — закономерная депрессия, тяжёлые наркотики в качестве доступной терапии и смерть от передоза. Вариант следующий — протест сугубо гражданский. Тут всё проще репы не то что пареной, а хоть бы и вообще сырой, ибо телодвижений потребно и того меньше. Ведь, ежели ты несогласный, то можно, разменяв четвёртый десяток, премило оставаться на жилплощади и частичном иждивении стареющих родителей. Трудиться сисадмином, потягивать вечерами пивко на радость вместительного пуза, всецело посвящая всё свободное, читай, ненужное, время благороднейшему из занятий — спасению горячо любимой родины от диктатуры, даже когда две трети населения жестоко насилуемой чекистами страны знать не хотят ни тебя, ни твоей грёбаной демократии. Но ты же человек просвещённый, на форумах почитал достаточно, чтобы осознать: свобода — это воздух, без которого жизнь — не жизнь. Особливо если бабы, к тому же, не дают. Путь третий, заключительный, наиболее по нынешним временами нетривиальный: творчество. Тут, опять же, три подпункта. Во главе, безусловно, лавры художника. В современной интерпретации человека с фотоаппаратом, у которого через слово «отличный кадр» или «хороший свет». Зеркалка, объектив побольше и блуждающий, чуть затуманенный взгляд творца. Предпочтение отдаётся пейзажам, закатам и симпатичным девушкам. С последним везёт редко, хотя ради него, как назло, всё и затевалось. Ну да ничего, есть на то социальные сети, где можно намекнуть прекрасному полу, что не хлебом, то бишь баблом, единым: иногда можно и высокому искусству раскрыть объятия, но лучше, конечно, всё-таки ноги. Хорошо тем, что универсально в контексте возраста: что двадцатилетний пацан, что шестидесятилетний дед — c Canon в руках смотрится внушительно. К тому же наполняет существование иллюзией какого-то смысла, а это, скажу тебе как непосвященному, само по себе не мало. Далее идёт писатель-колумнист, тут всё ясно и без объяснений: что вижу, о том и пишу. Стилистика и знание языка приветствуются, но обязательными не являются — на всякого Толстого найдётся своя фокус-группа, да и вообще публика нынче нетребовательная: «улыбнуло» и ладно. Завершающий перл: музыкант, композитор и дирижёр в одном лице, вершина сексуальных фантазий и Эверест тщеславия, ди-джей. Оранжевый ноут, чуть вычурный прикид, харизма повелителя людских душ и презрительное равнодушие ко всему, коли в расширенных зрачках не плещется хорошая доза стимуляторов. Концентрированный восторг миллионов или пока что десятков обдолбышей провинциального клуба, но покорение Олимпа неизбежно, как-никак — талант, а то и сразу гений: качественно сводить треки — это вам не задрипанный «Реквием» писать. Что тебе рассказывать, сам таких насмотрелся, но вот я лично каждый раз шарахаюсь: они, ей-богу, как будто живут в другом измерении, по сравнению с которым вся твоя метафизика — лишь нескончаемый гимн убогого воображения. И поверх всего вышеописанного, как водится, — заботливая мать и мудрый отец, community соответствующих отщепенцев. Потому как белой вороной никому становиться не хочется, лучше и удобнее быть в тренде, следовать очевидным установкам и понятным правилам, опять же градация, стаж, выслуга лет, число лайков и комментариев.
Вот на этом-то сереньком блёклом фоне ты мне и приглянулся, ибо слетел с катушек сугубо по-своему, без оглядки на авторитетные мнения и устойчивые тенденции, просто так вот взял и с ума сошёл. Люблю тебя за это, сказал бы в заключение, но две тысячи лет гетеросексуальной морали не позволяют, из страха быть неверно истолкованным. Вы, Андрей, и есть мой собственный, личный, непохожий ни на что протест, но уже в пику не обществу, а больше как-то себе: видать, эгоизм сказывается. Мне с тобой интересно, хоть ты и больной; ещё, безусловно, и завидно немного, вот бы и мне так. Хотя — нет, по совести говоря, не хочу. Может, не прочувствовал ещё или психика устойчивая, но вот до сих пор как-то более-менее держусь. Нельзя так, понимаешь. На сто лет раньше, вместо заразы социализма, или на полвека позже, на руинах окончательно дискредитированной морали, а то и вообще в объятиях ядерной зимы, вот тогда, пожалуйста: тут тебе хоть миллионы страждущих, готовых прильнуть к чему угодно, лишь бы надежду иметь. Ведь ты, по-хорошему, одной только надеждой и торгуешь: что для себя самого, что для остальных. Один к миллиарду — но шанс. Умный скажет, что мало, глупый мимо пройдёт, но кто-то вопреки здравому смыслу всё равно возьмёт да и рискнет, потому что на кону уж больно много. Механизм лотереи, надувательство чистой воды, а ведь работает и процветает азартное увлечение. Но в одном только ты не прав, тут Петя дальше глядит: халявы не обещаешь. Всё о каком-то поиске нудишь, самокопанием пугаешь хмельной народ, а нужно проще, как уважаемый наш знахарь — травку попил благодатную и место в раю застолбил. Службу отстоять, свечку прикупить, молитву на ночь — это запросто, ибо нетрудно. А дальше — никак: у нас и пост-то никто толком соблюсти не может, а ты — пострадать. Счастье без похмелья, вот девиз: насыщай тело, губи плоть, греши до одури — всё отмолится и простится, всё пыль перед лицом загробной жизни; вот где безответственность, а значит, и высший кайф. Человек в массе своей слаб, нельзя с ним так.
— Эк, занесло тебя, — щурился хитро Андрей. — А всё простачком-то прикидываешься. Всё ты понимаешь, точнее — почти всё. Как бы это так помягче, даже не знаю. В общем, вера — она не для всех. Это не крестик, что тебе поп на шею повесил, не соревнование: заслужить надо.
— Здрасьте, приехали. И тут работать?
— Пусть так. Большинству она не нужна, а то и вовсе противопоказана, им земной жизни вполне достаточно. Упрощаю, но на кой ляд тебе вечность, если толком не знаешь, чем три десятка лет заполнить? Понятно, что к старости народ часто пускается в набожность, но ведь это из одного только страха, перестраховочка и не более: а вдруг и правда что-то есть. Опять же с надеждой, как ты правильно заметил, всегда легче — особенно если помирать. Ты знать должен, хотеть, почувствовать, зубами её вырвать, а иначе — всё пыль.
— Умеешь обрадовать. А попроще никак?
— Попроще тебе с амвона расскажут. К попам ведь бегут не от слабости, а от лени.
— И всё равно не понимаю я: вот с чего решил, что именно ты в когорте победителей или, там, избранных, как удобнее?
— Ничего я не решал. Нашёл дорогу и иду. Так же как и ты, кстати.
— Вот только мне не нужно, пожалуйста, диагнозов тут ставить. Я к тебе приезжаю, не забывай, исключительно вынув своё второе «я» из какой-нибудь местной смазливой девки: за ради духовного отдохновения, конечно, но через такой плотский марафон, что любая святость к чертям завянет.
— Предположим. Но в таком случае вопрос: пожертвовал бы бабьем своим ради…
— Веры, — перебил его Николай, — здесь любой дурак согласится, когда на другой чаше весов — гарантированный первый приз.
— Нет, не ради того, чтобы всё это было взаправду, всерьёз и по-настоящему, а только чтобы в отдельно взятого, несомненно сумасшедшего дурака, но взять, да и поверить? Как полюбить: ту самую дуру безмозглую, в которую и кончить-то слишком много чести, вдруг разом вознести на такую высоту, что вниз посмотреть будет страшно.
— И ты ответ на свой вопрос, конечно, уже знаешь, — усмехнулся Николай. — Такой, понимаешь, талантливый духовник выискался, что только руки поднять осталось. Согласен, только что это доказывает?
— Всё, — Андрей встал из-за стола. — Чайник холодный, — сказал он так, что было непонятно, ответ ли это на вопрос или сожаление об остывшем кипятке. — Подогреть снова надо. Привык здесь к чаю, сил нет. Видимо, осталось от прошлой любви закладывать за воротник, постоянное желание чем-нибудь накачиваться, иначе мозг отказывается констатировать ощущение гармонии и счастья. Друзья мои, как ты говоришь, хмельные, всерьёз подозревают во мне бывалого сидельца, так бросается в глаза пристрастие к почти что чифиру. Уважения, правда, от этого только прибавилось: зону топтал парень, как ему в боге-то не разбираться теперь. Милейшая публика, и всё-таки, наверное, они меня в результате прикончат.
— Дай угадаю, тоже проверить себя на твёрдость убеждений решил?
— Зачем. Один раз уже проверил.
— И как результат?
— Честно говоря, неоднозначно. Пётр же в итоге помешал, хотя начало, признаюсь, было многообещающим. Знаешь, никакого страха вдруг не осталось, хотя до этого чуть уже не бежать собирался. Такое странное ощущение, когда смиряешься — именно потому что сам решил: приговори меня кто к расстрелу или болезнь отсчитывала бы последние минуты, наверняка сломался бы, а тут — ни в какую. Орал на них чуть не благим матом, честное слово благородного помешанного.
— Да я верю Вам, пациент, Вы только не нервничайте. И таблеточку обязательно.
— Извольте, доктор, — парировал Андрей. — Но как-то мне от ентой микстуры Вашей совсем нехорошо.
— Ну так ты же пострадать хотел, мудила, так чего ерепенишься, — они смеялись уже оба, радуясь возможности закончить до поры непростой разговор, в котором много, слишком даже много было сказано такого, о чём трудно втихаря признаться и самому себе, не то что болтать за чаем с далеко не старым другом. Впрочем, очевидно сделалось легче, будто вскрыли болезненное нагноение: кое-какие немаловажные точки над i были, с горем пополам, расставлены. Николай наконец-то мог перестать строить из себя не в меру заскучавшего сибарита, а Андрей — покладистого учителя новой словесности, они могли говорить без кавычек и наигранной весёлости о том, что для каждого из них становилось всё более важным. Так, наверное, чувствует внутри себя женщина зарождающийся плод: ещё пока маленький, размером с кончик пальца, но решительно готовящийся занять полагающееся ему пространство — как в утробе, так и в душе будущей матери. Бессильный, зависимый, едва только появившийся эмбрион уже спокойно, по-гагарински, командовал им: «Поехали».
И всё-таки Николаю было от этого разговора слегка не по себе. В этом представлении он видел себя исключительно режиссёром, и вдруг то, что он до сих пор считал необременительным увлечением праздного ума, на поверку оказалось не так уж и невинно. Десять лет утверждать примат материи, выражающейся в максимизации удовольствий, чтобы затем вот так запросто похерить вполне жизнеспособную модель поведения, развернуться на сто восемьдесят градусов и устремить горящий взор новоявленного адепта в какую-то весьма противоречивую даль. И это если вообще существовали все эти градусы, минуты, атомы и километры, как уверял Андрей, а здесь его уверенности можно было только позавидовать. Всё-таки одно — дело гордо именовать себя агностиком, ссылаясь на мифические пространства космоса, тёмную материю и прочие загадки образовательных каналов, и совсем другое — всерьёз поверить, что… а, собственно, непонятно что. Безусловно, легче отрицать, чем предлагать альтернативу, но что-то подсказывало ему, что сельский знакомец очень много ещё пока не договаривает: то ли смущается радикальностью выводов, боясь напугать первого относительно здравомыслящего слушателя, то ли считает приобщение святых тайн до поры преждевременным. Так или иначе, явно наличествовало главенство загадок над отгадками, но это-то и радовало более всего: пытливая натура неутомимого исследователя женской прелести и натуры, опасливо и чуточку даже трусливо озираясь, переключала взор на предмет куда как менее приятный, но зато, безусловно, вдохновляющий. Человек разумный в который раз за тысячи лет относительной цивилизации спешил купиться на очередную варварскую теорию самоуверенного фанатика лишь потому, что находчивому просветителю это показалось необходимым. Вот уж где точно — было бы желание.
Приехав домой, он оглядел себя в зеркале: первые, едва заметные морщины под глазами — следы прежней невоздержанности, несколько седых волос — память о второй, кажется, она была наиболее сильной, любви, общее состояние организма удовлетворительное: хоть завтра, как сказал знакомый кардиолог, иди записывайся в космические туристы. Печень, лёгкие, почки и остальной полезный функционал в прекрасной форме, а с таким сердцем и образом жизни можно запросто дотянуть до ста лет. И, тем не менее, на фоне столь явного буйства здоровья и долголетия, Николай всё чаще представлял себе одну-единственную соблазнительную картину. Запотевшее зеркало в просторной ванной, где отражается его лицо, чуть бледнее обычного, с едва заметной улыбкой превосходства на сухих губах, оно, уже неживое, всё ещё смотрит вперёд, уцепившись за последнюю, окончательную точку, что будто шляпка гвоздя в крышке гроба: капля ржавого железа — величиной с угасшее мироздание. Он давно не находил больше смысла тянуть лямку наскучившего существования, но и закончить, решительно оборвать опостылевшую рутину не мог. Подобно двоечнику-студенту, брал один за другим экзаменационные билеты, хотя наверняка знал, что никакая удача не сможет уже помочь. Страх — вот что мешало осуществить задуманное, но тренированное «я» смогло убедить хозяина, что дело лишь в разумной практичности всё ещё здравого рассудка, отказывающегося выбросить белый флаг, покуда не все козыри израсходованы. Играть с самим собой в карты — вообще дело утомительное: вроде и расклад оппонента ясен, стратегия вырисовывается чётко, знай себе, бей наотмашь, вот только противник, к несчастью, ты сам. И чем бы ни закончилась партия, ты вроде как выиграл, но при всём том — несомненно и проиграл. Быть может, ему в какой-то момент просто надоело себя обманывать, прикидываться удивлённым каждый раз, когда видел на столе очередную сокрушительную комбинацию, чтобы затем посредством выдуманного мастерства непременно изящно отбиваться. Скучно. Всё лучшее уже позади, молодость угасает, на смену ей приходит мудрость, которая на деле есть лишь обуза из комплексов и разочарований, так отчего же не рискнуть? Взять и поставить на тёмную лошадку, первый раз в жизни сыграть по-настоящему, бросить на сукно не крупную, но действительно фатальную сумму, чтобы, глядя на открывающиеся одна за другой карты, чувствовать гулкие удары готового разорваться от напряжения сердца. И обязательно проиграть. Почему-то ему хотелось удариться об некое мифическое дно в надежде, что столкновение выбьет из него всю бережно накопленную за столько лет напыщенность, сотрёт всё лишнее, а заодно и нужное, оставив один-единственный, но девственно чистый лист. На котором можно будет в последний раз написать — уже не роман и даже не повесть, но лишь короткий рассказ, зато уж точно яркий и неповторимый. Собственно, именно это и получил Андрей, когда, следуя неожиданному порыву затуманенного наркотиком мозга, в десять минут перечеркнул достижения всей предшествовавшей жизни, и, чем больше он узнавал его, тем меньше сомневался. Если задуматься, не так уж это и мало: много лет писать ненужный черновик, чтобы наконец-то поработать начисто.
И тогда он всё-таки решился. Игра в обречённость — издревле любимая национальная забава, здесь же имело место некоторое даже геройство: решительно пустить под откос цветущую подобно экзотическому горшечному растению жизнь. Трусость, по достижении критической массы, не черта характера, но базис, на котором выстраивается то, что некогда было личностью. Так называемый компромисс был идеальный: не отказываясь от стабильно функционирующего бизнеса, регулярного дохода и привычного комфорта, Николай всё остальное, то есть непосредственно душу, которой у него никогда не было, приносил в жертву, при том не исключая совершенно и вероятность существенных дивидендов. Пожарный выход также наличествовал: маршрут предполагал остановку по требованию, на случай, если уважаемый пассажир испугается скорости, вида из окна автобуса, собственной тени, запаха гари в салоне или чего угодно ещё. Нельзя сказать, чтобы нацелившийся в истинные верующие сколько-нибудь обманывал себя насчёт всего этого, но тот, для кого заусенец на пальце — страшнее гибели миллионов, и переход дороги в неположенном месте склонен почитать за исключительной смелости подвиг: это тебе не небосвод вместо атланта подержать, тут русский дух на авансцену выходит. Он с некоторым даже удивлением обнаружил, насколько высока оказывалась у него та степень приспособляемости, что, однажды превратив обезьяну в человека, не менее успешно затем вернула его обратно к животному началу. «В самом деле, — рассуждал приосанившийся апостол — в глубине той самой, брошенной на алтарь, выдуманной души он мнил себя по правую руку от мессии, — имея, к примеру, безграничную власть над планетой, что нужно сделать такого, чтобы, ужаснувшись содеянному, не смочь этого пережить? — отчего-то за маникюром ему всегда думалось лучше. — Да хоть развяжи я третью мировую войну, уничтожив девяносто девять процентов человечества, а остальных заставив выживать среди ада ядерной зимы, найдётся разумное объяснение. Пожалуй, и несколько найдётся. Раз: природа скажет большое спасибо за исчезновение такой массы паразитов, а оставшиеся получат возможность построить новое, не исключено, что более жестокое, но весьма вероятно и более продуктивное, общество, где сытость и безопасность всякой говорящей на английском твари не является смыслом и целью существования планеты. Два: как любит повторять Андрей, материя вообще условность, так стоит ли переживать о том, чего на самом деле не существует. Три: очевидно, что развитие главенствующей в ойкумене особи окончательно зашло в тупик, а в этом случае всякий импульс уместен, более того — необходим. Да и вообще цена — понятие относительное: сто миллионов жизней в топку Второй Мировой — это страсть как много, но применительно к населению поддавшихся соблазну очередного передела мира стран меньше, чем каждый десятый. Особенно на взгляд девяти выживших».
— И ведь так рассуждает каждый, — незаметно уснув, Николай выступал уже в роли слушателя привычно многословного Андрея. — Оцени эволюцию мышления: тысячу лет назад каждый хотел иметь безграничную власть, гарем и узаконенное право вершить под видом справедливости любое беззаконие, реализуя дикие фантазии задавленного пресмыкающегося или банально самоутверждаясь.
— А теперь не хотят? — даже во сне избалованный ребёнок спешил перебить оратора.
— Теперь ещё больше, но не просто хотят. Всякий полагает себя достойным эдакого счастья: он не мечтает, он укоряет судьбу за то, что не ему достался законный приз. Вот где уловка, крючок, точка опоры, на которой можно всё что угодно соорудить. Уникальность — тот самый товар, за который можно требовать любую плату. Дать человеку возможность поверить, что кому-то там наверху есть до него какое-то дело. Кто-то считает каждый его вздох, берёт на карандаш всякий проступок, ставит плюсик напротив всех без исключения добрых дел. И, что особенно важно, никогда не обманет при подсчёте потраченных на него трудодней. У медали есть и другая, не менее ценная сторона: когда некто главный, тот, сотая доля мнения которого перевесит насмешку хоть целой вселенной, следит за тобой, не отрываясь, благо ему там чужды пространство и время, значит, и переживать ни о чём не нужно. Был бы хозяин доволен, а остальное — пыль и прах. Подумай, какую свободу даёт истинная вера: плевать на всех, никаких авторитетов, мнений, переживаний и, конечно же, сомнений. Мной бог доволен, понимаешь, верховный главнокомандующий всего сущего, что мне ваше презрение, удары или пинки — это пройдёт, зато на контрольных весах-то всё сойдётся. Вот где сила неодолимая, здесь мы снова из примата человека лепить станем. Бесправного, дрожащего труса, но в то же время — непобедимого свободного повелителя.
— Чего?
— Не понял?
— Повелителя чего?
— Всё-таки обидно, что ты настолько тупой. Ну, или временами бываешь глуп, — спешил поправиться Андрей в ответ на готового показательно лопнуть от возмущения собеседника. — Собой мы ему дадим повелевать, ни на кого не оглядываясь и ничего не пугаясь, в пределах короткого земного пути сделаться полноправным властителем собственного я, своих поступков и стремлений, фантазий, желаний, радостей и горестей, побед и поражений. Концентрированное счастье в одной пилюле дадим, за такое любой счет впору выставить, а мы попросим самую малость.
— Душу? — снова не удержался Николай.
— Нет, и всё-таки ты редкостный идиот, хотя меня им через раз и попрекаешь. Как ты собираешься давать в оплату то, о чём не имеешь ни малейшего представления? Вот представь, закопан у тебя на дачном участке, шесть соток убогие у чёрта на куличках от бабушки достались, бриллиант в такое число карат, что лет сто можно жить припеваючи, ни в чём себе не отказывая.
— Представил, — будто любимый ученик начальных классов, забыв про необходимость обижаться на оскорбления, рапортовал владелец столь полезного ископаемого.
— Замечательно. Делаешь успехи. Так вот, несмотря на то, что откопать его нетрудно, всего-то на глубине двух метров зарыт, ты им воспользоваться не сможешь, потому что даже случайно найти его исключено. На вверенном участке максимум — в законный выходной станешь картошку сажать, какие-нибудь там помидоры с огурцами в открытый грунт, да ещё и радоваться будешь, собирая хороший урожай. И не твоя в том вина, что ты такой дурак, потому что броситься ни с того ни с сего копать траншеи вдоль и поперёк сомнительного наследства — ещё глупее. Поэтому, когда добрый мудрый дядя, который откуда-то проведал о твоём счастье, купит по завышенной цене никому не нужный огород, ты будешь переживать в одном-единственном случае: если он при тебе этот бриллиант достанет, перед носом покрутит и в карман себе положит. При любых других обстоятельствах ты будешь исключительно собой доволен, попутно втайне радуясь, как смог нагреть богатого дуралея, что сдуру ещё, к тому же, взял да и выстроил там дворец в тысячу квадратных метров. А всё почему? Да перестань ты, — одёрнул уже было открывшего рот Николая, — потому что ты сам, благодаря личной находчивости, уму и проницательности, втюхал бестолковому горожанину копеечную землю по завышенной цене, пока другие вокруг, у вас же целый кооператив там, в носу ковырялись. Опять же, ничто человеческое тебе не чуждо, и со временем, педаля гашетку хорошей иномарки, что досталась тебе в награду за сообразительность, ибо куплена на деньги от продажи, станешь искренне в мыслях благодарить щедрого благодетеля. Не прогулявшего неправедно — да оно и ладно, человек-то хороший, нажитые миллионы, но вложившего в дело, обзаведшегося домом, попутно, наверное, сыном, а плодовых деревьев и без него у бабули всегда хватало.
— Одна загвоздка в твоём плане, но существенная…
— Уж просвети, сделай милость.
— Как ты этот самый драгоценный камешек найдёшь? — победоносно улыбнулся внимательный слушатель.
— Никак. Найдётся — хорошо, не найдётся — я не гордый, возьму деньгами. Образно говоря. Хотя, кто знает.
— Твоя очередь просвещать, не могу осилить Вашей мысли, учитель, — начал в шутку, но закончил серьёзно Николай.
— Да ничего особенного: ты же вот поверил, что он у тебя есть. Каша из топора: берём вроде как ерунду ненужную, по ходу уж заодно не отказываясь и от более ценного, тем более, если сами несут.
— А понесут?
— Ещё как. Локтями толкаться будут, а потом и драться, чтобы раньше других преподнести. Благодарность дающего, это, прежде всего, удовольствие для него самого, ведь подсознательно ему кажется, что он совершил выгодную сделку. Так во всём — от подаяния детишкам, когда ценой бесполезной мелочи чувствуешь себя отзывчивым, небезразличным к чужому горю, хорошим, в общем, до вспоможения на строительство храма, содержание монастыря или ещё какое богоугодное дело. За презренный металл, который с собой всё одно не унесёшь, иными словами, по дешёвке покупаешь билет в рай, да ещё и с гарантированным посадочным местом, потому как номер сидения на документе пропечатан. В сущности, платишь за одну лишь надежду, но упускать даже призрачный шанс, когда другого всё равно нет, никто и никогда не решится.
В этот момент хотелось его ненавидеть. За выдуманную проницательность, за излишнюю самоуверенность, за то, что Андрей был очевидно не прав, но столь же очевидно было и то, что он ему слепо, как-то совсем даже по-щенячьи, верил. Находясь в том пороговом состоянии между сном и бодрствованием, когда окружающая действительность податливо прогибается в незначительных деталях, не давая, однако, окончательно стереться контурам реальности, Николай, где-то на уровне подсознания уже догадываясь, что картинка не сходится, тем не менее, пытался как можно дольше оттянуть момент пробуждения, чтобы, пользуясь случаем, разузнать всё до конца. Говорил ли он сейчас со своим воображением или на самом деле существовала в прошлом некая особенная система коммуникации между людьми, остаточным явлением проявляющаяся столь необычным образом, было не слишком пока и важно, так как прежде всего требовалось порядком во всём разобраться.
— Не знаю, как и начать.
— Уж как-нибудь, — перебил Николай, простоявший лишний час из-за аварии на дороге в пробке и оттого порядочно разражённый. Пётр немного помялся, но затем, решительно отбросив то ли выдуманные приличия, то ли сомнения, резанул сразу и по живому. — Умер наш Толик не просто так, это очевидно. Даже если и нашло какое помутнение на дурака, без тебя, Андрей, здесь точно не обошлось. Местный участковый тоже среди моих знакомых, и подтвердил, что в крови его алкоголя не нашли ни капли, а соседи говорят, мол, недели две как минимум наблюдали его исключительно трезвым. Значит, дошёл до чего-то своим умом, тут сомнений никаких, ничего в этом мире не случается просто так и если умалишенный…
— Да хватит уже вечно записывать его в психи, вы сговорились что ли! Он просто отставал в развитии, хотя по мне — так в чём-то и опережал нас всех, — Андрей как будто не больно-таки и удивился.
— Тут как тебе угодно. Но он тот, что именуется в народе «божьим человеком», и кое-что такие вполне даже возможно понимают гораздо лучше остальных. С одной стороны, примитивизм восприятия, но с другой — именно поэтому же свежий взгляд, в его ведь голове больше одной мысли за раз никак не могло существовать, значит если кто-то очень важный повелит ему окончить земной путь, он на остальные мелочи вроде собственной жизни и внимания обращать не станет.
— Послушайте вы, мозгоправы чёртовы, он был ребёнок, большой ребёнок, понимаете. Невинный как младенец, искалеченный судьбой с рождения, и за всю поганую свою жизнь ни разу ни от кого, может быть, доброго слова и не слышал. Но только он всё хорошо понимал, — Андрей инстинктивно понизил голос до полушёпота, будто сообщая величайшую тайну. — Я голову даю на отсечение, что этот, как вы все его называете, придурок, знал, для чего появился на свет, то есть буквально соображал, что ради пособия по инвалидности его сердобольные папа с мамой заделали по горькой пьянке. Знал, но простил, потому что ни разу от него дурного слова в их адрес не слышал, а уж мне-то выкладывал всё абсолютно, ничего не стесняясь. У него куры были, так и тех распустил, потому что яйца всё равно не ел, а убить и домашнюю птицу не мог: какой-то ведь, и правда, блаженный. Часами мог просто на небо смотреть и радоваться, такое обострённое чувство красоты и прекрасного, а я, скотина, все уши ему прожужжал, что жизнь наша порочна, вокруг одна грязь и надо, значит, отгородившись от мира, ответов искать. Самое в этой истории смешное, что, как сейчас понимаю, он мне единственный выход-то и указал, как по нотам читается: если ты, дебил, не умеешь ценить то бесконечно многое, что тебе дано, то перестань мозги всем пудрить и послужи хотя бы приличным удобрением для почвы, всё ведь лучше, чем без конца ныть.
— Вот и ладно, — примирительным жестом руки остановил его Николай. — Но тем глупее бросить теперь всё на полпути, тогда получится, что Толик погиб ни за что, без всякого смысла.
— А, то есть если был бы смысл, то и ладно? — Андрей презрительно улыбался, глядя ему в глаза.
— Не надо пытаться меня поймать. Только, как ни крути, а всё лучше, чем просто так. Выбор у нас небольшой, всё из тех же самых двух зол. Кстати, не понимаю, какого лешего нужно всегда брать именно меньшую. Так или иначе, но придётся, с сожалением там или радостью, признать, что с этого дня речь больше не идёт о ни к чему не обязывающей болтовне. Поскольку, во-первых, она не такая уж невинная, а во-вторых и главных, раз наш несостоявшийся пожарник, как ты говоришь, был не так уж и глуп да к тому же уж точно не болен, то и нам с Петром не помешало бы узнать, о чём таком интересном вы с ним наедине беседовали, что может заставить любителя выпивки и красивых закатов сжечь горячо любимого себя заживо.
— Тебе-то это зачем? — спросил на этот раз уже Пётр.
— А я, может, тоже хочу, познав истину, залезть в бочку с керосином и устроить из себя вечный огонь. Вы, как я погляжу, всех принимаете за редкостных дураков, вот только не одному тебе, глубокоуважаемый наш Пётр, не улыбается сдохнуть, будучи уверенным, что на том берегу ничего нет. Да и это не так важно: пусть небытие и пустота, но вот понять хотя бы, с чего вдруг мне приспичило родиться — тоже дорогого стоит.
— Для себя ты, вроде бы, это давно решил.
— Ничего подобного, господа агностики, я лишь выбрал из опять-таки этих треклятых зол; вот никуда от них не денешься, надо что ли придумать альтернативную поговорку. Так вот, выбрал то, что очевидно наиболее привлекательно, но кто сказал, что на этом следует, удовлетворившись, закончить? Нет, друзья мои, я тоже хочу знания, с которым не страшно хоть в петлю, хоть на костер. За такое и мне жизни не жалко. Ты приперся в эту глушь сам, никто тебя не звал сюда, и злодейка-судьба как его, — он указал на Петра, — не выкидывала тебя на обочину, поэтому будь теперь любезен идти до конца. Недели две назад слова бы никто не сказал, гуляй, пожалуйста, но теперь поздно. Ты прав, надоело играть в штатного психолога и всё время успокаивать: ты его убил, но это была необходимая жертва. Знаешь, что кореша его говорят: «Толик к нему ушёл и нам за ним надо». Ничего так заявленьице, не какое-нибудь там «бей жидов, спасай Россию», тут поглубже будет мысль. Так что, может, Вам, учитель, хотя бы отговорить их для начала от сей душеспасительной затеи, а потом уже муками совести изводить себя по ночам?
— Однако со времён Достоевского мы сильно эволюционировали: нынче, выходит, можно зачинать благое и на смерти невинного ребёнка, — задумчиво проговорил Андрей.
— Вот что ты докопался до этого киндера, — Николай всё больше входил в раж. — Уж наверное умирал он со спокойной просветленной душой, а это одно знаешь как дорого стоит! Я вам честно скажу, был у меня период, когда всерьёз чуть не покончил с собой из одного только страха неминуемого конца. И не надо смотреть на меня с таким вот удивлением: не членом единым жив человек. Поступок, безусловно, слабый, и чтобы как-то хоть немного успокоить себя на этот счёт, я прошёл через сознательную процедуру всестороннего приготовления, то есть оформил завещание, привёл в конторе дела в порядок, чтобы всё не рухнуло в первый же месяц как меня не станет, встретился по очереди со всеми более-менее близкими людьми, никому, естественно, не сообщая намерений и так далее. Решился тогда основательно, а всё знаете отчего? Потому что страшно! Безумно, до зубовной дрожи, так что ночами не уснёшь от одной единственной мысли: конец неминуем, рано или поздно, но не будет ничего, сознание моё умрёт, конец всему, понимаете. Вдумайтесь, что такое на самом деле есть смерть, как это такое быть только может, чтобы я, венец мироздания, центр вселенной, ось, вокруг которой вращается этот мир, и вдруг перестал существовать! Возможно ли это в принципе? Такое не поддается осмыслению в привычном ключе, это за гранью нашего понимания, но раз мы всё-таки приматы и живём в материальном, давно и всесторонне изученном мире, то выходит, что всё просто: раз, и нет тебя. Не уснул, не пропал, не заболел, не впал в анабиоз, а запросто так умер, иначе говоря, сдох. Будто муха или таракан, очередное насекомое, возомнившее себя богом. Поселилась у меня эта чёртова мысль в голове так основательно, что и не поделать ничего. Путешествовал, бабы, шлюхи, в церковь даже наведывался, вот только ****и помогали лучше и потому бросил, но в результате ничего: зудит и зудит. Дошло до того, что решил покончить, хотя бы чтобы больше не мучиться, так как если всё равно непременный конец, то и остальное неважно: бег на месте, попытка урвать, а для чего? Как бы вы там ни думали, а я не полный дурак и понимаю, конечно, что оторви мне тогда, к примеру, ноги, может, и немного бы осталось от эдакой философии, но проверять как-то не хотелось, да и вообще я не сторонник полумер. В результате всё-таки решился: из одного, повторюсь, страха — бессознательного, тупого, животного низкого страха. Ведь есть же у зверей боязнь огня, которую нельзя перебороть, так и здесь. А ты говоришь — жертва. Дорого бы я сейчас дал за такую, даже не знаю, как сказать, возможность что ли.
— Погоди, но если решился, — безуспешно пытаясь соблюсти деликатность, подал голос молчавший Пётр, — то есть хочу сказать, не то чтобы я сожалею о том, что ещё не сделал, но…
— Чего не повесился? — усмехнулся Николай. — В последний момент решил дать себе шанс во всём разобраться. И вот уж где точно не от слабости, просто рассудил здраво, что раз все точки над i так удачно, в кавычках, расставлены, то можно и дать себе лишних пять лет наудачу: вдруг каким-то чудом подфартит и что-то такое пойму, что сейчас недоступно. На том и порешил. Кстати, от этой определённости стало намного легче, причём как-то сразу, одномоментно, так что и страхи прежние забылись. Может, оттого, что сам день смерти назначил, какое-то эфемерное, но всё же ощущения контроля над ситуацией. Глупо, но не чувствуешь себя так паршиво: да, я песчинка, да, жалкая молекула перхоти на земной коре, но вот хотя бы здесь мне и вселенная не указ. Вот вы смеётесь, а тут уже кое-что: бред, миф и выдумка, а что жить, что умирать — с ней легче. Так что позавидовать я могу блаженному Анатолию, только и всего.
— Мы ни в коем случае не смеёмся, — ответил Андрей. — И я первый верю, что ты не станешь назначенный срок переносить. Когда совсем не на что опереться, то и всякая фантазия сойдёт за фундамент для целого мировоззрения. Надеюсь, что ещё хотя бы не скоро?
— Ещё как минимум пару лет обещаю глаза мозолить точно. Мы, а я думаю, что Пётр со мной согласен, ни в коем случае на тебя не давим, не хотели, по крайней мере, а скорее просим. Шанс один к бесконечности, но вдруг и правда в этом есть какой-то смысл, а нам разве много надо? Да хоть несчастная соломинка в руках… и что я всё сыплю пословицами, будто выживший из ума пенсионер. А всё ж легче. Не для себя, так для нас постарайся, раз уж так все сложилось. А, Петь, никак поддерживаете указанную петицию?
— Да, — последовал короткий ответ. — Да и мне одному не так скучно будет, — и они оба засмеялись, когда в открытую по деревенской традиции дверь вошёл Саныч, а за ним и хорошо знакомая всем присутствующим свита.
— Погоди спасаться, дядя Шур, — комически-наставительно приветствовал его Николай, но тот был явно не в настроении шутить.
— Не соблазняй, — только и бросил в его сторону, затем, подойдя вплотную к Андрею, угрожающе нагнулся и сказал, — завтра вези нас в район, как говорено, оформляться.
— Это по поводу завещания? — снова вмешался Николай. — Так давай я вас и свожу, на четверых в машине есть место. Переночую здесь тогда, ведь ты не против?
— Хорошо, Александр, завтра в десять утра будьте тогда все готовы. С собой паспорта и какие сможете отыскать документы на собственность. Постарайтесь одеться как можно приличнее, иначе нотариус может усомниться в дееспособности, а тогда ничего вообще не получится. Договорились?
— Лады. Завтра поутру выдвигаемся, — была единственная мысль, которую уяснил Саныч, но с привычной крестьянской самоуверенностью тут же решил, что этого для дела более чем достаточно.
Они пришли намного раньше, одетые «по-праздничному», а поскольку все имевшиеся часы, от наручных до настенных, были давно пропиты, то и решили перестраховаться, чтобы не заставлять «водителя» ждать, как они то ли уважительно, то ли презрительно именовали Николая. Костюмы их представляли собой образчик деревенской поп-культуры: заправленные в ботинки или туфли времён перестройки спортивные штаны, белые, местами аккуратно заплатанные рубашки, галстук в качестве, по-видимому, индикатора старшинства на Александре, и верхняя одежда всех мастей — от дамского пальто до армейского ватника.
— Шансы на подписание уменьшаются, — от души веселился Николай. — Может, заехать по дороге приодеть их в какой-нибудь одноразовый китайский ширпотреб?
— Всё в порядке, — ответил Андрей на изумлённый взгляд Саныча, который обегал всю немногочисленную родню, готовясь к выходу «в свет». — Наш друг несколько претенциозен, — и, как всегда, когда он произносил мудрёное незнакомое слово, вся разряженная компания понимающе закивала.
— Тогда загружаемся, но вам четверым придётся уж как-то разместиться на заднем сидении, — и мужики с поистине медвежьей грацией полезли занимать места в салоне, который до тех пор знавал лишь общество стройных женских ног и их не менее привлекательных хозяек.
Задние амортизаторы вели себя с поистине немецкой молчаливой стойкостью, медленно угасая от смертоносного сочетания отечественных пассажиров и отечественных же дорог, чего нельзя было сказать о водителе: детально инструктируя собственников, Андрей забыл добавить в устную памятку душ, мочалку и мыло. Под предлогом духоты и страстной любви к свежему воздуху Николай открыл все окна, но искоренить главенствовавший в салоне запах всё равно не мог. Нельзя сказать, чтобы от мужиков так уж прямо и воняло, ведь меньше, чем сутки назад они преспокойно беседовали, рассаженные хозяином дома, как теперь стало ясно не без умысла, по разным углам, но тесное замкнутое пространство создавало эффект синергии, превращая отдельные несвязанные элементы в могучую ароматную силу. Ко всему, от волнения ли или нетерпения, пассажиры неустанно болтали, а любой из их ртов по части запахов мог бы легко дать фору хоть пасти тигра-людоеда, так что время от времени Николай всерьёз начинал сомневаться — выдержит ли он пытку. В то же время было отчасти даже и смешно: изысканный требовательный ловелас погнал бы в шею всякую мадам, что позволила себе хотя бы салат с невинной дозой лука, а здесь покорно терпел форменное издевательство по прихоти не совсем вменяемого дружка. Постепенно начинавший принюхиваться Николай иронию сознавал, признавал и разделял, а потому изредка не к месту усмехался, несколько смущая глубокоуважаемых собственников.
Нотариус подобной компании не удивился, вникать в обстоятельства сомнительной сделки ему было очевидно лень, к тому же формально придраться оказалось не к чему: все как один трезвые, вполне себе вменяемые, с паспортами на руках. Документы на собственность оказались нужны скорее для того, чтобы удостовериться в правомочности хозяев, которые, не мудрствуя лукаво, завещали Андрею всё имущество, что удастся отыскать после их смерти, тем самым значительно, и очень кстати, сократив время подготовки волеизъявления. Юрист при нотариальной конторе, победоносно уставившись на Андрея, почёл своим долгом объявить со всеуслышание, что подписание сего не помешает затем дарителям перезавещать недвижимость кому угодно ещё, чем вызвал непроизвольное подрагивание лицевых мышц у Саныча, но прочие остались глухи к напутствию сердобольного законника. Всё произошло неожиданно быстро, рутинно и без всяких проволочек, так что настроившемуся на битву интересов Андрею стало почему-то даже обидно. От поездки обратно Николай решительно отказался, поспешно оплатил два такси и, пожелав новоиспеченному латифундисту всяческих успехов, поспешил удалиться.
Опасениям касательно негативного эффекта операции суждено было сбыться лишь отчасти, пострадала только репутация Андрея, дружно объявленного совратителем малограмотных, малолетних и малоподвижных, что, как ни странно, в то же время заметно успокоило окрестный люд. Наличие грубого неприкрытого мотива превратило его из таинственного пришельца в заезжего, пусть не больно-таки совестливого, но зато хорошо понятного коммерсанта. В остальном опасная с виду сделка ничего не изменила, по-настоящему привлёк он внимание только Акмала Александровича, беспечного правдолюба-выпивохи, с чего-то вдруг озадачившегося грубо попранной социальной справедливостью. В знак протеста он, как водится, якобы не рассчитав тормозной путь, добил-таки ветхий забор андреева жилища и перестал здороваться с «безбожным совратителем». Но, совершив сей почти безобидный акт гражданского неповиновения, по-видимому, успокоился.
Прожив, казалось, целую вечность в ожидании, ему начинало казаться, что напряжение достигло своего пика. Андрей чувствовал, знал, ощущал, что истина ему открылась. Но он не принимал её — навязанную кем-то сверху, чуждую. Чужую. Он не хотел быть проводником чьей-то воли, даже божественной. «Иисус когда-то отверг протянутую руку помощи и на кресте не поддался соблазну, ни к кому на самом деле не обращался —- утверждал свою веру и победил. Его не поняли и переврали, да и как понять то, что недоступно человеку в принципе, лежит за гранью поверхностного мироздания, скрыто чересчур глубоко. Не докопаться», — так говорил он Николаю между первой и второй, как они называли бокалы мягкого, будто шёлкового вина, привезённого отчаянному гедонисту из сердца величайших ценителей жизни. «После древних греков, естественно», — прибавлял тот, улыбаясь столь обаятельно, легко и безыскусственно, что в одном этом движении губ прочитывались разом безупречное воспитание потомственного интеллигента, университет и тот плохо уловимый, но очевидный для посвящённых шарм, что отличает своих от всех прочих. «Я московский студент, а не Шариков», — при всём снисхождении к натуре беспечного гуляки Андрей знал, что никогда не сможет сказать подобного о себе, в то время как этот временами откровенно развратный барич носил почётный титул так же легко, как сшитый на заказ итальянским портным костюм. Последний осколок растворяющейся в плотской рутине лучшей части некогда великого народа, порядочно разъеденный гнильцой, осетрина не первой уже свежести, но регулярные священнодействия у мангала доказали Андрею, что лёгкая ферментация хорошей морской рыбе даже полезна. Быть может, Николай также ощущал на себе некоторый груз ответственности, но, чуждый унылому трагизму самосовершенствования, выход находил в другом:
— Мы должны возродить этих чёртовых цыган, эту резкую, на грани ненависти страсть проживать минуту, хотя бы и перед лицом погибели. Бесшабашный, без устали кутёж, когда мгновение радости неповторимо, а потому бесценно. Без этого мы больше не нация. Где нет порыва, там нет русского.
— А с похмелья утром ходить на Берлин. Ничего оригинальнее придумать не мог? — парировал Андрей, впрочем, не слишком агрессивно, старательно избегая традиционного спора славян: на диване, коротая день, рассуждать в сотый раз о судьбах России, пока кто-то более предприимчивый или хотя бы менее ленивый творит у тебя за спиной её историю.
— Дурак ты. Один раз тебе это взаправду говорю, — и Николай уходил в дом чистить лук и нарезать помидоры, ибо никогда не привозил на «мероприятия» женщин, хотя бы и в качестве шустрой неприхотливой прислуги. — Должен же я где-то от баб отдыхать, — разумно мотивировал он, — к тому же, тебе соблазны ни к чему: не хватало ещё однажды приехать и лицезреть здесь суетящуюся хозяйку дома. Страшный сон, да и только.
— Отчего тебя это так пугает, — уже смеясь, интересовался Андрей.
— Пусть хоть кто-то, хоть один, но будет избавлен от этой заразы. Я, глядя на тебя, не перестаю надеяться, что и сам когда-нибудь смогу, — часто они лениво болтали, избегая серьёзных тем. Каждый находил какую-то отдушину в простом, без претензий на глубину, разговоре; почесать языки о том, о сём, обменяться с видом напускной важности последними «новостями», подурачиться, изображая живейший интерес к малозначительным вопросам. Это давало им возможность побыть немного детьми, без забот и переживаний, пусть даже придуманных для самих себя, но от того не менее актуальных. От приключений молодого повесы и деревенского отшельника плавно, каждый раз как бы случайно, переходили к вопросам посерьёзнее, и тут уже Николай чаще слушал, а Андрей говорил, вынося на суд приятеля то, что родилось в его голове с момента последней встречи. В том, что весьма эрудированный взрослый мужчина с видом прилежного ученика внимал словам вчерашнего подростка, не было ничего удивительного. Николай слишком много руководил, наставлял, распоряжался и приказывал сам — как в работе, так и, особенно, в личной жизни, где сменявшиеся подруги редко могли похвастаться и жалким отблеском индивидуальности, а потому охотно исполнял предложенную роль, играя безвольного пассажира несущейся на полном ходу в неизвестность машины. Ему нужна была эта отдушина, камень преткновения, о который неизбежно спотыкалось ощущение почти уже безграничного превосходства, личность — если и не сильнее его, то, по крайней мере, куда как более уверенная в себе. Здесь можно было спорить и с удивлением констатировать, что не всегда оказываешься прав, схватив привычно мёртвой хваткой, осознать, что противник не удостаивает тебя даже сопротивлением, не допуская и возможности быть поверженным столь жалким собранием привычек и комплексов, как однажды любовно охарактеризовал его Андрей. Каким-то поистине античным спокойствием веяло порой от этого человека, который вёл себя так, будто знал всё, включая то, о чём не соизволил ещё даже задуматься, хотя в то же время не скрывал многочисленных сомнений, порой делился страхами и, пусть всё-таки редко, но просил иногда совета. Именно это немыслимое, вопиюще нелогичное сочетание непоколебимой уверенности и бесчисленных препятствий, когда и за направление движения нельзя было поручиться, импонировало Николаю больше всего. Не так давно он чуть не поседел от насущных переживаний, решая, куда направить не ко времени повзрослевшие чресла, а тут какой-то провинциальный олух разом отправляет на свалку карьеру, попутно калеча молодую жизнь ради призрачной едва осязаемой цели. «А ты ведь бунтарь», — заглядывал он ему в глаза, но подтверждения или, наоборот, опровержения словам не находил — Андрей был привычно равнодушен ко всему, что касалось его собственной персоны, интересуясь лишь «делом, или мылом, я вечно путаюсь», — шутил-то весело, но отдавало юмором висельника.
— Скажи, ты какое-то удовлетворение от этого получаешь, какая-то механика же тобой движет?
— Вряд ли, — Андрей и сам, похоже, сомневался, — не так просто объяснить. Я порой ненавижу то, что делаю, но это ничего уже не меняет. Когда страх потерять цель сильнее боязни, именно боязни, как более слабой, чем страх эмоции, умереть. Но на прогресс моей работы можно хотя бы надеяться влиять, а на константу смерти — нет. Таким образом, ещё не нащупав даже жалких очертаний, я уже получил исключительную силу, ведь мало кто может похвастаться тем, что имеет старуху с косой далеко не первым номером в списке — кто знает, не предвестник ли это истинного счастья.
— Не скажу, что прямо-таки понимаю, но был у меня один приятель-музыкант, так тот уверял, что даже от женщин в итоге нужно лишь вдохновение. Творить, наверное, имел в виду. Пропал где-то с концами в Южной Америке, кажется, в районе Картахены. В принципе, если взглянуть под другим углом, нормальная логика того же наркомана — вмазываться никогда не надоест. И любовь рано или поздно уходит, а ты, получается, всегда на коне. Правда, вот скачешь чёрт знает куда. Или бог. Ты, кстати, с этим ещё не разобрался?
— Бог. Чёрт. Слишком много стало условностей, мысли не развернуться. Прежде всего, я не стал бы привязываться к полярности. Мы хоть и сидим на магните, но сами пока ещё не магнит. Слушай, у тебя не бывает иногда такого ощущения, что мир вращается вокруг тебя, так что даже боль создана, если не для развлечения, то для познания? — Андрей, видимо, хотел сменить тему, но собеседник дожимал.
— Нет уж, давай, что там дальше, отрешившись от полярности, — но тут, будто лишний раз подтверждая весьма самонадеянное предположение, в дверь с шумом ввалился слегка подвыпивший Саныч, который, хотя и остался, старательно демонстрируя смущение при входе, но хронологию беседы нарушил безвозвратно.
— Проходи, — Андрей сказал тихо, но будто скомандовал, да и гость, быстро разувшись, засеменил к столу, безупречным нюхом опытного выпивохи предчувствуя возможность поживиться. — Ответь нам, дорогой, на простой вопрос: ты в бога веришь?
— Я, Николай Николаич, — с готовностью отвечал он, но не вопрошавшему, а тому, от кого вероятнее было получить вспоможение на очередные пол-литра, — его, — глянул для верности на потолок и, по-видимому, убедившись, что упомянутый всуе за ним в момент крамолы не наблюдает, — признаю и вполне уважаю.
— Ничего так самомнение, однако, — раздражённо прервал Николай. — Слушай, божий человек, хочешь, я выдам тебе на ящик водки, а ты мне быстренько так от бога своего отрешишься и пойдёшь гулять на честно заработанные. Давай, не тушуйся, в другой раз не предложу.
На лице Саныча отразилась душевная борьба, в сравнении с которой терзания Алёши Карамазова — лишь жалкая пародия на эмоции, но всё же он, хотя и не обнаружив в результате повторной проверки всевидящее око, как-то чересчур резко, будто стараясь не упустить момент решимости, отрицательно покачал головой.
— Ну и вали тогда, — рявкнул искуситель. — Не видишь, мы разговариваем, — Андрею отчего-то стало жаль заметно погрустневшего от такого оборота Николая, который вдруг обнаружил, что убеждения последнего забулдыги оказались на поверку сильнее принципов сертифицированного интеллигента. И тем не менее не стал открывать ему тайну продемонстрированного величия духа. Задай Николай тот же вопрос утром, и Саныч отдал бы ему веру по дешёвке, согласившись и на один лишь пузырь, но сейчас, в момент лихого алкогольного куража, унизительный торг вдруг стал ему противен. Однако было здесь и ещё кое-что, недоступное двум жалким образованным психоаналитикам, но интуитивно понятное вечному попрошайке. Догнав его уже на улице, исправно следуя своей исторической миссии заискивания перед мнимой силой пролетария, Николай, затаив дыхание, будто прося нижайше не отказать, протянул герою вечера пятитысячную купюру, надолго вычеркнув последнего из графика душеспасительных бесед, коими стала всерьёз увлекаться вся алкогольная братия.
— И вот какого, скажи мне, ты это сделал? — негодовал Андрей, догадавшийся, с чего вдруг столь непоколебимо уверенный в себе приятель сорвался с места и побежал вслед за гордо удалившимся Санычем. — Теперь они все уйдут в запой на неделю, а вся деревня скажет, что это я их споил.
— Отстань. В твоей глуши, и правда, нарвёшься порой на такие перлы, что страшно делается. Сунь такому под нос хорошенькую затравку, хрен ли ему Берлин, он до Нью-Йорка догребёт вплавь через Атлантику. Мы тут сидим, рассуждаем о таинствах мотивации, а вот она — ведь и сам не знает, что в следующую минуту сделает. Переклинит что-нибудь в башке у него, и только успевай тогда драпать. Надо всё-таки смотаться в Европу прикупить там жилплощадь на всякий случай, чтобы было, где приткнуться, когда после честного трудового дня, перемыв всю посуду в кабаке какой-нибудь непременно живописной Оверньской дыры, открыв бутылку столового вина, поностальгировать всласть о родине.
— А как же побороться за то, что тебе дорого?
— С кем? — почти уже кричал Николай. — Бороться можно и нужно с тем, кому есть что терять, а этому персонажу, залившему с утра хорошенько бельмы, что на сеновал, что на штурм Перекопа — всё едино. Он сквозь пелену и не разберёт, что к чему, да оно ему и не надо вовсе: разгул пошёл, а остальное не важно.
— Так что плохого: ты же сам мне полчаса назад проповедовал возрождение кутежа, цыган и прочую атрибутику барской разнузданности?
— Нет, не то, — видно было, что его вдруг поразила новая мысль. — Я думал совсем о другом, обломовщина там, извечное «зачем», страсть, перекованная от безделья в любовь, но не это: бессмысленное, бездумное, но, боже мой, какое же, оказывается, настоящее.
— То-то же, интеллигентский хлюпик. Народ шутить не любит, полезный тебе опыт, а то взял моду эксперименты на людях ставить. Ты мысли шире: тут ведь тебе и башку за такие вопросы могут раскроить без всяких там шестисот страниц Родиных переживаний. Скромнее надо быть.
— Иди ты, — Николай уже стряхнул с себя нахлынувший было ужас, во взгляде снова утвердилось спокойствие. Минутная слабость прошла, он овладел собой и теперь запросто выпроводил бы пинками хоть десяток вооружённых пьяных работяг, лишь бы смыть недавний позор — то ли подаяния, то ли отступных.
Дни проходили, сменяя друг друга с регулярностью часовых почётного караула, — с виду подтянутых и вышколенных военных, а на деле разнузданных и безалаберных тыловых горе-вояк. Радикальная смена образа жизни вроде рождения в миниатюре: требуется заново познавать мир, хотя и лишившись детского задора первооткрывателя. Городские романтики представляют себе переезд на ПМЖ в деревню как череду бесконечных радостей от щебетания птиц по утрам до крынки парного молока за видавшим виды массивным дубовым столом и, в общем-то, не слишком и ошибаются. Разве что упуская тот факт, что, опорожнив в себя литр питательной жидкости, съев пару непередаваемо вкусных домашних яиц и, для полноты картины, с полдюжины молодых варёных картофелин, только и остаётся, что снова завалиться спать. Кузова дров с лихвой хватает на весь год, переколоть их — дело нескольких дней, водопровод, горячая вода из бойлера и вполне работоспособное подобие канализации, собранное умелым соседом из массивных покрышек, обеспечивают более чем удовлетворительные условия проживания. Редкие отключения электричества скорее разнообразят опостылевшую рутину, добавляя некоторой даже романтики, а разбор снежных завалов с лопатой в руках служит хорошей физнагрузкой в противовес малоподвижному тихому прозябанию. Восемь месяцев в году крыльцо мало подходит для того, чтобы, сидя с кружкой чая поутру, наслаждаться свободой, поражаться красоте неба и великой ценности каждого прожитого мгновения, а потому и телевизор здесь — основа и краеугольный камень всего быта, главный член всякой семьи, икона и лучший советчик в одном, почитай уже, живом, лице. Спутниковая тарелка открывает перед хмельным работягой весь мир, окончательно убивая и без того слабую мотивацию к познанию оного через посредство личного контакта. Традиционно слащавая приукрашенная картинка изображает заграницу волшебной и навязчиво неправдоподобной, зарождая в практичной рациональной натуре закономерное сомнение в реальности других стран, иного образа жизни, мировоззрения и, главное, необходимости всего этого прекрасного далёка. Без постоянного, ежеминутного занятия, по возможности чем-то сугубо нематериальным, такой дом — тюрьма, разве что с недолгим периодом летней отдушины, когда, заливая в баки одну за другой бутылочку светлого, можно ненадолго забыться. Подставив лицо жаркому солнцу, помечтать о чём-нибудь весьма приземлённом, вроде новой бензопилы, да завалиться на посиделки к соседу, такому же простому и бесхитростному, сиречь порядочно скучному крестьянину, переквалифицированному по случаю упадка сельского хозяйства в электрика, сварщика или разнорабочего на ближайшей фабрике по производству лапши быстрого приготовления. Недолгие полвека тогда пролетят совсем незаметно, подросшие дети начнут загодя делить нехитрую папашину собственность, и как-то сама собой зародится в мозгу жутковатая, но зато уж точно основательная мысль — пора уходить. Пожил своё, нашёл, чего греха таить, немало удовольствия на дне стакана, успел понянчить внуков, любил — покуда не превратил желанную до остервенения зазнобу в брюхатую сварливую хозяйку чайников и кастрюль, имел две грамоты от развалившегося совхоза, простатит и слегка зашкаливающий билирубин. Был когда-то молод, а теперь сделался не то чтобы стар… но как-то раньше срока одряхлел, обрюзг. Устал. Освобождение не запоздает, соседи всплакнут привычно, накидают на дорогу еловых веток, жахнут по случаю не чокаясь да разбредутся спать, поскольку заявленный формат мероприятия исключает приличную гулянку. Ещё недавно, казалось, справляли очередной юбилей, пили за здоровье, обнимали в приступе нетрезвой ласки, корили, что мало собираемся, и вот — нате вам.
Другое дело, когда дом — что форпост для вылазок на территорию вечности, спрятанная от мира и его грязи обитель посвящённого, уютное пристанище мысли. Андрею нравилось, подчас сидя в окружении почти совершенно голых, потемневших от времени деревянных стен, именовать свою крохотную избушку именно так, отгоняя, будто злых духов, ненужные размышления на тему сомнительности выбранного пути. В том смысле, что способа достижения, конечно, а никак не цели как таковой, в исключительности которой он никогда не сомневался. Или не позволял себе сомневаться: вопреки уверенности Николая он был не так уж и могуч духовно, черпая силы поначалу, кто знает, быть может, даже из самой что ни на есть обиды и ненависти — к теперь уже далёким, оказавшимся мнимым друзьям и бессердечным подругам, быстро отвернувшимся от аттестованного в неудачники. То милое обстоятельство, что он сам их до наступления исторического вечера лишь только пользовал изрядно и, случись подобное не с ним, в числе первых рядил бы в шуты пострадавшего, оправданием предательству не служило, ибо, как это часто бывает, никакого отношения к лично его страданиям не имело. Позор отлучения был тем болезненнее, что его со школы все наперебой определяли в лидеры — не успеваемости, конечно, но даже учителя признавали за ним некую широту, полагая натурой яркой, способной увести за собой. Он неоднократно пытался их разуверить, облёвывая классные помещения и склоняя одноклассниц к потере девственности непосредственно за партой, по счастью, когда уроки благополучно заканчивались, и заветный ключ извлекался из учительской путём нехитрой операции, именуемой в народе заимствованием или просто кражей, но общественное мнение было неумолимо. Душа компании, любивший гульнуть за чужой счёт и предусмотрительно исчезнуть, когда дело подходило к уборке выбранной для «перформанса» территории, часто захватив с собой ту, ради которой и предоставил родительскую жилплощадь в пользование очередной несмелый, но алкающий заветной близости романтик. Стоило ли удивляться, что трагедия крушения юношеских идеалов в первую очередь продемонстрировала отсутствие настоящих друзей, которым неоткуда было взяться в расписании убеждённого эгоиста, но, с другой стороны, этим же заметно облегчалось прощание с оказавшимся весьма негостеприимным окружением.
В своём личном поиске он сторонился аналогий, признавая лишь подвиг назаретянина, который, однако, понимал по-своему. Святые мученики, девы и блаженные не вызывали в нём уважения, Андрей небезосновательно полагал их умелыми пользователями смелой идеи, вооружившись которой, не так уж и сложно умереть, так же, как гибли в яростной рубке граждане некогда единой страны, поделённые на два непримиримых лагеря человеконенавистнической идеологией. Вообще в смерти, за которой, несомненно, следуют райские кущи, не так уж и много трагедии — она скорее походит на долгожданное избавление от бремени греха, но рассуждать об этом куда легче, чем испробовать самому. Первоначальный, сильный прежде всего своей бессознательностью порыв начинал уже угасать, временами становилось по-настоящему страшно, хотелось то ли бежать без оглядки, то ли забиться в угол и тихо, сквозь редкие слёзы, завывать — поскольку автотранспорт был дальновидно продан, волей-неволей приходилось выбирать последнее. Он с удивлением обнаружил, что некоторое ограничение свободы ему даже полезно, особенно в части непосредственно передвижения, и это был первый якорь, подаренный дрожащему одиночке в благодарность за твёрдость и умение не ломаться под влиянием обстоятельств. Но тем не менее Андрей продолжал хвататься за каждую мелочь, чтобы удержаться от соблазна внести в однообразное расписание немного свежего воздуха. По сути, на начальном этапе его задачей было не двигаться вперёд, тем более, что он и не знал — куда, но банально терпеть и ждать, не дёргаясь, покуда организм смирится с новой действительностью и можно будет хотя бы просто оглядеться. Накопленный за это время багаж размышлений был очень кстати, если требовалось мило поболтать с заезжим столичным интеллектуалом и даже несколько его заинтересовать, но явно не тянул на достойный фундамент альтернативного мировоззрения, прежде всего в силу обрывочности и многочисленности выводов, по большей части второстепенных. Строить нужно на хорошем, простом, без изысков основании, которое при желании можно уже позже красиво отделать, но для начала требовалось нечто совсем не глубокое, пусть вполне очевидное, понятное скорее на бессознательном, чувственном уровне.
Он понимал теперь хитрую подноготную добра и зла, этих, во многом, вымышленных понятий, грубо подогнанных под несомненную полярность окружающей материи так, будто кто-то таким же вот образом искал и, не найдя, скопировал нетривиальную механику зачаточного мироздания, дав ей вполне жизнеспособное продолжение в виде людских приоритетов и крайностей. Очередное прозрение Андрея и заключалось в том, что можно поступить хорошо или плохо, а можно правильно. Будет ли это однозначный плюс или минус, если, к примеру, сотворённое зло ударит по творцу не меньше, чем по жертве, заставит его страдать наравне со всеми — во имя иной, алогичной или вообще лежащей за гранью трёх известных осей цели? А ведь есть ещё закономерность, определяющая отношения сильного и слабого, мужчины и женщины, хозяина и слуги. Мораль, эволюционирующая вместе с обществом, совесть, не дремлющая, но изменчивая, находящаяся в прямой зависимости от периода развития личности. Честь, некогда заставлявшая убивать на дуэли, милосердие, в основе своей противное всякой классификации — неужели помощь убийце такое уж благое дело? Тот, кто выдумал чёрное и белое, не мог не понимать, что в абсолютно чистом виде эти цвета немыслимы, и, тем не менее, бросил человечество один на один с недостижимыми идеалами. Если это не насмешка, то, кто знает, может, именно такая же, от безысходности, попытка упростить тот самый базис, на котором требовалось воздвигнуть принципиально новое общественное здание. У наших предков-каннибалов не было жалости, но не знали они и прелести глумления, издевательства над слабым. Пойманному одним взмахом дубины крошили череп, потрошили и отправляли на вертел, по той единственной причине, что нужно было что-то есть, исключительно для выживания, а не ради тщеславия победителя или жестокой праздности властителя холопов. Каждый за тем жутковатым обеденным столом знал, что завтра может также сделаться хорошо прожаренной белковой массой, и разве эти уравненные шансы, наряду с очевидностью сугубо питательной функции всего процесса, не оправдывают вполне тех, кого миссионеры именовали дикарями? Нормальные дети природы, которые, кстати, избегали приготовлять непосредственно детей, легко обходясь здесь без путанной морали, в силу того лишь, что у малолетней особи явно недоставало мяса на хороший фуршет — разумнее отпустить и дать несколько лет подкормиться. Не похожим ли способом, но лишь в обратной агонии всепрощения, подставляя другую щёку, старался Иисус найти верные ориентиры, сознательно пренебрегая заветами непогрешимого иудейского бога нащупать — не правду, выдуманный антоним лжи, но истину.
Следующему, не менее радикальному выводу, он был обязан всё тому же Николаю. Его шутливая теория состояла в том, что у всякого русского непременно должны быть проблемы с женщинами, это вопрос, ни много ни мало, выживания нации, если не целиком вида, иначе по пьяни, вместо того, чтобы хаять ненавистных баб, ему в голову придёт идея научного коммунизма, а тогда — спасайся, кто может. В этом смысле провидению следует низко поклониться, что поместило на среднерусской равнине то, что поместило: гремучую смесь из тщеславия, самомнения, раболепства и самодурства, нередко к тому же порядочно образованную и заключённую в отчаянно манящую упаковку. С таким противовесом сил едва хватает на то, чтобы дышать, и потому остальная планета мирно посапывает, не догадываясь, сколь беспощадной метаморфозы удалось ей избежать благодаря милому личику и стройной фигурке какой-нибудь Маши, пустившей могучую энергию нового Ульянова на борьбу со славянским вариантом эмансипации, рядом с которым и утопии первых фурьеристов, что непритязательные детские мечты о новом велосипеде. Иначе говоря, ежели голова не болит после очередной схватки с прекрасным, хотя слегка уже и ненавистным, полом, то непременно зарождается и начинает активно развиваться такая паскудная вещь, как сугубо неприкладной мыслительный процесс, чреватый опасными выводами. Именно этому, собственно, и предавались два необычных приятеля, когда жевали сёмгу под Бургундское или Кьянти, с чувством национального превосходства игнорируя древнюю традицию подавать к рыбе белое. Но раз обещанный вследствие дисгармоничного сочетания привкус железа во рту не появлялся, то какого, спрашивается, будем мы следовать советам доморощенных европейцев, даром что едим норвежского лосося и пьём французское вино. К несчастью, оба собеседника были вполне удовлетворены своим положением в иерархии самцов: Николай, как имевший, во всех смыслах, весьма достойный ассортимент красоты и молодости, и Андрей — на правах добровольного скопца. Дальнейшее, что закономерно интересует мужчин после извечной головоломки жизни, то есть всё тех же баб, есть тайна смерти — безусловно, менее загадочная, чем русская душа со знаком Инь категория, но тоже, безусловно, занимательная. Особенно когда в желудке плавает шашлык и плещется с бутылку отменного красного, а за окном моросит жалкий, какой-то несмелый полу-дождь. И тогда, развалившись на видавшем не то, что виды, а целые поколения видов диване, московский гость, прочитавший за тридцать лет никак не меньше тысячи книг и умудрившийся не почерпнуть оттуда ни одной стоящей мысли, сладко зевнув, перевалившись на бок с целью достижения зрительного контакта, лениво спросит:
— Скажи, Андрей, ты боишься? Того, что когда-нибудь, но неизбежно, как говорится, возьмёт так и наступит конец. Как это вообще? По-моему, немыслимо. Ужас прямо-таки пожирает от сознания, что там ведь может ничего и не быть.
— Чтобы бояться, нужно для начала понять, что страшнее, — прижав к груди, будто ребёнка, термос с чаем, отвечал временно назначенный в мудрейшие из людей. Он был слегка «под мухой», но любил эти редкие моменты за то, что всегда с удовольствием вспоминал, как вёл себя и чего желал в подобном состоянии раньше, и тогда гордость на грани самолюбования переполняла вчерашнего бездумного повесу.
— А что может быть ужаснее абсолютного забвения? Исчезнуть — совсем, совершенно; раствориться, снова разложившись на атомы.
— Предположим. А всё-таки, по совести, что страшнее: ведь коли не забвение, так обязательно вечность. В любом проявлении, от небесных чертог до реинкарнации, но золотой середины быть не может. Потому что даже если окончательная смерть после миллиона в миллионной степени жизней, то это всё равно тот же конец и, как ты столь находчиво подметил, неизбежный. Смерть — это концентрированный ужас, все страхи вместе взятые, немыслимо, дико, бесчеловечно — но это всё же хоть какой-то контроль, призрачная, но всё же власть над собой и ситуацией, провидением, если хочешь. Как минимум, о чём ты и сам прекрасно осведомлен, в возможности закончить всё раньше, покончив с собой. Звучит не очень убедительно, но, к примеру, если девушка, которую ты страстно любишь, перестала отвечать тебе взаимностью и, к тому же, есть основания подозревать, что завела на стороне шашни, что отличает сильного мужчину? Он не станет тянуть до последнего и бросит её первым, чтобы сохранить единственное, что у него пока ещё осталось — достоинство. Ни пощупать, ни потискать, ни трахнуть напоследок, но ради этой с виду призрачной иллюзии мы лишаем себя самых, может быть, сладостных, именно тем, что последние, минут, часов, а то и дней. Процесс расставания — штука подчас долгая. И всё же мы это делаем: вопреки здравому смыслу и назло собственному эго, которое хочет ещё и ещё, пока не иссякнет окончательно источник. И даже если отбросить, забыть, выбросить фактор так называемого контроля, — Андрей с мастерством режиссёра хорошей драмы сделал паузу, чтобы налить, по собственному выражению, зелёного змия — он где-то раздобыл советский стакан и подстаканник, в которых разносили тот особенный, нигде кроме поездов не встречавшийся, необыкновенно вкусный чай с лимоном и сахаром в одноразовой фасовке; и, пока тот медленно вытекал в побрякивавшую ностальгией ёмкость, хранил гробовое молчание. — Так вот и без этого, вдумайся, что такое вечность? Это же самая настоящая бесконечность, сиречь отсутствие конца, то есть это никогда, понимаешь, никогда не закончится. Положим, если существует где-то такая бесконечность, значит, можно предположить и наличие бесконечной череды занятий, если даже не развлечений, но и бесконечность, зараза, штука относительная. Из школьной алгебры ещё известно, что внутри бесконечности от минус до плюс х есть две, что начинаются и расходятся в разные стороны от нуля. Парадоксально, но на то математика и неприкладная наука, чтобы не оглядываться на мелочи физического восприятия некоторых констант. И выходит, проще говоря, что опять же бесконечно, ведь всё же уже бесконечное число раз перепробовал, скучно, грустно, тоскливо, паскудно — да как угодно тебе может стать задолго до того, как подоспеет что-нибудь новое, вот только пулю в висок пустить тебе уже не удастся. По сравнению с этим забвение — ничто, жалкий отблеск настоящего страха и не более.
— Но это если только понимать суть происходящего, — Николай в азарте даже приподнялся на локте с дивана. — Не один ты об этом рассуждал. Если забрать, скажем, у нас обратно все до единого атомы от яблочка с древа познания и поместить искомый фрукт обратно на ветку — вот тебе и вечность без забот и сомнений. Невесело, кто спорит, шататься эдаким дауном до скончания века, но без искомого, изначального понятия о добре и зле не так уж и плохо. Не ты ли мне говорил, что счастье в неведении? Так вот тебе счастье, и вот неведение.
— И вот это и есть второе, чему он противился: возврату человека в состояния овоща, — Андрей взлетел со стула и зашагал по комнате. — Такой ценой он в рай не хотел, считал это унизительным для личности, посягнул на священное звание овцы, призванной всюду следовать за пастырем. Лучше, сгнив без остатка, дать новую жизнь хоть последнему жалкому растению, чем гордой поступью барана войти в те райские врата, куда пускают только имбецилов. Он нёс им снова то самое яблоко, которое они, по глупости или неведению, а скорее даже сознательно, потеряли. Не хотели они его, не принимали, потому как намучались уже достаточно: искали поводыря, а нашли прозрение. Такого они ему простить не могли, — громко выдохнув, сиявший неподдельным счастьем того самого познания, оратор прислонился лбом к холодному окну, будто пытаясь унять в голове жар. — Налью тебе, пожалуй, чаю, заслужил, — добавил он со страстью признания в любви.
— Премилостивос благодарныс, — попытался Николай лёжа изобразить пируэт, но, за сложностью задачи, бросил, так и не окончив: как-никак разумный ответственный сибарит, а не порывистый воодушевлённый фанатик. — Раз уж пошла такая масть, — он прервался, чтобы подуть на заботливо поданную кружку с чаем, получасовой выдержки крепчайшей дрянью, по качеству стимулирующего действия легко перещеголявшую бы и лучший в мире кокаин. — Как ты это вообще, кстати, пьёшь?
— Это и есть твой вопрос?
— Прелюдия к нему. Гадость отменная, разве что трезвит хорошо. Ну да ладно. Расскажи, каково это, жить со смыслом.
— Я бы не назвал это смыслом. Цель, вот что единственно важно, — Андрей редко говорил о чём-то для него сокровенном, но о себе или о восприятии происходившего с ним болтал охотно. — И, скажу тебе откровенно, штука неплохая. Даёт почувствовать вкус: каждой мелочи, каждой минуты. Фокус в духе фантазий на тему иллюзорности пространства и времени, по крайней мере, по части времени: несколько месяцев тянулись дольше, чем пять, казалось бы, весьма насыщенных лет до этого, а мы говорим про самые яркие, неповторимые годы ранней молодости. Представь, какая это тогда находка в зрелости.
— По Пете не скажешь.
— Неудачный пример. Ему не цель нужна, а виноватый — иначе придётся в себя пальцем тыкать. Но мы о другом. Это похоже на некую предтечу веры, так всё становится очевидно и несомненно — я имею в виду, когда смотришь на всё с позиции достижения чего-то: не слишком определённого, но и не совсем эфемерного. Такое нельзя равнять со стремлением к материальному благополучию, к примеру, ведь последнее — только шаг к достижению желанного, точнее, просто средство, но не гармония сама по себе. Возьми наркотик, только не сильнодействующий: наглотавшись экстази, остаться дома одному без возможности послушать музыку — не больно-таки и восхитительно. Но загони себе дозу героина, и хоть в грязном подвале, а будет тебе рай. Впрочем, аналогия моя сугубо теоретическая, ни того, ни другого попробовать не успел и теперь уже вряд ли стану.
— Почему тогда дальше не идёшь?
— Не знаю. Ориентир как будто пропал. Уверенности нет — не в движении, а в направлении. Тут как с организмом, что начал дряхлеть, всё развивается по цепочке, одно тянет за собой другое. Конечно, всегда можно, очертя голову, зажмурившись ринуться вперёд, но, что хорошо для атаки кирасир, вряд ли сгодится для позиционной войны.
— Ты теперь всегда будешь говорить таким подчёркнуто литературным языком?
— Да. Мне, признаться, очень нравится. Я вообще не понимаю, отчего люди вроде тебя упрощают свою речь, здесь же целая поэзия скрыта, все эти «засим», «сиречь» и прочее. Кто сказал, что красивой метафоре не место на просторах ежедневной рутины?
— Не слишком только увлекайся, — перебил Николай, — а то возникает ощущение, что случайно попал на модную интеллигентскую радио-волну. Соберутся трое плешивых интеллектуалов и языки ломают, слушать тошно. С какого дерева сорвала Ева Адаму заветное яблочко? С яблони, млять. А сегодня у нас в гостях известный отечественный композитор: Пал Палыч, сделайте одолжение, расскажите, как Вам пожал руку гардеробщик из венской оперы, узнал великого маэстро? Почти — он по ошибке принял меня за своего сменщика, но когда я смог-таки на ломаном английском всё ему объяснить, не поверите, извинился и даже чуточку смутился. Знаете, так вежливо отвёл в сторону глаза и сплюнул. Ну вот, а вы говорите — на западе не уважают русское искусство. Ещё как уважают, что вы, мне ведь и визу дали сразу многократную, аж на три месяца: пользуйтесь, мол, Европа раскрывает объятия гениям из зачуханной Московии, а тут ещё и в Милане сезон распродаж, не представляете, как я удачно отоварился. Хотя, как всякий порядочный человек, национальность свою, естественно, скрывал — кто ж добровольно станет отождествлять себя с этим быдлом. Представляете, на отдыхе пьют пиво, часто не дожидаясь обеда! Неужели? Сам видел, испытал культурный шок. Рядом как раз сидели британцы — вот где цивилизованная нация. Воспитанные юноши не просыхали трое суток и, малость, видимо, не рассчитав дозу, заблевали нам сверху балкон, но никакой, знаете ли, этой вот типично славянской агрессии, потребность организма и не более, что поделаешь. Нормальное испражнение, а в номерах всё равно ежедневная уборка — не сомневаюсь, что они это учли. И рядом такое — истинно говорю вам, порой стыдно делается оттого, что ты русский.
— Ну ты и балабол, — засмеялся Андрей, но вдруг резко переменил тему, вернувшись к началу разговора. — Все эти твои яблони… По-моему, в том и состояла главная его мысль, чтобы поверить не богу, не пророку, а обыкновенному человеку. Такому, каким видели Иисуса его ученики: слабому, сомневающемуся, иногда настолько неубедительному, что чудом избегал быть побитым камнями. И главное — одному из бесчисленных спасителей и прочих мессий, плодившихся повсюду как грибы после дождя, часто исповедовавших корыстные цели, тщеславных, алчных и сластолюбивых. А он испытывал их постоянно: неистовым погромом в храме, связью с блудницей, которую допустил до себя и заставил принять её как равную, даже сборщика податей, отребье рода Израилева зачислил официально в штат ближайших сподвижников. Заставляя сомневаться, будто специально делал как можно более тернистым их путь к вере, да и в кого: такого же, как они, плотника, до той поры исправно столярничавшего вместе с папашей. Вот где момент веры, поэтому, когда Фома вложил персты в раны воскресшего учителя, это был уже простой детский восторг, желание умиляться произошедшим ещё более, ведь он ходил за ним долгие годы, слушал его и верил ему, обычному человеку из плоти и крови, когда тот называл себя сыном божьим. Как было не позволить ему этого невинного ребячества, разве не заслужил он его? Подумай, ведь тогда скептиков было не меньше, чем сейчас, если даже не больше. У нас вон облетели с иконой Божьей Матери в сорок первом вокруг Москвы, и вдарили такие морозы, что и старожилы не припомнят, а что было у тех? Я специально изучал этот вопрос, на тот момент во всей Римской Империи не нашлось бы и одного идиота, который верил бы в существование Юпитера и компании. А сейчас выставят какие-то мощи и выстраивается очередь из сотен образованных людей, жаждущих прильнуть и герпес подхватить. В Иудее и того было хуже, религиозная аристократия продалась со всеми потрохами узурпатору, римским легионерам выдают паёк свининой, прокуратор гнёт свою линию и чихать хотел на Моисеевы заповеди. Ты поверишь в бога, который объявил тебя избранным народом, а затем бросил на поругание варварам? Сомневаюсь. Вот такая атмосфера, явно не способствующая шевелению всяких там нежных струн души. Представь, что завтра отпрыск, к примеру, сантехника, пошедший по стопам отца, вдруг провозглашает себя спасителем и объявляет революционную программу новой веры: гетеросексуальность по боку, церковные службы — лишь потеря времени, а за убийство полагается, слегка пожурив, обидчика прощать. Не ухмыляйся, я не преувеличиваю, Христос ведь не соблюдал субботы, требовал подставить другую щёку от тех, кто две тысячи лет исповедовал принцип «око за око» да ещё путану на одну доску поставил с уважаемыми гражданами, благо все грешны, так значит и нечего булыжниками швыряться. В нашей милой гуманной современности такой вот пророк объединил бы все слои общества с одной лишь целью: забить ублюдка до смерти. Богобоязненные прихожане лупили бы ногами связанного, органы правопорядка оцепили для пущего удобства сцену праведного народного гнева, а поп с кадилом ходил бы вокруг и молитву во здравие читал, потому как эдакой собаке «за упокой» жирно будет. Кратковременный сеанс всеобщего катарсиса, примириться с ближним, сильным мира сего, хоть с самим чёртом, но зато уж восстановить справедливость и грубо попранные ценности. Скажешь, что не так?
— Отнюдь, изложено грамотно: аргументация, исторические параллели, всё как положено; словом, не подкопаешься, вот только какой из всего этого напрашивается вывод?
— А вывод простой: вера — это, прежде всего, борьба. И если какой-нибудь милейший священнослужитель живёт праведной жизнью, в согласии с законной супругой, которая раз в пару лет исправно рожает ему детишек, учит прихожан быть добрее, разрешает споры и наставляет на путь истинный, то при всей очевидной пользе его существования он такой же божий человек, как ты космонавт.
— Потому что ему нравится то, что делает?
— Кажется, это называется утрировать: я про то, что ты говоришь. Нет, потому что бог для него профессия. А ещё — старший товарищ, премудрый начальник, понятный, добрый, предсказуемый даже: свод правил, гарантирующих место в раю. И никаких сомнений, одна сплошная благодать. Хрен ли в такого не поверить да такому не служить.
— И это немногим удаётся.
— Большинство не аргумент. Разве не выгодная сделка?
— Ты сам себе противоречишь: для этого вера нужна.
— Не нужна, — почти закричал Андрей, — потому что есть готовый Бог, официально утверждённый, с большой буквы, двухтысячелетней выдержки, который никогда уже не ошибётся и сомневаться не заставит. Не богочеловек, не человекобог, а великий непогрешимый Господь, венец всего, повелитель вселенной, одним словом — Хозяин. Тебе доказали, что он есть, священных книг понаписали, жития святых издали, церквей понастроили и чудес натворили, а попадись вдруг этот самый плотник, так в рожу ему плюнешь, рассмеёшься и мимо пройдёшь. Потому что неформат. Бог в джинсах — это уже не бог.
— Ладно-ладно, с чего так разгорячился-то.
— Есть два принципиально различных взгляда на вещи или вообще на осмысление любых процессов бытия, — Андрей будто не слышал его, — знание и вера. И меня лично смущает, что в результате вроде бы стремительного прогресса человечество совершенно подменило эти два понятия. Сегодня знанием почитается слушать по ящику небылицы об истории рождения вселенной, законах мироздания и так далее. Никто ведь больше не стремится по-настоящему докопаться до истины, люди охотнее поверят мудрому ведущему или новостям в интернете. С виду-то мы сомневаемся, но на деле никакого сомнения нет, есть послушное стадо, паства, смиренно внимающее пастырю, потому что так намного проще, не нужно отвлекаться от насущных дел, удовольствий и вообще на кой ляд эта истина, если за нас уже всё решили. Думать, по-настоящему размышлять давно разучились: уметь сопоставить различные точки зрения, все как одна навязанные извне, и скомпоновать из этой массы чуждой, нередко полярной информации нечто среднее у нас считается чуть ли не вершиной аналитических способностей, несомненным признаком яркой индивидуальности и ума. В результате имеем эдакий обновлённый пантеон греческих богов: толерантность, законопослушность, разумная терпимость, здоровый карьеризм, продолжение рода, семья, воспитание детей, и попробуй ты сойди с единственно верного пути, общество тебя тут же выплюнет. Успешность — не императив поведения, но закон жизни: неудачник, то есть не достигший известных высот по утверждённой шкале жизненных ценностей, значит неполноценный человек, недочеловек. А на кой ляд эти дом, жена, дети, хорошая работа, дерево под окном, уважение каких-то там соседей, если всё это мне как личности, а что ещё отличает нас от приматов, ни черта и не даёт? По мне, ты неисправимый потребитель наслаждений, куда больше продвинулся в деле отрыва от обезьяньего начала, чем любой блестящий карьерист. Только пока ещё понять не можешь, что это у тебя ведь то же недовольство, нежелание идти проложенным фарватером, осознанный риск, ведь на кону не так уж и мало: а вдруг получится бесцельно прожитая жизнь?
— Боюсь, ты преувеличиваешь масштабы лично моего подвига, — едва заметно улыбнулся Николай.
— Не согласен, но речь, так или иначе, не о тебе, а посему твоя мнимая скромность к делу отношения не имеет.
— Предположим. Но лично тебя что в этой ситуации не устраивает, я насчёт повсеместной веры?
— Для меня эти два понятия отнюдь не взаимоисключаемые, а наоборот — части единого целого. Вера и должна приходить через знание. В этом смысле открывший в себе бога физик-ядерщик на порядок выше своего необразованного собрата, поверившего в навязанные символы. Каково это: понять, увидеть практически устройство атома, научиться подчинять вторую по мощности энергию вселенной, доподлинно убедиться, что мир бездушно материален, а затем, вопреки доводам логики, тому, что неоднократно видел своими глазами, заново научиться верить.
— А обязательно учиться?
— Куда же без этого, — Андрей смотрел на него пристально, но непонятно было, принял он сказанное всерьёз или почёл за насмешку. — В этом смысле товарищ Ленин дал нам первейшую из заповедей, тоже ведь апостол новой веры, да как-то не срослось.
— Дорогой ты мой философ, ответь мне ещё на один вопрос, по возможности, конечно. Вот если бы тогда, в тот знаменательный вечер, ты не обкурился какой-то дряни и не сделал бы себя посмешищем всего города, — он замолчал на несколько долгих томительных секунд. — Вот это всё сейчас было бы? Эти разговоры о боге, тонны книг, что ты читаешь круглыми сутками, а ведь раньше одну еле открывал, целибат, после того как поимел всех баб, что под руку попались. Духовность, неустанный поиск чего-то, затворничество в этой вонючей богом забытой дыре, твой этот вкрадчивый голос, нимб над башкой, который ты себе выдумал, местные алкаши, что таскаются к тебе с похмелья за душеспасительными беседами, ты сам как воплощение добродетели? Вся эта хренатень ведь только оттого, что тебе кто-то шутки ради подкинул мощной химозы вместо обычной травы и Ваше Святейшество, возомнив себя профессиональным танцором и обольстительным стриптизёром в одном лице, устроило порядочный кавардак в подведомственном заведении. Странноватый, однако, перст божий.
— Скорее, просто большая удача, — до того спокойно, будто речь шла о самых обычных вещах, ответил Андрей. — Хотя, признаюсь, мне тоже хотелось бы видеть здесь нечто большее, но, как ты абсолютно верно заметил, трудно поверить в такое, вспоминая как изображал с шестом половой акт. Назовём это для простоты импульсом, который помог мне свежим взглядом посмотреть на очевидные, как до того казалось, вещи. Я тогда увидел себя как бы со стороны, известный фокус сознания, когда человек переживает сильное потрясение, а одномоментно превратиться из блестящего, пусть и по меркам провинции, молодого человека в уродливое пугало огородное, поверь мне, очень тяжело. Начал я с очевидного: раз так непрочна оказалась основа, на которой держится всё твоё мировоззрение, принципы, цели и стремления, то, значит, что-то здесь не так. Чего стоит репутация, которую способна навсегда перечеркнуть одна бессознательная выходка? Каждый ведь хорошо понимал, что, обкурившись так же, непременно учудил бы тоже самое, а то и похлеще, но, тем не менее, каждый тыкал с остервенением пальцем. А не попади эта запись в сеть, так ничего, скорее всего, и не было бы. Так что это за жизнь, если в ней почти всё зависит от глупой случайности. Захотелось чего-то основательного, настоящего, на что опереться можно, и, к счастью для меня, вокруг не оказалось никаких авторитетов. Разве что сходил поболтать с одним местным попом, из тех, что не крадут и за это одно бесконечным уважением пользуются, так он мне понёс, скотина, про благое, которое, знаешь ли, на поверхности: трудись, плодись и бей поклоны. И с такой он это уверенностью говорил — давно привык, что ему в рот все смотрят. Я столь дикого, необъятного тщеславия и у мерзейших наших девок не встречал, а он смотрит на меня добрым отеческим взглядом и видно, как восторг его наружу просится, прямо катарсис наступил, так ему хорошо и так он себя любит. Вот это была вторая удача. Больше я на случай надеяться не стал, взял больничный, обложился книгами и стал читать, потому что на улицу всё равно не выйти, город маленький и все вокруг знакомые, которые с непередаваемым удовольствием всегда готовы позлорадствовать. Целый месяц даже в магазин ходил ночной, чтобы никого не встретить, да и то натыкался периодически. Сначала был стыд, а потом, знаешь, в один момент стало всё равно. К тому времени страсти поутихли, выступление моё покинуло хит-парады, народ возжелал новых зрелищ, а старые навсегда вышли из моды. Хозяева клуба, где я работал, перестали меня стесняться и, пожурив малость в профилактических целях, предложили вернуться, тем более, что пока меня не было накопился порядочный бардак. Тут уж я без всякой новой удачи допетрил кое-как, что ну его в болото, поблагодарил от души и рукой помахал. Вот и вся история. А того кретина, что мне подсунул эту дрянь, я сейчас как минимум расцеловал бы.
— Я слышал другую версию: ему как-то хорошо от тебя досталось, зубов не досчитался порядочно.
— Не без этого, но то была первая реакция, много я тогда понимал: казалось, что из-за одного козла вся жизнь под откос пошла, где уж тут сдержать праведный гнев. Он, кстати, не больно-таки и обижался, видимо, сам понял, что переборщил, ведь ни заявления не написал, не подкарауливал около дома, да мало ли что ещё придумать можно. Все мы очень слабые — ты, я: мы хоть и родились зрячими, но воспитали-то нас слепцы и научили, закатывая белки, палочкой ощупывать перед собой путь, так что теперь удивляться, если видеть начинаем только после того, как нас машина на переходе сшибет. Еще спасибо, что не насмерть. Нужна встряска, лучше трагедия, в общем, нечто, что выбьет из привычной колеи, иначе не выходит ничего: паршиво, но по-другому пока что никак. А насчёт местных выпивох — это ты зря. Они, может, и безвольные, эгоистичные и, на первый взгляд, злые даже, но в большинстве своём добрые и к тому же восприимчивые. И если несчастный Толик в результате наших с ним посиделок и разговоров бросил пить, значит, кое-что сумел я-таки вынести из всего этого приключения. Мы с ним чаи тут гоняли, а ведь раньше он без подогрева и разговаривать бы не стал. Он, знаешь, как ребёнок, чистый лист, на котором что хочешь, то и нарисуешь, и в свои тридцать с гаком лет не знал ни ненависти, ни любви. Конечно, отсталый, деревенский простофиля-дурачок с соответствующей официальной бумагой, только соображал местами получше нас с тобой. Здесь именно чистота восприятия, поскольку ничего отложиться-то и не успело; много он видел, кроме полного стакана и почты, где пособие по инвалидности получал. Ты, наверное, скажешь, что я сбрендил, но только он один и познавал мир через знание: не верил, например, в то, что показывают по телевизору, потому что ничего подобного сам лично никогда не видел. Охотно пересказывал деревенские слухи, но только касавшиеся людей, которых лично знал, а про то, когда наконец-то протянут газ, ни словом не обмолвится, хотя в деревне разговоры на эту тему не умолкают. Всё оттого, что греться можно только дровами, так с малолетства усвоил, а всё остальное — блажь и выдумки. Я ему объяснял: пить вредно, насилие для организма, а он мне справедливо на это отвечал, что у него лично ничего не болит. К зеркалу его подводил, смотри, говорю, как ты выглядишь, намного старше своих лет. Смеётся, эдак с хитрецой даже: кто сказал, что по-другому хорошо, а по его плохо. Комедия, безусловно, но с глубоким смыслом. Вот если он и правда поверил, то действительно искренне и всей душой, хотя бы всё вокруг ему говорило об обратном.
— Как бы тебе самому тут справку не выписали вроде той, что дружка твоего кормила. Хотя получится совершеннейшая гармония: будешь с мужиками до скончания века под звон стаканов рассуждать о боге.
— И это будет уже кое-что. Всё лучше, чем сейчас, — уже не в первый раз Николай заметил, что далеко не всё, о чём говорил Андрей, было очевидно или хотя бы понятно. Вот и теперь, поставив многоточие, он оставил его в некотором затруднении относительно того, что же здесь имело место быть: исповедь, простая болтовня или неумелая проповедь.
— Предположим, а почему не выбрал что попроще или поактуальнее: экология там, оппозиция, мало ли на «Ия» всяких интересных занятий, кстати сказать, и гораздо более перспективных.
— Мне иногда кажется, что ты специально придуриваешься. Вот так временами посмотришь и ловишь себя на мысли: «Ну не может он и вправду быть таким дураком». Такое не выбирают, оно приходит само или выбирает тебя: представь, что ты идёшь по коридору, где с каждой стороны несколько дверей, за каждой из них ждёт тебя смерть, но одна — спасительная. И если тебе всё-таки по косвенным признакам, ещё как или просто наудачу повезёт определить ту, за которой свобода, то лично твоего здесь участия всё равно почти что нуль, ведь не ты создатель этого своеобразного лабиринта. А если даже теоретически предположить здесь исключительно мой выбор, то всё тем более очевидно: разве есть более достойная цель?
— Не знаю, мир завоевать, шесть миллионов жертв принести, власть, в конце концов.
— И всё ради чего? С собой не унесёшь, а если стоит задача как можно больше получать от жизни — вполне довольно и твоего уровня благосостояния. Очевидно, что это тоже не просто, но всё-таки не так обременительно как что-либо из твоего списка. Идеальный вариант — золотая середина: лет до пятидесяти куролесить, а там и в старцы податься, но у меня, наверное, терпения не хватило, вот и перешёл сразу к главному. Что тут поделаешь — молодости свойственен максимализм, а в нашем колхозе где развернуться, тут или маньяком быть, или душу спасать, всё остальное — проторенная дорога.
— Ты смеёшься надо мной?
— Нет, но тебе же хотелось услышать что-нибудь такое простое и очевидное, что бы легко укладывалось в твоё представление о человеческой мотивации, вот и получай, как заказывал. Или перестань всё время анализировать и пытаться вывести меня на чистую воду, потому что я от своей грязи не отрекаюсь. Откуда у человека эта странная тяга к стереотипам, может, так легче воспринимать действительность: тот же свод правил и законов. Чтобы, если вдруг какая вера, то не иначе как «отверзнув очи узритя бога» и какая-нибудь несомненная благодать на заднем плане, собирательный образ всего хорошего: детишки бегают и умиляющиеся мамаши в платках у входа в храм набожно крестятся. А без этого, уж извините, никак, не положено. На деле мы самое консервативное общество за всю историю, потому что даже порок, хотя теперь это именуется наслаждением в пределах уголовного кодекса, и тот умудрились классифицировать, так чтобы здесь — разумное веселье и богатая сексуальная фантазия, а чуть не так поверни — и уже извращение. Вера, как и всякая истина, чужда массовому сознанию.
— Вот здесь подожди немного, — прервал его Николай, — что значит «как и всякая»? То есть, по-твоему, вера не единственная и даже не высшая?
— С чего бы это вдруг моя вера, жалкая попытка смертного постигнуть нечто за гранью привычного восприятия сделалась высшей истиной. Есть, знаешь ли, много чего и поважнее.
Что же это было такое, усердный слушатель в тот раз так и не узнал. Будто репродуктор сломался: Андрей замкнулся в себе, разом превратившись из неутомимого проповедника в гордого молчальника. То ли идея какая его поразила, то ли ещё что, но говорливый приятель замолк почти мгновенно, так что, грешным делом, мелькнула шальная мысль: «Отпустило». Николай начал с игры, и потому чувство театральности сопутствовало ему всё время, а законы драмы требовали конфликта чувства и долга. С последним кое-как заладилось, в то время как противовес никак не появлялся. Эдак он мог раньше времени сойти с дистанции, пополнив ряды любителей выпить, попутно прильнув к истокам непритязательного милого учения. Да и прелюбодействовать ему после визитов к господину учителю отчего-то всегда хотелось особенно сильно.
Утончённость всегда привлекала его больше. Скорее подсознательно, но от того не менее страстно, Николай даже в стандартах красоты тянулся к некоей едва уловимой лёгкости. Чуждый привычному эталону, он охотно прощал женщине отсутствие всех без исключения сексуальных выпуклостей в обмен на граничащую с хрупкостью, почти болезненную худобу. Что-то трагически-притягательное скрывалось для него здесь. К тому же та, что способна ограничить себя хотя бы в чревоугодии, обещала куда более приятных открытий, нежели полнокровная жизнерадостная деваха; о полноте в его случае речь и вовсе не шла. Быть может, всё это и было надуманным, но некое благородство души он готов был встретить исключительно внутри стройной оболочки: как и у всякого мужчины, предвзятости в нём было хоть отбавляй. Так появилось в его жизни очередное увлечение: половозрелая хитрая дама, усердно и, надо признать, не совсем безуспешно, изображавшая из себя воплощённую невинность. Всякий проблеск ума даёт её обладательнице существенное преимущество, и Юлия в свои двадцать служила тому красочным подтверждением. Обладая хотя и совсем не заурядной, но всё же далеко не блестящей внешностью, она быстро поняла, какой именно образ будет удачно выделять её из толпы сверстниц. Высокие каблуки, привычно короткая юбка, светлые крашеные волосы и прочий незамысловатый реквизит открыли бы ей дорогу в первую сотню провинциальных красавиц, но амбиции юной дамы простирались несколько дальше сего несомненно почётного звания. Отсутствие вредных привычек, лёгкая милая закомплексованность и статус усердной покорительницы Эвереста знаний не тянули на эталон большинства, зато вполне могли зажечь страсть у избранных, весьма достойных ценителей.
Тип, всё более распространяющийся нынче по отечественным просторам и закономерно теряющий вследствие этого обаяние новизны, в данной конкретной губернии лишь ещё делал первые неуверенные шаги, уже, однако, пожиная заслуженные плоды. Милые скромницы, что не пьют, не курят, и почти не танцуют, ужаснулись бы презрительности, с которой судил о них, по счастью, достаточно опытный Николай. Действительно, что может быть глупее считать, будто умная красивая девушка, предпочитающая учёбу пьянству и разврату, делает это, дабы возбудить интерес у мужчин. Поверхностное суждение самовлюблённого кретина, не способного отличить выбор независимой личности от навязанной стереотипами выдумки — если бы не одно интересное обстоятельство. Слишком уж часто сталкивался он в клубах и иных популярных местах с такой вот бросавшейся в глаза одухотворённостью. И вроде пьёт такая один лишь чай или сок, вечно порываясь уйти пораньше, но появляется в лучшем увеселительном заведении регулярно и, несмотря на туманные обстоятельства да жалобы на тяжкий груз учёбы, стабильно просиживает до утра. Пришла-то, в общем-то, за компанию, но последняя всегда женская, состоящая из весёлых, маняще полуголых опытных девах, и на их фоне смотрится эта белая овечка… достойно, в общем, смотрится. Одна из первых внедрившая здесь подобное изобретение Юля получала солидные дивиденды: мужчины на наживку клевали, за опущенными ресницами мерещилась им чуть ли не полнейшая невинность, активы её росли в цене стремительно, и жизнь молодой девушки складывалась неплохо. Николай в качестве потенциального спутника подходил под критерии идеально: взрослый, небедный, а по местным меркам даже богатый, достаточно воспитанный, чтобы до поры держаться на расстоянии, эдакий джентльмен из прошлого тысячелетия. Знакомый персонаж, с которым, в отличие от местных, можно ещё и в Ниццу какую-нибудь слетать. Правильный, одним словом, мальчик. С таким нужно сразу заявить, что у неё всё может быть исключительно «по любви», и тогда пусть корячится бедняга в надежде на готовое вот-вот свалиться на его голову счастье, до которого стараниями опытной сердцеедки всегда будет оставаться один лишь шаг. Сильный пол на то и сильный, чтобы мозги особенно не включать, а тогда почему бы наиболее предприимчивым не воспользоваться столь откровенным невежеством. Как всякая порядочная девушка, Юля, конечно, мечтала и о настоящих чувствах, но предпочитала ожидать оных в компании послушного обеспеченного друга, которому изредка позволялось её даже целовать — заслуженное вознаграждение усердного почитателя бесчисленных достоинств лучшей из лучших. Так самая обыкновенная золушка превращалась в ослепительную принцессу без посредства занудной праведной феи.
Следовало признать, что лишь намётанный глаз спас его от сильного безответного чувства, которое неизменно родилось бы уже через неделю-другую знакомства с ней. Тут было отточенное до совершенства искусство мастера. Лёгкие, будто случайные прикосновения, волнующая непредсказуемость порывов, таинственный некто в прошлом, долженствовавший исправно дышать в спину новому ухажёру, красота, изящество, соблазнительная томность голоса — и всё под грифом безбрачия. Страшно было представить, сколько несчастных полегло у стен обольстительной цитадели, ибо талант был налицо: Николай поначалу восхищался ею искренне, как знаток и ценитель искусной актёрской игры, пока декорации не начали стремительно меняться. Обстоятельства подчас определяют эмоции гораздо сильнее, чем непосредственно источник. Для него любовь под пиво и гитару в обшарпанном подъезде затерянного в лесах рабочего посёлка могла быть прекраснее симпатии на фоне красочного заката Биарицца с бокалом лучшего в мире вина, но это лишь для того, кому не посчастливилось испытать последнего. Также и малоперспективное ухаживание за великолепной красоткой приятнее, чем ощущение бесконечной власти над покорной среднестатистической барышней.
Представление должно было протекать согласно заявленной программе, но вместо этого, по-видимому, устав от душевной пустоты, Юлия решила ответно увлечься столичным знакомым, тут же уничтожив всё обаяние их встреч. Есть такой тип женщин, с которыми хорошо может быть лишь до определённой черты, пока сохраняется известная дистанция между не вполне платонической, но всё же и не окончательно телесной близостью. Их можно любить до безумия, но при этом совершенно не желать. Так казалось Николаю, который испытывал восторженный трепет, сидя рядом и разговаривая с ней, но оказался до обидного равнодушен к её наготе. Лишённое полюбившегося антуража обнажённое тело являло собой образчик набившей оскомину обыденности, а его хозяйка, вместо того чтобы лениво отдаваться ласкам партнёра, зачем-то спешила первая доставить ему удовольствие. Удачная роль накладывает и некоторые обязательства, формирует границы, за которые нельзя переходить без риска потерять аудиторию. Высокомерный интеллектуал в юбке не должен в мгновение ока превращаться в податливую, заискивающую сучку — зритель в театре не хочет знать истиной натуры актёра, он пришёл сюда не за этим. Тонкая, изысканная страсть вдруг превратилась в ежедневный, будто обязательный, секс с ненасытной партнёршей, чья молодость, гормоны и чрезмерное воздержание без устали наверстывали упущенное, превращая желанное обладание в подобие фитнеса. Даже месть и торжествующий огонь в глазах Татьяны не оставили у него столь удручающего впечатления. Здесь не осталось места даже сожалению о возможно упущенных райских кущах, ибо эти самые посадки теперь были у него под рукой, демонстрируя грубую утилитарность задачи — сохранить почву от разрушающего действия ветра. «Я, кажется, окончательно превращаюсь в бабу», — размышлял Николай о хитросплетениях собственного эго и вынужден был согласиться с нелестной характеристикой: там, где не было места страданию, для него не существовало теперь и желанной, именно оттого, что заслуженной, награды. Извечный оплот его философии грозил обернуться мифом, коему место в собрании сочинений древности, но никак не в авангарде борьбы за удовольствия. Испуганный рассудок подсказывал единственное проверенное средство — как можно быстрее влюбиться, а лучше молниеносно, по-собачьи, втюриться по уши в любую, первую попавшуюся дуру, чтобы решительно заполнить образовавшуюся пустоту. Сей фланговый маневр, помимо очевидной пользы, давал ему не менее важную передышку: возможность в который раз окончательно разочароваться в чувствах, отдышаться на руинах поруганной чести, дабы затем со всей очевидностью признать нерушимость искомой доктрины. Глупая, в общем-то, затея, но альтернатив не прослеживалось. К тому же всякая хорошая встряска полезна взрослому организму мужчины уже хотя бы потому, что сбрасывает излишнюю пресыщенность и сонливость, с которой он уже привык смотреть на раскинувшиеся вокруг многочисленные блага. Ему вдруг отчаянно захотелось снова полюбить.
Спланировать зарождение чувства не проще, чем по звёздам рассчитать колебания курсовой разницы. То есть всё, безусловно, взаимосвязано, но, покуда наука не продвинулась дальше описания механизма влюблённости, деликатно игнорируя момент появления болезни, особо не разгуляешься. Внешние критерии были вполне понятны, но чем именно провоцируется решительный переход к окончательному помешательству на одном-единственном предмете женского пола оставалось лишь догадываться. Перечисляя в уме все три имевшихся в наличии прецедента, Николай сделал неутешительный вывод: никакой, даже малейшей, притянутой за уши связи не прослеживалось. Наиболее вероятно, подсказал неунывающий мозг, всё дело в объекте, а значит, стоит, прежде всего, озадачиться поиском оного. Столь успешно открыв в себе очевидную страсть к трагедии, он дал себе слово замахнуться на вершину губернского длинноногого Олимпа, отыскав ту, чьё владычество над местной ойкуменой было максимально — чтобы тем меньше иметь шансов на ответную страсть. Операцию решено было начать немедленно, приступив к обязательному, по возможности регулярному посещению всех трёх приличных очагов местного разврата, то есть одного клуба, ресторана и чего-то среднего, именовавшегося dj-кафе: надежды мало, но выбора и того меньше. Остановка первая: night-club областного масштаба.
Его там уже знали, и, обогнув небольшую очередь из страждущих купить входные билеты, он вальяжно протянул девушке за стойкой карту постоянного посетителя, взамен получив на руку бумажный браслет с магической надписью VIP. Дело, впрочем, ограничивалось одним лишь названием, поскольку на деле не давало её обладателю ровным счётом никаких преимуществ: могли обхамить, могли послать, могли даже вломить, если повздорить с охранником. Здешняя security вообще поначалу вызывала у интеллигентного москвича смесь ужаса, брезгливости и страха, потому как в любых конфликтных ситуациях действовала одинаково. Совершенно не реагируя до поры на очаг потенциального взрыва, резко бросалась развешивать без разбора люлей всем участникам потасовки, лишь только разговор на повышенных тонах включал в своей ареал угрозу сохранности посуды, мебели или иной собственности ревниво оберегаемого заведения. Тогда ему стало понятно, отчего даже тамошняя избранная публика непременно здоровалась за руку со всяким служителем местного порядка: за этим вопиюще плебейским, на первый взгляд, поведением скрывалось здоровое чувство самосохранения вполне трезвомыслящих мужчин. Он и сам, давно освоившись, сегодня привычно тянул руку каждому двухметровому шкафу: эдак запанибрата, не свысока, но и без тени заискивания — как последнее дерьмо, в общем.
Особенности на этом не заканчивались, и далее следовала малоприятная процедура занятия собственного столика, за которым временами, к моменту прибытия хозяина, уже успевала мило расположиться какая-нибудь в меру пьяная компания. И если молодые люди, не без труда, но с помощью администратора всё-таки понимали в результате, что «здесь уплочено», то дамы в состоянии подпития миролюбивостью никак не отличались. Они то начинали кокетливо улыбаться, то крыть нарушителя спокойствия последними словами, с тем, однако, чтобы, непременно, следуя им одним понятной логике, затем снова обдать наглеца перегаром своего несокрушимого обаяния. Вот и сегодня наиболее упившаяся из троих, отчаянно сопротивляясь, кричала ему в ухо, видимо, предполагая за настоятельным увещеванием персонала жалкую попытку сбыть ей за столик расфуфыренного мальчишку-франта: «Да отвали, ты мне на хер не нужен». Вполне, опять же, нормальное по меркам здешних девушек поведение, вроде того как плюхнувшись за чужой столик затребовать пепельницу, а в ответ на любые попытки деликатного вразумления посылать страждущего куда подальше, ссылаясь на наличие мифического «парня», и вообще она сегодня не в настроении знакомиться. Ситуация проигрышная изначально, поскольку даже изгнанные из рая дамы обязательно выстраивались перед гнусным богатеем задами, часто достаточно внушительными, чтобы надолго отгородить несчастного от основного клубного действа. Причудливый симбиоз оскорблённой невинности с изощрённой местью.П
Поставленная задача, однако, требовала смириться и по возможности сосредоточиться на поисках объекта ухаживания. В череде грудастых тел go-go он заметил её не сразу: высокая стройная брюнетка до поры оказалась скрыта внушительными формами остальных участниц феерического шоу. Инстинктивно Николай угадал здесь идеальное сочетание: загорелое волнующее тело сексуальной куклы, увенчанное исключительной оригинальностью черт лицом. Глаза и вовсе, казалось, таили в себе не одни только зачатки мысли, что делало контраст ещё более притягательным. На вид ей было где-то около двадцати трёх. Опасный в иных случаях возраст, когда юная особа подчас успевает воочию убедиться, что мир решительно не собирается вращаться вокруг её скромной, как выяснилось, персоны и, до поры забросив в дальний угол спесивость и апломб, спешит любить больше, чем быть любимой, а уж тем паче обожаемой. Итого черновик здесь вырисовывался отчётливо. Обрадовавшемуся первой удаче, ему стоило изрядного труда заставить себя продолжить поиски, ибо делать ставку на одну лишь тёмную, хотя и безумно привлекательную лошадку было бы верхом легкомысленности перед лицом столь основательной как влюблённость задачи. Взгляд кобеля областной формации, в которого превратился некогда утончённый ценитель женской красоты, продолжал шарить по головам, пока не остановился на номере втором. Детское лицо, хрупкие плечи, облегающее, но не вульгарное платье, едва заметная потерянность во взгляде — всё выдавало нечастую гостью здешних увеселительных заведений. Эдакая мечта педофила, успешно достигшая совершеннолетия и далеко, как правило, не невинная. «Как приятно будет сжимать в грубых объятиях её трепещущее юное тело», — кинул себе на затравку сальную мыслишку Николай, решив подыскать «для ровного счёта» ещё и третью, но, не обнаружив более на танцполе заслуживающих внимания экземпляров, отправился в туалет, надеясь встретить кого-нибудь по дороге. Надежда не беспочвенная, поскольку для этого требовалось преодолеть плотную людскую массу, как-то умудрявшуюся в столь чудовищной тесноте весьма сносно пить и танцевать. Сберегая от враждебных посягательств обувь и рубашку, несчастливо сменивших Via del Corsa на ПМЖ в российской провинции, он успешно пробрался на другую сторону зала, чтобы обнаружить себя удручающе последним в очереди на облегчение.
Гальюн, вследствие сверх меры болезненной фантазии дизайнера, располагался в двух шагах от бара, где на его глазах разыгрывалась привычная сцена. Слегка перепивший гость, швырнув на барную стойку номерок, потребовал желанную куртку. Опытный бармен деликатно объяснил просителю расписание работы гардероба и, посоветовав обратиться туда, вернулся к выполнению непосредственных обязанностей — приготовлению горячительной смеси для важного гостя, собственника помещения, в котором располагался клуб. Надо думать, что верхняя одежда составляла для просителя особенную ценность, потому как он тут же взял пепельницу и без сомнения запустил бы её в цель, если бы подоспевший вовремя особо важный клиент не схватил его сзади, крикнув: «Зовите охранника». Боец службы безопасности, как видно, хорошо освоивший мастерство эффектного появления, возник из небытия в мгновение ока и тут же, дабы выход его на сцену выглядел достаточно внушительно, отправил прямой в челюсть рыцарствующему арендодателю. «Что ты делаешь, он ведь меня защищал», — поймал на руки оседавшего защитника выбежавший из-за стойки бармен, в ответ на что не слишком, как выяснилось, оригинальный страж уложил апперкотом второго участника, то есть уже виновника досадного недоразумения, таким образом восстановив хотя бы относительную справедливость. Для порядку замахнулся было и на спасённого повелителя коктейлей, но программа «свой-чужой» сработала исправно, остановив на полдороги уже готовый обрушиться массивный кулак. Ничуть не смутившись, он затем привёл в чувство невинно пострадавшего, чтобы сообщить тому радостную новость: «Этого козла я сейчас выведу». Инцидент, по его мнению, был на этом исчерпан, дальнейших извинений не последовало, а увечье было списано на издержки пятничного гостеприимства. Николай в очередной раз убедился, что значит на деле оказаться у нас в России VIP — в ненужном месте и в ненужное время. Характерно, что даже повышения арендной ставки помещения или минимальных оргвыводов позднее так и не последовало, ведь налицо, хотя бы и в неприятно буквальном смысле, оказалось явное недоразумение. Русский человек, естественно, когда трезвый, суть личность понимающая и незлопамятная.
Стояние в ожидании желанного средства испражнения, помимо лёгкого пританцовывания и определённого в связи с этим неудобства, имело один безусловный плюс. Можно было с близкого расстояния спокойно рассмотреть дефилировавших мимо девушек и при необходимости тут же остановить понравившуюся в качестве предложения к началу знакомства — укоренившаяся простота нравов играла здесь находчивому ухажёру на руку. Не исключено, что большая часть мужчин для того и выстраивалась в очередь, создавая мнимый ажиотаж вокруг отхожих мест. Предположение это, кстати, подтвердилось впоследствии, когда, несмотря на открытые ретивой администрацией дополнительные места общего пользования, очередь у того, что могло похвастаться наиболее выгодным расположением, всё-таки сохранилась. Здесь судьбе было угодно намекнуть искателю на тщетность дальнейших поисков счастья, когда из-за угла появилась не кто иная, как милейшая Татьяна, не преминувшая посетить заявленное на афишах «ярчайшее событие клубной жизни». Такого рода перформансы проходили здесь регулярно, так что чуть ли не каждый месяц случалось нечто, долженствовавшее перевернуть представление города о развлечениях. На деле всё ограничивалось очередной банальной пьянкой в несколько изменённых декорациях. Тематические, хотя бы и при отсутствии темы, костюмы официантов и стриптизёрш да соответствующие возгласы чуть бесноватого ведущего. Аборигены женского пола, впрочем, предпочитали верить в чудо, пачками набиваясь в не больно-таки вместительный клуб, а за ними закономерно следовали и мужчины, которые здесь издревле плевать хотели на антураж, подразумевая отдых там, где есть в наличии бухло, музыка и бабы — неважно под каким соусом. Констатировав отсутствие у старой знакомой наполненного бокала или иных потенциально опасных предметов, Николай, снисходительно улыбнувшись, едва заметно кивнул головой. Приветственный жест остался показательно незамеченным, и Таня демонстративно обвила руками шею проходившего мимо знакомого, который, по-видимому, меньше всего ожидал от неё столь явного проявления затаённой до сей поры симпатии. Как-то сразу обмяк и, будто ослабев, уткнулся головой в притягательное декольте: бедняга оказался вусмерть пьян. Не без труда освободившись и сохраняя всяческое достоинство, буйная пассия из недавнего прошлого исчезла в толпе. Урок был усвоен мгновенно, поскольку Николай предпочитал не тревожить собственную карму, так исправно служившую ему последний десяток лет. Временно игнорируя позывы организма, он тут же приступил к последней стадии операции «знакомство».
По завершении всестороннего анализа выбор всё-таки пал на представительницу уважаемой профессии go-go: трагизма здесь, безусловно, усматривалось больше. Первый час общения за столиком в так называемом chill-out, привычная разведка боем, позволили выяснить наличие в прошлом весьма бурных, не исключено что до сих пор взаимных чувств, однако к настоящему моменту Виктория окончательно определилась со статусом одинокой девушки. Решению предшествовала череда бесплотных попыток склеить порушенное счастье, как всегда в таких случаях закончившихся безрезультатно, если не считать ещё большего взаимного озлобления бывших партнёров. Фактор немаловажный, поскольку ревность способна подхлестнуть страсть похлеще всякой там обоюдной эйфории, а финальное появление бывшего в данном случае сомнений не вызывало. Какая женщина откажет себе в удовольствии покрасоваться своей новой жизнью перед оставленным, наконец, любовником, а заодно проверить — не колыхнутся ли прежние чувства перед лицом безвозвратно преданного забвению прошлого. Последнее, конечно, в жизни всякой порядочной дамы отсутствует в принципе, есть ведь только прошедшее, удачно расположившееся на периферии сознания и готовое быть заново введённым в действие по мере надобности, но психологические тонкости Николая в тот момент волновали мало.
Мужчине при такой диспозиции весьма нежелательно оказаться свободным без некоего туманного подтекста, иначе он рискует оказаться в положении нападающего, когда противник занимает главенствующие высоты. Бравада может снискать рукоплескания в столице, но губернский городок и слов таких не знает, посему лучше действовать хитростью. Без сомнения, противно, но как-то незаметно мы докатились до того, что всё сколько-нибудь стоящее достигается в жизни каким-то подленьким планомерным копанием, будто и средств других в арсенале человечества не осталось. Шаг за шагом, а чаще шажок за шажком приближаемся к искомой цели, боясь растерять по дороге остатки былого желания, какая тут к чёрту любовь с первого взгляда. Размышляя таким образом, Николай без труда параллельно поддерживал незамысловатый разговор:
— Почему решила выбрать в университете именно эту специальность? — чуть льстим вызывающей интеллектуальности средненькой студентки второсортного института.
— Юриспруденция, право всегда меня привлекали, — не скажешь же честно, что туда льготный конкурс от школы был.
— Неожиданный интерес для молодой симпатичной девушки, — ведь и правда, кажется, не полная дура, первый раз здесь на его памяти длинное заумное слово произнесено было с одним «н». «А что красивая, сука, это уж точно, выдержать роль пресыщенного мальчика будет, по-видимому, не просто», — уже про себя додумал галантный кавалер.
— Благодарю за комплимент, — и, не давая повиснуть томительной паузе, — а ты что заканчивал?
— Тоже университет, — съязвил Николай, который до сих пор был не в силах смириться с официальным знаком равенства между его alma mater и расплодившимися вузами местечкового типа, на поверку не дотягивавшими и до уровня приличных ПТУ. — Но это было давно, скучно и особого удовольствия мне не принесло, — всё же принижать девушку не следовало. — Где думаешь работать? — настала его очередь кидать мяч идиотской беседы.
— Ещё не решила, — понятно, что работать с такими ногами меньше всего хочется, тем более после того, как привыкла за выходные получать эквивалент средней по городу месячной зарплаты. — Мир не без добрых людей, — и понимай как знаешь, умник.
— Ясно. А как у нас с английским? — вопрос беспроигрышный, так как сиё буржуазное излишество преподавалось в городе столь ненавязчиво, что даже выпускницы языковых школ и местного филфака знали его немногим выше уровня «читаю и перевожу со словарём», — без языка ведь сегодня никак, карьеры хорошей не сделаешь, — демонстрируем исключительный жизненный опыт. «Вот уж точно, оговорочка по Фрейду», — добавляем уже про себя.
«А не пошёл бы ты на хер со своим языком, дешёвыми московскими понтами, итальянскими шмотками и лёгкой презрительностью скучающего, млять, интеллигентишки», — очень хотелось ответить Виктории, но вместо этого, ещё раз окинув взглядом окружающих и убедившись, что ничего лучше всё равно нет, она мило улыбнулас.
— Дай угадаю, ты, наверное, болтаешь как на родном, иначе бы не спросил, — хоть как-то подначить выскочку.
— Есть такое дело, — безуспешно попытался не смутиться полиглот. — Но у тебя ещё всё впереди. Был бы хороший преподаватель, — за красноречивым многоточием пытаемся скрыть собственную бестолковость.
— С этим у нас беда, — последовал усталый ответ. «Что-то уж очень нудный попался кавалер, нашёл о чём с девушкой в клубе поболтать. Отчего-то именно тупые до крайности, как оказывается впоследствии, мужики первым делом стремятся подчеркнуть свою исключительную образованность. Странноватые комплексы: рядом с тобой сидит красивая баба, а ты давай гнуть про эрудицию, с тем намёком, что мне, мол, интересны умные женщины. Да помани я тебя сегодня перспективой раздвинуть ноги, ты все свои дипломы забудешь, хоть бы и доктор наук. В библиотеку шёл бы тогда девочек клеить, придурок, — она уже жалела, что согласилась познакомиться, но раз уж потратила вечер на этого недоумка, следовало, как минимум, выяснить, на чём он передвигается и уже тогда решить окончательно. - Жаль, конечно, что такой мудак. Внешне ничего и прикинут со вкусом, одна обувь чего стоит. Не дай ведь бог, если жизнь так сложится, что придётся с чем-то вроде него спать, это же какой меркантильной нужно быть, чтобы вот под такого, — она едва заметно поморщилась, представив себе картину бесчеловечного надругательства, — и добровольно лечь. Ну, на хрен, мама права, лучше быть минимально, но зато уверенно независимой. Как старшая, которая давно в Москве и крутит такими вот уродиками на все сто: еще год-другой и квартирку недалеко от центра прикупит, ушлая стерва. Нет, не могу, тут нужно действовать с грубой практичностью, смотря по тому, из кого больше вытянешь, а когда нужно, то и с подобным вот Колюней… ужас. Нет, пока точно не могу», — и, снова улыбнувшись, на этот раз как можно более многообещающе, томным голосом добавила, — Расскажи лучше о себе, мне кажется, ты интересная личность.
— Приятно слышать, — Николай, как всякий порядочный мужчина, от удачного комплимента таял будто неопытная студентка-первокурсница. — Хотя рассказывать, по большей части, и нечего, — скромно добавил он, готовясь к привычно хвастливому повествованию о себе любимом, да и есть ли что-то зазорное в том, чтобы не слишком навязчиво выложить понравившейся девушке несколько полезных фактов, могущих приятно её поразить. — Столичный прохиндей, небольшой, но стабильный бизнес, который, к тому же, не требует перманентного присутствия в офисе, куча свободного времени, бездарно растрачиваемого в путешествиях, размышлениях и прочих удовольствиях. Не женат, а точнее и вовсе свободен как ветер: перекати-поле без корней и сильных пристрастий, только одни привычки и остались, да и те не вредные. Исключительно скучный, предсказуемый тип, быть может, не так распространённый как лет, эдак, сто назад, но вполне, тем не менее, типичный. Хороший собеседник и партнёр по наслаждениям, но плохой спутник в жизни. Немного идеалист, немного эгоист, но ничего сколько-нибудь яркого как в характере, так и в облике. Одним словом, экземпляр на редкость бесцветный и сам по себе малопривлекательный, но некоторые, знаете ли, детали, всё же обуславливают не совершенную бесперспективность нашего диалога. Недостаток романтики легко компенсируется, к примеру, чудесным городом Римом на излёте октября, где есть всё — от затаившейся во всяком переулке вечности до потрясающей кухни и великолепных магазинов. Оттенить меланхолию хорошо помогает Ибица под занавес сезона, согреть в холодную январскую ночь — тепло Сиамского залива на живописном острове в Таиланде, — и за минуту до того не предполагая, что выдаст новой знакомой столь нелестную характеристику собственной персоны, он вдруг замолчал, всерьёз озадаченный тем, что же всё-таки заставило его столь резко о себе отозваться. Нечто бессознательное, когда соображаешь каким-то верхним мышлением, по аналогии с чутьём, требовало от него бежать: сейчас, сию минуту, бежать не оглядываясь.
— А сам, без посторонней помощи, никак? — улыбнувшись уже искренне, вывела его из задумчивости Вика.
— Нет. Слишком для этого слаб. Я ведь очень слабый, знаешь, — он плохо соображал, что говорит и делает, но отчего-то знал, что остановиться уже не сможет, — страшное это дело — оставаться сильным, когда хочется быть слабым. Или хотя бы иногда побыть. И даже если никогда не захочется вовсе — сознание возможности этого вернёт рассудок, — пустым остекленевшим взглядом глядя на неё, он продолжал. — Мы все живём образами, иллюзиями, и первейшая иллюзия — это ты сам. Никто, — говорил он уже полушёпотом, перегнувшись через стол, — никто же не знает, кто он есть на самом деле. Характер, симпатии, приоритеты — все не наши, навязанные. Я, может, и хочу быть решительным и смелым, обнять тебя и впиться грубым страстным поцелуем в губы, но нельзя: приличия, условности и прочая ахинея. Приветствуется деликатность и последовательность, умение слушать, видеть в тебе собеседника, а то и вовсе личность. А всё, что я хочу, по правде говоря, видеть, это, пристроившись сзади, твою задранную юбку, и каждый, понимаешь, каждый только этого и хочет. Здесь и в этом наряде ты других эмоций не вызываешь, а тогда к чему эти убогие заигрывания. Мы как на базаре: поворачиваем товар лучшей стороной, описываем достоинства, набиваем себе цену. Вот уж где действительно торг более чем уместен. А не хотите ли принять во внимание, что я вполне себе щедрый, почитай, что молодой небедный подтянутый мужчина. Вот так, покручусь слегка вокруг, зацените фасончик: Италия, вашу мать, не какой-то там second hand за углом. Отвратительно и пошло, да к тому же банально до тошноты, а ведь тут, ни много ни мало, законы мироздания, история человечества на этот стержень нанизана, прогресс, будущее. «Жёлтые штаны — два раза ку» — вот и вся наша сущность теперь.
— Ты чего принял, Коля? — осторожно уточнила заботливая compagnon.
— Два чайника зелёного чая и кальян. Персик, апельсин и немного мяты — я про табак. Больше, как ни странно, ничего. Я пойму, если ты сейчас деликатно раскланяешься, сам бы на твоём месте давно сделал ноги, не ровен час ведь и кусаться начнёт.
— Поверь мне, бывает и хуже, — ей вдруг слегка даже понравился этот беззлобный дурик, было в нём что-то детское, непосредственное, как в любимом племяннике, да к тому же Рим, Ибица… — А в Нью-Йорке ты не бывал?
— Было дело. Впечатления, признаться, не очень. Хотя, скорее, по причине завышенных ожиданий. С детства отовсюду твердят, что прямо чудо-планета какая-то сия Америка, рай на грешной Земле, средоточие бесчисленных возможностей, свобода, демократия, воздух чуть ли не слаще там у них. На деле весь этот надуманный восторг приводит к разочарованию: тебе говорили, что побываешь на Луне, а оказался обычный парк аттракционов. И очень, очень страшные бабы. Зачем вообще нужна такая инфраструктура, если глаз положить не на кого. По-моему, лучше в зачуханной коммуналке совкового государства, но когда дома тебя ждёт красавица-жена: стакан водяры жахнул, и нищий угол превращается в манящий островок уюта и тепла, а рядом, не надо забывать, любимая и, что не менее важно, желанная. В такие десять квадратных метров будет тянуть с работы куда больше, чем в шикарный особняк с кикиморой.
— А я вот всё равно мечтаю побывать.
— Так побываешь, большое дело. Только предпочтительнее сразу, первым делом, не посещая предварительно Европу, чтобы эффект не смазался, — вдохновлённый смелостью юной дамы, не испугавшейся предшествовавшей тирады, Николай продолжал говорить без умолку. — И отчего только мужчины так любят давать советы; так, видно, утверждают своё превосходство, как ты полагаешь?
— Не думаю. Скорее лишний повод рассказать о себе.
— Однако с тобой расслабляться нельзя, проницательность сродни рентгеновским лучам. Раз уж меня разоблачили, о чём тебе ещё поведать?
— Расскажи, как ты любил, — в её глазах отчётливо читался вызов: мол, трындеть о мироздании всякий сможет, а вот не угодно ли поковыряться чуточку в наболевшем.
— Идёт, — отчего-то даже охотно согласился он. — Но ты следующая.
Говорить о таком откровенно, что раздеться догола перед толпой: в принципе нет ничего проще, но редко кто отваживается. Умеренные смельчаки предпочитают компромисс: в тёплую погоду, без риска простудиться, оголяются до трусов, являя на обозрение страждущей публики скрытые под элегантной рубашкой сутулые плечи и дряблый живот, но окончательно древнегреческим атлетам всё же не уподобляются. Николай был как раз из их числа: придав лицу выражение сосредоточенной, фатальной почти серьёзности — так как он один понимал сию замысловатую игру вазомоторов, начал издалека, чуть только не от сотворения мира, инстинктивно растягивая преамбулу.
«Итак, он был старше её… То есть старше, конечно, была она, а я был молод и зелен, но при этом наглый до чрезвычайности: данное полезное качество, хотя и потрёпанное годами, к счастью, исправно служит мне до сих пор. Взбалмошная дура, но, знаешь, она была шикарная женщина. Тут дело не только в манерах, поведении, одежде, хотя выглядела она всегда потрясающе, здесь нечто другое. Если у тебя в руках бриллиант чистой воды, а опытный ювелир утверждает, что это подделка, то и смотришь ты на него как на дешёвое стеклышко. Так вот она эту ценность понимала, чувствовала, а, скорее, знала за собой исключительную силу, живое воплощение красоты, и никакой Роттердамский еврей не смог бы её переубедить. Осанка, походка, взгляд, где только этому научилась: обычная девочка, повзрослевшая в начале девяностых, — время, когда деньги ещё были порядочной редкостью на просторах любимой Родины и не сыпались как из мешка на всякую симпатичную головку. После череды породистых ухажёров, как это почти всегда бывает, затесалось в когорту счастливцев полнейшее ничтожество, прельстившее её тем, на что падки, наверное, и обитательницы пантеона римских богов: стабильность, домашний очаг и брезжащая далеко впереди, подобно рассвету новой жизни, долгожданная семейственность. Поиздевался он над ней изрядно, пока то ли не наигрался, то ли, что более вероятно, безумно любившая его Яна, так вот неожиданно звали даму моего сердца, доперла, что её банально используют и всячески имеют под этой открыткой из светлого будущего. Тут на авансцену вышел я: прыщавый, безденежный, но молчаливый и вроде как даже не по годам взрослый. И пошла плясать губерния. Пристроили меня, ясное дело, чтобы того, оставленного, помучить да себя поразвлечь без особых последствий. Но мне-то грех жаловаться: секс за гранью воображения девятнадцатилетнего пацана, феерия, а много ли ещё подростку надо. Опыт сильных чувств у меня на тот момент был только один, успешно завершившийся вместе с летними каникулами, так что подвоха никакого предвидеть не мог. Месяца два продолжалось моё невинное увлечение, пока не садануло с оттягом по темечку. Стал приставать: хоть соври, но скажи, что любишь, умираю же, блин, совсем. Просидел всю ночь на кухне, охваченный таким отчаянием, что и до сих пор вспомнить жутко, всплакнул над поруганной страстью чистого юного сердца и кое-как с рассветом уснул. Надо сказать, что утром полегчало существенно, я, кстати, с тех пор решительно сделался жаворонком, так поразил меня тогда контраст чудовищной безнадёги и жизнеутверждающего звона будильника. Нравится-не нравится, а надо продолжать жить. Опять же работа, учёба, тут захочешь — о горе не вспомнишь: страдать вроде и некогда.
И всё-таки она была неподражаема. Раз встречал её чартер из Турции, задержавшийся на шестнадцать часов: почти сутки на чемоданах в аэропорту, перелёт, толкотня московской подземки. Даже в душ ей не дал сходить. Я хотел её такую — пропахшую дорогой, потом, ожиданием и тоской, потому что она всегда оставалась шикарной. Никогда не забуду эти тонкие, вечно готовые к ухмылке губы, манящие и отталкивающие одновременно. Как, целуя их, каждый раз думал: неужели женщина — это так много? Испортил, естественно, всё сам. Максималист. Юности всегда и всего мало. Обвинял её, не в силах признаться в собственных комплексах. Есть такая стадия, когда страсть перехлёстывает через край, будто кровь горлом идёт, и тут уж финал неизменно трагический. К моменту окончательного расставания мы любили друг друга до совершенного безумия, но оставаться вместе оказалось невозможным: слишком много накопилось смердящего прошлого, оторваться от которого ни она, ни я так и не смогли. Такой банальный финал банальной истории. Со стороны счастье всегда смотрится глупо. C'est tout, как говорят французы, твоя очередь».
Событиям свойственно развиваться. Покуда Николай развлекался влюблённостью, группа идеологически подкованных бойцов агрессивной лжехристианской секты привлекла-таки внимание хранителей покоя власти, сиречь областного УФСБ. Дел, крупных, резонансных, богатых досрочными звёздами и хлебными назначениями в заштатной проезжей глухомани не было уже много лет, и руководство службы было радо озадачиться хоть чем-нибудь. Обстановка в регионе оставалась в целом спокойной, главными ОПГ традиционно были коллеги из смежных ведомств, этническая преступность узким горлом массивной пирамиды давно упиралась в ответственных кураторов, даже наркотрафик — и тот шёл по большей части транзитом, почти не оседая на руках у полунищей молодёжи. С одной стороны — красота, никаких претензий и недовольства со стороны федерального центра, с другой — на фоне тотального спокойствия закономерно отказывались расти показатели раскрываемости, и в последние год-два дело начало всерьёз попахивать решительными оргвыводами. Как ни крути, а приходилось действовать решительно. Местное начальство, благо ещё советской закалки, отсутствием воображения не страдало, а потому быстро обозначило четыре направления искоренения локальных очагов напряжённости.
1. Радикальная оппозиция. Тут, если грамотно подойти, можно и в генерал-полковники выйти, главное, чтобы процесс изначально был контролируемый. На роль несогласного быстро подыскали отставного проворовавшегося депутата, сочинили ему программу, организовали спонсоров и в один прекрасный день накрыли в квартире лидера целую шайку националистов-патриотов, вооружённую и готовую к действию. Рядовым бойцам впаяли со всей строгостью закона о противодействии терроризму, а непосредственно идеолог отделался условным, как лично ни в чём не участвовавший и почитай только уж совсем не пострадавший. Упустили только одно: у Москвы уже шкафы ломились от подобного рода отчётов о спасении отечества в отдельно взятом регионе, и поскольку дай им ход — картина по стране выходила совсем удручающая, было решено похвальное рвение официально незначительно поощрить, негласно при этом намекнув на неполное служебное. Внутриполитическая ситуация взяла курс на послабление, разрешались митинги, прощались недовольные и даже выпускались непримиримейшие, так что и бывалые комитетчики временами оказывались не в тренде. Срочно организованное межрегиональное суперзакрытое антитеррористическое совещание, при этом максимально освещённое в СМИ, ситуации не спасло, зря только спонсоры пострадали.
2. Финансовое мошенничество. Состряпали дело об очередной пирамиде, собрали заявления обманутых дольщиков, для пущей важности пустили сюжет по местным новостям — и снова сели в лужу. Федералы только поморщились; тоже мне материал — два вчерашних студента и рыдающие под камеру пенсионерки. «Колхозникам своим эту лажу втюхивайте», — запахло служебной проверкой. Штука пренеприятнейшая, никакой ревизор не сравнится, потому как традиционно приезжает уже с готовым решением об «уд» или «неуд», и в последнем случае от верхушки соответствующей госструктуры остаются лишь рожки да ножки.
3. Этника. Кое-как срослось: по выданным разнарядкам лидеры диаспор с грехом пополам насобирали сотню козлов отпущения, соответствующей гидре отрубили зловонную башку, отчитались и ладно.
Вот тут-то и предложил один неглупый молодой опер отойти от привычных штампов и удивить пресыщенных москвичей чем-нибудь очевидно новеньким, чего в столице и не едали. И то правда: непримиримый мессия, склоняющий несчастных к суициду посредством самосожжения, да к тому же, ежели получше присмотреться, ещё и призывающий к насильственной смене власти и построению теократического государства с абсолютной властью самопровозглашенного наместника, сына или ещё какого ближайшего родственника самого что ни на есть Создателя. Чем не Новый раскол! Наклёвывалась чуть только не совместная операция с РПЦ, благодарность епархии, молебны во здравие спасителей веры и прочие межведомственные радости. Формат оригинальный: пока недалёкие соседи бегают за идеологическими выродками, мы тут заботимся о душе, зрим в корень, попутно на этом же корню искореняя ересь и прочую скверну. На радостях даже придумали гимн бывших ослеплённых вредоносным учением, где припевом под узнаваемый попсовый мотив значилось: «Сдохни эта грязь во мне», но в последний момент отказались: во всём нужна мера. Поскольку три первые операции прошли далеко не идеально, в данном случае решено было, навалившись всем миром, добиться требуемого результата. Идеальным представлялся вариант для начала взять под крыло начинающих фанатиков, а затем уже, тщательно выдрессированных, направить в нужное русло: кто знает, может, в этой взбесившейся Москве и по религиозной части объявят оттепель. Всё же не НКО какие-нибудь, а сознательные верующие граждане, малость только что оступившиеся — неровен час, скажут пожурить и дать зелёный свет, у центра нынче совсем крыша поехала.
Начальник управления, мужик уже в летах, изрядно поседевший на службе родине, по совести не прочь был и совсем отойти от дел, тем более что текущую генеральную линию совершенно не разделял. Человек масштабный, он считал возможным два варианта развития событий: либо закрутить уж гайки совсем, надавав посредством многочисленных органов по темечку зарвавшимся лидерам оппозиции, либо наоборот, махнуть рукой на недоделков и пусть себе кричат на митингах, что вздумается. А всяческие заигрывания, ужимки и прыжки только вносили сумятицу в политику регионалов. Одно дело держать нос по ветру, наблюдая из кабинета Моховую с Ильинкой, и совсем другое — путаться в хитросплетениях кремлёвского царедворства, глядя, скажем, на обмельчавший Иртыш. Когда область у тебя приграничная, под боком Китай да мнимо дружественный сосед по коммуналке СНГ, голова болит от массовой нелегальной миграции, так что уже и на капустных полях дети поднебесной корячатся, и всё это, к тому же, под соусом внешней политики — удел-то на самом острие то ли экономической экспансии, то ли ещё какой неспокойной хреновины. Время ушло, и генерал чувствовал, что ему пора уходить тоже, ломаться в очередной раз на радость конъюнктуре не хотелось, а потому требовался хороший прощальный выход, поклон требовательной публике, чтобы с тем и на покой, удить на Волге рыбу да просвещать внуков. Сказать легко, но сделать-то куда сложнее.
«Кадры решают всё», — сказал ещё усатый батька, но персонал как назло подобрался не ахти. Оно и понятно: делать-то по сути нечего, на защите диктатуры пролетариата уже не постоишь, народ обленился да и не голодный — в криминал особо не лезет, знай себе следи, чтобы сограждане из Северного Кавказа не больно чудили, вот и вся, по сути, оперативная работа. От терактов бог миловал, губер сидел адекватный и вполне себе покладистый, поляна давно и справедливо поделена — ну как тут не одряхлеть некогда стальным мышцам рыцарей без страха и упрёка. К тому же пошло расти второе поколение слуг народа, собственные детишки оказывались все как один неимоверно талантливые, в тридцать с небольшим уже имели привычку сидеть на должностях не ниже старшего инспектора по особым поручениям и носить погоны подполковников. «Одна сплошная протекция, будь оно неладно», — ругался временами шеф, тем более что своего пришлось отдать в депутаты, дабы стремительный взлёт отпрыска в папином ведомстве не раздражал высоких покровителей.
Вообще он лично ничего против компании деревенских помешанных не имел по объективным причинам: на всех высокопоставленных попов имелся значительный материал, который мало делал чести божьим людям — на их фоне и всякий оборзевший от власти пацан-помощник районного прокурора смотрелся эдаким невинным агнцем, далёким от пожирающих душу страстей. Глава епархии и вовсе почитал себя лицом неприкосновенным, о чём не преминул сообщить лично министру областных внутренних дел, когда тот аккуратно пожурил его за трёхэтажный особняк с лифтом в центре города. По совести говоря, доблестный чекист с куда большим удовольствием воткнул бы шило в мягкое место официальной церкви, чем разогнал беснующихся сектантов, и именно эту операцию надеялся втайне провернуть. Он так и остался советским человеком, и ладанная вонь против воли вызывала в нём тошноту. Убеждённый атеист, что неудивительно, учитывая, сколько лишней сермяжной правды пришлось ему по долгу службы узнать об опиуме для народа и его ревностных служителях, Пал Палыч хорошо понимал, отчего кому-то охотнее верится в чудаковатых спасителей, нежели сертифицированных пастырей непослушного стада. Уж больно много дерьма и всё чаще не слишком надёжно было спрятано в подсобках за алтарем. Однажды, ещё на заре демократии, ему, тогда ещё капитану, пришлось делить купе с одним таким батюшкой, любителем выпить без меры, обмочиться в штаны и подомогаться изрядно потрёпанной проводницы. Наутро он спросил у последней, как, учитывая обстоятельства вечера накануне, быть с крестиком на шее верующей, на что та с истинно христианским апломбом гордо констатировала: «Все же люди, что ж ему, бедняге, и не выпить теперь. Бывает и хуже». Вера её от происшествия не пошатнулась нисколько, ибо таковой не было и в помине. Существовал в мозгу сорокалетней бабы набор устоявшихся принципов, один из которых ещё ребенком повесила ей на шею глубоко несчастная мать, надеясь, что кусок серебра убережёт любимое дитё от мужа-алкоголика, побоев, несправедливостей всех мастей, венерических заболеваний, нежелательных беременностей и преждевременного старения — всего того, что пришлось со временем испить наивной селянке из горькой чаши городской действительности.
Ещё не вникнув во все тонкости спланированной операции, товарищ генерал уже немного сочувствовал бедняге схимнику, уготовленному подведомственной структурой на заклание во имя желанных показателей. По мере приближения окончательного, итогового возраста, он заметно слабел и делался чуточку даже сентиментальным, а потому дал себе слово подумать над тем, как избавить оступившихся от совсем уж фатальных сроков, раздуть пламя костра инквизиции со всем жаром, на деле тихонечко пришив еретикам какую-нибудь ерундовую трёху. Соблазнительная же мысль дать хорошего пинка Главному …барю, как он, по аналогии с аббревиатурой Главы Епархии, именовал потерявшего чувство всякой меры поклонника не совсем законной клубнички, была предусмотрительно законсервирована непосредственно до окончания оперативно-следственных мероприятий, когда станет ясно, в каком направлении сподручнее двигаться. Чтобы накрутить хвост попам, мало оказывалось привычных доказательств, требовался компромат посерьёзнее, и группа идейных христиан, предпочитающая оголтелое сектантство служению развращённой донельзя церкви, тянула на хороший аргумент в борьбе с произволом зарвавшихся подрясников. Он сам любил тот непременный трепет, а часто и животный страх, что внушала окружающим его могущественная персона, но искренне полагал то заслуженной наградой за отданные конторе лучшие, точнее все без исключения годы. Однако непомерное богатство как результат госслужбы всё-таки почитал непростительным излишеством, и за свою карьеру отправил на лесоповал не одного хапугу, всякий раз доводя дело до конца, часто вопреки неожиданной мягкости судей и близорукости прокуроров, давая и тем, и другим понять, что на вверенной ему земле совершенного бардака уж точно не допустит. Коллеги из силовых ведомств закономерно недолюбливали Палыча за излишнюю, подчас и вовсе оголтелую, принципиальность, вредившую делу и мешавшую бизнесу, но открыто протестовать по очевидным причинам не осмеливались: всем было хорошо известно, в каком году посчастливилось местному Дзержинскому закончить Ленинградский Университет. И хотя слухи эти были явно преувеличенными, дальновидный гэбист не спешил разуверять окружающих в наличии давних, со времён студенческой незабвенной скамьи, чуть только не совсем уж приятельских отношений с бессменным главой государства российского. На вопрос же наиболее смелых, почему в таком случае не пошёл выше, уклончиво отвечал, что привык, никогда не бредил головокружительной карьерой и иметь всякий день возможность порыбачить в Волге, сидя на лавке у забора своего дома, полагает куда более значительным достижением, нежели все Куршевели, Ниццы и прочие Баден-Бадены вместе взятые. Со временем он с удивлением осознал, что говорил в таких случаях чистую правду.
Назначено было ответственное лицо, поскольку, как говаривал Бисмарк, хотя вообще фашистов как всякий отечественный генерал он недолюбливал, за каждое дело должен отвечать кто-то один. В том смысле, что по башке получать, а ещё лучше — при случае данного полезного органа совсем лишиться. Слегка, конечно, мешал гуманизм и прочая новомодная мягкотелость, но лично он в своём хозяйстве имел необходимые рычаги, чтобы приговорить виновного к смертной казни через пикник тёмным вечером на природе, то бишь в глухом пригородном лесу. По давней ведомственной традиции, головную боль поручили тому самому мудозвону, который громче всех орал про новаторский подход в деле посильного развлечения федерального центра, то есть непосредственно автору идее о распятии лжепророка. Парняга был из молодых да ранних, как шеф брезгливо именовал ближайших родственников влиятельных аппаратчиков, и приходился любимым племянником бездетному дяде-полковнику из смежной структуры, тоже, кстати, неглупому мужику. Майор в двадцать девять, получивший досрочное повышение за командировку в район боевых действий, причём вроде как даже нюхнувший там малёха пороху, а не отсидевшийся на аэродроме при штабе, приятно контрастировал с сослуживцами выправкой, здоровым цветом лица и цепким, незамутненным излишествами взглядом. Оставалось только удивляться, по какой такой нелепой случайности не замечен оказался сей ценный кадр гораздо раньше. «Впрочем, поглядим ещё, каков будет в работе. Подтянутой жопой вилять в его возрасте много ума не надо», — прервал очередной порыв сентиментальности расчувствовавшийся генерал и вкратце изложил суть задачи, опуская, естественно, до поры, далеко идущие планы. Внедриться в бандгруппу, точнее, ну её в болото эту конспирацию, не уголовники же, познакомиться с главарем, или кто он у них, озвучить некий опасливый интерес сильных мира сего к означенной деятельности и предложить для начала в дальнейшем согласовывать действия с охранителями порядка. «Без нажима, по-дружески так, намекни, что лучше с нами, чем ждать, когда прокурорские очухаются: у этих, сам знаешь, кругозора и видения ситуации ноль, всех посадить и дело в архив сдать — вот предел ихней фантазии. А мы и с помещением можем помочь, и дать знать кому надо, чтобы не трогали, а просим самую малость: не лезть в бутылку, да с нами иногда советоваться. Так вот и говори — советоваться. Не хватало ещё, чтобы сдуру все разом себя подпалили, сам же докладывал, что идейные. В общем, не мне тебя учить», — добавил универсальную присказку делегирования любимый руководитель, намекая, что ЦУ здесь не отделаться, придЁтся чуток и личной, как говорится, собственной головой покумекать. Виктор, так звали автора проекта разработки сектантов, коротко ответил: «Сделаем, товарищ генерал», взял для пущей убедительности под козырёк и с разрешения старшего удалился.
Молодой ухватистый майор и правда был неглуп. Сердобольная мамаша даже имя ему выбрала, прельстившись древнегреческим «победитель», и без устали всё детство твердила отпрыску, что с нетерпением ждёт от него соответствующих успехов: в учёбе, спорте, карьере, работе, жизни вообще — да где придётся, иначе зачем, спрашивается, родительница столько тужилась. Благодарный сын, однако, чаще встречал на жизненном пути спившихся Витьков, от трудовика до соседа по лестничной клетке, нежели покорителей вершин всех мастей, но мама давила отчаянно, и пришлось-таки покориться. Отец в списке ближайших родственников не значился, но сию полезную функцию вполне успешно взял на себя вышеуказанный дядя по материнской линии, пригрел молодого, чуть холеричного орлёнка и, за неимением собственных наследников, принялся учить летать. «Народ любит кулак, — внушал тринадцатилетнему юноше Антон Семеныч. — И чтобы яйца были на месте. Они тебе, пацану, только кажется, что даны за ради баб, но как четвертак разменяешь, поймёшь, что к чему. Ну, а ежели не поймёшь, — прибавлял деликатный педагог, — на хер ты мне такой не сдался: хватайся за сиську и айда на завод вкалывать». Маленький Витя, год за годом наблюдая, как растёт дядино благосостояние, сделал к окончанию школы первое основательное наблюдение. «Труд — удел недалёких», — однажды высказал он подвыпившему добродушно настроенному покровителю, в результате поимев зачисление в профильный вуз, крепкое рукопожатие и обещание «железно» вывести достойнейшего представителя древней фамилии Драгиных «непосредственно в люди».
Повзрослевший Виктор, по правде говоря, превосходством не грезил, но, наблюдая по большей части недалёких сверстников из блатной английской школы, решил, что было бы как минимум странно дать таким возможность командовать им, а не наоборот. Со временем это эволюционировало до закономерного: «И не больно-таки хочется, но кроме меня, по совести, больше некому», — жизненный императив помощнее привитого с детства пренебрежения к вверенным холопам наследника императорского престола, ибо не оставляет иного выбора, кроме как без устали грести под себя власть. В результате многообещающий курсант моральной поддержки волосатой лапы не стеснялся, но при том, искренне полагая невозможным бездельничая почивать на лаврах, учился с остервенением и выпустился лучшим на курсе. Дядя блаженствовал и на волне почти отцовской эйфории развил такую бурную деятельность, что племянник загремел в нужную «контору» и уже через полгода козырял в погонах старлея. Тут он впервые по-настоящему огляделся. Романтика прибыльной службы родине быстро растаяла от непосредственного контакта с недалёкими коллегами, разговоров о бабах и многочисленных хворях, причём «офицеры», не стесняясь, обсуждали и визиты к проктологу, священную войну с геморроем, прыщи на мошонке и далее по внушительному списку, от одного воспоминания о котором у деликатного новичка надолго портился аппетит.
Зам. по работе с личным составом, казалось, и вовсе не подозревал о существовании какой-либо меры. Делился с сослуживцами всем, раздавал советы, как и куда лучше вставлять, попутно с интересом выслушивая комментарии подкованных собеседников, регулярно зачитывал вслух наиболее красочные выдержки из медицинской карты, на ведомственных ресторанных посиделках неизменно блевал, в лучшем случае под стол, неоднократно пытался исподтишка помочиться на единственную женщину в отделе, полагая, что таким образом легче всего склонить понравившуюся даму к оральному сексу, матерился нещадно, сморкался громогласно и, в довершение всего, любые, чаще пугающие изменения в консистенции собственного кала, делал достоянием широкой общественности непосредственно по обнаружению оных. Он вообще считал дерьмо «первейшим диагностом», удивляя окружающих знанием столь откровенно специфического и к тому же вопиюще не ругательного слова. Юный опер, безусловно, и не рассчитывал всерьёз на честь мундира, но всё же представлял себе дело иначе, ожидая увидеть, в худшем случае, поголовных стяжателей, но уж никак не клуб любителей заложить за воротник — по поводу и без. К алкоголю он был в принципе равнодушен, благо мудрый наставник не забыл осветить для него и этот аспект: «Бутылка звёздам не товарищ», — и очередная истина навсегда осела в юной восприимчивой голове. Через три года, получив по звонку капитана, перспективный сотрудник выпросил у начальства командировку на Кавказ, вздохнул с облегчением и отправился набираться боевого опыта, чтобы снова наступить на грабли не окончательно ещё изжитого чуть романтического представления о действительности. Кровавая мясорубка вялотекущей КТО оказалась сумбурной, редко предсказуемой, но часто пьяной беготнёй вооруженных людей друг за другом. Местные оперативники приторговывали не какой-то там плохо осязаемой родиной, а вполне конкретной информацией о дислокации и передвижении войск, охотно помогая непримиримым борцам ислама отрабатывать щедрые пожертвования старших арабских братьев. Контрактники соперничали в зверствах с террористами, власть пилила бюджеты, а бессменный русский Ваня-рядовой исправно расхлёбывал всю эту замысловатую политику, затыкая послушной грудью дыры в отчётах обоих противоборствующих сторон. Чуть поморщившись, молодой оперативник всё же решил не отбиваться от коллектива, тем более что случаи исчезновения «неправильных» людей давно перестали кого-либо удивлять, и разве что совсем в открытую не торговал солдатами, в остальном подражая коллегам-ветеранам. Логика у него была простая: если кто-то такой дурак, что позволяет вести себя на убой, то его это не касается. Лично он полагал разумным и вполне оправданным на месте обречённого пушечного мяса разрядить рожок в спину проворовавшемуся комбату, вместо того чтобы покорно плестись на заклание, а если боязнь трибунала для кого страшнее смерти, то пусть идёт и умирает. Откровенно надуманно, но как-то всё же примиряло с остатками совести, которую, как хорошо известно всякому чекисту, иметь на службе есть непозволительная роскошь.
Вернувшись через полгода в родную область, он заработал весьма полезную в его обстоятельствах репутацию особняка. Молчаливого странноватого типа, не брезгующего инициативой, даже когда последняя заставляет рисковать «непосредственно личной жопой и непосредственно в прямом смысле», — как отозвался о нём подпол-кадровик. К тому времени удачно подоспело и новое поколение вчерашних курсантов, а старое, по большей части за пьянку на рабочем месте, в полном почти составе отправлено на вольные хлеба — свеженазначенный начальник управления плевать хотел на выслугу лет, мольбы и просьбы, наводя порядок, а вместе с ним и ужас железной и впрямь «феликсовской» рукой. В расход шли и правые, и виноватые, увольняли без пенсии целыми сменами, если кому-то приходило в голову не вовремя отпраздновать юбилей, рождение сына или ещё какое радостное событие. Так, ещё не достигнув тридцати, Виктор из зелёного молодняка превратился в заслуженного старожила, непьющего перспективного сотрудника, по праздникам щеголявшего значком «участник боевых действий» что в глазах «безусых» новичков тянуло почитай на звезду Героя. В образе его появилось нечто устало-рефлексивное, а загорелое на южном солнце лицо вдруг начало привлекать всестороннее внимание женского пола.
Так пришло время собирать камни, то бишь хотя и не стричь в полном смысле, но уже чуточку подстригать бабло: майор с незапятнанной репутацией, однофамилец известного дяди. Решает вопросы, одним словом. То ли КГБ в своё время нагнало страху на местное население, то ли суверенная демократия приучила народ побаиваться людей с магическим удостоверением, но оказалось, что в большинстве случаев одного неофициального звонка было достаточно, чтобы повернуть любой поток до реки времени включительно в другую, хотя бы и вовсе противоположную, сторону. Руководитель администрации губернатора и тот трепетал перед всяким конторским чином выше капитана, а остальные и подавно. Временами попадались, конечно, опытные: настаивали на личной беседе, уважительно приподнимали брови, глядя в удостоверение, показательно трепетали, но, когда доходило до дела, улыбались понимающе, напускали дыму и в целом отнекивались. Неудобство очевидное: контора вроде как отвечает за всё, но в то же время своей личной, кроме борьбы с не больно-таки хлебным терроризмом, сферы деятельности не имеет. В этом смысле любой гаишник, прокурорский или фмсник куда как приятнее устроились: на их стороне закон, поддержка административного ресурса, силовые подразделения, а у главных охранителей режима, кроме возможности стращать, на поверку рычагов никаких. Конечно, злопамятные, конечно, могут при случае кому хочешь козью морду состроить, вот только последнее, как верно заметил мудрый дядя, — «экономически бестолковая затея»: не станешь из-за каждого строптивого коммерса волну поднимать, себе дороже. Так что сколько ни пытались находчивые ребята из экономического отдела взять за жабры областные госбанки, выдававшие бесчисленные кредиты на строительство в масштабах президента Рузвельта, не усматривал никто состава преступления в молниеносном перечислении денег для возведения четырнадцатиэтажного бизнес-центра в райцентре с населением в неполные сорок тысяч человек. Москва, известно дело, слезам не верит, зато умеет «кому следует» вовремя позвонить.
И наступил золотой век майора госбезопасности — умелого, завидной выдержки молодого цветущего мужчины, умевшего, как говорится, и службу служить, и себя не забывать. Тренированное с детства эго не стремилось к дорогим иномаркам, швейцарским часам да итальянским костюмам. Всем тем известным прелестям, что вызывают завистливый интерес у страждущих всех мастей, потому как, вопреки распространённому мнению, на каждую зарвавшуюся государственную старуху всегда может при желании найтись подходящая случаю статья, чаще такая, что и врагу не пожелаешь: какая уж тут, к чертям, проруха. Чуждый показухе Виктор разумно предпочитал тихую, спокойную власть серого кардинала приходящей удали отважного рубаки. В клубах и ресторанах вёл себя тихо, по счёту неизменно платил, хотя кроме пары чашек кофе да бутерброда с сёмгой там редко что значилось — следствие досадной забывчивости официантов. Удостоверением в конфликтных ситуациях не размахивал, предпочитая апеллировать к охране и вообще любил, чтобы за исключением хозяина заведения о его скромном профессиональном статусе имело представление как можно меньшее число людей. «Хорошее, видимо, получил воспитание», — умилялись знакомые, которые, и подержав минуту в руках чужую «ксиву», наполнялись такой беспримерной властностью, что с лихвой хватило бы на Хуфу, Луи Четырнадцатого и начальника паспортного стола времён СССР вместе взятых.
Однако случались и потери, куда же без них. Союз по любви не удался, поскольку на брате возлюбленной болталась неснятая судимость: такой родственник и по сей день «в органах» — несмываемое пятно в анкете, а значит, и карьера по боку. Гражданский брак воспитанную в пуританской семье юную деву не устроил, и в результате красавица-подруга выскочила за какого-то настойчивого водителя цементовоза, без промедления родила, превратившись из сексуальной фантазии в кладбище разбитых надежд. Он временами, по старой памяти, виделся с ней, но больше с целью выпить — самую малость, убеждённому трезвеннику много ли нужно, чтобы ненадолго закосеть, поностальгировать всласть да изредка всё-таки уложить в постель. От былого задора не осталось и следа, равно как и от груди, приятной тесноты и иных соблазнительных достоинств молодого незатасканного тела. Таким весьма тривиальным образом античный победитель впервые на практике убедился, что в жизни случаются обстоятельства сильнее даже его самого. Открытие далеко не из приятных, особенно если учесть, что до тех пор судьба, по большей части в лице волшебника-дяди, исключительно благоволила начинающему покорителю вертикалей всех мастей. Далее — общее ощущение чего-то недосказанного, будто что-то важное, кто знает, может, самое важное, проходит мимо тебя.
При всём уважении к влиятельному покровителю Виктор умел подмечать детали, без чего невозможно по-настоящему видеть. Антон Семенович, безусловно, достиг на областном уровне исключительных высот, имел авторитет почти непререкаемый, порядочную собственность на матери и тёще, но… дальше охоты и рыбалки интересы его не распространялись. Время от времени, как водится, не обходилось и без национальной забавы в виде сауны с опытными профессионалками, но опять же, скорее, как говорят, «для стола», ибо лейтмотивом подобного времяпрепровождения оставались разговоры — чаще о делах, но иногда, когда сходились звёзды на дорогом коньяке, и по душам. Напрашивался закономерный вывод: стоило ли в таком случае всё затевать, если удить рыбу да стрелять уток можно и без претензии на генеральские лампасы. Власть ради власти — императив скопцов, чуждый натуре молодого полнокровного человека, который и так уже вполне доволен жизнью. Действительно, чего ещё желать: стабильность, основательное среднее положение в иерархии конторы, гарантировавшее приличный доход, но без обязательной нервотрепки «большой» политики, вечной оглядки на Москву и дышащих в спину соплеменников. Но со временем приходит понимание того, что здоровье, годы тихой безмятежности в окружении комфорта и довольства, женщины, путешествия, семья и обеспеченная старость — порядочная дрянь. Болезнь всякого современного человека, не купившегося на приманку нарастающего потребления. Коли не бредишь яхтами, достойное восхищения умелое карабканье вверх по социальной лестнице превращается в нескончаемый забег хомяка внутри соответствующего барабана: помогает справиться с лишним весом, ну а дальше что? Друзья сию замысловатую проблему отказывались понимать в упор, принимая её за лёгкое помешательство беснующегося с жиру мужского эго, советовали побольше брать и поменьше думать, «легче» смотреть на вещи, а лучше и вовсе на одних лишь смазливых баб. Разве что один приятель, из тех, что мог по справедливости держать себя ровней, улыбнувшись понимающе, выдал ему ключи от британского «уазика» ценой в полторы квартиры и посоветовал съездить на недельку развеяться. Лучше всего в Минск, там, говорят, и с тысячей зелёных рублей можно почувствовать себя миллионером, что уж говорить про заработки способного чекиста.
Лишь только выехав из границ малой родины, Виктор решительно влез в шкуру успешного человека отечественного разлива: высунув локоть из окна, перестроившись в левый ряд, погнал вовсю, нетерпеливо моргая дальним светом. Очень скоро однако запал иссяк, и, взяв правее, он не спеша покатил в направлении города сбывающихся эротических грёз и прочих соблазнительных фантазий. Белорусские девушки и правда оказались вполне податливыми, долго не тянули и на космические небесные тела не претендовали, в то же время охотно предоставляя в пользования свои — среди всеобщей нищеты заезжий гость казался полуреальной смесью инопланетянина и скатерти-самобранки. Выпив больше обычного, щедрый гуманоид сколотил команду из трёх спутниц, за ночь перебывал в десятке ресторанов и клубов, угощал, а по приезду — в снятую пятикомнатную квартиру, беззастенчиво поил девушек шампанским, нюхнул за компанию кокаина и, накачав дам до степени исключительной благодарности, встретил утро за приятным марафоном в обществе послушных обнажённых фей. Пришлось, конечно, малость раскошелиться за эдакую русскую тройку, но что не сделает мужчина, чтобы не дать веселью угаснуть.
Проснувшись ближе к вечеру, он обнаружил всю компанию на месте, деньги в целости, а организм — в исключительном тонусе без каких-либо признаков вчерашней интоксикации. Лёгкое вспоможение в виде прогулки по магазинам обеспечило щедрому гостю заштатной столицы продолжение банкета, реализацию большинства сокровенных фантазий юности, о которых он успел уже, казалось, позабыть, и главенствующее над всем происходящим детское ощущение счастья по умолчанию, когда за него не требуется платить: впервые деньги купили ему хоть несколько часов, но чего-то по-настоящему стоящего. «А дальше?» — спрашивал хор голосов из советского мультфильма, и ответа не находил. То есть всё, спору нет, было «замечтательно», как любил говорить хозяин авто, но после трёх дней пребывания в гареме вдруг захотелось одиночества и тишины — замысловатая метаморфоза, но захотелось-то всерьёз. Дамы попались опытные, уловили интонацию с полуслова и, убедившись, что требуемые контакты в мобильном благодетеля наличествуют, удалились на заслуженный покой — у них ведь тоже накопились дела, а у одной и вовсе ребёнок трёх с небольшим лет.
Оставшись один в большой квартире, особенно сильно чувствуешь пустоту: сначала вокруг, затем внутри. Ощущение так себе, многое дашь, чтобы отогнать навязчивые мысли, все как одна неприятные. Тут каждый борется как может, и в погоне за утраченным душевным спокойствием все средства хороши, даже если прожжённый беспринципный фейс вдруг начитает калякать забытым карандашом для туши стихи. Нелепые, без признаков рифмы или хотя бы формы, где стиль подменяется апломбом излишне самоуверенного поэта, но те самые, ни на что не похожие, в первый и последний раз действительно авторские. Настроение передавали эти строки, чистую, без примесей самолюбования боль; страх, которым не стыдно поделиться с ближним, потому что ближний этот — ты сам. «Диалог с собственным я: приехали», — констатировал отклонение от нормы пробуждавшийся от сексуальной спячки мозг, но остановиться так и не смог, пока места на исписанном с двух сторон картоне уже не осталось. Моральное похмелье, или что это было, к тому моменту благополучно прошло и, смяв лишь только явленное миру полное собрание сочинений, он отправил импровизированный фолиант по назначению — прямиком в мусорное ведро. На следующее утро, конечно, достал и, оправдываясь перед собой желанием посмешить того самого товарища, что подкинул ему идею поразвлечься вдали от дома, сфотографировал на телефон: для того чтобы полететь вниз головой, порой достаточно и просто оступиться.
Друг юмора не оценил, оглядел стихоплёта испуганно и в дальнейшем рекомендовал не баловаться коксом: «Некоторым совсем противопоказано». Попросил номера раскрепощённых знакомых и, пообещав не позднее, как через неделю передать барышням пламенный привет, тут же удалился «по неотложным делам». Сознание человека в погонах в обязательном порядке проходит через множество фильтров, обеспечивающих кристальную чистоту серого вещества и никакой самодеятельности не предполагает. «Делай, что должен», то бишь, что велят, и не забивай голову лишней информацией. Тесное, пусть и мимолетное, соприкосновение с искусством или даже его подобием способно и у подготовленного индивида совершить в мозгу известный переполох, а в холодной голове да с горячим сердцем и вовсе чревато фатальным сбоем программы. Посему в составе туристической группы посетить Ватикан, забив до отказа память множеством ненужных дат и событий, есть досуг позволительный, а самому, без обязательного патриотично русскоговорящего провожатого любоваться Секстиной… красный свет, да и только. Впрочем, форма допуска Виктора исключала путешествие дальше Геленджика или Владивостока, а потому совершенной трагедии избежать всё-таки удалось. Остался некоторый осадок, но в остальном тренированная психика устроителя чужих судеб и жизней устояла. Когда тебе со студенческой скамьи внушают, что люди — всего лишь материал наподобие кирпича или глины, из которого требуется лепить что ни потребуют сверху, трудно принять тот факт, что какой-то особенно выдающийся булыжник вдруг запросто так возьмёт и напишет бессмертную симфонию: по собственной инициативе, без чуткого руководства кого положено, а, может, и того хуже — вопреки текущей генеральной линии. Подобный неликвид учат забраковывать без тени сомнения и жалости, благо Родина и без того чрезмерно наплодила за два века бесноватых гениев. И то правда: КПД от них — ноль, зато хлопот не оберёшься. Так что все обошлось малой кровью, даже на недалёких коллег перестал смотреть брезгливо-свысока: не станешь же всерьёз отчитывать корову за то, что нагадила в неположенном месте.
Разве что чуткий дядя заметил очевидную перемену в любимом племяннике, но на сей счёт выразился философски: «Ты, Витёк, без отца рос, вот и тянет на приключения. Без батька, оно, знамо дело, что с кривым болтом: жить можно, но трудно». Непродолжительная рефлексия на этом была окончательно заброшена в дальний, самый тёмный, по возможности, угол и более не извлекалась оттуда ни разу.
По совести говоря, задание ему понравилось. Рутина на службе одолевала нещадно, а тут как-никак есть хотя бы простор воображению. Опять же — успешное выполнение обещало дальнейшее, что особенно радовало, снова внеочередное продвижение в звании, а то и вовсе в должности. Сложив в уме А+Б, натасканный опер быстро сообразил, что планы у шефа на вверенных еретиков идут дальше банальной посадки, хвастливого рапорта в Москву и новости в прайм-тайм по местному каналу. «Тут прицел дальний, — размышлял опытный Виктор. — Много чего предвидится устного, строго между мной и Феликсом, — сотрудники выдумали громовержцу-начальнику характерное прозвище, чем, естественно, чрезмерно польстили самолюбию последнего. — А там недолго и вообще своим человеком стать, перспективы соответствующие, — рот невольно растягивался в довольную плотоядную улыбку. — Только на кой сдались тебе эти перспективы: на рыбалку ходить? - и тонкие губы снова привычно сжимались в непроницаемый замок. — «Главное — поменьше думать», — снова вспомнился очередной завет мудрого наставника, и лишь сейчас неразумный отпрыск впервые осознал всю глубину, как раньше казалось, поверхностной мысли. Направление было выбрано, сворачивать поздно, значит, ничего кроме как идти вперёд всё равно не оставалось, тем более что ко всякой иной работе, то есть к труду в целом, достославный чекист имел вполне очевидное отвращение: на Руси издревле одни только дураки и работают. Сел в машину — личную, дабы не привлекать внимания и не пугать номерами районных «силовиков», матерясь на исполнителей подрядов дорожного строительства, добрался до места, попутно представляя, с каким удовольствием закатал бы ублюдков лет эдак на восемь, не без труда нашёл искомую хибару, зашёл в калитку и постучался в закрытую — сразу видно, не деревенский, — обтянутую полувековой клеёнкой дверь.
— Добрый день, — ответил слегка заспанный несмотря на обеденное время хозяин. — Чем могу помочь? — дежурная фраза почему-то отдавала налётом какой-то дешёвой театральности, хотя и фигура в накинутом на голое тело ватнике, и чуть глуповатое со сна выражение лица среди окружающего пейзажа были явно на своем месте.
— Сантехника вызывали? — поскольку типично деревенский уличный нужник горделиво возвышался среди заброшенного огорода в зоне непосредственной видимости, Виктор счёл уместным, дабы с ходу придать беседе статус неофициальной, слегка пошутить.
— Нет, ошиблись наверное, — без тени иронии ответил потревоженный жилец и приготовился уже закрыть дверь, когда увидел всё-таки явленную миру личность незнакомого гостя: красноречивую маленькую корочку с весьма похожей фотографией неулыбчивого службиста. — А-а, тогда что уж, проходите.
Недолгая толкотня в прихожей, куча пыльного хлама на полу в предбаннике, куда любезно предложил сложить верхнюю одежду сделавшийся подчёркнуто невежливым фигурант будущего дела, кухня, она же комната, диван и сервант времён чуть ли не великого переселения народов, чудом попавший на это кладбище мебели новёхонький компьютерный стол, шатающиеся полки, чайник, электроплитка да стиральная машина — вот и весь нехитрый скарб самопровозглашенного бога.
— Так у Вас водопровод есть? Выходит, шутка не удалась.
— Есть такое дело.
— Вы, я так понимаю, и есть тот самый Андрей.
— Вообще Л…, - он назвал свою фамилию, — но как Вам будет комфортнее. Чаю хотите? Есть пастила и зефир. Больше ничего, — и, будто вконец обессилев, выговорив эту фразу, чудаковатый собеседник опустился на стул.
— Вы не смотрите так уж совсем волком, — чёртово «так», прилипчивый неистребимый паразит, сегодня как назло проскакивало в каждой почти фразе. «Неужели я волнуюсь?» — с весёлым удивлением подумал самоуверенный винтик самой уверенной в мире машины.
— Насколько я знаю, Вы приходите уже с готовым мнением, вердиктом и приговором, тогда зачем разыгрывать комедию в лицах. Вы нежеланный гость, а я негостеприимный хам, так, — будто специально подчеркнул он, — будет честнее. Как, — снова едва заметное ударение, — Вам кажется?
— Пусть будет по-Вашему. Хотя я, и правда, только поговорить. А дальше уж как, — осёкся Виктор, — что из всего этого получится. Я присяду?
— Да, пожалуйста. Наверное, я уж больно с ходу перегибаю. Демонстративно выказывать неуважение — это, скорее, подчёркивает собственную глупость, нежели сколько-нибудь оскорбляет гостя. Тем более что я и не пытаюсь. Вот, кстати, теперь уже наоборот, как бы даже и заигрываю чуть-чуть.
— Что-то разговор у нас не очень клеится, — развёл в доказательство руками Виктор. — Давайте я сразу быка за рога, а там, — махнул он рукой на продолжавшую хромать стилистику, — и чай поспеет.
— Соблаговолите.
— Соблаговоляю. Меня отрядило сюда начальство, чтобы Вы сразу понимали — ситуацией заинтересовались наверху. Областном, конечно. Есть такое соображение, что деятельность Ваша и товарищей или, назовём их сподвижниками, далеко не так уж невинна, как Вам, да и чего греха таить, нам хотелось бы её представить. То есть как такового состава преступления нет, но, сами понимаете, дело по нынешним временам наживное. Ничего, что я так по-простому? Четное слово, это не чтобы запугать: говорю как есть, так ведь понятнее.
— Не особенно верится, что кто-то из вашей конторы в принципе способен говорить то, что думает, но, дабы не усложнять задачу, предположим, что я польщён.
— Вот и славно, — отчего-то тут же обрадовался разоткровенничавшийся кадр. — А то устанешь десять раз вокруг да около ходить. Ничего, ясное дело, вредоносного здесь, — он картинно окинул взглядом стены, — происходить не может, но, — будто учитель перед классом приподнял указательный палец оратор, — если возьмется прокуратура, быть беде. Не то чтобы они такие уж кровожадные, но их система, скажем так, отчётности полагает всякое не оконченное судебным процессом и обвинением дело, хоть бы и преступления никакого не оказалось, жирным минусом напротив соответствующего исполнителя, а потому — хочешь-не хочешь, сажать всё-таки надо: иначе пасьянс, образно говоря, не сходится.
— Пасьянс не может «образно говоря» не сходиться, — вдруг оживился Андрей. — Это его нормальное действие или состояние, как угодно: сойтись или не сойтись. А вот если поставить в начале фразы, тогда образность как раз уместна, — на этом без пяти минут обвиняемый замолчал и жестом предложил собеседнику продолжать.
— Уверен, Вы правы. И спасибо за разъяснение, — всё-таки добавил несколько смущённый, но всё же благодарный слушатель. — О чем бишь я. Да, прокуратура. Ничего хорошего, в общем. А люди вы в целом безвредные, а если глянуть под определённым углом, то и вовсе можете быть полезными.
— Странноватый должен быть угол, — снова вмешался невежливый конфидент. — Я правильно понял: мне предлагают стучать или ещё как сотрудничать, иначе натравят прокуратуру и, разумеется, посадят?
— А вот и не угадали, — с видом довольного удавшимся номером фокусника хлопнул в ладоши. — Меня, кстати, если не разглядели на удостоверении, Виктор зовут.
— Я разглядел.
— Похвально. Никакой подковёрщины. Чистая правда, хотя при нашей службе, тут не спорю, такое встречается не часто. И делать ничего не требуется, всего-то — быть со мной на связи и ставить в известность, если планируется что-то масштабное.
— Например, крестный ход?
— Искренне надеюсь, что до него ещё далеко. Нет, какая-нибудь ещё акция самосожжения, вербовка; то есть, — спешил оправдаться соблазнитель, — набор, или как Вы это называете. Короче, — вдруг почувствовал накатывающую волну раздражения Виктор, — я сказал как есть, предложение хорошее. Точнее — лучшее. Или по клетке скучаете?
— Да я верю, — сделал успокоительный жест рукой Андрей. — Только понять не могу, как говорил незабвенный Ильич, кому выгодно. Вам-то лично или организации вашей — какой от этого толк?
— А вот это уж меня не касается, — выдал заготовленную фразу Виктор. — Я всего лишь майор, исполнитель: как сказали, так и передал. Но, врать не стану, думаю, что планы на вас есть. Даже не исключаю всяческую помощь. Не моего, конечно, ума дело, но климат сейчас, внутриполитический то есть, теплеет с каждым днём так, что скоро чисто Африка будет: демократия forever. И наша область здесь порядочно отстаёт: вроде как и оппозицию днём с огнём не найдешь — хорошо, но и прецедентов широты взглядов по той же причине не прослеживается, так как миловать или хотя бы амнистировать некого. А обширный кругозор по нынешним временам штука в хозяйстве обязательная. Я доходчиво изъясняюсь?
— Вполне.
— Здесь, по-моему, и причина. Всяких бредовых сектантов по стране, ясное дело, и так хватает, мало кого удивишь. А вы, если к идейности, не просто так же люди над собой такое вытворяют, добавить внешнего лоску да где-то подправить кое-что, получаетесь совсем из другого теста, новый, понимаете, абсолютно новый формат. Не ручаюсь, безусловно, но похоже на то.
Образ сотрудника госбезопасности вот уже сто лет овеян в России ареалом опасной таинственности, но, главное, безошибочности. В понятии рядового гражданина, люди там не скажут и лишнего слова, все ходы просчитаны, а финал известен заранее, потому и верить им небезопасно. На практике, как и везде в государстве, трудятся там обычные, разве что более холёные и ленивые, человеческие особи, которые не прочь, заболтавшись, ляпнуть что-нибудь невпопад, слегка превысить скромные полномочия, а то и вовсе отойти от императива служения родине хоть бы даже и при отсутствии личной выгоды. Посему Виктор-то говорил не тая, но опасливый Андрей, подобно известному пескарю, спешил перемудрить. И тем не менее в результате они кое-как всё-таки договорились. Мысли о высоком отнюдь не исключают у их автора наличия весьма приземлённых желаний и мотиваций. Помимо радостного осознания того, что его маленькое хобби превращается чуть только не в инструмент настоящей политики, хотя бы и областного пока масштаба, очевидно было и другое: раз верхи могущественной конторы лично взяли на карандаш уездного философа, значит, как оказывается, не таким уж и бессмысленным оказывается начатое им дело. Безусловно, традиционно слегка параноидальные чекисты сильно преувеличивали, тем более что способность умело раздувать любую мелочь есть необходимое условие выживания органов госбезопасности в стране, где для двух третей населения холодная 0,5, исправно работающий цветной телевизор и приличная закуска на столе вполне сносно примиряют со всякой несправедливостью, равно как и перегибами властьимущих. «И всё-таки, — повторял довольный Андрей, впервые получивший материальное доказательство основательности его сугубо нематериальных позывов, — вот это мы наделали шороху», — не присваивая пока что одному себе все лавры, он уже дал робким первым росткам тщеславия шанс расцвести под благодатным солнцем разбухавшего эго.
Есть, по-видимому, некая магическая сила в жутковатой аббревиатуре ВЧК-КГБ-ФСБ, ибо всё, до чего ни дотрагиваются щупальца вездесущего монстра, тут же приобретает характерный запах тления. Знатоки, однако, уверяют, что иной биомассе оно даже полезно, в доказательство предъявляя диплом биолога и какие-то малопонятные выкладки на обёрточной бумаге, вот только милый, постепенно разрастающийся, слегка фанатичный кружок по интересам на тунца или лосося совсем не походил. Зато с головы, по пословице, готов был тухнуть весьма охотно. Это действительно не шутка: одномоментно из буйно помешанного шута горохового превратиться в уважаемого скитника, чей взгляд на вещи, хотя бы всё больше из смежных пространств, заслуживает всяческого внимания. К слову, Виктор не обманул. Очень скоро администрация сельского поселения выделила благотворительной организации «Спасение», креатура всё того же нежданного гостя, вполне сносное помещение, бывший клуб полуразвалившегося совхоза, и, что не менее важно, обязалась снабжать религиозную ячейку топливом, то есть буквально отписала соответствующий объём дров в количестве десяти кубов на отопление страждущих идолопоклонников. Исполнение щедрого поручения сначала застопорилось, ибо по нисходящей спущено было всё тому же совхозу, которому не было никакого дела до разбушевавшейся фантазии далёкого начальства, но последовал звонок нового ангела-хранителя — и вместе с берёзой Андрей получил уважение всего окрестного населения разом: ссориться с конторой никому не хотелось, а слухи на земле распространяются быстро.
Восторгаясь растущей популярностью, он принял оба необременительных, на первый взгляд, условия. Для начала представиться Самому, отчего-то решившему лично познакомиться с назначенными в опасные безбожники.
Его вызвался сопровождать Николай, который изначально собирался лишь исполнить привычную роль водителя, но позже, решив, видимо, доказать Андрею, а тем паче себе, что не боится каких-то там жалких провинциальных гэбистов, предложил составить компанию, раз уж у него, весьма кстати, имелся богатый опыт взаимодействия с номенклатурой всех мастей. В приёмной их заставили прождать более двух часов, так как желанное лицо было с самого утра в совещаниях. Симпатичная молодая секретарша, освоившая-таки искусство натягивать на себя маску непроницаемой строгости, время от времени поглядывала на них будто на неразумных детей, готовых в любой момент расползтись по углам, лишь только родительское бдение ослабнет. Помещение представляло собой типичный советский зал ожидания госслужащего, разве что отделанное современным материалами, но атмосфера осталась прежней. Входившие разговаривали почтительно негромко, хотя двойная дверь исключала проникновение в заветный кабинет любых посторонних шумов; каждый считал своим долгом поинтересоваться, как настроение шефа и сообразно ответу искренне расстроиться или порадоваться. Даже телефон звонил как будто несмело, еле слышно тарахтя в дальнем углу стола.
Обладатель таких хором скорее всего считал жизнь безусловно удавшейся, а себя лично — успешным предприимчивым и безусловно умным человеком, так что в целом подготовленный Николаем план его в некотором смысле охмурения подходил для этой ситуации лучше всего. Радуясь такой предусмотрительности, автор короткого манифеста в пользу содействия умеренному фанатизму, к тому же выгодно характеризовавшего бы широту взглядов наделённых властью и общую демократизацию губернского, то есть областного начальства, уже почти не сомневался в успехе, а потому чуть более положенного уверенно улыбался подчёркнуто равнодушной секретарше. Кабинетная этика позволяла Николаю даже подойти и завязать необременительную беседу, но, боясь переиграть и тем испортить впечатление, он предпочел изображать поражённого неземной красотой и, к несчастью, слишком робкого просителя, к тому же хорошо осознающего как собственное ничтожество, так и небесную высоту столь решительно воспарившей над его сознанием богини.
Представитель официальной власти оглядел новоприбывших подчёркнуто брезгливо, давая понять, что время его дорого и у простых смертных вряд ли достанет средств занимать сию бесценную субстанцию слишком долго. По сути, вопрос не стоил для него выеденного яйца, то был, как говорят, не его уровень, но далеко идущие планы в сочетании с некоторым всё-таки любопытством — в их краях отродясь не видывали блаженных или проповедников, а тем более местного разлива — всё-таки склонили его к личному знакомству. Однако появление непосредственных героев аудиенции тут же развеяло всякую мистику, ибо перед ним стояло двое обычных молодых людей, неплохо одетых и настолько типичных, что невозможно было бы сказать, кто из двоих пытается сеять разумное, доброе, вечное, а кто примазался в виде импресарио.
— Мы постараемся изложить вопрос коротко, — тоном понимающего человека начал аккуратно Николай, но вдруг, не дав ему кончить и ломая отрепетированную заранее схему, заговорил Андрей.
— Можете ничего не отвечать, но вот простая дилемма: один день с женщиной, воплощённой сексуальностью, готовой удовлетворить любую фантазию, в обмен на смерть миллиона ни в чём не повинных людей на другом конце света от, скажем, неожиданного стихийного бедствия? Вы никогда не увидите их растерзанных тел, не услышите разрывающий душу плач матери над телом младенца и не встретитесь взглядом с ребёнком, отказывающимся понимать, что родители его мертвы, но они умрут единственно в виде платы за Ваше удовольствие, — Андрей замолчал ненадолго, видимо, давая собеседнику осмыслить сказанное. — Вот поэтому я и хочу продолжать заниматься тем, что делаю. Это всё, до свидания, — с этими словами он, развернувшись, вышел, так что Николаю не оставалось ничего, кроме как последовать за ним.
Даже подобного рода тактика была далеко не бесперспективной, и он готов был всерьёз рассматривать её как один из вариантов переговоров, но, во-первых, всё-таки в гораздо более почтительном виде, а во-вторых, отчего бы тогда не посвятить в детали замысла коллегу. Когда они, пройдя по многочисленным коридорам и спустившись по лестнице в духе совкового ампира, сели, наконец, в машину, первым его желанием было отчитать как следует зарвавшегося святошу. А то и вовсе двинуть для пущей убедительности — несильно, но всё же показательно — по возомнившей себя гением дипломатии тыкве, но вместо этого он вдруг просто и от души рассмеялся. Когда этот взрыв жизнерадостности, слегка похожий на припадок, прошёл, Николай завёл послушный немецкий агрегат и, на ходу вытирая редкие слёзы, уже более спокойно проговорил:
— Ты, безусловно, редкостный кретин, но будем считать это не очень к месту проснувшимся вдохновением. Не исключено, кстати, что возымеет и положительный эффект, но слишком рассчитывать я на это не стал бы, — Андрей в ответ лишь послушно кивнул, стараясь в угоду обиженному товарищу по возможности изображать виноватого. — Но, как хорошо известно с некоторых пор, в том числе и тебе, великий человек — это не тот, кто не ошибается, но тот, кто способен обращать свои поражения в победы. Так что из представления, в котором мне пришлось поневоле участвовать, — он ненадолго замолчал, сосредоточившись на перестроении в соседний ряд, где обладатель старенькой Волги упорно отказывался пропустить хамоватого москвича на дорогой иномарке. Произошло небольшое замешательство, и сияющий от восторга обладатель некогда величайшего творения социалистической промышленности подчёркнуто не спеша проследовал мимо них. — Как мало нужно человеку для счастья, — указал Николай на удалявшегося победителя, которому и в голову не приходило, что его мерило истинной мужественности для кого-то другого является лишь вынужденной десятисекундной задержкой. — Так вот о чём я: твой дебют по части вселенской мудрости в целом удался, но отчего не добавить в эту картину яркости красок и остроты, решительности линий. Предлагаю так: абстрактный другой конец света заменим на Африку. Согласись, мы как-то больше привыкли видеть по ящику их обтянутые кожей еле живые кости, опять же всегда можно при случае развить элемент неполноценности, которую мы подспудно ощущаем, глядя на этих детей природы. Буйство природы мне тоже не нравится, пусть лучше будет голод: и смерть более мучительная, и жестоко, и, опять же, правильный ассоциативный ряд. Ведь что такое стихийное бедствие: куча мусора после, к примеру, цунами и там, глубоко в этой грязи, похоронены сотни или тысячи людей. Абсолютно нехудожественно. Другое совсем дело — умирающее от истощения дитё, сосущее давно пустую материнскую грудь. Дальше самое главное: день с женщиной, которая есть предел твоих мечтаний, — это не так уж и мало, найдутся и те, которые за такое собственную жизнь не пожалеют, не то что всяких там макакообразных оборванцев. А вот мы лучше эту женщину поставим на место главной героини, сделаем из неё среднестатистическую молодую нашу бабу, смесь запредельной самовлюблённости и исключительной недалёкости. Улавливаешь мысль… И зададимся вопросом, что она выберет: сломанный ноготь, который испортит дорогой маникюр, или миллион умирающих от голода не людей даже, а именно детей, попутно выставив на обозрение и её так называемое материнство. Совсем другая получается картина, при том что и выбор гарантирован в нашу пользу, — услышав это многозначительное обобщение, Андрей внимательно посмотрел на говорившего, но тот, казалось, не заметил оплошности. — Ты ведь тоже нашёл кого спросить — дядечка небедный, познавший изрядно удовольствий, у него в жизни и так всё неплохо, да к тому же возраст, пора о вечном если не думать, то уж, по крайней мере, задумываться, он сдуру может и пожалеть несчастных. А наша русская девочка уж точно промаху не даст: она за этот ноготь родную мать в могилу сведёт, тем более что и жилплощадь попутно освободится. Вот где притча и сила слова, чтобы смотреть на всю эту мразь — противно сделалось прямо до физического отвращения. КрасочнЕе надо, красочнЕе.
— Неужели ты не видишь возможности просто, без подготовки, обратиться к человеку?
Почему же, вижу, очень хорошо вижу, но не надо чураться и основательности. Хоть перед зеркалом репетируй, глубокомысленные позы разучивай, но чтобы был результат, а его без яркой, образной речи и правильной расстановки приоритетов не добьёшься.
— Тогда выходит, что я с самого начала вру.
— Да почему же врёшь-то, вот заладил? Если в результате ты глаза кому-то откроешь, так не всё ли равно каким образом. Если он добрее станет и человечнее, так не наплевать ли на то, что это постановочно?
— Ложь во спасение, выходит? - спросил, усмехнувшись, Андрей.
— Дурь у тебя из башки не выходит, вот что. Если тот самый Христос, как известно, знавший кучу языков и бывший весьма по тем временам образован, в своих притчах искусственно опускался до уровня слушателей, будто неразумным детям на простейших примерах объясняя совершенно очевидное, то чего простым смертным рожей-то кривить. Ты подумай, каково ему было отвечать на их идиотские вопросы да ещё выдумывать как бы подоходчивее разъяснить, и ничего ведь, не чужд оказался компромиссу. Он сын бога, а к нему пачками лезут неграмотные алчные крестьяне, да ещё и камнями при случае норовят закидать. Тут десять раз и подумаешь, и отрепетируешь, и в лицах с апостолами разыграешь, прежде чем рот лишний раз открыть. Важен результат, а обстоятельства будут всегда, и очень редко на твоей стороне. Поэтому многое допустимо. Вот тебе ещё одна притча: сын, вполне уже взрослый чтобы кое-что понимать, лет тринадцати, предположим, спрашивает у отца — есть ли бог. Папаша сам неверующий и заповедям логично предпочитает статьи уголовного кодекса, то есть не прелюбодействует с теми, кому меньше шестнадцати, пилит бюджеты, но не ворует у соседа, морду бьёт если приспичит, но уж точно не убьёт так вот, за здорово живешь. Что ему ответить отпрыску? Сказать правду, то есть что для него блаженство, когда мама дома, а он с друзьями в бане оценивает мастерство двоюродной супруги и вся эта мистика его не касается, или, опустив некоторые совсем уж эпатажные детали, втюхать сыночку, что, мол, безусловно живёт, да в каждом из нас, где-то, правда, глубоко и часто незаметно совсем, но со временем тот сам почувствует и всё узнает. Сказать в таком случае правду, значит, раздавить, быть может, зачатки всего хорошего авторитетом умудрённого жизнью отца, навсегда отрезать юной неиспорченной душе путь к вере, которая для жизнерадостного родителя, понятно, один лишь глупый культ, но отчего же не дать чаду шанс? Иисус дал Фоме вложить персты в раны, открыто пошёл на поводу у сомневающейся, неверующей души, ради одного испугавшегося, слабого человека нарушил то, что сам тут же возвёл в принцип, сказав, что «блаженны не видевшие и поверившие», но всё-таки он это сделал. Может, в грядущей борьбе ему каждый воин был нужен или жалко стало дурака, не дал ему пропасть: он, воскресший уже, без сомнения Бог, унизился до того, чтобы предоставить тому доказательства — потому что цель оправдывала и такое средство.
Оскорблённый своей провалившейся на встрече ролью Николай весь долгий остаток пути говорил без умолку, запоздало компенсируя оказавшееся невостребованным красноречие. Случилось всё, однако, как нельзя лучше. Губернский Феликс хотел увидеть бесстрашного фанатика и увидел. Тот, кто отказывался трепетать перед воплощённым могуществом земной власти в его понимании вполне мог замахнуться и на небесные чертоги.
Исполнение второго пункта программы, на правах обиженного, Николай и вовсе целиком взял на себя. Жаждавший бурной деятельности Виктор был твёрдо уверен в необходимости провокации открытого конфликта с местной епархией Русской Православной Церкви. Преимущества этого были для него очевидны: хороший пиар, возможность наилучшим образом продемонстрировать себя, пикируясь с недалёкими, а, главное, жёстко ограниченными религиозными догматами и церковной бюрократией попами. Воплощённой святости и незыблемому авторитету в России редко сопутствуют дальновидность и ум, поэтому можно было всерьёз рассчитывать, что на каждый выпад новаторов от веры предсказуемые святоши будут отвечать далеко не всепрощением, клеймя и распекая ненавистных сектантов. Как ни странно, аудиенцию с более-менее значимым лицом оказалось получить не так уж и сложно, поскольку информационный век и в среде величайших консерваторов посеял невольное уважение к бесконечным ресурсам глобальной паутины, где так легко расставлять сети в охоте за потерянными душами. Епархия имела неплохой сайт, посредством которого Николай записался на приём к нестарому ещё, судя по фотографии, отцу Михаилу, где-то сорокапятилетнему мужику в самом расцвете сил, пышущему таким здоровьем, что становилось несколько сомнительно, что одним лишь кадилом приходилось ему работать с благодарной паствой. Вообще всё было очень мило, даже позвонила на указанный телефон некто, исполнявшая обязанности секретарши, чтобы подтвердить время и объяснить, как лучше проехать к месту долгожданной встречи.
Через каких-нибудь три дня он стоял перед входом в недавно отреставрированный храм, который, видимо, по случаю имевшихся многочисленных пристроек, являлся по совместительству офисом для расплодившейся церковной бюрократии. Привычно золотое убранство главного корпуса резало глаз обилием икон, будто специально развешанных в самых неподходящих местах. Отдавая явное предпочтение количеству в ущерб качеству, хозяева роскошных хором будто специально утверждали торжество праздновавшей решительную победу материи над духом. Такая вера исключала поклонение непритязательному богочеловеку, спустившемуся с небес, дабы навести хоть какой-то порядок в отцовских чертогах, нет, это было сродни жертвоприношению Сфинксу, уже потому оправданному, что тот большой и величественный. «Золотые купола» с высоты отреставрированных постсоветских складов не стремились дарить утешение и прощение, логично предпочитая давить на психику грешников, поражая масштабом и пугая силой. Зрелищ алкали здесь не меньше, чем в миру, и раз божественные иконы не спешили исходить в рыданиях, приходилось компенсировать недостаток чудодейственности первоклассным шоу, вполне сносно заменявшим верующим благодать, благолепие и благочинность, три интуитивно казавшиеся ругательными слова на «б», которые с тем большей радостью исключили из словаря новой могущественной организации.
Прошмыгнула вольнонаёмная секретарша в неизменном платке, окинув странноватого посетителя удивлённым взглядом, поинтересовалась, что тому здесь надо. Дисциплинированный Николай тут же с солдатской прямотой выдал должность и назначенное время приема. «Пойдёмте, я Вас что ли провожу», — будто всё ещё не веря в реальность столь непростительно жизнерадостного гостя, криво улыбнулась послушница, быстро застучав каблуками по выложенному мрамором полу. Следуя за путеводной звездой, Николай размышлял, что, пожалуй, в государстве и мире вроде нынешнего глупо, а, может быть, даже несправедливо ждать от служителей официального культа соблюдения чего-нибудь, кроме совершенно необходимых приличий. Откуда в насквозь прогнившем большинстве взять целый пласт нетронутых всеохватным разложением людей, чтобы водрузить на них тяжкое бремя бескорыстного служения богу. Не исключено, что такого рода нестяжатели уже в силу очевидной собственной непрактичности не найдут понимания в поднаторевшем на капиталистических реалиях народе. Кому захочется следовать заветам бестолкового нищеброда, а уж тем паче исполнять предписанную им епитимью. Блаженные и прочие там старцы, безусловно, нужны, но массово тянуть огромный бюрократический организм больше пристало всё-таки профессиональным чиновникам и управленцам, не чуждым нормальной человеческой мотивации, в меру трезвым, в меру предприимчивым. Потому как если все вокруг будут думать об одной душе, негде будет в сухом прохладном месте и заутреннюю отстоять, к иконе приложиться да свечку-другую поставить. Кстати, просто так, забесплатно, вера никому и не нужна, ведь если прощение грехов не требуется заслужить, а довольно лишь искренне покаяться, то грош цена этому прощению. «Не пожалев живота своего», — вспомнил он цитату из учебника истории. Вот достойная цена за возможность предстать на суд Господень, а так, на шару проскочить, совсем даже неинтересно. В том-то и проблема, что религия сделалась отражением не идеалов, но стандартов общества, уничтожив стремление, поиск, хотя бы простейшее движение пусть сомневающейся, пусть многократно оступившейся, но всё-таки души. «Вам сюда», — вывел его из задумчивости голос заботливой проводницы, которая, предварительно заглянув в дверь и негромко задав несколько вопросов, дала зелёный свет, как оказалось, действительно допущенному к телу просителю. Николай поблагодарил и, напутствуемый уже более радушным взглядом, демонстрируя вежливость, постучал. «Да идите, он Вас примет», — и в строгой вышколенной помощнице сказалась простая незлобная баба, каким-то чудом сохранившаяся в далёких уголках, казалось, безвозвратно переиначенной на нужды церкви души.
Хозяин кабинета, средних лет, выше среднего роста, немного полноватый, но в целом обладавший тем, что именуется мужской привлекательностью, жестом пригласил его садиться. Ряса, борода и глубокомысленная сосредоточенность вполне гармонично смотрелись в окружении многочисленных предметов религиозного обихода, и в целом были ему явно к лицу. Он, видимо, знал, что выглядит достаточно внушительно и, в очередной раз наслаждаясь произведённым эффектом, проводил Николая благосклонным взглядом, покуда тот, отдавая дань неписаному этикету чиновного кабинета, осторожно, будто стараясь не разбить, отодвигал стул и медленно, на самый краешек, присаживался. Испросив высочайшего разрешения начать с небольшого вступления, Николай в двух словах рассказал о том, чем они с Андреем планируют и уже занимаются и, прочитав на святейшем челе многообещающую озабоченность, будто игрок, чувствующий, как пошла карта, резко повысил ставки, перейдя к главному:
— Поймите, мы не стремимся каким-то замысловатым образом создать нечто вроде секты или иного течения, берущего за основу религию. Скорее, это такой клуб по интересам, куда принимаются желающие заиметь альтернативный взгляд на восторжествовавшие повсеместно ценности. Мы не отрицаем первичность морали и, естественно, бога, но хотим облечь это не в форму нудной проповеди часто безграмотного алчного священнослужителя, но придать вопросу вид диалога, если хотите — дискуссии, где одни задают вопросы, а другие на них отвечают. Безусловно, как всякая организация мы не чужды старшинству, но мнение в данном случае Андрея не претендует на решающее и является лишь точкой зрения, которую принимают или нет коллегиально. Не его в том вина, если он не дурак и имеет в неполные тридцать собственную независимую точку зрения, которой не могут нынче похвастаться и более взрослые, успешные отцы семейств и так далее. Ни на что не покушаясь, мы, в результате, делаем то же, что и официальная власть и церковь, проповедуя, а точнее — рассуждая о преимуществах духовного над материальным. Не участвуя в политической жизни, никого ни к чему не призывая, мы для вас безопасны как брендовый презерватив, исключающий грех прелюбодеяния, — на этом месте Николай, изначально поставивший условием конфликт с отчего-то особенно ненавистной ему РПЦ, ожидал, что его прервут, решительно поставят на место, выгонят в шею, но уж точно не позволят говорить дальше. А потому несколько потерялся, когда или беспробудно тупой или слишком умный служака в длиннополой рясе, различать церковные саны оратор так и не выучился, лишь согласно кивнул на его претендующую быть скандальной фразу. — Так вот, мы хотим получить статус официальной некоммерческой организации религиозного толка, но действующей в согласии с христианскими догматами, для чего готовы приглашать вас на наши встречи, иметь куратора или как у вас это называется, в общем, всячески контролироваться. Заметьте, ни на какое финансирование мы не претендуем, всё делается и будет делаться лишь на общественных началах, но, выйдя на определённый уровень, мы не хотели бы иметь врагами очевидно могущественную епархию. Поощряя и часто рекламируя патриотическое воспитание в школах силами местных энтузиастов, вы не можете пренебречь группой взрослых людей, желающих сеять то же, но среди не одной лишь молодёжи. Нельзя не признать, что существует целое поколение, выброшенное в период резкой смены приоритетов из-под какого-либо покровительства и потому научившееся воспринимать лишь суровые законы переходного времени, то есть банальное право силы, которая всегда главенствует там, где нет закона и морали. Дайте нам эту возможность, и мы станем вам надёжной опорой в любом начинании, кроме совсем уж бессовестного оболванивания, — он опять провоцировал ситуацию, но отец Михаил не стал прерывать его и здесь, жестом повёрнутой кверху ладони как бы демонстрируя готовность выслушать окончательный вывод из всего только что сказанного. — Итого, мы пока ещё не с вами, но уж точно не против вас, — чувствуя, что нить теряется и добавить уже нечего, устало резюмировал Николай.
— Скажите, Николай, ведь так Вас, кажется, зовут: Вы верующий? — по-видимому, любой диалог церковь почитала за правило начинать с утверждения партийной принадлежности.
— Скажем так, я агностик, к тому же подвластный гордыне настолько, что готов допустить возможность общения с богом без участия церкви.
— Так да или нет? — настаивал твердолобый поп.
— Пожалуй, что да, — против воли ответил Николай, испугавшийся переиграть, назвав себя атеистом.
— В таком случае я не понимаю, для чего Вам столь необходима наша поддержка. Вера есть, помимо прочего, неустанный поиск гармонии души, единства с богом. Путь умиротворённого созидания, когда кроткое мудрое слово, а не яростная проповедь открывают заблудшим душам путь к спасению. Вы же отчего-то стремитесь прямо-таки насаждать благое, вот только верный ли это путь, — хитрые глаза его при этом будто едва уловимо договаривали то, что не озвучено было устно.
— Разве церковь именно этим не занимается? — как всегда задавал Николай вопрос, когда нужно было выиграть время и обдумать, как выйти из непростой ситуации, в которую поставил его чёртов иезуит. «Не может быть, чтобы этот мужик в рясе так быстро сообразил, что мне на самом деле нужно. Если бы здесь такие работали, я бы давно уже крестик носил и обедни стоял», — лишь успел подумать он, когда услышал ответ.
— По долгу службы — да, и больше от нездорового рвения некоторых. Вы не глупый, как я вижу, молодой человек и хорошо понимаете, что и в этих стенах, к несчастью, есть место честолюбию, а то и вовсе карьеризму, но было бы неправильным считать это повсеместным. Давать надежду и содействовать, когда возможно, искреннему раскаянию и желанию приобщиться к богу, наставлять, если имеешь мудрость, и предостерегать рискующих оступиться — вот и весь, по сути, наш устав.
— А Вы точно здесь работаете? — невольно усмехнулся Николай.
— Без сомнения, — улыбнулся отец Михаил. — А Вы точно пришли искать сюда покровительства?
— Не знаю, — Николай почувствовал как краснеет под взглядом этих чутких, казалось, улавливавших малейшее движение глаз. — Это было какое-то бессознательное желание, порыв, если хотите. Впрочем, результат нашего разговора на факт продолжения деятельности нисколько не повлияет, — спешил он добавить немного правдоподобности, отчаянно спасая почти уже провалившийся блеф. — Как хотите, а мы решили твёрдо, так что осталось вам определиться — чуждо это интересам церкви или нет.
— Ответ на вопрос Вы и сами знаете. Всякое желание делать благое нас, безусловно, радует, но в данном случае я не вижу смысла — прежде всего для вас — ограничивать себя какими-либо договорённостями, если вы действительно хотите объединить вокруг себя людей порядочных или желающих таковыми стать. Зачем облекать в формы государственного учреждения то, что призвано служить открытой трибуной свободному мнению, где истина рождается, прежде всего, в споре? Мы будем вам обузой и не более, так стоит ли игра свеч? — и, улыбаясь всё более лукаво, проницательный священник будто давал ему прочесть на своем лице: «Ищите терновый венец в другом месте, здесь не так глупы, чтобы дать возможность сделать себе имя на конфликте с бесноватыми фарисеями, душащими свободу мысли и слова».
Оставалось лишь признать неожиданное поражение, и, учтиво попрощавшись, Николай поспешил вон, будто опасаясь, чтобы пропитанные хитростью своды храма не вытянули из него еще что-нибудь. «Ничего, мы ещё поспорим на богословские темы», — злобно шептал он, досадуя, как глупо провалилось так хорошо подготовленная операция. Его подвела излишняя самоуверенность, ведь, готовясь к подобной встрече, ожидаешь увидеть жажду стяжательства или поверхностную глупость, но кто мог знать, что в этих провонявших ладаном стенах ещё сохранились не то что зачатки здравого смысла, но настоящий бойкий пронырливый ум политика и дипломата. Вместо желанной анафемы или хотя бы нелицеприятного грубого напутствия, которое, записанное на диктофон, служило бы достаточным основанием вступить в открытый конфликт с воплощением ханжества, он получил милую беседу с весьма передовым во всех отношениях батюшкой, к тому же не брезгующим хитроумной казуистикой, если требуется уйти от нежелательного столкновения интересов. Но что сделано, то сделано, и, кляня себя за недальновидность, Николай решил забыть на время о том, как легко и изящно обвёл его вокруг пальца епархиальный предводитель, решив косвенно отомстить святоше этим же вечером, нарушив разом как можно больше заповедей. «Трусливая месть низкого человека, но кто сказал, что это не доставляет удовольствия», — и, произнеся нерушимую формулу собственного успеха, Николай картинно помахал рукой памятнику зодчества и отправился грешить со всем пылом оскорблённой молодости.
Начинание спешно обретало очертания серьёзного предприятия, Виктор попечительством не надоедал, и вчерашняя секта стала быстро набирать популярность. Народ на селе вообще охочий до всяких новинок. Сказывается общая предсказуемость вялотекущей жизни, где всякая мелочь — уже новость. Здесь же речь шла об отце-основателе чего-то совсем уж невиданного, и публика заинтересовалась всерьёз. Первое же массовое собрание, поставившее своей целью разъяснить уважаемым гражданам окрестных селений цели и задачи столь ревностно охраняемого гэбистами учения, собрало полный зал, так что многим пришлось стоять, а кое-кому и вовсе дожидаться в предбаннике, пока более счастливые земляки не передадут из уст в уста благую весть. Ничего путного, конечно же, не вышло. Работяги, наслышанные о могущественных покровителях, не мудрствуя лукаво, приняли Андрея за «государева человека», альтернативную, очевидно, более справедливую, власть и радостно понесли залежавшиеся челобитные, а кто поумнее, так даже и вполне юридически грамотные ходатайства. Честно высидев лекцию о поиске веры, которая привела в их края вчерашнего раздолбая и собрала вокруг него пусть небольшое, но всё же какое ни на есть, число единомышленников, мужики, для порядку поинтересовавшись: «Так бог, вообще, есть?», быстро переключились на животрепещущее.
Насущные вопросы охватывали весь спектр местных проблем от газификации до состояния дорог, и сколько ни пытался лектор отнекиваться, ссылаясь на сугубо душеспасительную уставную деятельность организации, хитрые селяне не отставали. Поскольку очень хорошо, по большей части из практики предвыборных кампаний районного масштаба, знали, что начальство требуется брать за жабры с ходу, пока оно ещё ненадёжно сидит. Ибо позднее укрепившиеся на тёплых стульях народные избранники к коммуникации делались абсолютно неспособными, если только речь не шла о взаимовыгодном сотрудничестве ревностных служителей государства и того же самого государства наиболее предприимчивых граждан. В конце концов пришлось-таки Петру, как единственному, помимо руководителя, умевшему писать, — Николай, как сам выразился, в дешёвом балагане принимать участия не пожелал, составить протокол заседания и пообещать отправить по собственным, о популярности известного лекаря также знали, каналам «на самый высокий верх». По завершении исторического заседания, еле выпроводив успевших втихаря накидаться посетителей — расходиться из тёплого помещения по сварливым женам никому не хотелось, и, удалив до кучи изрядно разросшуюся компанию Саныча, который, закономерно полагая себя в числе избранных, упирался особенно яростно, Пётр закрыл дверь и, подойдя к слегка обескураженному «председателю», заявил:
— Значит так. Если ты собираешься этой фигней заниматься, то сразу предупреждаю — без меня. Этому быдлу на всё, что бы ты ни сказал — плевать, то есть поддержат, естественно, по умолчанию и со всем рвением, но только потому, что увидели в тебе нового «положенца», был тут раньше такой жутковатый симбиоз воровской и милицейской власти. Николай, хотя мы с ним и не особенно ладим, сдаётся мне, будет такого же мнения — потому и не пришёл. Все эти заигрывания с властью и лекции для местного населения будут повреднее любого помешательства. С другой стороны, в каком-то смысле я даже и рад: лишняя возможность нам всем на берегу определиться: для чего всё затевалось, и особенно, как выясняется, тебе. По-моему, тут типичный последнее время расклад: чересчур способных правых или несогласных сманивать пряником хорошей должности, только государственная структура другая. Твоя «дядя Витя» со временем запросто состряпает тебе хлебное назначение в РПЦ, хотя и не понимаю, зачем ты им вообще сдался. Но, так или иначе, значит нужен, и тут, как принято стало говорить, раз в струю попал, то, считай, полдела уже сделано. Честно признаюсь, жалко, но лучше раньше, чем когда, может, и поздно уже будет, а то…
— Слушай, Петь, — оборвал его на полуслове Андрей, — чтобы зря копья не ломать, а заодно не выслушивать от тебя кучу оскорблений — я так понял, что это уже нечто вроде моды: на чём свет стоит меня хаять, сразу поставлю точку. Да, ошибся. Но делать из этого трагедию не стоит. Действительно, показалось, что может получиться, но это ещё далеко не повод обвинять меня во всех смертных грехах. И уж тебе-то, известному врачевателю телесных, а паче того — душевных недугов, лучше других известно, как это затягивает: признательность, благодарность, чуть только не совсем уж любовь. Насчёт же, как ты выразился, заигрываний, не соглашусь: с кем-то дружить, пусть и в кавычках, всё равно придётся, и лучше уж с тем, кто предложил это сам и на вполне приемлемых условиях. Клубную, так сказать, деятельность мы, понятно, забросим, но совсем отказываться от места, думаю, не стоит: как знать, глядишь и пригодится ещё. Опять же дрова бесплатные, а главное — хотя и выдуманное, но для местных вполне реальное покровительство наиболее в их понимании сильных мира сего. Мне, честно признаюсь, не улыбается быть раньше времени отправленным в анналы истории каким-нибудь перепившимся вершителем справедливости. Одно дело — своя пьющая братия, от этих хотя бы приблизительно знаю, чего ожидать, и совсем другое — неожиданный порыв очередного Павлика Морозова, особенно если науськанного желающим выслужиться попом. За святое дело всегда охотников пограбить да поубивать найдётся прорва, а раз уже в области пронюхали о нашей деятельности, то значит, и наши сертифицированные коллеги скоро засуетятся. А эта публика, как известно, хуже самой оборзевшей власти: призовут хоть к православному джихаду, но житья не дадут. Такое вот у меня видение ситуации, и, честно говоря, обсуждать его особенно не готов: ничего личного, но больно много желающих стало меня в чём-нибудь укорить, поучить да посоветовать — совсем невмоготу. Деликатно ещё раз напомню, что в одну лодку с собой никого не тащил, всё исключительно добровольно, членство в партии обязательным не является. Договорились? — тем не менее закончил Андрей.
— Без проблем. Я, собственно, только о том и волновался, что тебя вдруг понесло в массовики-затейники, но теперь вижу, что ошибся и, признаться, очень рад. Хотя чрезмерного внимания со стороны товарищей в погонах всё равно опасаюсь. Вот хоть убей, не верю я им.
— Ты знаешь, здесь может быть именно тот случай, когда они и сами плохо представляют, зачем им это нужно. Скорее, задел на будущее плюс здоровый интерес к чему-то новому. Да, и ещё, — как будто вспомнил Андрей, — мне показалось, что они меня банально переоценили. Сам посуди, в понятии этих людей, чтобы кому-то поверить в такую метаморфозу как я… за этим должно стоять нечто очень существенное. Не удивлюсь, если они здесь понавешали везде прослушку или камеры поставили, чтобы записать, как я слепых исцелять стану и прочие чудеса творить. Для человека их формации немыслимо представить, чтобы существовали иные мотивации, кроме страха, жажды наживы или власти. Ну и патриотизм ещё, пожалуй, в их, опять же, собственном понимании: когда при прочих равных хорошо, если мы Америке козью морду состроили, тосты «за Россию», троекратное ура да поболеть за наших в хоккее.
— Так уж ни одного порядочного человека среди них не мыслишь?
— Да при чём здесь это. Сам посуди, вот придёт такой, как ты говоришь, порядочный, и что дальше? Есть система, которая подсознательно, её ведь затем когда-то и создавали, воспринимает население как крепостных, и кому ты там нужен со своим абстрактным гуманизмом? Хочешь — служи, не хочешь — вали: ничего не поделаешь, работа такая.
— Как скажешь. И всё-таки, посмотришь, они со временем заместо пряника ткнут в рожу кнутом.
— Да что с меня взять-то? — засмеялся Андрей. — С паршивой овцы хоть шерсти клок, а тут и нитки не будет. Пошли лучше поедим чего-нибудь, от этих чертовых прений что-то уж больно зверский голод проснулся.
Однако же один, хотя и косвенный, результат первой и единственной — чутьё не обмануло опытных деревенских избирателей, встречи новой духовной власти с народом всё-таки был. Результат носил невзрачное имя Володя.
Можно родиться с патологией, лишиться здоровья из-за ошибки докторов, а бывает и так, что человек просто опоздал. Ему бы быть кровожадным викингом и, наглотавшись мухоморов, умереть в мясорубке рукопашной схватки, но вместо этого судьба отправила его тянуть лямку двадцать первого столетия. Поначалу всё складывалось очень даже неплохо: загул перестройки, девяностые, братва, стрелки, поминки, речи над гробом погибших товарищей и соответствующие песни да тосты. Редкостная удача — ведь современная война чаще безлика, противник где-то далеко, с гор обрушивает на тебя шквал миномётного огня, а ты отвечаешь ему массированной артподготовкой, кассетами запуская по площадям осколочные снаряды: большинство погибших так и не увидят в лицо хотя бы одного из тех, кто олицетворяет понятие враг. То ли дело — перестрелка, когда будто с тачанок Махно вываливаются из джипов подкачанные братки и, поливая окружающих пистолетно-автоматным огнём, устанавливают на завоёванной территории новую власть. Прямо романтика в духе Сабатини: и место для подвига имеется, и прекрасная дама, в отличие от своей литературной протеже куда как более искусная в том, что касается заслуженной награды героя, и ближний круг в духе рыцарей круглого стола. Итого полный набор отечественного Робин Гуда. Деньги бедным они, понятное дело, не раздавали, но детдомовским сироткам да «на строительство храма» выделялось регулярно, хотя больше, конечно, оседало в кабаках.
Шальные деньги, что шальная пуля, мишень особенно не выбирают, тут больше удача да стечение обстоятельств, и молодому крепкому парню досталось от щедрот провидения изрядно. Впрочем, задолго до того, как карманы спортивных штанов коротко стриженного подростка набились свободно конвертируемой валютой, ему перепало довольно иных благ. Началось всё с отменного здоровья, первая группа крови — метка совсем даже не обиженных природой людей, рост за метр восемьдесят и в довершение — физическая сила молодого, ещё не подорвавшего иммунитет двенадцатью подвигами Геракла. Такому прямая дорога в спорт, и ещё в школе Владимир увлекался всем и сразу, неизменно показывая исключительный результат. Тренеры ходили за матерью по пятам, ловили вечером у подъезда, просили, требовали, а некоторые даже умоляли, так что в результате уставшая родительница отдала самородка в музыкальную школу, разумно полагая, что уж там он наверняка проявит себя посредственно. Юному дарованию, однако, и здесь всё было нипочем, неожиданно обнаружился абсолютный слух, талантливому отпрыску вручили баян и наказали учить сольфеджио да нотную грамоту. Тут он первый раз в жизни не слишком преуспел, ибо владеть инструментом мог виртуозно, но вот с теорией как-то не пошло. Мозг четырнадцатилетнего гения противился навязываемой рутине, да и зубрить, когда первыми ростками даёт о себе знать молодость, тоже не хотелось. Преподаватель не настаивал, боясь лишиться единственного даровитого ученика, любимая мама, окончательно убедившись, что сделать из неординарного сына партийного функционера не получится, тоже махнула рукой, и Володя пошёл по начинающейся жизни своей дорогой. И всё же выбор, к несчастью, был сделан за него, когда летним вечером дворовая шпана надавала заумному выскочке хорошенько по мордасам. Отобрали карманные деньги, а один, по-видимому, особенно креативный, даже помочился поверженному на спину.
Выводы последовали незамедлительно: коридоры с портретами Чайковского и Глинки сменились пропахшей тяжёлым потом раздевалкой секции бокса, где в соседнем помещении, весьма по тем временам традиционно, расположилась и типичная качалка. Его, куда же без этого, отмолотили ещё разок уже новые коллеги-спортсмены, привычный обряд посвящения с целью выяснить, не размазня ли очередной претендент на олимпийское золото. Володя побои стерпел, выдать зачинщиков драки отказался даже под угрозой отчисления, не сломался и не прогнулся, за что и был досрочно принят коллективом в недавно образовавшуюся бригаду. Одно название, конечно: по первости только и делали, что ссыпали на рынке по стакану жареных семечек, вместо оплаты показывая недовольной бабке кулак, но молодёжь приметили старшие и решили «подтянуть», пока те не наломали дров и не сели по малолетке. Пошли задания уже серьёзнее: то перевезти с места на место плотно набитую сумку с непонятным добром, то собрать с торгашей на базаре дневной сбор — по трёшке с каждого, но к окончанию операции у шестнадцатилетних юнцов оказывалась сумма, эквивалентная шестимесячной зарплате обычного советского работяги. Да много чего ещё приходилось делать отзывчивым пацанам, довольным случаю угодить могущественным покровителям, а тут, время от времени, к тому же ещё и перепадало от щедрот. Бубль-гумы да сникерсы у них и без того не переводились, дальновидные палаточные коммерсы спешили прикормить завтрашних бойцов, но со временем, по мере того как «младших» стали привлекать — для начала лишь в виде эскорта, то бишь просто «до кучи» к малопонятным встречам с представителями частного капитала, дела пошли совсем в гору. Потому как иногда, если переговоры заходили в тупик, давалась команда крушить всё вокруг, и вот именно во время подобных воспитательных рейдов удавалось находчивым молодым разжиться джинсой, кроссовками или ещё каким дорогостоящим товаром: сначала для себя, а позже уже на продажу.
Начались первые рестораны, настойчиво рекомендованные всё теми же старшими, попойки, когда неприкрытая грубая сила вступала в недолгую перепалку с интеллигентствующими хмырями за право танцевать красивую бабу, мордобой и поножовщина. Последнее совершенно не поощрялось, так что одного зарвавшегося любителя женского пола после двух предупреждений в одно не больно-таки прекрасное утро взяли и увезли в неизвестном направлении. По слухам, начинающий беспредельщик ни за что подрезал родственника кого-то очень влиятельного, чем серьёзно помешал укреплению дружественных связей, подведомственному бизнесу и вообще подпортил кому не следовало репутацию. За персональным оргвыводом последовал общий сбор, на котором «безмозглым дебилам» было популярно, не без помощи сугубо физических замечаний, объяснено, что в городе довольно смазливых представительниц древнейшей профессии, готовых исполнить любые прихоти распустившегося персонала, и в доказательство парочка таковых явлена взору обалдевших ландскнехтов. По соседству находилась и баня с загодя накрытой «поляной», и по завершении воспитательного кнута последовал исключительной вкусноты пряник, окончательно вытравивший из памяти обезумевших от счастья пацанов образ исчезнувшего товарища. Девок только что в буквальном смысле не разорвали, спеша между подходами к водке и в парную исполнить завет обезьяньих предков, но, ко всеобщей радости, дамы попались опытные, умело гасившие разбушевавшийся тестостерон в многочисленных приятных укромностях молодого тела, и после четвёртого захода, держа в руке наполненный стакан и глядя на свой распухший детородный орган, Володя осознал, наконец, в чём заключается истинный смысл жизни. Не ту претенциозную байду, что втюхивали ему в школе, не нудные материны увещевания, что пионерия и комсомол — его единственные союзники в борьбе за место под солнцем, и даже не пьяный шёпот влюбленной одноклассницы, сулившей ему все блага этого мира в тот благословенный час совершеннолетия, когда паспорта их украсятся недвусмысленным штампом, а настоящий бойцовский задористый рык. Не пресловутое «ура» оболваненного солдата, а достойное завершение полного опасностей дня, не награда, а вырванный зубами трофей, не право на лакомый кусок пирога, но сила взять его без колебаний и жалости. В тот вечер шутки ради он посадил одну из шлюх на электрическую каменку и отпустил, лишь до конца прочувствовав, что несёт в себе запах жареного мяса истошно орущего человеческого существа, что всецело находится в его власти. Ощущение запомнилось, и в дальнейшем он редко ограничивался банальным «перепихоном», чем быстро заслужил репутацию непредсказуемого жестокого изувера, хотя кроме того, первого, и ещё одного потом случая, особого вреда никому из жриц любви не причинил.
За порчу имущества пришлось, однако, расплачиваться: обожжённая задница понизила ценник опытной профессионалки вдвое, и сутенёры закономерно негодовали. Совет старейшин принял соломоново решение: досрочно привлечь нарушителя постельной дисциплины к участию в наиболее опасных операциях, и, заимев ствол, Володя окончательно влился в ряды штатных сотрудников организации, получавших регулярное щедрое жалование. Приятно удивило, что рисковать приходилось нечасто, ограбления как правило согласовывались с продавцами торговых точек, водителями фур или партнёрами по ювелирному бизнесу. Лидеры ОПГ предпочитали мирное разрешение любого конфликта, разумно полагая, что всякая, хотя бы и самая удачная, война, скорее выведет на сцену нежелательную третью силу, нежели окупит затраты на ведение боевых действий. Органы правопорядка до поры не высовывались, ожидая своего часа, и в целом ситуация была далека от критической. Народ гробился больше спьяну, в стихийных несогласованных перестрелках, когда накокаиненные до предела стрелки отказывались воспринимать боль или хотя бы элементарное чувство меры. С такими особо не церемонились и, если боец не приходился кому-то родней или заблаговременно не отличился на поле брани, сдавали без зазрения совести: бизнес, как это всегда бывает, диктовал свои законы и плевать хотел на понятия, братву и даже святая святых — воровской неписанный кодекс. Длинный рубль, а тем более доллар оказывался приятнее и часто надёжнее переменчивых братков, старшие товарищи стремились легализоваться, получив статус депутатов и прочих народных избранников, благо СССР давно сделался историей, а новая страна ждала новых решительных лидеров. Пошёл демонтаж системы, подвластные территории уходили под очнувшихся ментов или менялись на тихие незаметные производства, вчерашние лидеры группировок начинали стесняться боевого прошлого и с трудом узнавали освободившихся сидельцев, в почёте сделалась недвижимость, семья и уважение соседей, а совсем уж непримиримая вольница быстро перестреляла сама себя.
Герой недолгой летописи народной воли, без определённых занятий и с уголовным прошлым — хотя и с полным комфортом, «по братве», но пришлось-таки отмотать четыре года, таким образом по выходу на свободу оказался, как говорили, не при делах. Из доступных навыков — только стрельба, да и то больше хаотичная, когда личная доблесть явно превалирует над боевой выучкой. Профессиональным наёмником или хотя бы киллером не станешь, образования никакого, знание языков ограничивалось уроками из немецкой порнухи, да и вообще умения, а главное — желания работать — никакого. В наследство от бурного прошлого остались недостроенный дом и родительская квартира. Сбережений ноль, перспективы сомнительные. В подобной ситуации, как правило, требуется год-другой на размышление, а лучше всего, как известно, в России думается за бутылкой. Тренированная печень атлета удар держала легко, чего нельзя было сказать о кошельке безработного спортсмена, изредка подрабатывавшего то охранником, то инструктором по вождению, и это закономерно удручало. К моменту, когда килограммовая цепь и соответствующий инкрустированный бриллиантами крест на шее сменились на скромный кусочек серебра на тканном ремешке, созрело единственное решение: идти куда-нибудь воевать, всё равно за кого, хотя лучше, конечно, за Державу, и либо сложить там голову вкупе с остальными частями тела, либо заработать пенсию и гордый статус защитника Родины. Ну, или наоборот, её непримиримого врага — всё одно лучше, чем бесцельно прозябать в обнимку с пол-литрой.
Всякое общество стремится избавиться от лишних, нарушающих покой и тихий созидательный труд большинства. Сообразительные государственные мужи развязывают с этой целью далёкие заокеанские конфликты, где диковатым отщепенцам предлагается во благо любимой страны, читай — дабы сохранить нефтяную гегемонию, повоевать всласть правых и виноватых. Цивилизованные солдаты-гуманисты творят там зверства, на фоне которых и иранские вожди смотрятся мирными политическими деятелями, озадаченными исключительно процветанием собственного народа, но таковы уж издержки механизма взаимодействия прогрессивного Запада и остального глубоко отсталого мира. Те, кто по недосмотру или глупости игнорирует потребности опасного меньшинства, имеет в результате неонацистов и Брейвиков, общую нестабильность падкой на дешёвый героизм студенческой массы и прочие нежелательные волеизъявления доселе покорного населения. Нельзя забывать, что один дурак может легко повести за собой тысячу умных лишь благодаря силе воображения свободного от груза чрезмерной информации рассудка. Образование загоняет человека в хотя и невидимые, но совершенно определённые рамки, и в результате тот, кто мечтает повторить жизненный путь Фрэнка Каупервуда, оказывается слабее нехитрого парняги из рабочего квартала, которому вполне достаточно вкусно пожрать да оседлать хорошую бабу. У власти поэтому редко стоят действительно способные люди, всё больше нудно-терпеливые карьеристы, но совестливость белых воротничков им очевидно ближе разнузданности подвыпившего пролетария. В общем, сразиться с неверными Володе так и не удалось. Отечественные вооружённые силы чурались уголовного прошлого, в Африку лететь далеко, к тому же самолётов он боялся с детства, а влиться в ряды бойцов за независимость Ичкерии или ещё какой республики Северного Кавказа мешало неприемлемое для мусульман пристрастие к алкоголю и общая привычка недолюбливать «зверей». Обнаружился известный вакуум, который время от времени отчаянно тянуло заполнить всё той же водкой, к слову, гораздо более покладистой, доступной и предсказуемой, нежели изрядно поумневшие за десятилетия капитализма соотечественницы. Но каждый раз, после двух суток относительного удовольствия, подступала неизвестная доселе тревога — увеличенная печень легко прощупывалась даже поверхностной пальпацией, и мозг спешил включить режим опасности раньше, чем это сделает подступающий цирроз.
От безысходности он решил досрочно попрощаться с опостылевшим неблагодарным миром, придумав напоследок отпраздновать на широкую ногу весьма сомнительный юбилей, куда пригласил всех — от первой школьной любви до уцелевших в девяностых товарищей. Явились трое, считая хозяина дешёвого азербайджанского шалмана и старушку-мать, так что весь запас купленных на щедрый потребительский кредит продуктов и выпивки пришлось осваивать одному, благо понимающий степанакертский армянин-ресторатор заботливо упаковал на вынос невостребованный, но оплаченный товар.
Последовал разумный вывод: отгулять в одиночестве по полной и уж затем, когда сами обстоятельства помогут решиться, пустить себе пулю в лоб — сугубо национальный тезис, мы за наркомовскую сотню чистого на раз от Волги до Вислы дойдём, как тут дать пропасть эдакому изобилию. Внутренний голос, приглушённый исключительной дозой спирта вкупе с осознанием скорой гибели, на этот раз виду не подавал, удовольствие благополучно достигло своего апогея, когда совершенно некстати вдруг пришло осознание того факта, что жизнь-то, по сути, только началась. Чем ближе становился день X, а функции календаря выполняло соотношение непочатых ещё бутылок к уже опустошённой таре, тем явственнее становилось, что момент для суицида выбран крайне неудачно.
Здоровье всё ещё находилось в предательски обидной для самоубийства норме, сорокалетний рубеж, как последний оплот мужественности, также не был преодолён. Имелось довольно неоприходованного, через посредство лишь только начавшей шалить печени, имущества — как движимого, так и вполне капитального, а порядочных наследников в перспективе не наблюдалось. Посаженное два года назад дерево засохло, а сыновья так все и остались на обрывках салфеток или, в лучшем случае, на дне использованных презервативов. Отражение в зеркале, хотя и помедлив чуть дольше предусмотренного этикетом, всё же приняло точку зрения рассудка и подтвердило, что объект ещё очень даже ничего: малость пузат, кое-где староват, но в главном, то есть в объёме бицепса и половой мышцы, сохранил, несмотря на тяжёлые испытания, бодрость тела и духа. Поспешно принятое решение о завершении цикла отдельно взятого организма оказывалось, таким образом, несостоятельным. Но данное себе честное слово, долг, особенно банку, мужественная натура и вообще общее удручающее состояние требовали следовать ранее утверждённому плану и, освежив подыгравшую было память, вложили в руку загодя начищенный и смазанный ПМ. Сразу стало как-то особенно грустно. Он никогда не страдал жалостью ни к себе, ни к другим, но в данном случае несправедливость была налицо. Конечно, число отправленных в мир иной, по большей части в справедливой перестрелке — хотя случались и другие задания, превышало число пальцев, сжимавших холодную сталь. По совести говоря, тут и все конечности не сильно качнули бы чашу весов в сторону отставного стрелка, но всё это было, во-первых, по молодости, а во-вторых, по приказу. Хороший сержант не мучается угрызениями совести во время зачистки, на то есть соответствующий командный состав, отдающий дальновидно устные распоряжения, а дело исполнителя — исполнять; в крайнем случае — выполнять, проявляя допустимую уставом строевой службы инициативу. Детей и женщин он тоже никогда не убивал. Специально то есть. И та зарвавшаяся проститутка не в счёт. Сам лично так и не обогатился, имел два пулевых ранения и хорошо помнил опыт полевой медицины, сидел, немного даже страдал — как раз из-за той самой, зарвавшейся, которую, вопреки мнению коллектива, любил, семьёй не обзавелся и потомства не оставил… без пяти минут святой, в общем, какая уж тут соразмерность наказания. Вспомнилось патриотичное: «Он русский, это многое объясняет», и тогда Владимир Иванович, не выдержав, зарыдал. От жалости к себе, потому что не удалось ему стать тем самым русским, а как всё хорошо начиналось. От осознания того, что и смерть-то его никого не тронет, кроме разве что матери, но её чувства он давно привык не принимать в расчёт. Оттого, что календарь неумолимо отсчитывает дни и годы, а как хотелось бы пройти весь путь заново, без ошибок и фатальных глупостей. От безнадёги и одиночества; от всего понемногу, в общем.
Настоящий эгоист никогда не осознает за собой главенствующей над характером весьма неприглядной черты, полагает себя верным другом и хорошим товарищем, если, конечно, помощь и участие последним требуется в те редкие моменты, когда его распирает от пьяного благородства. В отношениях с женщинами придерживается разумного компромисса, охотно уступая там, где ему всё равно, но оставаясь непреклонным, когда речь идёт об укоренившихся привычках, чтит семейный очаг, не признавая адюльтера — естественно, лишь применительно к любимой, искренне удивляясь тому, что мир отчего-то упорно отказывается носить его на руках. Стоит добавить к этому хоть изредка одну лишь каплю бескорыстия, и портрет закоренелого нарцисса превратится в описание обычного человека, грешного коптителя неба, но, как это часто бывает, отсутствие едва, казалось бы, заметной черты легко превращает обыденность в уродство; впрочем, столь же легко и в красоту. Он, может, и готов был измениться к лучшему, но обленившийся социум, избегая хлопотливой общественной нагрузки, предпочитал вычеркнуть недогадливого родственника, приятеля или коллегу из плотного жизненного графика, нежели терпеливо объяснять тому очевидное: ритм нового тысячелетия не оставлял выбора, и чем-то приходилось жертвовать.
Всё-таки не осмелившись лишить вселенную столь полезной единицы, Владимир, движимый сугубо национальным чувством меры, тут же ударился в противоположную крайность, начав активно приобщаться в ближайшем храме к богу, православию, смирению и всему остальному благому, что только ни попадалось под руку. Церковь охотно взяла под крыло нового послушника, богомольные старушки объяснили тому, как и куда ставить свечки, какие молитвы при этом читать и когда сподручнее прикладываться к ручке батюшки. Вчерашний гордый боец, ещё недавно готовый прострелить голову всякому, посягнувшему на его оригинальные представления о чести, при виде небесной власти, однако, решительно спасовал, вытянувшись по струнке перед шитым золотом мундиром. Как всякому новообращённому, ему полагалась частичная амнистия по не слишком тяжёлым статьям греховного кодекса, утверждённое количество часов душеспасительных бесед и полдюжины тривиальных ответов на совсем даже нетривиальные вопросы. Однако ценность полученной информации здесь измерялась исключительно саном наставлявшего на путь истинный, то есть «пошёл на хер» патриарха теоретически содержало благодатной мудрости поболе жития всех давно умерших святых вместе взятых. Вот, собственно, и весь набор бесплатных радостей, доступных простому смертному под сводами величественного здания официального вероисповедания: давно превратившаяся в модное увлечение вера кредитоспособного большинства иных потугов от православных священнослужителей и не требовала. Привычно кляня служителей культа за неискренность, богоугодным гражданам поголовно атеистичной в прошлом страны не стоило бы забывать, что пастырю непросто вести готовое всякую секунду разбежаться стадо. А если каждая вторая овца ещё и полагает себя умнее Создателя, то дальновиднее, не метая бисер перед неразумной скотиной, дать ей возможность перебеситься всласть гордыней, чтобы в результате сохранить хотя бы иллюзию — единственное, что сейчас в цене у человечества.
Сделавшись частью привычного обихода наравне с фитнесом и йогой, похвальным увлечением вроде сноуборда или художественной фотографией, непременным атрибутом духовной гармонии как посиделки в баре за просмотром футбольного матча, церковь не деградировала, но до поры заняла оставшуюся свободной нишу, уступив место более серьёзным увлечением резко повзрослевшего человечества, более не готового слепо верить в бога, если образовательный канал, опытный психоаналитик и последние тренды социальных сетей уверяют его в обратном. Со всех сторон кричат уже не о первичности, но абсолютном первенстве материи, внешность стала культом, мнение за гранью общепринятого — бессмысленным и даже вредным атавизмом, наслаждение — смыслом бытия, популярность — синонимом мудрости, но душу при этом все жаждут уберечь в невинности. Работать шлюхой, сохраняя в целости девственную плеву, — задача не из лёгких, и вот здесь-то требуют ревностные православные законной помощи, негодуя на сомнительную квалификацию пластических хирургов РПЦ. На практике, в случае с послушником Владимиром, не выдержавшим ни единого поста и уж тем паче не подвизавшимся на ниве богоугодных дел, скоро перестали особенно церемониться, советуя приобщиться к мирному созидательному труду, завести семью и поменьше жаловаться на бесчисленные хвори и недуги, являющиеся закономерным следствием излишеств всех мастей. Храм его приписки напоминал престижную английскую школу советских времен, где половину учеников составляли талантливые или просто способные и трудолюбивые ребята. Другая же набиралась из блатных отпрысков местной бюрократии, обеспечивая хорошее снабжение, дополнительный заработок репетиторствовавшим педагогам, своевременный ремонт классов, общее покровительство высших сфер и относительную независимость в том, что касалось организации учебного процесса, то есть поменьше комсомольско-пионерской истерии и побольше непосредственно языка.
В итоге на Володю и тут махнули рукой, весьма определённо намекнув, что у святых отцов дел и без него по горло, так что пусть либо скромно постоит в сторонке, внимая общедоступному гласу божьему, либо внесёт посильную лепту в реставрацию соседней обители, коли никак не может обойтись без персонального душеспасения. Такой подлянки от отца, сына и святого духа раскаявшийся грешник никак не ожидал, а потому, хлопнув напоследок массивной дверью, навсегда покинул пределы неблагодарной «поповщины». Нигде, как выяснилось, не осталось совершенно правды и участия, всюду царствовали стяжательство и мздоимство, а, следовательно, не пошло бы вышеуказанное всё. Совершив круг почёта, ипостась отечественного розлива вернулась к истокам, всё так же заботливо разлитым в удобную пол-литровую упаковку. Алкоголизм в России — универсальный выход из любой ситуации, он же при необходимости и вход, сказочное распутье, потайной схрон, колодезь мудрости, знаний и всего остального. Воочию убедившись, что жалеть о чём-то не сделанном на смертном одре вряд ли придётся, можно было с облегчением вернуться к тихому, изредка нарушаемому всплеском пьяной агрессии, созерцанию протекавшей мимо жизни, попутно теша себя надеждой, что удача всё-таки снизойдет и что-нибудь да как-нибудь изменится. Желательно в лучшую сторону, но по трезвому, хотя и не часто, разумению, выходило, что всякое движение в депрессивной спиртосодержащей стагнации есть очевидное благо.
Именно в этот момент, когда апатия достигла своего апогея, на расплывающемся в дымке водочных паров горизонте показался настоящий, без дураков, мессия, он же великий мудрец и философ. Не намалёванный на высоких сводах шестьсот лет назад полуграмотным Рублёвым, но такой, что можно было потрогать, о чём-нибудь поинтересоваться и, самое важное, со всей строгостью обманутого вкладчика спросить, коли фактура не будет соответствовать заявленному в рекламе. Прейскурант, действительно, выходил многообещающий. Молодой непьющий чудак, помогающий страждущим очистить душу от скверны всеми доступными способами до священного огня включительно, обитающий поблизости — подмосковный дом был успешно сдан в аренду сразу по завершении первого неудачного прозрения, готовый, как любят говорить умные люди, к диалогу, толерантный — значение этого слова было покрыто мраком вечной тайны, однако звучало внушительно. Да вообще наш, свой, простой здешний парняга из рабочего квартала, а не какой-нибудь заумный столичный франт. Дело стоящее, одним словом. Как раз подоспели и слухи о высоком покровительстве, что завершило образ Андрея, официально утвердив за ним статус на уровне примерно эдак Моисея. Со времён Емельяна Пугачёва нам непременно требуется, чтобы всякий самозванец имел в активе неоспоримые, кем-то свыше утверждённые права на власть и престол, иначе духу не хватит покуситься на царя-батюшку, а здесь как раз имелась документально, в этом отчего-то Володя не сомневался, оформленная претензия на лавры если не бога, то хотя бы пророка. «Ну уж точно не ниже», — успокаивал он себя в минуты сомнений, когда ненадолго просыпавшийся от спячки рассудок последним угасающим усилием хватался за здравый смысл, объективность и исторический опыт. И вот однажды утром, когда не в силах донести благодатный сосуд до дома, Володя, похмелявшийся непосредственно за дверью магазина, прочёл объявление о лекции в бывшем клубе, что читал известный уже по округе странноватый любитель заумной болтовни, решил непременно на указанное мероприятие попасть.
— Ты, значит, есть поп, — презрительно оглядывая вопиюще неспортивного вида пацана, посетитель не спешил проявлять благодушие или хотя бы элементарную вежливость.
— Здравствуйте. Нет, ошиблись. До свидания, — после несостоявшейся расправы над ним Саныча и товарищей, Андрея не пугал и внушительный коротко стриженный шкаф.
— Добрый день, — с опозданием, но нашёлся-таки Володя. — Мне поговорить.
— Ещё не легче. О чём?
— Обо всём. Есть разговор, в общем, — и, поскольку гость явно не проявлял в данный момент склонности к агрессии, Андрей коротко ответил:
— Проходите.
Несмотря на годы алкогольных тренировок и почти заброшенные физнагрузки, выглядел он все ещё внушительно. Короткие, по-боксёрски отрывистые движения, будто каждый раз выбрасывал руку в ударе, холодный цепкий взгляд, олимпийское спокойствие в облике. Надбровные дуги сильно выдавались вперёд, чуть закрывая нижнюю часть лица. Трёхдневная щетина, весёлая улыбка человека, не привыкшего сомневаться в своих силах, вальяжно расположилась на сластолюбивых губах. «Вот интересно, сколько людей он убил», — невольно задался не слишком уместным вопросом Андрей.
— Чем могу помочь?
—- Слышал о тебе, — интеллигентный намёк в виде обращения на «Вы», по-видимому, остался незамеченным, — хочу познакомиться. Может, в, — он чуть было не сказал «бригаду», — общину, — пришло на ум более уместное слово, — твою вступить.
— Вот незадача: общины-то никакой нет. Один я, да и только. Есть несколько человек, которым, скажем так, интересно: мы встречаемся, беседуем, но не более.
— А объявление на магазине?
— Ты про собрание? — всё-таки глупо «выкать» в ответ на фамильярное обращение. — Так ничего путного не вышло, это был последний раз.
— Слушай, философ, — считавший себя образованным Андрей совершил классическую ошибку, полагая всякого неначитанного собеседника глупым, — хорош вилять. Пришёл к тебе человек — совета, может, спросить или ещё что. Если тебе никто не нужен — так и скажи, задерживать не стану. Но тень на плетень только не наводи.
— Справедливо. Андрей, — и он протянул ему холёную ладонь, тут же утонувшую в массивной руке бывшего тяжеловеса.
«Экземпляр. Гуманист, едрёна вошь. О вечном задумался. Что же ты раньше-то не думал, когда народ пачками валил», — впечатления от посетителя были двоякими. С одной стороны, безусловно импонировал интерес «серьёзного» мужчины, если, конечно, за критерий серьёзности принять число отправленных на тот свет, с другой, хотелось как бы побыстрее вытравить из памяти навевающий ужас образ. Бывает, что от кого-то прямо-таки пахнет смертью, и, стоило признать, в данном случае налицо был именно тот случай. Хотя и переживая, кто знает, может, даже искренне, о содеянном, Володя в то же время им явно бравировал. Как-никак в активе имелось боевое прошлое бесстрашного стрелка, не чуждого некоторому робингудству: грабил-то всё чаще богатых, а отдавал себе — бедному.
Впрочем, и подлец временами не чужд благородных порывов, здесь же имел место случай чудом уцелевшего динозавра, в среде млекопитающих обречённого на презрение и одиночество. Те, что были достойны называться друзьями, уже давно лежали в земле, бывшие капитаны теневой экономики отгородились непроницаемой стеной потомственной респектабельности, подруги юности, на диете из стимуляторов всех мастей, перевалив тридцатку, смотрелись хорохорящимися бабульками, и, куда ни плюнь, поезд, что называется, давно ушёл. Безусловно, Володя был жестоким и безжалостным, но такова была примета времени, императив поведения всякого, кто хотел выбраться на поверхность из болота нищеты и безвестности. И если триста спартанцев, хотя и не раз обагривших, наверное, руки в крови невинных жертв, всё равно синоним благородства и доблести, то в чём обвинять преданного бойца новой власти, служившего ей верой и правдой. К тому же, в отличие от своих преемников в кокардах и погонах, он имел хоть какие-то принципы. Не наживаться на здоровье детей — в бытность его смотрящим за рядовыми героиновыми дилерами, смертоносный порошок ни разу не появился в школах или даже поблизости. Не «исполнять» членов семьи приговорённых к высшей мере, не трогать никого просто так, из желания обогатиться или покуражиться, да ещё кое-что по мелочи, уже сугубо бытового характера.
Достойной спутницы для него, ясное дело, не нашлось. Женщины двадцать первого столетия вообще любят бесхарактерных трусливых садистов, что без устали мстят им за многочисленные унижения мелочной душонки, и, вопреки пословице, тихую предсказуемость домашнего насилия предпочитают мимолётности сильных чувств. Посредственность чурается малейшего проявления индивидуальности, строго регламентируя даже способы казаться ярким и неординарным, а потому решительно отторгает любой брак. Он никуда не вписывался: те, что постарше, очевидно принадлежали к поколению ещё советских людей. Молодёжь наоборот, чураясь коммунистического прошлого, исповедовала нетленные идеалы свободы личности, то есть, просиживая годы в социальных сетях, боялась оторвать задницу от дивана. Соседи его боялись, терпеливо выслушивая пьяные разглагольствования внушительного братка, вместо того чтобы по случаю буднего дня, позднего часа и неспящих детей указав ему на дверь, заслужить уважение последнего, и в конце концов он отвык от какой-либо искренности. Андрей тем ему и приглянулся, что, хотя и казался беззащитной мошкой на фоне массивной фигуры отставного боксёра, никогда великана не боялся, язык за зубами не держал и резал правду-матку со спокойной решительностью. Следуя нормальному животному инстинкту, он всё-таки разок проверил его раз на прочность, когда «под газом» наставил на чересчур осмелевшего философа ствол. Реакция была неожиданной: просидев молча под дулом эдак с минуту, тот лишь поинтересовался, изволит ли гость выстрелить, и если нет, то неплохо бы заново включить чайник, потому как кипяток давно остыл. Кивком головы разрешив совершить означенное действие, он будто легкомысленно положил незаряженный пистолет рядом с собой, ожидая, что радушный хозяин, достав из ящика стола нож, тут же на него бросится, но Андрей, к его немалому удивлению, ограничился лишь ложкой, которой насыпал в термос заварки. Вернувшись, разместился на том же месте и, как ни в чём не бывало, продолжил снисходительно поливать грязью очередную страницу Володиного боевого прошлого. «Страшно было?» — спросил истязатель, демонстрируя пустую обойму. «Очень, — честно признался Андрей, — но быть дерьмом ещё страшнее», — на том проверка на вшивость и закончилась. Не то чтобы они после этого как-то особенно сдружились, но стало ясно, что за словами тщедушного пацана скрывается не юношеское бахвальство, но почти фанатичная уверенность в собственной правоте, а это, в любом случае, вызывало известное уважение. Одно дело выслушивать наставления от дрожащей за свою шкуру твари, и совсем другое, когда тварь, хотя бы так же и дрожит, но на своём, тем не менее, стоит в буквальном смысле насмерть — волей-неволей прислушаешься. Тюремная должность, а в боевом расписании зоны он был смотрящим по камере тяжелостатейников, научила его безошибочно распознавать людей сразу, по истечении пятиминутного разговора. Богатый опыт прошлого говорил незаурядному психологу, что перед ним сидит обычный, подвластный страстям, неустойчивый к соблазнам и страхам человечек. Но в душе у него, хотя бы и еле держащейся в тщедушном теле, есть нечто такое, что разом перевесит все без исключения слабости, заставит пойти хоть на костёр, но только не отступиться.
Кстати о теле. Именно им решил Володя, уж здесь-то на правах безусловно старшего товарища, основательно заняться. В распорядок дня изнеженного горожанина были добавлены обливания холодной водой по утрам, а зимой растирания снегом, ежедневная пробежка — благодаря чему тренер и сам почти совсем перестал пить, турник и брусья, сколоченные рукастым Санычем из подручного, а может, где-то банально украденного материала, отжимания и регулярные уроки бокса для начинающих. Подшефный взялся было противоречить, особенно по части обязательной отработки ударов, но уверения наставника, что «грудь должна быть грудью, а плечи — мужскими» вкупе с лёгким спаррингом доказали Андрею обоснованность точки зрения бывалого спортсмена. Получился, таким образом, вполне жизнеспособный симбиоз, в котором Андрея особенно радовало, что роль ментора была приходящей, и, если вечером он авторитетно гундел о чём-нибудь заумном, то с утра не менее авторитетно получал от вчерашнего усердного слушателя в бок, когда, отвлёкшись, не вовремя опускал одетые в перчатки руки. В результате дополняли они друг друга почти идеально, каждый не только брал, но и получал что-то взамен, реализуя на практике теорию Петра о вредоносности бескорыстия. Следовало признать, что применительно к реальной жизни воззрения уважаемого банщика оказывались не такими уж бесполезными: гармония достигалась именно тем, что учитель, по совместительству являясь учеником, не чувствовал себя небожителем, а студент себя чем-то обязанным. Остальные, то есть всё тот же Петр и Николай, восприняли появление «реального пацана» с волчьим озлобленным взглядом и без особой радости, тем более что их обоих Володя отчего-то и в грош не ставил, полагая за удачно пристроившихся к зрячему слепцов, многим обязанных поводырю, но при этом позволяющих себе чрезмерные вольности, как то — сомнения в правоте ментора, оскорбления в его адрес и иные проявления неуважения. Он даже порывался было с ними «только поговорить», но Андрей, вполне обоснованно опасаясь за здоровье товарищей, его, хотя и с трудом, но всё же отговорил. «Отказываться слепо верить, подвергать анализу — нормальное поведение, и то, что кто-то делает это слишком, может быть, фамильярно, ещё не повод ломать несчастному хребет», — Володя с аргументами не согласился, но с разговором обещал пообождать, дав уж заодно слово не начинать профилактической беседы без предварительного согласования внушительного перечня воспитательных мер.
Так всё и пошло своим чередом: разумная взаимопомощь, никакой раздражающей натянутости в общении и, что особенно важно, без необходимости играть навязанную роль помешанного святого. Крепкий союз двух равный личностей. С последним, однако, Андрей фатально ошибся. Новый друг, хотя и видел в нём на тренировках обычного задохлика из плоти и крови, на самом деле ничего подобного видеть не хотел. А поверить в то, во что верить хочется, никогда ещё особенного труда не составляло. В иерархии сподвижников нового мессии Володя решил занять вакантное и будто специально ему предназначенное место охранителя спокойствия и покоя, а заодно и телохранителя, раз уж тело это стало домом весьма неординарной души. Опасности подстерегали кругом, в этом он не сомневался, за каждым поворотом таился враг, и предотвратить всеми доступными способами величайшее, может быть, преступление, оказалось давно желанной и, что особенно радовало, исключительно достойной целью. В его понимании всякий уважающий себя пророк долженствовал быть прежде всего недоступен, а уж потом непогрешим, поскольку реализацией первого закономерно достигается и желанная видимость последнего — вполне посильная задача, которую решено было взвалить на свои далеко не хрупкие плечи. «Пусть с ближним кругом в демократию играет, мы не продадим, но остальным доступ следует ограничить», — и он принялся решительно претворять сию полезную программу в жизнь. Для начала, под страхом физической расправы, Санычу и остальным запрещено было в состоянии опьянения «выше среднего» даже приближаться к дому ментора — это понравившееся слово прочно вошло в обиход самопровозглашённого начальника службы безопасности. «А иначе, уж не обессудь, вырежу тебе глаза и сожрать заставлю», — завершил нравоучительную беседу Володя, для большей убедительности слегка надавив на белки со страху протрезвевшего собеседника. «Мы это все понимаем, ещё Пётр Петрович нам тогда сказал, — лепетал тот испуганно, шаря ослепшими зрачками по тусклой комнате. — Скажите, — для верности перешел на «Вы», — а видеть снова мне можно будет?» «Скоро пройдёт», — ответил добряк-окулист. И прибавил обнадеживающее: «Должно, по крайней мере». Далее по списку шло местное население. Здесь также серьёзных трудностей не возникло: народ, видя бездействие «государева человека» по части ремонта дорог и починки деревенской канализации, в последнем разочаровался, но не озлобился — начальник жил всё так же скромно, «на зарплату», явно не хапал и замков на участке не возводил. «Честный, но дурак», — резюмировало общественное мнение, порешив более в разного рода политические авантюры себя втягивать не давать. Так что в данном случае появление штатного охранника скорее несколько даже повредило, дав новый импульс совсем было угасшему интересу к странноватому чиновнику.
Сложнее обстояло дело с официальными лицами. Из того немногого, что удалось выудить из Андрея, выходило, что имеется определённое покровительство и содействие одной силовой структуры в борьбе с другой, но вот с этой-то другой, хорошо знакомой в прошлом организацией, связываться без особой нужды не хотелось. Он помнил, как допрашивали его «на Петрах», и снова загреметь в кабинет очередного изобретательного следователя ни под каким видом не хотелось. Но раз опасность всё равно существовала, требовалось в меру скромных возможностей хотя бы оградить максимально Андрея, и для этих целей разработан был план десятиминутной готовности к побегу, включавший купленное с похмельной оказией у соседа-забулдыги охотничье снаряжение, компас и резиновую лодку: уходить планировалось вниз по реке — зимой, соответственно, на лыжах. Практическая сторона хитроумной операции наталкивалась на совершенное незнание местности и единственный в раннем детстве опыт сплава в компании взрослого опытного дяди, исполнявшего на тот момент роль материного ухажёра, но деталями, как это всегда бывает, истинно русский характер напугать было невозможно — прорвёмся. Что до «Вити», то с ним он решил познакомиться лично и навести как следует мосты: недавний зэк и бандит питал странное уважение к работникам всесильной организации. «Чекисты, они другие», — любил повторять он и, не в силах объяснить Андрею, чем конкретно вызвано было столь лестное мнение, неизменно затем глубокомысленно замолкал.
Национальная черта — переизбыток энергии у Володи превратилась в основополагающее свойство натуры, так что, в некотором смысле, его увлечение чем-то подобным было лишь вопросом времени. Вскоре, таким образом, обнаружилась и очередная неприятность: проблемы сыпаться на голову упорно отказывались, спасать было некого, а власть имущие не приезжали. Заняться — нечем. Гоняя Андрея нещадно — сам порой удивлялся, как тот выдерживает, очень скоро превратил тщедушного подростка в крепкого жилистого юношу, вполне способного продолжать тренировки и без наставника: знай себе поглядывай одним глазком, чтобы не халявил. Как назло и к бутылке тянуть почти совершенно перестало — горячо полюбившееся состояние трезвости рассудка, отсутствие ежеутреннего похмелья и исключительная бодрость духа решительно противились возврату к алкогольному прошлому. Химические процессы в мозгу человека редко поддаются достоверному прогнозированию, а потому однажды, отозвав Николая в сторону, он коротко сообщил ему, что: «Нужны деньги на пулемёт». Вывод неожиданный, причём для автора не меньше, чем для слушателя: Володя и пять минут назад не мог предположить, что решит поставить дело охраны границ общины столь основательно.
— Сколько? — только и поинтересовался опешивший спонсор.
— Штуки две с половиной, — подразумевая мировую резервную валюту, ответил деликатный проситель.
— Можно хотя бы узнать зачем? — продолжал аккуратно прощупывать зыбкую почву Николай.
— Поставлю на крыше вон того сарая, — охотно пустился в объяснения Володя. — Там сектор обстрела наилучший, и сам я хорошо закрыт: с боков деревья, а сзади забор и за ним обрыв — не подберёшься. Запросто смогу минут пятнадцать держаться, а то и больше, покуда снайпера не подтянутся или пару «мух» не подвезут, а за это время как раз вон по той дорожке все уйти и смогут. Да и вообще полезная в хозяйстве вещь, — закончил он так, будто речь шла о хорошей шлифовальной машинке. — Всегда пригодиться может.
— Не сомневаюсь, — предпочел согласиться Николай, пообещав привезти требуемую сумму в следующий раз. — А можно поинтересоваться, где доставать намерен? Не хочется, знаешь ли, сесть по глупости за соучастие, это же не берданка какая-нибудь.
— Будь спокоен, возьму чистый, только с конвейера. И без номера, конечно. Есть проверенный канал, ни разу ещё не подводил. Тебе заодно что прихватить? Пару Ф-1: так, в машину кинуть — мало ли, что на дороге случается, такой беспредел кругом, на трассу выехать страшно.
— Ага. Особенно ночью. И как ты сам только ездишь один, страшно, наверное, — съязвил Николай.
— Да пока что везло, — сарказм остался незамеченным. — Давай СВД хотя бы, чего за одним стволом-то гонять. Добротная советская машина, оптика отменная, есть укороченный вариант, чтобы в багажник помещалась, — в нём говорил уже нормальный азарт охотника, пусть и не на одних животных, отказывающегося понять — как можно, имея деньги, добровольно отказаться от эдакой красоты. — Ты хоть стрелял?
— Было дело: по тарелкам из ружья.
— Ой, знаем мы. По жёсткой пьяни летом на бережку, нацепив беруши и чуть не обделавшись со страху. Оружие должно быть как привычный инструмент, вроде садового инвентаря: ты же не станешь бояться топора, хотя тоже потенциально опасная вещь. С ним требуется постоянно работать, чтобы дошло до автоматизма, иначе при скоротечном контакте от лопаты больше проку будет. Давай хотя бы ижака? Штука — всё удовольствие.
— Да я как-то не любитель, — деликатно отнекивался разжалованный стрелок. — И, к тому же, если захотят, как у вас принято говорить, отработать, то против опытного профессионала вся моя подготовка ничего не будет значить.
— И то верно, — вздохнул понимающе Володя. — А в бизнесе нормально всё: партнеры, конкуренты?
— Жаловаться не приходится. Да и какой там бизнес, — спешил закрыть опасную тему Николай, — контора «полторы калеки», да к тому же все основные контакты всё равно на меня завязаны. Так что и захочешь — не отберёшь: бессмысленно.
— Ну а расшириться? — сделал умное лицо предприимчивый консультант. — Подмять, там, под себя, или чтобы сверху кому указали, мол, с этими надо работать.
— Не надо, честное слово. Мне хватает, работа не пыльная, чего ещё желать.
— Оно-то да. Но будет какая нужда — обращайся, — всё-таки закончил он многоточием.
Николай вздохнул с облегчением. Такого рода щедрые помощники, источающие на первых порах безвозмездность, встречаются довольно часто, но, в силу весьма поверхностного представления о механике легального заработка, очень быстро начинают подозревать нового партнера в сокрытии прибылей и, воспылав праведным гневом, неизменно пытаются забрать себе всё. Естественным результатом подобного телодвижения является стремительное банкротство доселе исправно прибыльного объекта малого предпринимательства, в силу того, что новый владелец умеет производить лишь два арифметических действия: отнимать и делить, а непосредственно к ежедневному кропотливому труду проявляет весьма предсказуемое искреннее презрение — не боги горшки обжигают. За почти десять лет относительно успешного плавания в бурном море отечественной коммерции Николай твердо усвоил одно: нет такого компаньона, что по прошествии определённого времени не начнёт видеть в тебе неблагодарного бессовестного нахлебника, особенно если тот в недавнем прошлом валялся в ногах, умоляя о спасении от голодной смерти и помощи околевающим детям. Через год, максимум два, по мере того, как совместная деятельность начнёт приносить всё более ощутимые плоды, вчерашний бессребреник, счастливый уже тем, что получил шанс выбиться в люди, будет объективно недоволен положением вещей. Потому как нашему человеку положи хоть десять тысяч долларов ежемесячно абсолютно ни за что, он вскоре ожидаемо поинтересуется: «А чё не двадцать?»
Володя удачно проведённой «сделкой» остался исключительно доволен, этим в иных ситуациях весьма противоречивым термином он любил именовать завершение всякого переговорного процесса, не исключая и тот, где один из участников мог позволить себе вальяжно развалиться на мягком диване — привязанный, с утюгом на груди, нередко к тому же и мёртвый. Он даже решил дополнительно, за свой счёт, всё-таки добавить к арсеналу штук пять гранат, скорее, чтобы порадовать себя, нежели из сугубо практических соображений — на дворе не сорок третий год, и никто к пулеметчику на расстояние броска за здорово живешь подползать не станет, есть на то другие проверенные средства. А коли детище тульских оружейников и заклинит, всегда есть шанс по-быстрому смыться, если, конечно, не зима и нет у сволочуги-противника в загашнике вертолёта. От всего на свете, однако же, всё одно не убережёшься, и счастливый он пошел хвастаться Андрею грядущими переменами. Однако охраняемый объект возрадоваться на торопился, смутно представляя, на кой ляд им сооружать на участке пулемётное гнездо, если воевать с инопланетянами в их планы не входит.
— Безопасность, — авторитетно мотивировал Володя.
— Презерватив — вот это безопасность, а создавать здесь линию обороны — полнейший маразм, — как всегда в истории, наивная простота доброй неиспорченной души отказывалась видеть коварство и жестокость полного несправедливостей мира. Приходилось брать инициативу на себя:
— Тебе-то что. В случае чего, взятки гладки, я всё на себя возьму, максимум условный припаяют. Или сомневаешься?
— Да делай, что хочешь, — устало согласился Андрей, опасаясь, к тому же, обидеть неблагодарностью товарища. Известный приём чересчур активной совести, не желающей понять очевидное: помогают не кому-то, а прежде всего себе, развлекаясь играми в благородство и жертвенность.
— Ещё нужно по периметру фонари установить и встроить в систему киловаттный генератор, чтобы в случае чего от света отрубить нас не могли. Тут уж вовсе копейки, Коля ещё малость раскошелится. А установит Саныча кореш, есть среди них один электрик, что называется, от рождения: даже током его не бьёт, какая-то у него шкура особенная. При мне крутил проводку под напряжением, ты бы видел: стоит как ни в чём не бывало, а отвёртку с тестером к нему приложишь — фаза красным горит. Чудеса.
— Никаких чудес, хорошо изученное явление, связанное с природной сухостью кожи, что приводит к практически нулевой проводимости.
— Может и так, а ты сам видел? Погоди, сейчас приведу: он за пару пива хоть на столб высоковольтный полезет, — и, не реагируя на протесты Андрея, он весело зашагал со двора.
Минут через двадцать, почти в буквальном смысле за шкирку любитель эффектных представлений втащил в дом слегка упиравшегося — тот, видимо, пытался запоздало утвердить факт наличия собственного достоинства, тощего пацана, лет двадцати пяти на вид, с рябым, казалось, вечно испуганным лицом. Такой задавленный беспросветностью взгляд можно встретить, наверное, лишь на фотографиях польских евреев в Освенциме. Когда тебя ненавидят и желают смерти все, от коренных жителей до кровожадных оккупантов, а потому даже пытаться бежать не имеет смысла, за колючей проволокой ты — единственное, что объединяет свободолюбивых пшеков и надменных арийцев, во всех остальных случаях готовых за любую мелочь вгрызться друг другу в глотки. Коли есть на свете место божественной красоте и силе, значит, кто-то непременно должен расплачиваться за это врождённым уродством и привитым годами надругательств убожеством, иначе золотая середина, она же столь необходимый провидению баланс равновесия, окажется безвозвратно утерянной. «Будьте знакомы: Пашок», — представил гостя Володя.
Тот уже давно привык к подобному отношению, как рано или поздно, но привыкают ко всему, от нищеты до промозглой неизбежности колымской шахты. Нужно только принять, смириться и перестать барахтаться, чтобы и самый лютый голод, боль и насилие показались не такими уж жестокими. И у древнеримского раба всегда оставались его сны, возможность изредка мечтать, под безжалостно палящим солнцем возделывая засохшую, будто каменную землю, и, безусловно, главный двигатель всех невольников, страждущих и просто несчастных — надежда. На то, что окружающий кошмар не вечен, на стечение обстоятельств, на чудо, в конце концов. На смерть, как желанное избавление и призрачный, но всё-таки шанс чего-то нового. Можно сломать человека физически, но гораздо сложнее раздавить в нём жалкие остатки души, что вопреки безжалостной действительности всё ещё верит во что-то хорошее. Но Пашок однажды перестал надеяться или верить. Как это часто бывает, случай, на первый взгляд, не имел прямой связи с роковыми последствиями.
В ту обычную рабочую пятницу очередной мамашин хахаль, спьяну явив ему исключительной широты душу, потащил десятилетнего пацана вместе с родительницей «в дискотеку», как он называл модный в их городишке клуб, дабы понемногу приучать щенка к красивой жизни на широкую ногу в компании сердобольного отчима. Вскоре, отдав должное приличному ассортименту местного бара, он завалился на раскрасневшуюся от благодарности и танцев спутницу прямо на потрёпанном кожаном диване, без стеснения лапая её на глазах всех присутствующих. Гнусное, обслюнявленное в порыве убогой страсти лицо матери сделало из сына того самого Пашка, который затем всю жизнь боялся поднять голову и не то, что сопротивляться, а хотя бы просто возразить кому бы то ни было. Он не видел происходящего, но замечал многочисленные, по большей части брезгливые, устремлённые в их сторону взгляды, и чувствовал, как в правый бок ему упирается нога галантного обольстителя, что, радуясь столь к месту оказавшемуся упору, использовал его для большей эффективности нараставших фрикционных толчков. Пацану не оставалось ничего, кроме как придумать себе воображаемый кокон, внутри которого он был невидим и невредим, вот только выбраться из него несчастный так и не смог. В какой-то момент справа послышались уже ругательства, а затем сдавленные вымученные стоны, но он только молча продолжал смотреть вперёд, не в силах повернуть голову, и, просидев так почти час, навсегда превратился в трусливого безответного размазню, не способного защитить и самое дорогое — лишь потому, что наверняка знал: мать непременно возненавидит его за эту защиту. В итоге вволю налюбовавшаяся на отвратительную сцену охрана всё-таки вывела, наконец, весёлую семейку под бурные аплодисменты львиной доли гостей, но впечатление от произошедшего определило всю дальнейшую жизнь того, кто никогда уже не мог сделаться Павлом.
Много позже Николай, как авторитетный ценитель красоты, справедливо заметил в его внешности нечто, что при правильном использовании было бы легко превратить в исключительную по силе мужскую привлекательность. Субтильность, женственное телосложение для сильного пола нынче плюс, а не минус, лишь бы имелась в наличии симпатичная мордашка. У Пашки были длинные вьющиеся волосы, неизменно спутанные и всколоченные, но приведённые в порядок они могли превратиться в яркие чёрные локоны. Лицо поражало гармоничностью черт: глаза, нос, губы, аккуратный подбородок — всё здесь было на своем месте, и если бы не печать страха и приниженной готовности подчиниться, изрядный переполох вызывало бы всякое его появление среди жадных до удовольствий современных дам. «Конечно, обязательно приодеть, — добавил обладатель лучшей коллекции Апеннинского тряпья в радиусе двухсот километров. — А эти его веснушки, или что это вообще, как раз и добавят тот необходимый изъян, без которого не бывать индивидуальности. И тогда — эх, бы я посмеялся от души».
— Так приодень, — сухо реагировал Андрей.
— Мне заняться больше нечем, по-твоему, как превращением гадкого утёнка в белоснежного лебедя? Согласен, эксперимент интересный, в каком-то смысле даже поучительный, но я в добрые феи не нанимался: пусть сам из тыквы карету мастерит, человек должен уметь или бороться, или приспосабливаться. И тут уж кому что ближе.
— Посмотрел бы я на тебя; на нас с тобой, хотел сказать, если бы судьба загнала таких вот замечательных волевых личностей в подобную задницу.
— А я вот задницы никакой здесь не наблюдаю: внешность имеется, здоровье тоже, не калека, дом какой-никакой есть, профессия от бога, очень можно неплохо, знаешь ли, существовать. Он один отвечает за то, что не смог ничего сделать из того вполне, пожалуй, многого, что дала ему судьба. Тыкая пальцем в обидчика, не стоит забывать, что три другие при этом указывают на тебя самого: тот, кто безжалостно растоптал, безусловно, виноват, но трижды виновен глупец, что позволил так надругаться над собой, — на том дискуссия и закончилась.
Как ни странно, Пашок, безобиднейшее из существ, умудрился ещё и основательно долго посидеть в тюрьме. Излишне предприимчивая дворовая шваль подговорила его использовать магические способности во благо процветания коллектива, и артель начала стахановскими методами избавлять окраины города от излишков электрификации, имея, по-видимому, целью борьбу с глобальным потеплением, раз уж свет на улицы и в дома подавался из единственной в районе ТЭЦ. Вскоре, однако, компанию накрыли, но все, за исключением, естественно, главного действующего лица и негласного лидера зелёных террористов, отделались условными сроками либо вовсе избежали всякого наказания за недостаточностью улик, зато уж Пашке вкатали от души. Никто его, конечно, не подбивал, как обычно — припугнули да вломили для доходчивости по печени, а как ещё прикажете обращаться с ходячим источником капитала — тот же инструмент, разве что громоздкий, но зато и ухода не требует. Во время дознания все дружно указали на волшебника-электрика как зачинщика, организатора и вдохновителя ОПГ, так что следователю не оставалось ничего, кроме как повесить дело на последнего, тем более что тот с готовностью всё подписал. Очевидная несправедливость слегка мозолила глаза, но сроки, как всегда, поджимали, работы и без того было по горло, да к тому же сверху давило жаждавшее справедливой мести начальство. Сюжет об обесточенных домах показали по областному каналу, и всем ответственным лицам, а таковых насчитался не один десяток от бездействовавшей милиции до главы администрации включительно, основательно досталось по шапке. В итоге нарушителя спокойствия многочисленных «уважаемых людей» укатали на семь лет, благо за время расследования ему как раз стукнуло восемнадцать. Последней сделкой с отчего-то проснувшейся совестью находчивый следак попытался упрятать парня в армию, но даже местный военкомат, славившийся патриотизмом на всю округу, ибо записывал в солдаты абсолютно всех, не гнушаясь язвенниками и прочими астматиками, отказался принять «эдакого дистрофика» под защиту вооружённых сил родины. Не исключено также, что и туда дошли слухи о горе-электрике, но как-то повлиять на человеколюбие призывной комиссии не удалось: спешно назначена была дата заседания, и на удивление оперативное судопроизводство завершилось ожидаемо суровым приговором. Центр получил достойный ответ на обвинения в халатности правоохранительных органов, оскорблённые провинциальные чины — желанное удовлетворение, и лишь только безмозглый задавленный жизнью пацан вышел из этой истории далеко не победителем.
Зона обошлась с ним достаточно человечно: работать, обстирывать и «шестерить» заставляла, но в обитатели тюремного гарема, по счастью, не записала. Сказались то ли уж совершенная безобидность статьи, то ли, что вероятнее, расширявшаяся тюремная «инфраструктура». Как и повсюду в стране, за колючей проволокой деньги решали многое, обеспечивая их счастливым обладателям, а часто заодно и покровителям, известный комфорт, включавший жизнеутверждающие медикаменты, алкоголь в разумных дозах и непосредственно женскую, нередко продажную, заботу и ласку. Так что Пашок, по сути, лишь сменил одно место жительство на другое, поскольку и на свободе предпочитал оставаться в четырёх стенах, исправно служивших ему хоть какой-то защитой от произвола. Ведь эдакий безответный — истинная находка. Всякий может запросто испытать на нём свою мужественность и силу, не исключая раздухарившегося спьяну очкарика-студента, решившего доказать возлюбленной, что он умеет не только зубрить, обиженного на весь свет злобного одинокого старика, приятно удивлённого новыми возможностями увесистой трости, любого — кому требуется разбавить опьяняющим чувством минутной власти океан собственного ничтожества.
По выходу из тюрьмы случилась очередная неприятность: маман вздумалось снова полюбить. На должность мужа и спутника назначен был узбекский работяга, обладавший внушительным набором обворожительных черт и полезных качеств: был существенно моложе, умел выкладывать плитку, готовить плов и ночь напролёт работать в кровати подобно хорошему отбойному молотку — удачное дополнение к потускневшему от жизненных неурядиц бальзаковскому возрасту. А посему сыну, как достаточно взрослому, чтобы начать после освобождения понемногу привыкать к независимости, куплен был за бесценок старый деревенский сруб, куда и отправили непутёвого отпрыска — от греха и счастливых молодожёнов подальше. Она приезжала к нему иногда в гости, как правило, в моменты ссор и последующих расставаний с любимым, когда освоившийся супруг, наставив ей фингал, выгонял благоверную на свежий воздух — развеяться и подумать о своём недопустимом в обществе многочисленных родственников поведении. Сородичи, вваливаясь чуть ли не толпами без приглашения в малогабаритную двухкомнатную квартиру, располагались прямо на полу, разделывали в ванной барана и под аккомпанемент из телевизора и причитаний уставшей после девятичасового рабочего дня хозяйки неделями валялись на диване, жевали, чавкали и вытирали руки о предназначенную для этой цели мягкую мебель. Все, как заявлялось, искали на чужбине работу, но редко кто её действительно находил, предпочитая тихое спокойствие комфортабельного жилья безответственной авантюре трудовой деятельности. Больше всего переквалифицировавшуюся в бесплатную прислугу ответственную квартиросъёмщицу раздражали претензии на европейскую цивилизованность. Брезгуя пить чай из нечистых кружек, воспитанные гости, тем не менее, продолжали игнорировать мытьё рук как буржуазное излишество, при том что на кухонном столе всегда имелась одна на всех бутылка с водой — доступное биде в среднеазиатском исполнении. Именно за попытку убрать данный сосуд хотя бы с глаз подальше в туалет и пострадала впервые забывшая о субординации женщина, получив от главы семейства урок — а заодно уж до кучи сразу и в глаз. В периоды недолгого разлада, всё-таки ей хватило ума остаться собственницей жилья, она играла в дочки-матери, то стараясь обустроить быт давно повзрослевшего ребёнка, то вдруг, напиваясь, бросалась колотить неблагодарного отпрыска, позволяющего «какому-то чурке» открыто издеваться над матерью. Ей отчего-то доставляло удовольствие его унижать, хотя, казалось бы, ниже пасть и без того задавленный судьбой плод её чресл уже не мог. Крайности материнства всегда отвратительны: в одном случае ребёнок воспринимается как собственность, в другом, наоборот — мать полагает себя бесплатным приложением к инфантильному отпрыску. Пашке достался первый вариант, и не было на свете человека, кто надругался бы над ним больше строгой родительницы, полагавшей себя вправе творить что угодно с тем, кому по её прихоти была некогда дарована жизнь. Однако вместо того, чтобы ненавидеть, сын отчего-то её любил, может быть, потому что видел в ней единственное существо, кому он всё-таки оставался не совершенно безразличен.
Андрею он приглянулся сразу. В отношениях двух людей полярность неизбежна, один обязательно берёт, а другой, соответственно, отдаёт, но в том-то и дело, что давать часто приятнее. Коли человек слаб — он тянется к сильному, но и сильному также недостаёт слабого, потому что иначе жизнь его откровенно скучна: цельность натуры и твёрдость характера обеспечивают ему независимость, отсутствие бытовых проблем и любовных передряг, но это же и образует опасный вакуум, который подчас нечем оказывается заполнить. В такие моменты дающий выигрывает вдвойне: утверждая собственную доброту, попутно занимает предательски свободное время, пока на горизонте не появится более достойная цель. Тихая гавань чужих проблем неизменно даёт приют и желанную передышку остановившемуся на распутье победителю. Не понимая изощрённой механики внутривидовых отношений, Пашок с тем большим обожанием смотрел на своего покровителя, который тихо сказал обидчику «отпусти», и безжалостная гора мышц тут же покорно ослабила хватку. Первый раз за долгие годы нескончаемых унижений за него заступились, к тому же ничего не требуя взамен: явили милость и отправили восвояси, так, между делом, избавив несчастного от побоев и оскорблений, чтобы вернуться к насущным делам. Таким он представлял себе отца — являясь к нему во сне, тот неизменно восстанавливал справедливость, жестоко наказывал обидчиков и затем всегда ласково теребил его волосы сильной загорелой рукой. «Не дрейфь, Пашка, как-нибудь прорвёмся», — и тот просыпался счастливым, растягивая непривычное чувство защищённости, не вылезал из-под одеяла хоть целый день, если, конечно, позволяли обстоятельства. Его вера была наиболее неискушённой: перед ним был живой бог, не имевший ни власти, ни могущества, но его слушались и ему подчинялись; временами Андрею казалось, что в этой простоте и сокрыта истина. Так в доме отшельника появилась бесплатная исполнительная прислуга, к тому же пребывавшая на самообеспечении, продолжая работать в совхозе электриком, где Володина тень исправно с тех пор оберегала Пашку от насмешек коллег, внеплановой работы и иных нарушений трудового законодательства, подарив радость обычной необременительной пятидневки.
Аскетичный доселе затворник воспринял улучшение бытовых условий с неожиданной радостью. Ему почти не приходилось больше топить печь, таскать питьевую воду из колодца, убираться и даже готовить — всё делалось расторопным исполнительным подмастерьем, иначе говоря, слугой. «Для полноты картины не хватает только замешанного на насилии мужеложства», — усмехался про себя Андрей, но мальчишку, Пашка, по годам взрослого уже мужчину — язык не поворачивался называть иначе, не прогонял. Да и отчего было не принять благодарность того, кто впервые за всю жизнь ощутил, как прекрасно, оказывается, не подвергаться ежедневным издевательствам. Его принадлежность к религиозной банде вскоре стала достоянием общественности, и вчерашнему мальчику для битья вдруг стали жать руку соседи. Знакомые перестали использовать его в качестве ходячей боксёрской груши, по которой так приятно слегка пройтись мимоходом для укрепления бодрости духа, и даже мать всерьёз опасалась теперь над ним измываться — не ровен час заявятся дружки и спалят её за ради им одним понятной гармонии. Психология человека, не имевшего и малейшего представления о бескорыстии, заставляла Пашка отрабатывать покровительство, да и всё равно делать ему, отчего-то не любившему телевизор, было особенно нечего. Вечерами он ходил по дому будто тень, стараясь не отвлекать старшего товарища от важных дел, а чаще просто размышлений, в ценности которых ему не приходило в голову сомневаться. Себя лично он привык считать неким существом если не низшего порядка, то уж точно не одной с иными блестящими людьми крови, они казались ему особенными, сделанными из какой-то иной, более качественной плоти, а, следовательно, и недоступно образованными, умными, хотя далеко не всегда физически сильными. В его понимании Андрей имел помощником накачанного Володю чуть не по праву рождения, как представитель иного вида, главенствующего в ойкумене по умолчанию; туда же, то есть в число приданного обслуживающего персонала записан был и Николай, которого, несмотря на очевидную независимость и финансовую состоятельность, традиционно никто не воспринимал слишком всерьёз. Зато Пётр, то ли на правах знахаря, а может, и просто как старший по возрасту, очевидно также относился к разряду небожителей, в том числе потому, что держал себя с Андреем на равной ноге. Пашок, хотя и не мог похвастаться навыками психоанализа, хорошо умел подмечать отношения внутри коллектива, угадывая более интуитивно, подобно тому, как собака чувствует страх, и этот способ на деле оказывался действеннее любого другого. Вскоре он уже знал об обитателе и гостях дома гораздо больше их самих, по крайней мере в том, что касалось сплотившей всех общей цели, ибо сделавшись привычным, то есть со временем уже незамечаемым атрибутом собраний, единственный, поскольку Андрей был занят размышлениями иного толка, видел картину целиком.
Среди прочего наличие добровольного, казалось, рабски преданного помощника, добавило унылому жилищу лёгкий налёт аристократичности, бессознательно возвышая Андрея в глазах остальных. Дон-Кихот не так и нелеп со своими мельницами, коли имеет хотя бы одного Санчо Панса, беззаветного оруженосца. Пашок сыграл роль той непременной белой вороны, целиком отдавшейся убеждениям обожаемого покровителя, в которых, ясное дело, не понимал ни слова, что создает удачный прецедент, ссылаясь на который можно было уже и не казаться себе глупцом, купившимся на дешёвое актёрство отставного плейбоя. Все они, за исключением, может быть, несчастного Толика, до этого вроде как немного играли, подчёркнуто изображая один лишь интерес и не более, а теперь получили возможность присмотреться всерьёз, некое подтверждение жизнеспособности и основательности платформы одинокого философа. Первый официальный, в некоторым смысле, ученик умел передвигаться с непринуждённостью королевского дворецкого, выполнять одновременно несколько дел, не знал усталости, никогда не болел и мог бодрствовать хоть сутки напролет. Природа, по-видимому, щедро одарила его здоровьем, а тюрьма — полезными хозяйственными навыками, явив в результате миру образчик смиренной исполнительности и по совместительству эталон прихожанина любой церкви, волею случая попавшего под растлевающее влияние чужого ума. Иногда он казался Андрею вышколенной дворовой собакой, готовой, повинуясь инстинкту, броситься на многократно более сильного противника в бессмысленной попытке защитить хозяина, но чаще, наоборот, в застывшем лице проглядывало что-то потаённое, будто усердно поливаемое растение всё глубже пускало корни в его неискушённом сознании, и жутко становилось при мысли, что будет, когда созреют заветные плоды. В такие минуты лёгкий озноб непроизвольно пробегал по спине, и хотелось как можно быстрее отвести взгляд, попутно разогнав невесёлые мысли. Следуя глазами за равномерными, без всяких признаков суеты, движениями, Андрей задавался вопросом, как далеко готов зайти его протеже в своих верноподданнических чувствах. «Прикажи такому убить, и он, скорее всего, откажется, но зарони в его голову мысль, что некий человек, ничем не примечательный, на вид совершенно не опасный, представляет угрозу для плохо осязаемого почти мифического общего дела, и результат, вероятно, не заставит себя ждать», — таким он предпочитал видеть молчаливого прислужника, неожиданно обнаружившего признаки ярко выраженного собственного достоинства и слегка извращённых, но тем более основательных представлений о чести. Пашок демонстративно подчинялся только ему, по первому слову готов был хоть на колени встать, но не то, что указания — самые скромные просьбы кого бы то ни было ещё неизменно игнорировал. Случись, что кто-нибудь из гостей схватился бы картинно за сердце и умолял дать ему валидол, он не получил бы спасительного лекарства до тех пор, пока кивком головы Андрей не одобрил бы план спасения. Впрочем, ни валидола, ни тем более сердечников в доме не наблюдалось, и фантазии вряд ли суждено было обрести когда-нибудь очертания реально произошедшей истории, но и за гипотетический результат можно было ручаться. «Что на самом деле происходит в такой вот башке, какая мотивация им движет, о чём он мечтает?» — вопросы, хотя и не сравнимые по важности с главной задачей, но всё ж таки весьма занимательные. Он понимал, что такой вот тихоня на поверку мог оказаться опаснее всех пьяных вооружённых Санычей вместе взятых, хотя бы потому, что всегда находился рядом с ним и был облечён известным доверием. Но и отдаваться бессмысленной паранойе Андрей тоже не мог, хотя бы потому, что в такой милой стране как эта пристрелить его в любую минуту мог всякий и без помощи бессловесного соглядатая. К тому же он начинал ощущать некоторую фатальность происходящего, и никакой страх уже не способен был влиять на происходящее.
Всякое начинание, Андрей хорошо усвоил это из курса классической литературы, требует основательности подхода и трезвого расчётливого ума. Мухаммед хотя и был пророком, но не гнушался вступать в переговоры и заключать соглашения то с Меккой, то с Мединой, пока ленивые инертные арабы не покорились-таки его воле, чтобы, взяв в руки меч и слово божье, нести и то, и другое невежественным народам от Андалусии до Индии. И хотя двадцать первое столетие не лучшим образом подходило для проповеди — что мирной, что принесённой на штыках, ибо поляна загодя поделена официальными конфессиями, в которых искренности не больше, чем похвального аскетизма в котлах московского патриарха, сложность поставленной задачи никоим образом не освобождала его от ответственности за успех предприятия. Более всего, однако, удручало не наличие пропасти, что требовалось набором весьма примитивных доступных средств молодецки перемахнуть, но ряд вопросов, так и оставшихся неразрешёнными с самим собой. Он всё ещё не знал, не ощущал и даже не догадывался, является ли проводником хотя и высшей, но всё-таки чужой воли или творит данную конкретную историю самостоятельно. Первый вариант сулил известные выгоды, главная из которых была абсолютная, непоколебимая уверенность в безусловной правоте, в обнимку с которой — хоть походкой вразвалочку да на заклание. Второй внушал искреннее уважение к собственной персоне, но в то же время и страх — не за себя, тут всё давно было решено и сомнений не вызывало, но за тех, кто последовал как Толик или последует за ним в будущем. Подвести их Андрей отчего-то очень боялся, даже, наверное, больше, чем оказаться всего лишь жалким сумасшедшим. В этом чувстве было что-то от глупого, ничем не мотивированного отцовства, бессмысленные переживания за неразумных чад: смешно и наивно, но зато и неоспоримо. При том что покровительственного, свысока к ним отношения никогда не просматривалось. Андрей признавал за Николаем ум и образованность, что легко могла дать форы его запойному бессистемному чтению дни напролёт, у Петра подразумевал качества, решительно возвышавшего того над остальными, не исключая и его самого, даже Саныча полагал тупоумным, но благородным, способным, как тот доказал в отделении, на самоотверженность, а в определённых обстоятельствах и подвиг. Собственно, именно в обстоятельствах и оказывалась загвоздка: любой, наверное, из его учеников-поклонников Бахуса, мог при случае, не задумываясь, пожертвовать жизнью ради товарища, но где взять в центральной России войну сродни обоим мировым, когда обострённые до предела чувства и страдания рождают великие характеры. Рассудок подсказывал, что до сих пор ему, хотя и не желая того, вполне удавалось провоцировать сильные эмоции у окружающих, но то, что могло быть простительно за отсутствие умысла, казалось немыслимым в виде чётко спланированной постановки. «Но если в этом спектакле мне отведена роль жертвы, того, кто на себе испытывает зрелость, так сказать, взглядов подведомственного запойного контингента, готовность принять неочевидную истину, то есть, проще говоря, когда я жизнь свою на карту ставлю, разве это не может оправдать меня как сценариста? Неужели путь к истине, к великому, непознанному, лежит сквозь череду унизительных компромиссов с убогой действительностью? Хотя в иных случаях, даже глядя из глубины вселенной, можно рассмотреть мелкое, так отчего же не быть наоборот?» Вопросы без ответов, незаконченные предложения, неуверенные догадки — вот какой инструмент был в руках у Андрея, и, тем не менее, отступать было поздно. Николай был не прав, когда говорил, что он ищет у окружающих поддержки, негласного подтверждения состоятельности теории, ведь ни одного из них он ни разу не позвал сам. Все они, пусть движимые различной мотивацией, но пришли к нему по своей воле, а значит, и отвергнуть их назначенный в пастыри уже не мог.
И всё-таки паршивое выпало на его долю время. В таком не хочется жить, всё здесь существует ради самовыражения, этой дешёвой подмены истинного творчества, которое чуждо снисходительной похвалы сверх меры пресыщенной публики. Вершина духовной карьеры сегодня, как верно заметит всё тот же Николай — ди-джей, терпеливый ремесленник, что научился сводить чужое творчество и ловить настроение толпы, повелитель бьющейся в экстазе и экстази человеческой массы. Бог, но не над людьми — над пролами. Мысль больше не имеет права быть независимой, современный художник — это уже декоратор, а писатель — сценарист. Народ требует простых неглубоких развлечений, и так действительно правильнее. Слишком много испытаний выпало на долю нескольких поколений: демонтаж казавшихся нерушимыми общественных устоев, низведение религии до уровня незамысловатой традиции, разочарование в ближнем, когда и любимое чадо при известных обстоятельствах перешагнет, а то и просто, не заметив, споткнётся. Андрей знал, что вреден всякому, даже кучке богом забытых алкашей не пойдёт впрок его учение, или что такое он решил вдруг сеять с упорством находчивого осла. «Никому-то ты не нужен, — аутотренинг успокаивал лишь на время, пока не выходила на первый план спокойная уверенность. — И тем не менее ты не отступишь».
Невинное увлечение диалогами с самим собой с каждым днём всё больше походило на зависимость, обязательный ежедневный сеанс консультации со старшим товарищем, занявшим отдельную удобную ложу в его голове, потеснив для этого логику и здравый смысл. Вся функция нового жильца сводилась к тому, чтобы источать уверенность — не в успехе, а в том, что с выбранной дороги уже не свернуть, и Андрей ловил себя на мысли, что благодарен незваному гостю, без поддержки которого уже не мог обойтись. Внутренний голос, милое определение латентному раздвоению личности, не преследовал его, но сосуществовал пока гармонично, появляясь только там, где требовалось его непосредственное участие в процессе, лишь косвенно влияя на принятие решения. Чутьё подсказывало ответственному квартиросъёмщику тесноватой коммуналки собственного мозга, что новый жилец будет радовать врождённой скромностью недолго, ровно до тех пор, пока штамп о временной регистрации на означенной жилплощади не сменится увесистой отметкой о прописке, и тогда заорёт подобно Шарикову вчерашняя лимита: «Я на своих шестнадцати квадратных аршин сидел и сидеть буду!» Впрочем, ожидалась сия эволюция не скоро, а учитывая стремительно меняющуюся конъюнктуру, грозившую то зарезать, то спалить всеми любимого учителя, могла и вовсе не настать. «На хрена я это делаю», — продолжал Андрей засыпать себя вопросами, ответов на которые предсказуемо не получал. Есть однако и такие, на которые ответ не полагается в принципе. Это как спросить, есть ли бог: нельзя сказать «да» или «нет» там, где знание лежит за гранью человеческого понимания, с таким же успехом можно отрицать наличие звёзд на небе, всерьёз полагая, что мириады галактик от этого решительно пострадают. Но если Андрей и верил в далёкого него, то уж никак не готов был принять тот факт, что некто, для чего-то наполнивший абсолютную гармонию пустоты беспокойной сущностью мироздания, имеет какое-либо определённое на его счёт намерение. Безусловно, проще знать доподлинно, что являешься сыном божьим, и, вооружившись данной полезной информацией, нести страждущим новую веру. Хотя Иисус, кажется, не просил называть его «господи», предпочитая демократичное «учитель», и не исключено, что это всё те же без меры ретивые последователи добавили самоуверенности его, быть может, простой, без ссылки на небесную резолюцию, непретенциозной доходчивой проповеди. Итак, предстояло действовать на свой страх и риск и надеяться, что будущее или, коли чуть менее повезёт автору, хотя бы время докажут его божественную правоту. «Вот это слово, кстати, нужно первым делом исключить из лексикона, — подкинул неплохую мысль вкрадчивый голос. — Ссылка на высшую инстанцию совершенно ни к чему. Ты либо должен без посторонней помощи в себя поверить, либо, перестав морочить людям голову, благополучно вернуться к оставленному поприщу управляющего сельским, простите, областным, клубом. Кстати, ты мне порядочно надоел своим нытьём, прав Николай — разводи уже пары и как-нибудь трогайся, иначе это топтание на месте в обнимку с трусливыми сомнениями засосёт тебя окончательно».
— Куда? — не выдержав роли снисходительно внимающего уточнил Андрей.
— В болото. Станешь как Петруша травками пробавляться да хвори лечить. Убожество и ничего больше.
— То есть людям помогать — это, по-твоему, убожество?
— В твоем случае, да. Каждому своё, и твоя задача — не врачевать, а наоборот, заражать. Ты, жалкий отставной оболтус, ничтожество и бездарь, должен заставить себя слушать не одного только помешанного Толика. Он, что тут скрывать, авансом подкинул хорошую стартовую площадку, хотя, надеюсь, ты не настолько самонадеян, чтобы считать, будто посмертное представление устроено было и правда в твою честь. Обычная белка и ничего кроме: за две недели трезвости фатально недополучил организм жизненно важного элемента и спасовал. Но в остальном хвалю: сработано чисто, особенно что касается народных мстителей, кстати, не забудь великодушно их простить, более того, убедить, что они и не виноваты ни в чём. Слабый всегда больше ценит великодушие, чем справедливость, потому как от последней ему изрядно по жизни достаётся. Николая тоже к рукам прибирай, беднягу мотает как перекати-поле, сам знаешь, какое тут лучше бы подошло выражение, такому нужно, чтобы основательно: гвоздь прямо в башку вдолбить, и чтобы держал намертво прибитым, а к чему — дело второстепенное.
— А Пётр?
— О, этот нам вообще первый друг и сподвижник, хотя больше всех и кобенится. У него кишка тонка себя не то что мессией, особенным почесть. Такие, по-моему, рождаются уже ущербными, но вот потому-то за тебя в огонь и полезет, за то, что взял за шкирку и мордой ткнул куда следует. Его только подобное насилие и может соблазнить, на остальное — плевать, но зато как же он будет тебе благодарен, умора. Все ноги вытрут, а он ни за что не отступится, только любить больше станет. Типичный, надо сказать, представитель просвещённого обывателя, хорошая проверка состоятельности того, что ты делаешь. Безусловно, замордует так, что в какой-то момент отчаянно захочется плюнуть на неверующего дурака, но ты войди и в его положение: тут вся жизнь, судьба, душа, всё разом готовится быть отдано «в одни руки», вот и перестраховывается. Но за каждый, знай это, шаг вперёд можешь требовать от него взамен хоть марафонской дистанции: не щади совершенно, потому что ему в радость будет страдать.
— В таком случае последний вопрос: с тобой как быть?
— Это как раз проще всего. Я — это ты сам, но тот спокойный рассудительный циник, которого ты никак не можешь принять внутри себя, раз замахнулся на вечное. Я твой дьявол, соблазнитель, премудрый змей, но слушать меня ты все равно станешь. А насчёт всяких, там, около сумасшедших подсознательных страхов сразу забудь: кто не болтает сам с собой, покажи мне пальцем? Но некий всезнающий идиот решил, что дозволительно по чуть-чуть и чтобы непременно не на людях, потому как последнее есть диагноз. И хотя разницы-то никакой, благодарный народ охотно даже непреложную истину принял, как делал это всегда, лишь только кому-нибудь вздумается навесить на него очередное ярмо.
— Цель? — коротко выпалил Андрей, разумно полагая, что с собственным я можно говорить без обиняков и лишних предисловий.
— Эк, куда замахнулся, родной. Только что же сказал, последний был вопрос, не наглей уж, сделай одолжение. Я не справочное бюро, а почитай независимая личность, и не моя в том вина, что помешанный на человеческом достоинстве ты даже собственное эго рядишь в костюм несгибаемой индивидуальности. На сегодня, пожалуй, хватит, сеанс устойчивой связи с подсознанием заканчиваю. До новых встреч, дорогие радиослушатели. И давай там, не теряйся.
— Ну так и ты не пропадай, — но голос уже не ответил, то ли и вправду проявляя характер, то ли всего лишь подыгрывая.
Помешательство или действительно воплощённый здравый смысл вели с ним только что занимательную беседу, Андрея не больно-таки и волновало. Появился, какой ни был, но первый интуитивно понятный, доступный инструмент, и форма, в которую облекло его сознание эту очевидную помощь, важна была так же мало, как бесспорно полезным оказывалось содержание нового «знакомого». «Ладно, неси к шефу на подпись», — отшутился он, мысленно щедрым начальственным жестом подмахнув резолюцию на нижайшем прошении о зачислении в штат постоянных обитателей подведомственного мозга, отчего-то решившего столь неожиданно развить бурную — оставалось надеяться, что плодотворную, деятельность. «Итак, Петюня, — довольно потирая руки, чуть усмехнувшись, резюмировал Андрей, — давно-то я не был в гостях у его святейшества народного целителя, неровен час, обидится коллега на столь явное пренебрежение. Так исправим же досаднейшее недоразумение».
— Тебе не кажется, что надо это продолжать? — в манере Андрея появилось эдакое решительное, чуть снисходительное барство, как будто все вокруг должны были с полуслова улавливать настроение его мыслей.
— Что — это? — не скрывая брезгливости, поинтересовался в ответ Пётр. — Клуб по интересам для заблудших алкоголиков? Нет, дело, конечно, благое: убогим-то помогать. Вот только в настоящем случае речь идёт не о больных или судьбой обиженных, а сознательных, так сказать, бойцах алкалоидного фронта. Им всё блажь, понимаешь, бесплатная присадка к топливу, чтобы сильнее куражиться. А тут нашёлся дурак, который о них переживает, говорит что-то, а то и вовсе слушает. Пока что им всё ново и интересно, но как только острота пройдёт и всё снова запресневеет повторяющимися кадрами диафильма о житии здешних святых — плюнут и разотрут тебя как вошь, потому что тут не то что святого, тут человеческого нет ничего. Грязь, убожество и низость. Лично я в священники не записывался и помогаю, во-первых, людям, а во-вторых, таким, кто хочет помощи, а не тем, кто её благосклонно принимает. Милостыню ты им протягиваешь, а не шанс на спасение, и в результате они ещё только больше озвереют. По мне бы всю эту мразь собрать, да живьём в крематории спалить, чтобы легче дышалось.
— Больно ты зол на них что-то.
— Вот уж увольте, какие здесь могут быть эмоции. Как на тараканов раздражаться, что без спроса на кухню вползают: невоспитанные, понимаешь, какие; ни малейшего представления об этикете. Хочешь — играйся в доктора, но лучше разгони их от греха.
— Да где тут грех-то может быть, — улыбнулся понимающе Андрей, — после того, что случилось.
— А я не про них это сказал. Твой грех. И знаю, что хорошо понимаешь, о чём я. В тебе действительно есть что-то, но взялся ты не с того конца. На лжи хочешь строить; правильно — не заметят, проглотят и ещё благодарить станут, но сам-то, сам ведь знать будешь, каждую секунду чувствовать, что врёшь.
— Давай я лучше, как ты мне, вопросом на вопрос отвечу: что есть ложь? Не определение из словаря, а настоящая, без сносок и примечаний, абсолютная, бесспорная ложь. Ведь не антоним же правде, которая есть лишь пошлая объективность, а отдельная, самостоятельная единица сознания, имеющая при желании тысячи оттенков, независимая — даже от того, что сознательно искажает. Молчишь, однако. Так вот тебе довесок тогда. Что лучше, гуманнее, нужнее и жизнеспособнее? Правильно думаешь. Человек и есть самая большая ложь, выдумка и фарс, и ему куда как приятнее жить в привычном климате, чем насиловать себя во имя призраков. Я сам могу быть хоть воплощением истины. Истины, заметь, не правды твоей никому не нужной, но говорить с ними буду на одном языке. На том же, на котором Иисус говорил.
— Ты мне для чего лекцию-то читаешь? Может, без предисловия непосредственно к сути перейдём, а то у меня дел сегодня ещё много, — до обидного чувствовалось, что он говорит искренно, подразумевая очередной сеанс банной психотерапии или ещё чего-нибудь в том же духе. Андрей даже немного ему завидовал: всё-таки у человека корни, основа какая-никакая, стартовая площадка, с которой можно разведку делать, а что есть у него — озлобленные пропойцы на службе местного сумасшедшего. Но неожиданно он понял, каково это. Однажды, отдыхая в типичной отечественной здравнице в Анталии, когда, копаясь вилкой в тостере, пытался извлечь застрявший, начавший уже гореть тост, за руку его испуганно схватил какой-то цивилизованный европеец и силой пластики хорошей балерины, ибо Андрей бесовский язык не понимал в упор, объяснил, что следует сначала выключить прибор и лишь затем пихать в него вилки или иные проводники переменного тока. Поблагодарив за заботу и предъявив в оправдание вопиющей безответственности резиновые сланцы, он тогда продолжил замысловатую операцию, покуда дым не привлёк внимание персонала гостиницы. Зато вот сейчас его тряхануло: запоздалый flash-back несуществующего наркотика прошёл по телу мощным тонизирующим импульсом. Превозмогая дрожь, он произнёс:
— Петь, а ведь дурак здесь ты, не я. Тебе ведь никто не верит, травкам всяким да заговорам — пожалуйста, но лично до автора уникальной методики никому дела ведь нет. Эскулап уважаемый, спору нет, народный целитель, что тот же мститель: пользуется безусловным авторитетом да уважением, пока удачлив, но стоит раз ошибиться, как общественное мнение осудит со скоростью заманчивой сплетни. Фигня все эти твои лекции о вреде наркомании и пьянства, никому ты так и не помог, разве что заставил людей поверить, что прозябание под знаком отменного здоровья лучше ярких дорогостоящих вспышек просветлённого, а хоть бы и замутнённого, сознания. Глупо судить о красоте вселенной, лишь только задрав голову к звёздному небу. Они бестолковые — да, злые — не поспоришь, но они восприимчивые. Зависимые ещё, вот твой козырь в рукаве, только это чистой воды мухлёж, дорогой мой шулер. Все мы без капли воли, живём и дышим так, как скажут, разве нет? Вот ты на добрые дела подвизался, а почему? Так положено, здесь плюс, там минус, лечить тело хорошо, а экспериментировать с душой плохо. Самому тебе это не то что счастье, а удовольствие хотя бы доставляет? Не спеши кивать, я не договорил: вот если страждущие твои перестанут лекарю в ноги падать да благодарить, а лучше и вовсе начнут хаять мерзкого горе-врачевателя, будешь ты дальше сушёным зверобоем их по жопе в парной хлестать? Куда там, рукой махнешь, а чуть позже и сам решишь, что сплоховал, не удивлюсь, если извиняться перед всем честным народом пойдёшь. Твоя правда — это отражение на их пресыщенных рожах, без последнего немыслимо и первое. Что с такой правдой делать? Правильно, затолкать в виде асептического средства поглубже в прямую кишку и пусть там лежит до скончания века — самое место. Нет у тебя ничего — ни за душой, ни за тем, что ты под ней понимаешь. Все эти припарки и заговоры — мартышкины ужимки и прыжки, заигрывания перед кривым зеркалом, в котором силишься разглядеть хоть чуточку, жалкую безделицу, ну на кончик мизинца, святости благой или как там сию пользительную эссенцию величают. Это я-то после этого на лжи строю? А хоть бы и так, всё лучше, чем играть в Дон-Кихота посреди чужих воздушных замков. Моя алтухня — тут ключевое слово моя, понимаешь, не оттого, что гордыня, но потому что меня слушают, а не адаптированное евангелие из телевизора, а там пусть хоть убьют или покалечат — значит, не умел хорошо сказать, не убедительно, плохо, наконец. За что и отмерили по справедливости, ведь если у них кроме меня никого нет, то не на кого больше и пенять.
Пётр ненадолго замолчал. Почва, столь бережно культивировавшаяся долгие месяцы, рисковала превратиться в зыбкое болото — от одного лишь прикосновения начитавшегося книжек пацана. На лице, впрочем, по привычке осталось выражение превосходства.
— Признавайся, друг мой ситный, кто тебя взаправду надоумил? Не делай из меня дурака, пожалуйста, байки о неожиданном просветлении на почве пьянства будешь местным придуркам рассказывать.
— Так уж и не веришь ты, что человек может дойти до чего-то сам, — улыбнулся, впрочем, весьма неуверенно, Андрей.
— Вполне себе может, но только не такой. Крушение всяческих там нежных твоих идеалов на серьёзный импульс не потянет. Отсидеться — да, напустить загадочности на собственную персону — согласен, но вот так, чтобы всерьёз… Не верю, одним словом.
— Но в своё перерождение ты при этом веришь охотно?
— Да, — он всё больше раздражался, что собеседник уводит разговор в сторону. — Только здесь есть несколько внушительных «но». Для начала — действительно трагедия, у меня весь мир к чёртовой матери полетел, рухнул и возврата к старому быть не может, а тебе за давностью проступка дорога рано или поздно снова будет открыта, и не понимать этого ты не мог. Второе, как ни крути, возраст и опыт, который уж точно будет побогаче.
— Мы кончим тем, что членами станем мериться? — перебил Андрей.
— Если понадобится, — без тени усмешки ответил Пётр. — И ещё, главное, — помолчав, будто собравшись с мыслями, он продолжил, — ничего на самом деле стоящего так и не увидел. Я себя рядом с тобой чувствую как бесталанный упёртый подмастерье, который смешивает краски художнику, да и тем счастлив безмерно. Ты хоть понимаешь, жалкий подросток, каково это? Где цена моим убеждениям, если всякий городской повеса умнее меня! Где ты мог это увидеть, вычитать, понять в том вонючем мире? Начитавшись классики из местной библиотеки? Книга — сильная вещь, сам знаю, но на веру это не потянет: Новый Завет без Христа — это претенциозный малограмотный блог.
— А тебе, выходит, непременно веру надо?
— Да, хочу, требую, изнываю, если так понятнее. Не могу больше жить в этой пустоте, не представляю как. До тебя, паршивца, мне ещё казалось, что не зря штаны здесь просиживаю, а теперь понимаю, что играю в массовке: хоть тысячу раз Гамлет, но четвёртый справа в шестом ряду, тут и Смоктуновский не поможет. Иногда, знаешь, кажется лучше спиться, промотать жизнь побыстрее, не думая и баста, всё лучше, чем тянуть лямку с сознанием собственного убожества. Не понимаю, для чего с утра вставать: баня, веники, здоровый, чтоб он сдох, образ жизни и хари просветлённых гостей столицы, которые с пеной у рта в приступе благодарности делятся впечатлениями, как под моим чутким руководством бросили к свиньям пить и теперь хоть двадцатилетняя, но орёт под ними аж мама дорогая. Суки, скоты, животные, как будто для того я им мозги на место ставил, чтобы копытом своим помолодевшим ковырять не уставали. Только тут, на земле, понимаешь, что корней у нас нет совершенно никаких, мы же долбаное перекати-поле. Вот для чего мы все живём? Кроме шуток, назови хоть одну причину, отчего мне не стоило бы завтра же снести себе череп медвежьей пулей. Страх, это понятно всё, но если вникнуть глубже, то рано или поздно всё равно придётся, так зачем тянуть, мучиться, барахтаться в этом дерьме. Продолжение рода — плавали, знаем, удовольствие средненькое, бабам под стать, а я не верю, что появился на свет только ради того, чтобы ещё двоих-троих таких же породить, это же полная бессмыслица. Упоение развратом, страсть — хорошая возможность разнообразить процесс, но к результату никакого отношения не имеет. Кстати, какой маразматик вообще придумал обозвать наслаждение развратом! Впрочем, сейчас не об этом. Я жить хочу, а не прозябать. Ведь нельзя же просто так, нельзя! — он замолчал, почти сорокалетний здоровый мужик, готовый, казалось, разрыдаться как последний ребёнок. Жалкий в своей беспомощности подросток, которым он так упорно обзывал Андрея. Такому человеку почему не дать надежду, хотя бы немного и приврав.
— Всё, давай успокоимся, — Андрей изобразил на лице волнение, хотя его товарищ совсем уже затих и явно не собирался буйствовать. — Если это так важно, был у меня один случай ещё до того, как начались мои неприятности на работе. Как-то поехал в Москву, вроде как по делам, но, по правде говоря, так, проветриться. Не хочется иногда признаваться себе, что тащишься в такую даль только чтобы пошляться по торговым центрам да на людей новых поглазеть. Стыдно, а потому и выдумывал себе так называемые командировки. Пробежался по магазинам, затарился слегка шмотьём, довольный, чуть не свечусь как ёлка новогодняя, присел где-то в центре отведать новаторского кальяна: не фанат, но поскольку у нас в заведении тоже есть, будь любезен быть в курсе — тренде, жопе, но, главное, быть. Такая у хозяев всегда была установка: «Мы ничем не должны уступать московским клубам». Маразм полнейший, я им шутки ради предложил тогда с ценника и начать, да помещение снять раза в три побольше, так чтобы и вся наша тусовочная публика не смогла его под завязку наполнить. Но зато столичный дух. В общем, очередная мантра собственников бизнеса, чуть что не так — сразу на дыбы: мы же предупреждали, что отступать нельзя, позади Москва, как-никак. Сижу, курю это мыло за сто баксов, «медуза» называется: не тянется нормально, вкуса не чувствуется, зато в колбе плавает до жопы мандаринов — привет из советского прошлого. Кликнул администратора, предложил назвать кальян «здоровье», очень подходит: два вдоха и понимаешь, что курить невкусно, дорого и глупо. Народ там тёртый, не наша глухомань, расплылся в улыбке мужчина из Средней Азии — это в недешёвом-то месте, и предложил дать кальянщику шанс исправиться. Ладно, думаю, принесут новый, может и повезёт. Но, видать, для борзых деревенских лаптей сия услуга не предусмотрена, а потому милейший Ибрагим мне табачок только поменял, раскурил, трубку отдал и смотрит торжествующе. Съел, мол, и никакое высокое начальство тебе, дураку, не поможет. Так, видимо, и становятся патриотами родного города, всё-таки у нас за такие выкрутасы можно тут же похлопотать, несколько звоночков сделать и депортируют гостя обратно в солнечный Туркестан. Бросил это дело, вызвал такси, попросил счёт и гордой поступью указанное помещение покинул. Жалобную книгу просить не стал, не моя песочница, мне здесь не жить, а если столичной публике нормально, когда их имеют, то и мне до лампочки.
— Мне так понимать, что тебя некачественный сервис ко всему сподвигнул? — уточнил нетерпеливый слушатель.
— Насколько я успел вникнуть в Ваши обстоятельства, глубокоуважаемый Пётр, Вы большую часть жизни провели в бесплотном поиске, так что вполне в состоянии малость ещё потерпеть. Требуется преамбула, предисловие или ещё что там, но вот так с места в карьер начать нет ни малейшей возможности, — Андрей судорожно додумывал окончание истории. — Звонит таксист: кавказский акцент, неточность адреса подачи — вечер продолжается в заданном ритме. Сажусь в машину в настроении соответствующем. С ходу заявляю бородатому водителю, что в данном паршивом заведении кальян пробовать от души не советую. «А я не курю и не пью», — реагирует тот. Великолепно, ко всем неприятностям мне ещё не хватало выслушать хвастливую историю праведника-исламиста. Едем в сторону Тверской, дороги минут двадцать, но этот, впереди, упорно молчит, тему не развивает, а я, признаться, настроился уже на полемический лад. Где наша не пропадала, швырнём камень в огород противника: деликатно интересуюсь, как же уважаемый тогда отдыхает после баранки, работа ведь не из приятных, и все-то вокруг соблазны, пьяные женщины, огни большого города, полный набор, короче. А я, говорит, читаю Коран. Ещё не легче, вытягиваю из него дальше, и, с горем пополам, к завершению маршрута складывается такая картина. Данный гражданин, в прошлом редкостный бабник и любитель заложить за воротник, с какой-то радости обратился вдруг к богу и в лучших традициях в результате прозрел. Притом не дурак, хорошо понимает, чего стоит вся эта центровая бражка церковная, что наша, что их, рассуждает вполне здраво и, знаешь так, абсолютно не снисходительно, как все эти верующие любят. По-свойски, эдак, по-простому, на личном, что называется, примере. Алкоголь даёт наслаждение на два часа, и за ним закономерно следует похмелье, а он чем больше суры читает, тем ему лучше становится. Чистая магия, и насытиться, к тому же, невозможно. Понятное дело, наседаю на него с вопросом, кто волшебное окошко приоткрыл, путь указал, веки поднял, глаза разул. Помогли, отвечает. Мне бы кто так помог. Тогда впервые мне в голову интересная мысль пришла, я бы даже сказал — в принципе мысль стоящая явилась. Выходит, что я, оттрубивший до высшего образования включительно, предприимчивый молодой человек, перед которым все дороги жизни открыты чуть только не настежь, покоритель многочисленных женских сердец и, с какой стороны ни посмотри, замечательный такой парень, без пяти минут эрудит, всё равно оказываюсь глупее этого чабана, который с детства овец пас и в школе разве что от дождя прятался. Потому что у него, кстати, моего примерно ровесника, есть нечто, до чего мне гарантированно не допереть никак. Зацепило так, что поцедил в очередном ресторане чай, задумался не на шутку и решил его вызвать до гостиницы отвезти. Ехать предстояло из центра в Измайлово, не ближний свет, посему шансы расколоть существенно росли.
— Ну? — снова не выдержал Пётр.
— Баранки гну. Как согну, дам одну. Так, по-моему, в детском саду отвечали чересчур настырным. Сидели рядом две симпатичные девочки, такие вызывающе столичные, почти что шикарные. Решил испытать судьбу, подойти к ним познакомиться. Думаю так: если пошлют, то с чистой совестью в объятия моего нового духовника, а коли снизойдут до провинциала, то, значит, время моё ещё не пришло. Как назло встречен был на ура, хотя чуть только не с первых слов выложил всю подноготную: не местный, не олигарх и даже не второсортная знаменитость. Иными словами, мужчина без ярко выраженных достоинств, но с претензией на индивидуальность: хуже не придумаешь. Дамы, однако, скромность оценили, и пришлось мне отложить свидание с мудростью, а там и номер потерялся.
— А этих, поди, остался?
— Тоже ненадолго, мне же уезжать было на следующий день. Но тогда казалось, что не прогадал: уж больно удачно попал под лёгкую меланхолию и более чем подходящее настроение. Вытянул счастливый собачий билет… дебил.
— Охотно к последнему присоединяюсь, — добавил явно разочарованный собеседник, но всё же, подозрительно сощурившись, ещё раз спросил, — неужто так и всё?
— К несчастью, да. Но история та в душу, по-видимому, запала, поэтому, когда произошли известные события, у меня как-то сам собой кристаллизовался некий запасной путь, который со временем стал основным. Иногда кажется, будто здесь действительно был некий умысел, ведь случилось всё одно за другим, с разницей в месяц или чуть более.
То был его первый опыт сочинительства, чистого творчества «с листа», без подготовки и репетиции. Часто мнительный и готовый обвинить себя во всяком грехе, здесь Андрей почему-то сразу ощутил себя правым. Иисус тоже был мастер выдумывать. Что есть притчи, если не поток сознания, stream of consciousness, и вопреки устоявшемуся мнению бык в данном случае полагал, что ему позволено уж никак не меньше, чем небожительствующему Юпитеру. В чистом виде это и не была ложь: мысли, уверения и верования, переложенные в доходчивую форму сказания, реально произошедшего случая. Удивительно, но даже такой умный человек, каким был Пётр, готов был поверить непритязательной истории куда охотнее, нежели самому замысловатому психоанализу всемирно известного философа. Практика осла оказывалась мудрее теории льва, даже когда вопрос оказывался далеко за пределами животного мира. Принять мифического пастуха гораздо проще, чем того, кто рядом — причудливый изгиб мировоззрения, с которым, безусловно, предстояло считаться.
Следующим в очереди на оболванивание значился Николай, чья малопонятная тяга к регулярному просветлению исключала для него возможность маневра: рано или поздно, но чрезмерная масса информации заставит поверить в кого угодно, что весьма красноречиво доказал всеобъемлющий интернет. Начал традиционно издалека.
— Скажи, чего ты не остался на этих своих Ибицах. В Таиланде или Доминикане, да мало ли ещё мест на земле для приятного времяпрепровождения.
— Это долгая история, — приготовился врать Николай, — но не всё же одному тебе по ушам ездить, можно время от времени и наоборот. Есть у каждого процесса жизнедеятельности едва заметные, но характерные черты, по которым всё и определяется. Вчерашний дисциплинированный не больно-таки вдумчивый солдат, отслуживший лет так двадцать на благо какой-нибудь вопиюще демократической родины, вдруг, неожиданно для себя, отказывается стрелять, потому что в толпе знакомых недолюдей из третьего мира заметил ребёнка. Он и сам ещё ничего понять не успел, а в сознании уже произошли необратимые перемены, и с этой минуты в наличии имеется совершенно другой характер, иное восприятие действительности и так далее. Весьма отдалённый пример, но и у человечества в целом есть подобные точки отсчёта, по которым определяется развитие общества. В нашем случае имеем очевидное: повсеместное распространение стимуляторов убивает творчество, его привычные формы исчезнут гораздо быстрее, чем ты можешь себе представить. Обдолбанному торчку, который, заметь, вне возраста, не нужна хорошая или даже просто качественная музыка, ему хорошо и так, знай себе приплясывай под однообразную долбёжку. То же касается и кино, что уже сейчас на две трети состоит из плоских комедий, внушительных спецэффектов и типичных ужастиков; живописи — ведь светящийся рекламный щит это и есть эволюция современного художника, литературы, превратившийся в ассортимент весёлых необременительных историй о путешествиях, особенностях национальной кухни и неизменной победе исключительно жизнеутверждающего взгляда на жизнь. Здесь речь не только о наркотиках, стимул дают не только они, но и честолюбие, тщеславие, мода, да только всё дело-то в направлении. Целых два века в России модно было писать, а теперь самовыражение нашло иные, куда как менее обременительные формы, и обратно стандарты уже не вернутся. Возьми для яркости танец. За тысячи лет он чему только не служил: религиозный экстаз, пропитанные эротизмом священнодействия древнеримских весталок, изысканное царедворство куранты, пылкая страсть фламенко, трепетная нежность вальса, изящная мужественность лезгинки… перечислять могу до бесконечности, а что имеем теперь? Статика. Никакой цели, смысла или чего-нибудь подобного: стоя на месте, долбим подошвами землю. Тупой, убогий кайф ради кайфа, вот к чему мы пришли, и в этой мелочи деградация вида заметна лучше, чем в тысяче социологических опросов и авторитетных исследований. Любой дикарь с копьём, измазавшийся глиной, имеет больше оснований называться homo sapiens, чем завсегдатай пляжных вечеринок.
— Не обижайся, но всё это так банально, тридцать раз сказано и пережёвано: каждое уходящее поколение неизменно пророчит грядущему катастрофу, а всё же как-то живём.
— Существуем. Я лично про себя сейчас. Никто не говорит, что это плохо, очень даже ничего, грех жаловаться, но бывает и лучше.
— Кто тебе сказал, что бывает. Начитался в детстве романов, сам же всегда тычешь пальцем в авторов: тот неудачник, этот подхалим и стукач, а их творческие потуги берёшь за чистую монету.
— Знаю, — ответил Николай, — чувствую, уверен, что нечто важное всё ещё проходит мимо меня. Немыслимо, чтобы человек рождался лишь для того, чтобы жрать, спать и размножаться, лучше сразу в петлю, чем эдакий потолок. Верю, если хочешь, ты же любишь заигрывать с этим словом. Я, убеждённый гедонист, исключительно довольный окружающим трусоватый обыватель, мечтаю всё равно о другом. Смешно, конечно, и порядочно глупо. Хотя — почему глупо, просто хочу чего получше, более стоящего, знаешь ли, нормальное эгоистичное желание.
— След после себя оставить, — перебил Андрей.
— Да причем здесь это. Надо будет наследить — отпечатаю зад в ведре с цементом и закопаю в глухом лесу, и через тысячу лет преспокойно лежать там будет памятник в буквальном смысле нерукотворный, в этом плане египетские фараоны недалеко от меня ушли, разве что глыба больше. Не хочу так, не могу.
— Столько лет на баб потратил, а теперь решил за ум взяться: никак земля сырая покоя не даёт.
— А ты у нас на этот счёт не переживаешь, я смотрю, — огрызнулся Николай. — Все такие умные вокруг, аж страшно делается. Тоже мне, Петя и волк нашлись, мать вашу. Да, боюсь не успеть. Зато каково это, если успею. Вдумайся: на заслуженную пенсию раньше срока выйти, доподлинно зная, что всё правильно сделал. Как в дурацком рекламном слогане, пусть, но это же чистая эйфория, ощущение выполненного долга или чего там ещё, неважно. Путь не философа — тому бы сидеть и наслаждаться беседой, а мне требуется что-то сделать. Иногда думаю об этом, и жутко становится от одного предчувствия этого исключительного и, только вдумайся, непрекращающегося удовольствия. Потому как тот, кто может сделать наслаждение бесконечным, и есть бог. А там наплевать — Иисус это или пьяный узбек-аниматор из турецкого отеля.
— Как-то уж совсем приземлённо. Даже для тебя.
— Ха, какие мы нежные. А что, по-твоему, даёт эта твоя вера как не бесконечность наслаждения? Уверенность в завтрашнем дне, потому что день-то этот, ни много ни мало, наступит аж на гостеприимных небесах, где божественная, неведомая гармония, справедливость и заслуженное счастье ждет исполнительного трудягу, не зря же лоб от усердия разбил. Да ты и есть первейший наркодилер, торгуешь супер-препаратом, избавляющим от страхов, разочарований и сомнений — причём с одного укола и навсегда. Какой дурак откажется такой полезной смесью ширнуться, а там, какое дело, что ты заживо гниёшь в смрадном притоне, если мозг плещется в серотонине, будто молодая беззаботная деваха в тёплом бассейне. Только вот, сдается, фуфло ты, друг мой, втюхиваешь: там, где всё предельно ясно, где Спаситель воскрес, и факт сей документально засвидетельствован — двенадцать очевидцев расписались, нет и капли того, ради чего стоило бы верить.
— Выходит, что всё-то один сплошной обман?
— Нет, не обман даже, а банальное надувательство. Вроде игры в напёрстки: ловкость рук и ничего больше. Приманка, чтобы соблазнить алчное большинство, отделить зёрна от плевел; сточная канава, где исчезает всё слабое, а значит, и лишнее.
— Да это тебе нужно в затворники переквалифицироваться, а не мне, — Андрей смотрел на говорившего с нескрываемым удивлением.
— Увольте, меня бабы и прочие радости ждут. Те самые, которыми ты меня попрекал. Наше дело маленькое, а вот ты пробуй, кто знает: на свете, как говорят умные дяди из телевизора, мало есть действительно невозможного.
— Что же, раз Вы разрешаете, то непременно. Ещё пожелания будут?
— Да. Бороду не отпускай и вообще не пускайся во всякую показуху: рубище там, пост, святые угодники. Что называется, будь проще. Ты у нас в принципе-то неликвид, особливо после той знаменательной выходки, так что рясу напяливать не спеши, дурное дело нехитрое, это никогда не поздно. И на будущее, чтобы без обид: станешь меня крестным знамением встречать, Новый Завет цитировать или воздержание проповедовать — сразу пас, вся эта мишура не по мне.
— Не переживай, хотел бы дешёвой популярности, остался бы в городе. Чаю? — таким образом Андрей, на правах хозяина, обычно заканчивал диалог на заданную тему, с тем, чтобы перейти к чему-то более простому и необременительному.
— С превеликим удовольствием. У тебя варенья домашнего, случаем, нет? Всё-таки в деревне живёшь, мог бы и разжиться у кого из местных бабушек.
— Облепиховое только. Купил по случаю там же, где и молоко беру. Говорят, чрезвычайно полезно, профилактика всего — от простуды до онкологии. Хотя я, признаться, не очень верю таким универсальным средствам.
— Было бы вкусно и ладно.
Стол, термос, потрескавшаяся эмаль тарелок с нехитрыми сластями, кромешная тьма за окном и тусклый свет энергосберегающей лампочки наводили тоску, и Николай вдруг только что не подпрыгнул от радостного сознания весьма приятного столь унылым вечером факта: он-то волен в любую секунду встать и уехать, в то время как Андрей вынужден будет остаться. «Всё-таки есть что-то ущербное в этом затворничестве», — подумалось ему. Выпив для приличия одну чашку, он быстро поднялся, демонстрируя желание отбыть восвояси. Андрей в ответ только кивнул и, традиционно не провожая гостя, достал с полки томик Монтеня. Пути их снова ненадолго разошлись.
Иногда, чтобы докопаться до истины, требуется лгать, выдавая желаемое за действительное: хоть путём самообмана, будто встав на кончики пальцев, но всё-таки дотянуться. Судьба недолюбливает простые линейные графики, ей ближе спонтанная оригинальность трёхмерного пространства, где выбранный для насмешки объект будет кувыркаться до тех пор, покуда резвящееся провидение не охладеет к новой игрушке. Мир, по счастью, не чёрно-белая фотография, ему свойственны все оттенки спектра и постоянное движение, подчас изменяющее цвет до неузнаваемости, так что удивляться странной на первый взгляд эволюции как минимум неразумно. Николай бесстыдно врал, приписывая себе возвышенную мотивацию эстетствующего интеллигента, но именно так ему хотелось бы совершить в жизни известный перелом, а не оттого, что девки перестали клевать на потасканную индивидуальность не больно-таки и набитого кошелька. Работать, однако, не хотелось, привычка к неторопливой праздности сделалась потребностью, и, следовательно, оставалось только время от времени мечтать да иногда делиться со странноватым деревенским приятелем.
Состав подали на запасной путь и, видимо, забыли дать сигнал к отправлению. Получалось чуточку глупо: вроде всё то же комфортабельное купе СВ, по вагону курсируют миловидные соседки, готовые порой скоротать ночь за интересной беседой с последующим деликатным переходом в горизонтальное положение, вагон-ресторан открыт круглосуточно, на руке красуется голубоватый пластиковый браслет как принадлежность к счастливцам из касты all-inclusive — лишь на этом поезде и на период краткого путешествия, так ведь и это немало. Но вот за окном перестают навязчиво мелькать полустанки, не слышен больше стук колёс и с платформы по громкой связи объявляют, дескать, по техническим причинам отправление на неопределённый срок откладывается. Зато в высшей степени клиентоориентированное РЖД обязуется кормить и содержать застрявших пассажиров до того радостного момента, когда смерть настигнет незадачливых путешественников. Выйти нельзя: вокруг только и видно, что двухэтажные бараки злой негостеприимной родины, готовой разорвать смельчака чуть только не буквально, и позволительный максимум смелости — это открыть при свете дня окно, дабы глотнуть свежего, насыщенного паровозной гарью воздуха. Богом забытая глушь неправдоподобно бескрайней страны, выдумка посредственного юмориста размером в одну девятую земной суши, приют исстрадавшегося народа, умеющего забывать так же быстро, как сильно порой ненавидеть. Классическое русское «приехали». Оставалось решить, что волновало его больше: неизбежность старения женского контингента или отсутствие даже призрачного миража надежды, и на этот последний собственный выбор, который ничего, по сути, уже не мог изменить, он готов был решительно бросить все оставшиеся силы, чтобы в опьянении очевидной иллюзией ненадолго почувствовать себя человеком. Свободным, гордым и сильным властелином отдельно взятого мироздания — высотой сто семьдесят восемь сантиментов и неполных восьмидесяти килограммов веса. Главное, не считать брутто, иначе призрачность красивой упаковки, на которую ушла лучшая часть жизни, слишком явственно выступит из спасительной тени, являя собой лучшее доказательство теоремы Ферма, той её части, где между строк говорится о том, что есть люди, умеющие посвятить себя делу, и есть все остальные, которым довольно и всезнающего поисковика. «Надо работать, надо создавать», — сказал ему однажды Андрей, малолетний безмозглый весельчак, решивший, точнее — решившийся на то, для чего у него не хватало бы ни пороху, ни даже ума. Но у него хватило. За такое ведь можно и полюбить: что в нужном месте, в нужное время.
По составу ходили слухи, что можно, знакомым образом изловчившись, пересесть на рейсовый автобус, выделенный заботливой администрацией для семейных, вот только если бы наверняка знать, что повзрослевшие дети тебя не оставят. Впрочем, гарантий того, что сей замечательный транспорт куда-то со временем поедет никто не собирался давать, а вот очевидность потери существенной части комфорта сомнению не подлежала, так чего ради лезть в бутылку или, тем более, утробу. Безысходность — лучшая подруга слабости, не видящей, а чаще не желающей замечать выхода там, где это связано с закономерным риском.
Преимущество сугубо материального движения в том, что рано или поздно добираешься до какой-нибудь, но всё же точки Б. В тот ненастный вечер это был знакомый, удачно стилизованный под некое подобие клуба, уютный недорогой ресторан, где лёжа на громадном кожаном диване можно было лениво потягивать кальян, переваривая вполне сносный по меркам отечественного сервиса ужин, от скуки провожая взглядом посетителей, среди которых редко, но попадались и симпатичные посетительницы. Вдох, и густой дым заполнял жаждущие никотина лёгкие, выдох — и с белой воздушной массой, казалось, выходили недавние переживания и заботы, оставляя лишь желанную пустоту медлительного созерцания. В такие моменты понимаешь, что хороший кальянщик — как хороший друг, умело работая щипцами, не дающий приятной тоске угаснуть, сосредоточенно молчаливый, но при желании и весьма разговорчивый. Злополучное наргиле, последний оплот ярко выраженных эгоистов, лучше всего курится в одиночестве, под мерное жужжание суетящихся официантов, шум претенциозного разговора за далёким столом и лёгкую, расслабляющую музыку. А если вдруг станет чересчур одиноко, всегда можно что-нибудь у шаманящего над чашкой табака Ахмеда спросить, и тот вполне даже искренне отзовётся. Расскажет какую-нибудь местную сплетню, похвастается сданным досрочно экзаменом по русскому языку, хотя из-за лёгкой путаницы в чёртовых падежах всё-таки пришлось малость строгому экзаменатору переплатить, ну так ведь и знания не даются просто так. Будущий чиновник министерства финансов не самой бедной Среднеазиатской державы — такую стезю наметил сыну дальновидный отец, отечественную свободу нравов любил, особенно в части соседок по общаге, но оставаться в границах умеренной толерантности насовсем не желал, с нетерпением ожидая диплома, возвращения домой и назначения на обещанную должность. «Когда-нибудь, — размышлял Николай, — этот неглупый товарищ, прошедший суровую школу провинциального общепита, с его обязательным хамством раздухарившегося спьяну быдла, займёт неплохое положение в иерархии охранителей государственной казны. Построит добротный кирпичный дом и будет вечерами учить детей жизненной мудрости, а юность, прошедшая в далёком холодном краю, останется для него лишь навязчивым воспоминанием о странном, зазря потраченном времени, полном недосказанности переходного периода недолгого пребывания в объятиях некогда могущественного северного соседа. И тебя он, может быть, вспомнит, в числе тех глупых напыщенных рож, что убивали драгоценные часы в кабаке совершенно бесцельно, так, будто нет на свете более достойного занятия, чем, посасывая мундштук, устало таращиться по сторонам. Хороший, наверное, он парень — и уж точно лучше, чем тот, вдалеке… отражается в зеркале».
Объективная самокритика, являющаяся во всём мире косвенным признаком ума, в России есть лишь предтеча той стадии веселья или разврата — смотря по ситуации, когда собственное поведение не волнует уже совершенно, ибо коли я всё равно дерьмо, то стоит ли переживать о степени неизгладимости производимого впечатления. «Камера, мотор», — будто услышал Николай в голове чей-то приказ и тут же скомандовал обслуживающему персоналу — в атаку, то есть заказал для начала две рюмки абсента. Смешанный с крепким зелёным чаем сей божественный напиток давал уверенный старт любому начинанию, что особенно важно, в любом настроении и ситуации, вместе с кофеином проникая в мозг практически мгновенно, где выполнял похвальную роль одновременно допинга и релаксанта. Знакомое состояние воодушевляющего подъёма последовало незамедлительно, одинокие философские размышления уступили место понятным физиологическим порывам, и окружающее обрело приятно очевидный смысл. Вернувшись к истокам своего я, то есть попросту забросив в дальний угол все сомнения, Николай сосредоточился на поиске удовольствий. Однако прежде чем приступить к всестороннему штурму чьей-нибудь вопиющей привлекательности, следовало определиться с форматом главенствовавшего настроения. Потому как и в радости он был столь же непостоянным, как и в горе — то бросаясь в объятия возвышенной романтической беседы с наивной скромницей, то, наоборот, желая почувствовать огрубевшую в борьбе за место под солнцем беззастенчивую корысть расчётливой женщины. Ещё немного дозаправки, и ясность наконец проявляется, хотя и в опасно незнакомом виде. Ему вдруг захотелось взять кальян, выпивку, баб и шумной весёлой компанией завалиться в гости к только что оставленному затворнику, именно не привезти несчастного сюда, но бескорыстно доставить кусочек простого глупого счастья к нему домой, развеять засевшую по углам старого дома хандру, впустить немного света в холодные серые стены. Оставалось лишь определиться, кто из наличествовавших барышень согласится отправиться в эдакую глушь. В принципе, сама по себе перспектива ехать к чёрту на рога в компании владельца хорошего немецкого авто вряд ли кого бы смутила, но, по неписаным законам провинциального этикета, в первый день знакомства подобная недвусмысленная готовность демонстрирует чрезмерную доступность выбранной барышни, лишая её первейшего наслаждения — отчаянно, вопреки здравому смыслу и даже собственным желаниям, набивать себе цену. Самомнение ли берёт своё или своеобразный азарт охотника, но обойтись без этого абсолютно невозможно, если, конечно, вам не посчастливилось оказаться в русской глухомани с европейским паспортом и акцентом — тут и шестидесятилетний дед легко переплюнет молодого отечественного сердцееда. Но поскольку ни того, ни другого в активе не имелось, приходилось действовать «в лоб», полагаясь на случай, что позволит миловидной особе обозначить свою исключительную недоступность за время нахождения в заведении. Потому как, установив повсеместные рубежи и убедившись, что непреодолимость их прочувствована мужчиной, ответственная пограничница скоро начнёт заслужено почивать на лаврах, а затем, потеряв бдительность, охотно пойдёт на любую авантюру.
Окончив рутинную процедуру ненавязчивого знакомства, что привычно разыгрывается как по нотам: галантный кавалер, чуть шаркая ногами от переизбытка собственного достоинства, неспешно подходит вплотную к прекрасной даме и, поздоровавшись, радушно приглашает девушку составить ему компанию, благо и место у него поудобнее, и кальян пыхтит не хуже самовара, да и выпить, как ни крути, всё же приятнее за чужой счёт. Объект столь неприкрытого внимания сначала искренне удивляется, затем, чуть смутившись, даёт понять, что вообще-то хотела немного — тянет один коктейль уже третий час, посидеть в тишине и одиночестве, но, раз такое дело, почему бы и нет. Типичный, почти сертифицированный ответ на вопрос, ради которого в общей сложности полдня было затрачено на туалет и терпеливое ожидание, глупый, претенциозный и неоригинальный — женский, одним словом. Впрочем, этикет — не набор правил воспитанного человека, а устоявшийся за долгие годы формат поведения в определённой ситуации, который проще снисходительно принять, нежели сочинять на потребу не больно-таки изысканной публики что-то новое. Так Николай получил за столик едва совершеннолетнюю мадам, состоявшую из аппетитно привлекательной фигуры, вполне миловидного личика и, в довершение образа, весьма даже оригинального имени Лина. Рассчитывать на что-либо большее в данном возрасте, значит гарантировано испытать разочарование, да к тому же юность, когда в самом расцвете, влечёт и без заумных разговоров о творчестве постимпрессионистов. Чуть для приличия помявшись, новая знакомая раскрыла тайну собственной профессии: трудилась она стриптизёршей, и, судя по тому, как часто приходилось Николаю слышать здесь это слово, чуть только не каждая третья смазливая барышня подрабатывала в сём чудесном городе именно этим. Далёкий от предрассудков open-minded ухажёр ожидаемо не смутился, предложил тост за красоту женского тела, что не мешает, порой, лишний раз подчеркнуть, а то и вовсе продемонстрировать и, под воздействием неожиданного порыва, старомодно лобызнул даме ручку. Поведение в черте облцентра чересчур недальновидное, поскольку рождает в голове у жертвы надругательства красочный ассоциативный ряд от извращенца-зоофила до подвала кровожадного маньяка — в этом смысле куда безопаснее невинно пощупать юную прелестницу за грудь. Однако всё те же нормы отечественного этикета заботливо позволяют совершить одну роковую или две незначительных ошибки без фатальных последствий для знакомства, а потому, хотя и мысленно поставив напротив имени «Коля» жирный минус, Лина ретироваться всё же не торопилась: следовало досмотреть сеанс до конца. Горе-соблазнитель и сам понял, что дал маху, а посему разумно сменил тактику, учитывая, что и кафе, по случаю буднего дня, вскоре уже закрывалось. Посыпались дифирамбы сугубо профессиональной направленности, продемонстрировано было хорошее знание всех тонкостей, и, помрачневшая было собеседница, наконец-то смогла поговорить о единственно стоящем предмете. Эрудит — новый знакомый, перечисляя соответствующие городские заведения, упомянул одно, где, по его словам, контингент сотрудниц был наилучшим, чем тут же вызвал у Лины смесь ревности и неподдельного интереса. Брешь в обороне противника незамедлительно подверглась массированной атаке, и решено было переместиться в вышеуказанное заведение для проведения всесторонне аудиторской проверки, не исключая и непосредственно ощупывания прелестей конкуренток.
Его план состоял в том, чтобы поразить воображение провинциальной девушки, дав ей первый раз в жизни почувствовать власть, когда она, благодаря щедрости нового воздыхателя, лениво потягивая коктейль, засовывала купюры вертевшимся в экстазе дешёвых наркотиков коллегам. Нужно было видеть неподдельный детский восторг и те горящие алчной страстью глаза в тот момент, когда зрачки ее фокусировались на медленно приближавшемся обнажённом теле. Ни один мужчина, наверное, не испытал и жалкой доли того восторга, что отпечатался на её влажных от похоти губах, потому что хоть на миг, но она владела этой красотой, как меньше чем сутки назад мог похвастаться тем же любой, заглянувший на огонёк того, другого клуба. Подростковая фантазия купалась в ярких контрастах, подчинение и ненасытная алчность боролись в ней с только обретённой новой свободой: правом грубой силы — повелевать безраздельно, держа в руках острейший клинок всех времён, в данный конкретный исторический период увенчанный изображением Хабаровска. Жестокий эксперимент над взращенным рабством сознанием, венец мечтаний которого до той поры легко умещался за облегающей тканью едва заметных стрингов, куда особенно щедрые клиенты засовывали приятно крупные банкноты. Переход на следующий уровень наслаждения хотя и открыл ей доселе невиданные грани, но и продемонстрировал очередную высокую преграду, что требовалось каким-то чудесным образом перемахнуть. Вполне подходящий для этой цели непритязательный одномоторный Diamond, не private jet, конечно, но ведь летает, казалось, преспокойно сидел по соседству, ожидая заслуженную благодарность, но вместо щедрых дивидендов получил той ночью лишь унизительное право чмокнуть избранницу в щёку — перед непосредственно расставанием, которое озлобленная чрезмерным знанием Лина поклялась сделать как можно более долгим.
Николай хотел было обидеться на столь откровенное несоответствие его возвышенных ожиданий чересчур приземлённой действительности, но вдруг новая мысль посетила трезвеющую на холодном ветру голову. В ту ночь он был Митей Карамазовым, спустив огромные по здешним меркам деньги, но в результате не добившись и поцелуя. Хотя впечатления, усиленные любимым напитком тех самых импрессионистов, что оказались принесены в жертву обаянию молодости, были потрясающими, а потраченная сумма далека от роковой, он всё-таки счёл нужным записать в свой актив удивительное по силе переживание. Унижение мужчины, который не может более вызывать любовь. Очередной красноречивый сигнал провидения: где сила, если жалкая колхозная дурочка может запросто выбить почву из-под ног? Какое такое величественное строение планирует он возвести на столь откровенно непригодном грунте? Насквозь пропахший никотином разочарования подвал остался у него за спиной, последняя надежда хорохорящегося гедониста растворилась в темноте красными фонарями такси, будущее лежало в виде опустевшей ночной трассы, где ярких моментов осталось по числу автозаправок на пути следования — страшно подумать, куда.
В шесть часов утра Николай уверенно стучался в дверь знакомого полуразвалившегося дома. Хмель выветрился, сон не приходил, рассудок пугал нагромождением мыслей.
— Не разбудил? — встретил он вопросом хозяина.
— Нет, — успокоил тот. — Я встаю обычно с рассветом.
— Прямо как буддийский монк, — попытка съязвить, дабы скрыть хорошо заметное смущение.
— Тебе обязательно всему навешивать ярлыки, — зевнув, лениво парировал Андрей. — Проходи, у меня как раз утренний чай. А после него завтрак. Одно из преимуществ обитания в деревне — это кардинально меняющийся метаболизм: просиди хоть весь день на скамейке, а энергозатраты больше, чем от беготни по городу. Или мне это только кажется.
— Скорее последнее.
— Вот поэтому и нужен хороший завтрак. Ты, кстати, ел?
— Только пил.
— Вот и славно. Буду тебя кормить, не всё же одних баб тебе по утрам наблюдать, правильно. И для лучшего пищеварения, естественно, хорошая музыка.
Включив очередную классическую тягомотину, недавний поклонник trible и soul исключил для Николая любую возможность поговорить о том, что заставило его явиться в гости с утра пораньше, как минимум до завершения обещанного чревоугодия. Закрыв глаза, воспаривший к неведомым вершинам меломан уверенно барабанил пальцами по воображаемому фортепьяно, хотя слуха не имел и нотную грамоту не понимал в упор, иногда прерываясь, чтобы долить в чашку заветную зелёную жидкость, как всегда невероятно крепкую. Погружение в бездны прекрасного заняло минут сорок, в течение которых Николай боролся с соблазном подлить в термос хлорсодержащего моющего средства и посмотреть, заметит ли Андрей разницу. Став неожиданным участником ежедневного, как позже выяснилось, концерта, он имел возможность ещё раз, хотя и не в самой расслабляющей обстановке, подумать и сравнить образ жизни психически неуравновешенного затворника и философа, с трезвым потребительством сознательного эгоиста, чтобы принять взвешенное решение. Страсть в истинной её форме, то есть лишённая привычной инь-оболочки, была ему незнакома, он почитал её за некую выдуманную блажь, опасный вирус, поражающий лишённый соответствующего иммунитета организм, но в то же время совершающий это добровольно, следуя подсознательному желанию хозяина. В то, что нормальная природа человека может быть подчинена воле кого-то или чего-то более сильного, Николай не мог поверить хотя бы потому, что на своём опыте хорошо знал, как непрочны оказываются духовные ценности при непосредственном контакте с вездесущей материей. Он и сам когда-то почти увлекся буддизмом, во время своего первого бурного романа с Азией, благо пассивная созерцательность оказалась неожиданно близка некогда деятельной натуре, но лишь только дело коснулось дальнейшего продвижения на пути к гармонии через воздержание — и энтузиазм как-то до обидного быстро угас.
Николай и сейчас хорошо помнил черты того дряхлого сморщенного монаха, что встретился ему случайно на Шри-Ланке. Классический тип: накидка, зонтик и миска для подаяния, никакой другой собственности по регламенту не положено, да, откровенно говоря, под гостеприимным тропическим солнцем и не нужно. Местные, хотя и сами полуголодные, снабжали монков исправно, благо община их в тех краях не так уж и велика. То ли действительно многолетние упражнения в самосовершенствовании открывают незаурядные способности, а может, пронырливый дед просто хотел удачно пристроиться к щедрому туристу, но как-то они друг другу сразу полюбились. Щепетильному европейцу нравился нетипично приятный запах мудрого собеседника, а одинокий старик рад был хоть кому-то выговориться. Буддийские храмы не чета показному величию костелов или агрессивной претенциозности мечетей: заходи кто хочешь, только не забудь разуться да не направляй ступни на любые изваяния или ревностных прихожан. На закате, ибо до обильного завтрака никакая духовная пища в него не лезла, Николай приходил иногда, молча садился рядом и слушал однообразный бубнёж, в котором, ясное дело, не понимал ни слова. Лектора факт непреодолимости языкового барьера не смущал, ибо задача научить перед ним и не стояла. То была особенная, уникальная музыка слов, заунывная песнь из гласных, едва слышно журчавших подобно затерянному в дремучих лесах горному ручью — одной из миллионов артерий планеты, дарующих жизнь. Что-то похожее на завывание муэдзина, только добрее, чувственнее и проще. Иногда, может быть, просто от усталости, а может, ещё с какой таинственной целью, Йоныч, такое, с претензией на оригинальность, он выдумал ему имя, переходил на едва слышный шёпот, и тогда неправдоподобно большие губы производили некое странное движение, будто разминаясь перед началом очередного религиозного семинара.
Впрочем, было ли в эти дни сказано хоть слово о религии, Николай так и не узнал, да и, в целом, воспринимал тогда происходящее как милое необременительное развлечение, так что даже демонстративно не кинул в стариковскую миску ни единой моменты. Лишь в конце, уже после того, как попрощался, незаметно положил рядом с заснувшим прямо на улице монахом купленный загодя десятикилограммовый мешок с крупой. Что на сей счёт говорила этика посильного вспоможения он не знал, да и не хотел знать. Ему, как всякому цивилизованному человеку, важно было почувствовать себя благодарным, поделиться куском хлеба с ближним, в духе программы борьбы с голодом ООН, втридорога закупающей продовольствие в Штатах, чтобы в приступе альтруизма не забыть помочь и родному сельскому хозяйству. А что на эти деньги стоило бы купить раз эдак в десять больше вьетнамского риса и, соответственно, превратить вдесятеро больше полуживых детских скелетов в полнокровных людей — так ведь кто этих дикарей считает.
Какой-то отставной шотландец, пережидавший на райском острове досадное недоразумение британской судебной системы, увлекшийся не на шутку познанием, покуда не истёк срок давности по его делу, взялся в рекордные сроки приобщить непривычно трезвого русского к великому открытию — как он сам называл то, что произошло с ним. На удивление легко отказавшись от алкоголя, Иен тем не менее долго не мог смириться с обязательностью воздержания, особенно удручавшей в связи с доступностью местных божественно стройных дев. Отсутствие крова и диета из овощей и риса в сочетании с исключительной трезвостью обеспечивали почти стопроцентную сохранность Эдинбургской ренты, что томительным соблазном маячила перед ним всякий раз, когда взору его попадалась очередная доступная красота. Каждую из них он мог бы взять, сильно, но вместе с тем нежно, сжать в руках трепещущую бабочку, навалиться на нее своим всё ещё мужским сорокалетним телом, дав себе возможность почувствовать лучшее из наслаждений — уродливый гротеск дряблой стареющей плоти, вонзающейся в детски-неискушенную молодость. Эта картина стояла у него перед глазами чуть ли не постоянно и, с гордостью повествуя об исключительной стойкости вверенного духа, он убедил Николая в бессмысленности смелого эксперимента: гармония — это, безусловно, хорошо, но всё же не такой ценой. К тому же имелся и куда менее хлопотный путь начинающих дайверов: не ныряя с ходу на глубину, тем не менее вполне сносно прочувствовать великолепие нового мира. Пообещав инструктору, то есть Иену, что намерен пойти до конца, он попросил его сделаться проводником в царство блаженной мудрости, с ходу придумав и трогательную историю неразделённой любви, заставившую бежать на край света в поисках утраченного покоя.
Протянуть руку помощи обиженному судьбой, то есть ущербному или просто неудачнику, всегда приятнее, нежели иметь дело с разительным превосходством уверенной в себе юности, и потому Николай привычно — бизнес научил его этому, натянул маску бесхребетного чудаковатого простака, вынужденного обращаться за содействием к более опытному старшему брату. Последнему не приходилось ещё наставлять, на родине его и вовсе никто отродясь не слушал, и бывший задавленный жизнью штатный инженер буровой платформы светился от восторга, на время забыв даже про соблазнительных ланкиек. То, что позволительно было простому смертному, оказалось неприемлемым для учителя с большой буквы, и Иен, на месяц действительно забыв о сексе, дал организму требуемую передышку, чтобы, сократив выработку тестостерона, окончательно перестроиться на новый целомудренный лад. Прилежный ученик же познал основы йоги, научился правильно дышать и открывать чакры, медитировать в позе лотоса и просто лёжа в гамаке, не пугаться бесчисленных животных тварей, норовивших сожрать или укусить самонадеянного путешественника, питаться, если уместно это так назвать, одними растениями, попутно ощущая безбрежный космос как внутри себя, так и повсюду вокруг. С последним находчивый преподаватель, надо признаться, слегка терялся, но лично ему, воспитанному среди грубого климата холодных прибрежных скал, была простительна некоторая излишняя материальность: попробуй усиди на рассвете, скрестив ноги, где-нибудь на бережку острова Скай — враз околеешь к чертям собачьим, и никакой Будда тебе не поможет.
Так или иначе, по завершении вводного курса следовало переходить на новый уровень. В числе наиболее красочных пунктов учебного плана значились восприятие боли в виде отдельного, не связанного с вверенной телесной оболочкой понятия, транс, как эффективное средство отрешения от настырной действительности, что-то наподобие анабиоза, в качестве доступного способа переждать голодные времена, и, в заключение, на почётном финальном месте, то самое воздержание, побороть которое Николай закономерно не надеялся. Тут уж место Иена занял молодой приезжий специалист, чуть только не вчера из Тибета, и принялся, в благодарность за щедрую помощь прожорливой общине, превращать тщедушного христианина в… на этот вопрос толком ему тоже никто не ответил. Ясно было только, что действие вполне обратимо: хоть завтра вставай и лети восвояси домой, никакой громовержец с небес тебя за отступничество не покарает. Вообще это оказался хорошо поставленный бизнес-процесс, монастырю требовалось как-то существовать, и братия закрывала глаза на некоторые чрезмерности в деле надувательства богатых приезжих, хотя существовала ли в действительности обитель, выяснить также не удалось: приём вели авторитетные служители в оранжевых рясах, но принадлежность их к конкретному религиозному учреждению осталась недоказанной. Тем не менее, абсолютное большинство студентов программой экспресс-посвящения остались исключительно довольны, выйдя из стен учебного заведения воистину просветлёнными, уверенными в себе и готовыми к новым самоистязательным подвигам. Этот полукоммерческий буддизм слишком уж делал ударение на приставке «само», бросая новообращённого в бездну сознательного одиночества, которого, не исключено, несчастный более всего и опасался. Конвейерная сборка и в случае религии не может похвастаться индивидуальностью подхода. Из сего занятного приключения Николай сделал один, но зато весьма полезный вывод: либо ты надеешься только на себя, либо неизбежно становишься жертвой надувательства. Формула универсальная, хорошо применимая ко всем без исключения сферам: так вышло, что он оказался единственным, кто вынес из садистского курса что-то по-настоящему полезное. Много позже он встречал таких же просвещённых уже в России, но кроме чрезмерно выпячиваемого превосходства, те мало чем могли действительно похвастаться. Такова уж сугубо национальная черта: знание тем приятнее, когда вокруг повсеместная серость — есть законный повод гордиться и презирать. Наши милейшие интеллигентные парочки, нахватавшиеся понемногу вершков, пришли бы в неописуемый ужас, если бы завтра их голубая мечта взаправду осуществилась и русское общество превратилось из унылого пьющего большинства в собрание ярких смелых индивидуальностей. На эдаком фоне не будешь выглядеть умным, прочитав десяток модных книг и биографию Фон Триера в придачу, не сможешь глядеть свысока, притворно ужасаясь падению нравов, не станешь картинно стесняться заграницей собственной родины, унизительно виляя хвостом перед каждой неславянской речью. Это редкостная удача — оставаясь плохо образованным трусливым ничтожеством, казаться себе развитой культурной личностью.
— Что, с бабами сегодня не удалось? — вывел его из задумчивости Андрей. Музыка давно стихла, и хозяин дома, громко отхлёбывая чай, с интересом наблюдал вернувшегося гостя. — Образ тебе нужно сменить.
— Не понял, ты про что? — он собирался говорить совсем о другом, но путавшиеся мысли никак не хотели выстраиваться в последовательность слов или действий.
— Про твои неудачи на любовном поприще. Татьяна ведь не единственная, угадал?
— Чертовски проницательно, и где только научился. А то у тебя не было провалов.
— Конечно, были, но тут другое. Боюсь, ты вылетел из обоймы. Женщине необходимо на что-то надеяться, иначе смысл её пребывания с тобой рано или поздно теряется, и никакие стрелы амура тут не помогут. Был бы ты богат — другое совсем дело, можно ждать дорогих подарков, бредить сладкой будущностью обеспеченной супруги или хотя бы хвастаться подругам ухажёром-олигархом. Молод — тоже хорошо, потенциальный муж и отец семейства. Разведён или даже женат — вообще прекрасно, доказал уже приятную склонность к совместному ведению хозяйства. А ты, выходит, ни то ни сё.
— Спасибо, поддержал. Может, посоветуешь что для разнообразия?
— Ещё как, — оживился Андрей. — Только поесть соберу.
Это выражение, «собрать на стол», он услышал впервые тут, в деревне, и оно ему отчего-то полюбилось. Он вообще чувствовал, что многое, иногда даже чересчур многое, перенимал он здесь. Не только манеру речи — естественно, исключая непосредственно акцент, но и некоторые поведенческие императивы. Здоровая рассудительность и отсутствие ненужного фанатизма — всякий рабочий день неизменно заканчивался с первыми сумерками. Спокойная уверенность в возможности решения любой проблемы — всё больше хозяйственного толка, но зато и сноровка поистине не знала границ. Исключительно спокойное восприятие не больно-таки приятной действительности — даже о смерти говорилось легко, как о рутинном неизбежном явлении, вроде смены времён года, о котором можно, но очевидно бессмысленно переживать. Воспитанные законами природы, когда трагедия одного существа несёт радость вкусного обеда на стол другого, жестокой селекцией замкнутого пространства, где быть навеки заклеймённым трусом в разы страшнее жесточайшего избиения, здоровой тягой к понятным, непритязательным радостям, вместо отравы эстетствующей рефлексии города. Всё было другое, новое, подчас даже страшное, но отчего-то удивительно родное. Андрей будто никогда и не жил там, в границах проклятого богом муравейника, не вдыхал его грязь, не впитал и капли дешёвого бессмысленного разврата, а родился и вырос здесь, лишь по ошибке сменив ненадолго просторный дом на тесную коммуналку. И вот он вернулся, постепенно, день за днём набираясь сил от испарений плодородной земли, чувствовал, как молодость, затерявшаяся в лабиринте шумных улиц, снова возвращается к нему, вселяя уверенность и даруя надежду.
Меньше чем за пять минут явился основательный завтрак: молоко, ещё недавно парное, гречка, козий сыр, полдюжины варёных яиц и творог с вчерашним облепиховым вареньем. Не обращая внимания на ставшего молчаливым гостя, Андрей принялся не спеша, как сам в шутку называл «по-стариковски», уминать одно за другим блюда. С аппетитом проблем не наблюдалось — последний остался в наследство от прежних времён, когда стимулированные каннабиноидами вкусовые рецепторы за один раз потребляли две суточных нормы калорий. То же касалось и размеров желудка: несмотря на стремительно худевшее тело, сей полезный орган не спешил следовать противоестественным трендам, сохранив размеры и объём добротного вместилища четырёх-пяти блюд одновременно. В результате сельский труженик, если почесть за работу период суровой адаптации к новым реалиям и спонтанные нерегулярные семинары о вреде пьянства, мог есть практически до бесконечности, чем и занимался каждое утро, отдавая дань исключительному здоровью организма, общей жизнеутверждающей парадигме всякого дня и нормальному мужскому желанию хорошо и вкусно пожрать. С набитым ртом, изредка чавкая от удовольствия, он представлял собой картину настолько далекую от заявленной духовности, что оставалось только недоумевать, как могли уживаться в нём снисходительно-уверенное отрицание материи со столь величественным ежедневным гимном в её честь.
— Иван Федорович Крузенштерн, — очнулся вдруг Николай. — Человек и парадокс, — Андрей лишь промычал что-то согласное в ответ: приём пищи временно снял для него остроту всех без исключения вопросов, так что он лишь молча указал глазами на положенную гостю щедрую порцию. — А правда, надо, — устало согласился Николай, и ещё полчаса тишина не нарушалась ничем, кроме приглушённого звука мерно жующих челюстей.
Когда с едой наконец-то было покончено, и оба они почувствовали приятную усталость чрезмерного насыщения, снова проснувшийся в Андрее философ изволил продолжить начатую мысль:
— Тебе нужно какое-то занятие, не связанное с зарабатыванием денег: что-нибудь творческое, что могло бы претендовать на страсть — хотя бы лишь в виде красочной выдуманной приманки. Конечно, идеальный вариант — это художник, но, во-первых, действительно тяжело и, к тому же, требует длительного обучения, а, во-вторых, чуточку уже старомодно: те, что помладше, могут и не понять. Лучше пиши, например, музыку: не электронную, а именно сугубо инструментальную, гитара сотни лет у нас в почёте, вне границ да модных веяний, и до сих пор хорошая задушевная песня о любви по силе воздействия на неокрепшие девичьи мозги запросто переплюнет любой пультовый шедевр. Тут все козыри разом: блудливость превращается в непостоянство вечно ищущей свежих образов натуры, бездетность и бессемейственность становятся необходимым условием сознательного одиночества, как средства концентрации — не путать с контрацепцией, да и вообще быть музой — известная мечта любой женщины. А там, кто знает, может, что и получится. И в любом случае нелицеприятный статус убеждённого холостяка сменится на пылающий взор поэта. Ни одна баба не пройдёт мимо тонкого удовольствия вдохновлять, поскольку эта область для них закрытая, таинственная и потому исключительно манящая. Вот уж, действительно, универсальное оружие: от звезданутых малолеток до циничных прожжённых хищниц, все одинаково падки.
— Предположим, только как быть с Ахматовой, Цветаевой и так далее — я про закрытую область.
— Ты сам-то эти стихи читал? Размышления на тему преступной жестокости мира по случаю усилившихся болей менструального цикла. Женщина — существо предсказуемое, от неё ждать истинного творчества, что молиться деревянному истукану о дожде: форма ритуала правильная, но суть действия изначально ошибочна.
— Видать, серьёзно они тебе крылья-то пообломали, раз столько ненависти, — не сдержался Николай.
— Зря ухмыляешься. Это как раз твою запылившуюся личность они со счетов списали. Да мне плевать, хоть бы они все наперечёт были гениальны. Чтобы стать кумиром женщин — нужно их презирать. Мало кому удаётся делать это искренне, вот в чём загвоздка.
— И неужто у тебя получилось?
— Да, — спокойно констатировал Андрей. — Но рецепт, к сожалению, подсказать не могу. Это приходит само, как бесплатное, но к тому моменту уже совершенно ненужное, приложение к чему-то гораздо большему. Отрицание в принципе нельзя принять за самоцель, а уж тем паче — отрицание плоти. Внушать себе постоянно «Я не хочу» — причём не важно чего, занятие бессмысленное, а по мне так и вовсе глупое.
— Хорошо, коли так. Ещё какой мудрый совет дашь?
— Легко. Исчезни. Выбери пару, лучше три-четыре месяца и пропади из поля зрения: внезапно, молча и надолго. Кстати, и вернёшься как раз просветлённым. Ничто так не помогает исправить впечатление, как время, уж поверь моему богатому опыту несостоявшегося эротического танцора. Ну и не сломайся, конечно: выдержать роль гораздо труднее, чем взять. Тогда они поверят — и к ногам скопом попадают. Или сомневаешься?
— Нисколько. Откуда ты этого набрался, я ведь наверняка знаю, что не из местной библиотеки? Тут у меня багаж посерьёзнее, а ни у какого Монтеня подобного и между строк не прочтёшь.
— Всё то же. Побочный эффект моего здесь пребывания. Не будь столь близоруким, я лишь транс-ли-те-ли-рую — ну и слово, блин, собственную, незаурядную, кстати, ситуацию на тебя: почитай, чистая арифметика и не более. Так что вперёд, на курсы гитарного дела.
— А может, тогда уж сразу фортепьяно? — весело поинтересовался Николай, скрывая за шутливым тоном детскую неосуществимую мечту.
— Куда тебе на пианине лабать, друг мой. Тут годы нужны, а у тебя соотношение усидчивости к лени один к десяти в бесконечной степени. Да и чего ради так углубляться, речь ведь только об образе.
— Не знаю, всегда хотел.
— Как я вас терпеть за это не могу, а больше всего оттого, что сам такой же. Был, надеюсь, — задумчиво прибавил Андрей. — Всё-то мы хотим, планов громадьё, за всё хватаемся, вот тебя взять: и права на яхту есть, и кейт-кайт, как там, серфингом занимался, и альпинизмом даже, путешествовал, мир повидал, а толку? Нет, кроме шуток, вот что тебе вся эта хреновина дала, кроме сознания того, что пробовал-знаю? Всякий раз очередная галочка напротив очередного увлечения — и ничего. Удовольствие? Не смеши, две недели блевать в каюте метр на два, мечтая хотя бы ночью вылезти из проклятого гроба и ступить на твёрдую землю — сам же рассказывал. Опыт? Ставить стаксель или узлы на шкотах вязать — очень в повседневной жизни пригодится. Адреналин? Сгоняй в райцентр у нас на окраине: белый мерс, итальянский прикид и обязательно шёлковый шарф вокруг шеи — с Эвереста упасть меньше шансов покалечиться. Истина, правда, хрен с маслом, как ни назови, а она здесь, под боком, на территории нашей многострадальной России, вот это-то вы, русские, между прочим, люди, принять никогда и не сможете. Всё вам мерещится прекрасное далёко, неймётся отыскать где-то землю обетованную. Но коли ты — пустое место, тебе и в Швейцарии будет холодно, голодно и неуютно, так чем гонять по белу-свету лучше бы…
— Так, хорош митинговать, — прервал его Николай. — За совет благодарю, попробовать стоит однозначно, но давай на этом и закончим пока, а то у меня изжога разыграется.
— Согласен, — махнул рукой Андрей. — Тем более что я совсем не то хотел сказать, — терпеливому доселе слушателю стоило больших усилий не выругаться. — Концентрироваться нужно на чём-то одном и обязательно не навязанном обществом, на своём, то бишь. Личном, собственном и неподдельном. На своём, — он вдруг замолчал, как показалось Николаю, дабы акцентировать внимание на исключительной мудрости произнесённой фразы, но последовавшее затем громкое сопение демонстрировало куда более приземлённую мотивацию эффектной сценической паузы. Издавая странные ноющие звуки и слегка ворочаясь, насытившийся оратор дремал на поскрипывавшем ветхом диване, подложив для мягкости сложенный вдвое бушлат. «Этот поститься явно не станет», — удовлетворённо подумал Николай.
Идею притвориться музыкантом и композитором следовало признать стоящей. К тому же, существовала надежда действительно чем-то увлечься, и хотя никакая страсть до той поры не приживалась в молодом цветущем организме, изменившиеся обстоятельства требовали смены частично устаревшей тактики. Образ эдакого малость бесноватого непризнанного гения подошёл бы ему как нельзя лучше, придав нужный оттенок превосходства стареющей харизме, если бы только она вообще когда-либо была у него. Впрочем, чего не сделаешь в борьбе с наступающей скукой, и ложь во спасение потрёпанного годами эго — вполне адекватное лекарство в борьбе с недугом стремительно бегущего времени. Следовало признать, что, как независимая величина, возраст или даже старость пугали его мало, здесь было скорее осознанное неприятие одиночества как обязательного спутника частой седины в волосах. Держать за руку сморщенную подругу жизни не хотелось, работать не покладая рук, дабы к пенсии, возможно, позволить себе купить плохо скрываемое отвращение молодости, не хватило бы запала, тем более что и помимо избалованных европейской внешностью соотечественниц иные тёплые края изобиловали вполне доступной любовью, да и в целом, конечно же, как всегда было лень. Мучиться переживаниями и страдать, известное дело, проще и, к тому же, много приятнее, нежели целенаправленно добиваться пугающе конкретных результатов. Ничего принципиально нового, очередной формат компромисса с действительностью, когда вместо того, чтобы худеть, объявляешь себя больным и уязвимым, требуя сочувствия окружающих и поддержки системы здравоохранения.
В современном мире быть слабым вообще хорошо, потому что именно для тебя в таком случае написаны бесчисленные законы, созданы могущественные органы правопорядка, зарегистрированы на все случаи жизни политические и любые другие партии. Не нужно принимать решений, на то есть эмансипированная супруга, не требуется иметь собственное мнение — его подскажет всезнающий интернет, бессмысленно читать или получать образование — кастовость общества непреодолима. Редкостные умельцы, или чрезвычайно умелые карьеристы, временами будут всё же мозолить глаза неожиданными успехами, материализуясь в виде удачливых однокурсников и бывших коллег, но что есть редкая, едва заметная капля зависти и унижения по сравнению с гладким, спокойным морем вездесущей обыденности. «Ах, да, женщины, — противоречил себе Николай. —Так ведь и они сегодня тянутся к предсказуемым, интуитивно понятным особям, бредят постоянством и не гнушаются менять красоту на штамп в паспорте и сорок квадратных метров совместной с родителями жилплощади. Может, и мне записаться в когорту бесхребетных счастливцев, тянуть себе лямку до старости, вдалбливая противоречивые истины в головы бестолковых детей. Неплохо, но вряд ли ты на этом успокоишься. Вот только если…» В так называемой гостиной Андрея находился компьютерный стол, наполовину занятый огромным девятнадцатидюймовым монитором, под которым, как и следовало ожидать, располагался системный блок. Он нажал кнопку включения, и за тихим жужжанием кулера последовал характерный писк.
— Ты что собрался делать? — позади него возвышался хозяин потревоженной техники.
— Да так, в сети полазить от скуки, — вполне правдоподобно соврал Николай.
— У меня её здесь нет.
— А зачем тогда комп?
— Действительно, больше незачем. Фильмы смотрю, тебе-то какое дело. Вырубай давай, — в словах доселе миролюбивого социалиста, мало заботившегося о какой-либо собственности, вдруг прозвучала чуть ли не угроза. Николай без лишних расспросов аппаратуру отключил, благо в машине его ждал рабочий лэптоп. — Спасибо. И, кстати, дурацкая привычка лазить по чужим вещам. Может, у меня там коллекция гей-порно.
— Так поделись.
— Не могу. Стесняюсь, — у него вошло в привычку отвечать так, что становилось непонятно, шутит он или говорит всерьёз. — Пошли в библиотеку — возьмём тебе самоучитель игры на гитаре.
Они вышли на улицу: разбитая дорога, местами покосившиеся дома, двухэтажный кирпичный барак, сделавшийся пристанищем двенадцати несчастных семейств, магазин, как центр общественной жизни с неизменными завсегдатаями-пьянчугами, тоска и безысходность, среди которой неизвестно каким чудом отыскал тихий затворник ему одному известную гармонию. Пасмурный день хмурым лицам редких прохожих оптимизма явно не прибавлял: каждый второй глядел волком, хотя и здороваясь, чаще кивком головы, с Андреем. Типично городской вид его спутника по очевидным причинам не нравился. Народ привычно косился — скорее подозрительно, чем недобро, оценивающим взглядом провожая странную парочку. Русский мужик не агрессивен по своей природе, скорее любит, подобно матёрому кобелю, пометить собственную территорию. Чужак для него всякий, кто «не с нашего двора», но этот местечковый патриотизм хозяина громадной страны, порождённый бездельем и жаждой новых впечатлений, угасает так же быстро, как и появляется. Так что до хранилища знаний они дошли без приключений. В сильно натопленной избе — углём муниципальное учреждение снабжалось исправно, восседала на стуле типичная жизнерадостная бабуля, готовая помочь всякому страждущему поиграть во вдумчивого эрудита. Андрей был здесь, без сомнения, завсегдатаем, причём любимым, хотя подчас месяцами не сдавал потрёпанные книги, всякий раз клятвенно обещая вернуть какого-нибудь Рабле или Фейхтвангера, до которых, однако, местная публика не сильно была охоча, так что отсутствие на полках избранных фолиантов никого не смущало.
Отправив приятеля на поиски, он всецело отдался весьма содержательной беседе с Марией Исаакиевной, служившей бесценным источником информации обо всём, что произошло, происходило и даже лишь только собиралось произойти в родной деревне. Чей пёс лает по ночам, где прорвало водопровод или засорилась канализация, кто с кем съехался, поссорился или разошёлся, когда обещали залатать дорогу и в каком году это действительно планируют сделать. Исключительно широкий диапазон происшествий всех мастей, комментарии опытного аналитика и его же уверенный прогноз — не хуже новостей по первому каналу. Пожилому человеку и всякий-то слушатель в радость, а тут внимает начитанный умный приезжий — Андрея никто пока всерьёз не принимал за своего. Николай зашёл наугад между двух плотно заставленных полок и вдохнул знакомый с детства волнующий, терпкий книжный аромат. У него дома, впрочем, запах был чуть другой, интимный, больше строгой основательности чувствовалось в нём, уважения к слову, преклонения перед торжеством мысли. А обитатели здешних стеллажей добрые полвека ходили по рукам, ночевали в грязных прокуренных избах, подвергались унижениям, валяясь в пыльном углу среди детских игрушек и разобранного на капремонт мопеда, исчезали в куче мусора и находились вновь, год за годом превращаясь в истерзанных, озлобленных циников. У них не осталось больше желания просвещать тех, кто стремится к одним лишь развлечениям, и они навечно поселились здесь: брошенные, никому не нужные кладези ума, культурное наследие ушедшего человечества, оказавшееся неспособным противостоять убогим радостям планеты обезьян. Будто французские аристократы времён революции, слишком гордые, чтобы унизиться до состязания с чернью, уверенно чётким шагом поднимались на эшафот, встречая со спокойным достоинством смерть — как и положено мудрости в твёрдом переплете. Он не мог ради жалкой потребности совокупления оскорбить это кладбище, растревожив живых мертвецов, копаться в прахе исчезнувшей нации — и у посредственности случается черта, за которую нельзя перейти.
— Добрый день, — вежливо поздоровался Николай с библиотекаршей и тут же, не меняя приветливой тональности, повернулся к Андрею. — Пошёл ты на хер со своим поэтом.
Два часа спустя он был дома. Предательски дрожавшая рука часто подливала в бокал спасительной жидкости из провинции Лацио. Хотелось выть, кричать, бить кулаками в стену от обиды и тоски, но в то же время, первый раз с тех пор, как вытер ноги о память усопшей профессорши-бабушки, Николай гордился собой. Бесстыдная мелочь — единственный раз осмелиться отказать себе в чём-то, но для него лично — блистательная победа и долгожданное начало. Ещё тысячу раз предстояло ему пасть жертвой собственных желаний и привычек, но теперь он знал, что способен, а значит, и продолжение неизбежно.
Очередная неделя прошла, что называется, без происшествий. Неутомимый поклонник здорового образа жизни восемь дней кряду уничтожал, хотя и в меру, запас красного. Следуя заповеди французских врачей, на манер беременной женщины старался не употреблять больше литра в день, что, однако, не всегда удавалось. Из сопутствующих ощущений действительно поразило лишь одно — полнейшее невнимание к времени, да так сильно, что в какой-то момент Николаю показалось, будто он открыл величайшую тайну всех алкоголиков и наркоманов — забвение. Посему часы пришлось-таки везде в доме поснимать, дабы не отвлекали от возвышенных размышлений. О чём — он и не помнил, сумбурный поток то ли из мыслей, то ли из свежих впечатлений, сказочно вкусная каша, при том вполне себе диетическое блюдо, помогающее спасти мозг от преждевременного ожирения, а заодно и старения. В очередной раз он уверил себя, что решился. В очередной раз знал, что непременно всё-таки струсит.
По дороге в любимое уже захолустье Николай обнаружил в глубоком кювете странноватое транспортное средство, более похожее на миниатюрный шпалоукладчик. Рядом, с подходящим случаю одухотворённым выражением лица, восседал на сшибленном бревне сам виновник досадного недоразумения. Вопреки правилу не иметь дело с местными, Николай остановился спросить может ли чем-нибудь помочь.
— Твоя каретка меня не вытянет, — водитель нервно дергал ручку передней двери, явно намереваясь переквалифицироваться временно в пассажира. — Но до деревни уж подбрось, — и центральный замок наконец щёлкнул. — Чего уж там, — рядом с ним сидел тот самый Акмал Александрович, о ездовых, если можно было так выразиться, способностях которого рассказывал ему в своё время Андрей, — выпиваю. Но — в меру. Автотранспорт, как видите, в наличности, не пропил, равно как и набор благ, полагающийся всякому порядочному человеку: тазы, лейки, ножи-вилки, тарелки, две кастрюли, зубная паста и мыла в широком, как водится, ассорти-менте, — разделив надвое и сделав в обоих случаях ударение на последний слог, он упростил задачу произношения термина, легко превратив его в два знакомых, далеко не столь пугающих слова. Николай заинтересовался беседой по той причине, что местный гонщик, как выяснилось хорошо знакомый с новомодной крамолой, в отличие от презираемых им «пеших» собратьев по стакану, не поддался влиянию трендов и остался верен, по собственному выражению, «Христовому, бляха-муха, единству отца, сына и духа, этого, святого. А приезжие соблазнители и прочие москали нам мозгу не запехорят, шваль она и есть шваль».
Как ни странно, но он имел в деревне репутацию почти что интеллигента, большей частью вследствие того, что регулярно посещал библиотеку, где в течение многих лет неизменно брал, затем в положенный срок сдавал, а затем снова брал одну за другой две книги: детское с большим количеством иллюстраций выборочное издание отдельных рассказов из «Записок охотника» Тургенева и «Уединённое» Розанова. И если в первом случае ещё просматривалась некая логика, тяга сельского жителя к описанию природы, крестьян, их быта, невзгод и радостей, то ни слог Василия Васильевича, ни, тем паче, содержание, на взгляд хорошо знакомого с данным произведением Николая, никак не тянули на настольную книгу любителя погонять, заложив за воротник. При том, что именно «толстой» книгой начинающий литературовед восхищался более всего. Ответ на этот вопрос, как и всё, что взращено на земле, а потому чурается замысловатых неочевидных истин, оказался прост, ясен и основателен как нержавеющая сталь, наваренная на прогнившие, а чаще помятые части кузова известного всей округе автомобиля, прозванного за досадное невнимание к ландшафту самоходкой: «Ни хрена, вот поверишь, не понимаю. Мудрено, долго, без картинок, но чувствую - умнО. Думаю, кажисть, пропил могзи к едрене-фене, беру ту, что поменьше, и снова всё как положено: детишки, кони, ночь, болтовня да тут же ещё и рисунок. Значит — не я дурак, а токмо не дорос. Хотел, чего уж там, спросить у твоего корешка, что да как. Соблазнительно, знаешь ли, эдак разом и всё разузнать, поумнеть в момент, но тут же и думаю: коли сам не допёр, то какой же я, — здесь он долго и красочно выругался, — тогда получаюсь хреновый профессор, раз не своим-то умом. Чужим оно завсегда сподручнее, но выходит-то в конечном расчёте лжа».
Колоритная личность. Спьяну посшибал несметное количество заборов, но бит не был ни разу. Во-первых, потому что никогда не делал этого специально и кому-то конкретно, что само по себе не так мало на просторах вечно завистливого и мстительного русского села. Его и воспринимали больше как стихийное бедствие, небольшой природный катаклизм, готовый всякую минуту обрушиться на очередной покосившийся древний плетень, ведь с новоделами он всегда осторожничал, не ленясь подчас выйти несколько раз из машины, дабы убедиться, что блестящая свежей краской собственность не рискует пострадать в результате задуманного маневра разворота. Во-вторых, Акмал Александрович обожал ездить за рулем и готов был делать это хоть круглосуточно, но без насущной необходимости истинного удовольствия от вождения не получал. По этой причине он сделался доступным бесплатным таксистом абсолютно для всех, у кого хватало на это храбрости, и, коли наливали в бак пять литров девяносто второго, — искренне благодарил, но и на тех, кто путешествовал «на шару», смотрел неизменно благожелательно. Мог возить в салоне что угодно — от стройматериалов до куриного навоза, но в одном был непреклонен: за водкой, кроме как для себя, ездить наотрез отказывался, мотивируя это тем, что: «Пить надлежит с умом и предусмотрительно. Не трудно загодя и сосчитать, в кого сколько влезет, и подготовиться соответственно. Потом опять же моральное разложение. И не просите». В этом единственном случае никакие, даже космические по здешним меркам заработки его не соблазняли, исключение было одно, но будто прямиком в виде определения из словаря Ожегова. Нет, и всё тут. В результате если кто его и недолюбливал, то одни только сотрудники ДДПС, собственное определение Акмала Александровича, расшифровывавшееся как Доблестная Дорожно-Патрульная Служба, ибо, давно лишённый прав, он продолжал колесить по району в нетрезвом виде, готовый, однако, по первому требованию «сдаться властям». Закон предусматривал в случае повторного нарушения максимум пятнадцать суток ареста и очередные два года лишения, которых у заядлого нарушителя таким образом накопилось уже не один десяток, что закономерно сделало дальнейшее соблюдение ПДД бессмысленным. Машину вместо штраф-стоянки неизменно забирал возникавший из ниоткуда трезвый родственник отправившегося по хозяйственным делам пассажира, а сам виновник правонарушения громогласно объявлял «перерыв» и отправлялся сидеть — как правило, всего лишь на день-два. Со временем он сделался своего рода местной достопримечательностью и останавливали его только дабы убедиться, не слишком ли он пьян, чтобы представлять опасность для окружающих или же если недоставало «лишенцев» для статистики. «План горит», — понимающе кивал в таком случае сознательный гражданин и вылезал из машины, оголяя запястья для наручников — в его понимании всякое порядочное задержание не могло обходиться без столь обязательного «аксессуара», который он всякий раз требовал, ссылаясь на гражданские права, хотя иногда, будучи совсем пьяным, слегка путался, называя его «писсуаром». В обоих случаях, впрочем, желанный предмет он-таки получал, ибо ныл не переставая, так что и побои его не смущали. Единственный компромисс, на который он вынужден был пойти, заключался в том, что раздражённый милиционер, как правило, устав выслушивать докучливый скулёж, швырял их ему так, и задержанный тут же умолкал, произведя два характерных щелчка, хотя и почитал себя при этом жестоко и преднамеренно оскорблённым.
В деревне, однако, поговаривали, что «наш Гагарин» — его манера ездить и правда больше походила на способ низко летать, крушит заборы и паркуется в кюветы из одного лишь бахвальства, опасаясь лишиться всенародной славы и репутации беспутного гонщика, ведь никто не помнил, чтобы он хоть раз стал виновником или даже пострадавшим в самом незначительном ДТП. Не то что пешеход, ни одна курица отродясь не погибла под колёсами его «ласточки» — грузного, со всех сторон заваренного железными пластинами частично уже танка, где впереди и сзади имелись два внушительных швеллера, так что и крупный густой кустарник перестал быть причиной для задержки движения, а выхлопная труба выведена наверх, обеспечивая беспрепятственное преодоление бродов в полметра с лишним. «А ежели с разгону», — горделиво добавлял бравый капитан, — то разрешается и метр», — потемневшая краска в виде характерной ватер-линии доказывала безусловную основательность данного заявления. Охотники, местные, а особенно жадные до ярких впечатлений приезжие москвичи полюбили его за лихость и неизменную готовность сорваться в любую секунду на покорение хоть болота, откуда перепившуюся честную компанию, как водится, затем доставал уже настоящий вездеход или трактор. В довершение образа, как и во всяком штатном, то есть ежедневно пьющем, не задействованном более двадцати часов в неделю на какой-либо работе, деревенском алкаше, он знать не знал, что такое агрессия. А если и вступал с кем в перепалку, то исключительно словесную, с непритязательной целью лишний раз подчеркнуть тем самым гордый статус опытного шофера, умеющего составлять короткие яркие предложения, чаще, конечно, пожелания, из слов кардан, трамблер, глотка, анальное и, когда совсем уж раздражался, вагинальное отверстие. Хотя вообще к дамам, в память о красавице-матери, относился с уважением и некоторым своего рода пиететом, выражавшемся в том, что курил в салоне лишь с разрешения спутницы и, стоя на светофоре, прежде чем смачно харкнуть в галантно приоткрытую дверь, всякий раз громко извинялся, ссылаясь на «чёртов гастрит», который, видимо, путал с бронхитом — хотя ни тем, ни другим, ясное дело, отродясь не страдал.
Позже выяснилось, что этот самый Дед Мазай, так движимый аналогией с бескорыстным спасителем зайцев окрестил его про себя Николай, и составлял, после частичного то ли приобщения, то ли капитуляции Петра, главную оппозицию всё нараставшему влиянию «смутьяна-проповедника». Он ездил теперь не только по делам, но и по ушам всех тех, кому требовалось в кратчайшие сроки добраться из точки А в Б, сетуя на близорукость населения, допускающего эдакую скверну в «пылком сердце русской земли». Ни пыла, ни хотя бы задора, очевидно, не наблюдалось в заброшенной на окраине области глухомани, Андрея справедливо почитали за городского дурачка, приехавшего сдуру померяться упорством с рутиной и скукой. Четвёрка, нет, без Толика уже тройка выпивох таскалась к нему от безделья, когда нечем было залить алкающие топлива баки, а сам Николай поначалу наезжал пожарить шашлычку да поболтать о том о сём, попутно с интересом наблюдая, как зарождается и прогрессирует в человеке новое, разрушительное мировоззрение, шаг за шагом пожиравшее несчастного всё более. Чем дальше, тем очевиднее становилось, что происходящее есть развитие банального душевного недуга, но никто не записывал его в спасители и доктора, а покуда было занимательно, и больной не проявлял тяги к насилию, увлечение самокопанием не выглядело таким уж фатальным. «Хорошенькая доза сильнодействующего успокоительного — и думать забудет обо всей этой белиберде», — размышлял в то невинное ещё время Николай, попутно замечая, что вниманию окружающих Андрей обязан был скорее уже образу, сформировавшемуся в умах скучающих посреди тотального бездействия обывателей, но никак не тому, что происходило на самом деле.
— Боюсь, Акмал, никто не понимает главного: вы сами его придумали, парень убежал сюда от проблем, решил пересидеть, осмыслить кое-что, подумать. Может, и решить что-нибудь, но для одного себя, вы ни при чём, нечего к нему таскаться, не припоминаю я, чтобы он кого-нибудь сам позвал.
— А Толик? — оказывалось, никто и не сомневается в причастности Андрея к самоубийству. — И мужики говорили, что думать стал много, выпивать забросил. Ходит и молчит, ходит и молчит. А потом взял и загорелся. Просто так, без резону, и последняя хронь не станет, всякий за шкуру свою держится — здесь попутал. И я думаю, шо бес.
— Двадцати с лишим лет отроду, живущий в вонючей сырой избе?
— Так хоть в …изде, — зарифмовал находчивый собеседник. — Этта всё тонкости, мать вашу так, детали, мелочь. А был Толик, и нет. Что делать прикажешь? Молчать — много мы и без того на своем веку молчали, хватит.
— Тогда спалите его тоже, и делу конец, — Николай устало выдохнул. — Ходят, рассусоливают, а воз и ныне там: очень по-русски. Обвинить кого-то во всех бедах только для того, чтобы было о чём побалагурить на лавочке под семачки, — передразнил он слышанный здешний говор. — И что мы за нация: или тишина, или раскачаемся так, что и всё вокруг, к чертям, разнесём.
— Нет на этот счёт единого мнения, — Акмал явно повторил слышанную где-то фразу, и Николай вздрогнул. — А будет мнение, станет и решение. Без спешки. Разберёмся. А меня тут ссади, — он уже пожалел, что в азарте сболтнул лишнего и спешил поскорее убраться.
— Удачи, — только и ответил задумчиво Николай, впервые получивший хотя и весьма косвенное, но всё же подтверждение того, что некоторые из его полусерьёзных обвинений в адрес «всей этой пьяни», возможно, не так уж и беспочвенны.
Поделившись буквально с порога опасениями с Андреем и пересказав многозначительный диалог, понимания, однако же, не встретил совершенно.
— Ты слишком боишься смерти, что понятно: на том берегу очевидно ничего нет, — осиротевший без слушателя философ, махнув рукой на презренную материю, тут же привычно съехал в метафизику. — Но это ничто, пустота, только с позиции нашего приземлённого восприятия. Отсутствие времени и есть бесконечность, а в бесконечности абсолютно любое событие гарантировано произойдёт. Таким образом, мы имеем дело с моделированием пространства, от электрона до мириад галактик или даже вселенных, доступное всякой мельчайшей частице. Живой ты принадлежишь этому миру, неразрывно связан с ним оболочкой из плоти, так что и мозг твой не способен мыслить без причудливых химических процессов. Ты — часть целого, единого организма, но после ты уже сам можешь быть чем угодно, от амёбы до целого мироздания, именно в силу гарантированности всякого варианта моделирования. Как только мы выходим за пределы времени, в данном случае останавливая его, наши возможности становятся безграничны. Да ты в миллионную долю секунды уместишь всё, что угодно.
— Эдак всякий захочет из себя сотворить вселенную во вселенной и возведённую во вселеннскую степень, — усмехнулся Николай, представив, как мало будет значить весь этот трёп перед лицом полуметрового куска арматуры, вооружившись которым милейший Акмал придал бы сей очевидно пресной полемике существенный, принципиально новый, можно сказать, импульс.
— Отнюдь нет. Ты же, например, не хочешь, предпочитая нечто более приземлённое, а потому твой лично конец будет лишь переходом на другой уровень, чтобы дать очередную возможность подумать, осмыслить; называй как хочешь. В этом, может, и состоит задача всего сущего: пройти сколько угодно новых уникальных пространств, опять же не суть важно как их называть, чтобы в результате всё-таки прийти к пустоте вечности. Ведь в безвременье, в конце концов, и бесчисленное число вариантов закончится — точка выше бесконечности — и произойдёт закономерный возврат в искомое ничто. Как раз сейчас мы имеем характерный пример соответствующего моделирования: я, с позиции бога, создаю себе какой считаю нужным мир, то есть ситуация в нынешних обстоятельствах однозначная и дурка по мне плачет, но если проиграть сцену моей жизни бесчисленное число раз, то рано или поздно в одном случае я всё же сделаюсь именно Создателем, и именно в текущих обстоятельствах. А если это, так или иначе, случится, то где доказательство, что оно не происходит как раз сейчас. Смерть — это величайший дар провидения, а не конец.
— Что же тогда, всем скорее повеситься?
— Теоретически возможно, но бессмысленно: на следующем уровне всё начнётся заново, и так каждый раз, пока не придёшь к истине. Она неизбежна, но лучше быстрее, чем медленнее.
— Вот не соглашусь, однако. Не вижу резона, лучше уж перебирать в своё удовольствие. К чему спешка?
— Не знаю, но иначе смысл всякого движения бы пропал, а ни одному человеку никогда ещё не удавалось пребывать в состоянии абсолютного покоя: значит, причина есть и она достаточно основательная. Вообще ты голову себе чересчур не забивай, тебе всё равно не подходит. Эдакому как Вы, mon ami, убеждённому сибариту лучше напустить туману побольше: неизвестность пугает, но всё меньше, чем определённость.
— Так может, я сам себе чего-нибудь накреативлю?
— Но ты же этого не делаешь. То есть, не твой это путь, и цель у тебя иная.
— Предположим, но в таком случае твоя цель какая?
— Кто бы знал. Но вот ты меня только что слушал. На мгновение, в каком-нибудь потаённом уголке сознания, но всё же поверил. А чем момент такой веры уступает двум тысячам лет гегемонии христианства? Масштабом, но даже наука уже допёрла, что пространство относительно. Продолжительностью — тоже ерунда, силой воздействия — но один человек может верить сильнее, чем десятки поколений за ним, поэтому люди молятся Иисусу, а не наоборот. Всё далеко как не просто, сумбурно, но я всё же ищу, неважно сколько раз по ходу ошибаясь.
— Слабовато мгновение.
— Количество ничего не значит: вера одного сильнее поверья миллиардов.
— Предположим, но как ты поймёшь, что её нашёл?
— Пойму, не сомневайся. Тем более, это же не примитивное научное копание в напластованиях информации, с экспериментами и доказательствами. Тут полученное знание будет несомненно: как решить, где воды больше — в мировом океане или стограммовой рюмке. Я бы даже сказал, отсутствие всяких, малейших даже колебаний и есть необходимый признак такого знания.
— С твоей, Андрюш, любовью принижать значение материи пример с объёмом жидкости далеко не самый лучший.
— Не привязывайся к словам, пожалуйста, — отмахнулся Андрей.
— А к чему мне тогда привязываться? У тебя, куда ни плюнь, всё один сплошной мираж, дымка: ветерок подует — и рассеется. Легко так, наверное, жить, крутить всё как тебе захочется.
— Не сказал бы: как раз в отсутствии границ и правил главная трудность. Иначе не было бы ни религии, ни законов, морали и прочего. Всегда легче делать, как положено, чем искать что-то новое.
— Постой, вот, кстати, а если твоя так называемая вечность наступит непосредственно за последним мгновением перед смертью, в которое легко помещается бесконечность, то, сдаётся мне, весёлая штука может получиться. Значит, плыву я себе не спеша в море, скажем, кролем: три гребка и голова поворачивается, чтобы сделать вдох, снова три гребка и тот же глоток воздуха, но уже с другой стороны. Неясный, расплывающийся пейзаж мелькает на долю секунды сквозь плавательные очки, да и правда, что там смотреть: плывём-то от берега, значит вокруг синева и только. И тут из глубины сзади заходит кархародон, и, не успеваю я даже понять, что случилось — большая белая акула ведь разом пополам перекусит и все дела — перемещаюсь в смежное пространство. Где, по логике вещей, я должен заниматься именно тем, что непосредственно предшествовало гибели: то есть вдох, над которым плавно опускается в воду рука, я же опытный пловец, знаю, что она должна быть расслаблена. Вот медленно появляется в зоне видимости ладонь, затем предплечье, локоть, плечо, голова уходит в воду… раз, и снова пошла та же картинка. Да эдакая вечность будет пыткой хуже любых адских мук, это же не просто страшно, здесь какой-то концентрированный ужас от одной мысли, что хоть один к миллиону или той же бесконечности, но такой сценарий теоретически возможен. Лучше уж подохнуть убеждённым материалистом и благополучно превратиться в обычное удобрение, тебе не кажется?
— Почему нет, кажется, — на удивление вдумчиво ответил Андрей. Последнее время он взял привычку почти не стесняясь иногда просто игнорировать высказывания товарища, будто тот в принципе не способен был на сколько-нибудь достойный мыслительный процесс. — Пренеприятная вырисовывается перспектива. Но всё же я бы не зацикливался на желании объяснять такие вещи посредством нашего, с позволения сказать, мышления. Анализировать попробовать можно, да и то в порядке, как бы это сказать, непритязательной игры в звездочёта: сидя на лавочке в обнимку с любимой считать на небе огоньки и давать им ласковые имена. Пупсик, Мурзик да Шалун превращаются в созвездие Ориона и все, по-хорошему, довольны. Вселенная не в обиде, а милой парочке в радость, только не станешь же ты всерьёз утверждать, что два слюнявых подростка могут разгадать тайну рождения космоса. Здесь нечто абсолютно за гранью нашего понимания, мы, точнее лучшие из нас, способны улавливать лишь редкие, едва заметные отблески, но и эта малость превращает их в гениев и пророков. Среди полчища слепых и одноглазый диоптрик — великий зрячий. Если тебе нравится развлекать себя ребусами — пожалуйста, но, по совести уж, не стоит принимать собственное болезненное или, тем паче, испуганное воображение за чистую монету.
— То есть Вам, наш Вы луч света в царстве всеобщей серости, позволительно развивать бурный, я бы сказал — бурлящий даже мыслительный процесс, а остальному быдлу, выходит, не положено?
— Кто сказал, что я навязываю кому-то своё мнение. Никто тебе не мешает рассмеяться мне в лицо и больше здесь не появляться. Насколько я могу вспомнить, никогда не претендовал на истину в последней инстанции, наоборот, охотно всегда соглашался с весьма характерным диагнозом.
— Выходит, признаёшь себя психом?
— В привычном медицинском представлении — да. Больница — мой дом родной, но вот как-то так уж вышло, что смущает Вашего покорного слугу это с некоторых пор мало. Посему смиренно прошу любить и жаловать или плевать и ненавидеть — кому как удобнее, и прибавить тут совершенно нечего. Ты, вообще, не оборзел ли малость, друг мой ситный: катаешься сюда, будто в цирк шапито, где ради посильного развлечения, если помнишь незваного, кстати, гостя, вверенный персонал то веселит тебя разговорами о вечном, то поджигает себя на потеху взыскательной публике — в общем, делает всё, чтобы только кому-то не сделалось вдруг скучно. Не помню, чтобы подписывался на роль второсортного сценариста и режиссёра дешёвого ситкома: ежели сюжет Вас больше не радует — милости просим на фиг подальше. Ищешь доказательную базу — вперёд под крыло святейшей из церквей: твой как раз случай. Знаешь, мне Ильич симпатичен как историческая личность, вот и объясни мне «кому выгодно?» Зачем, на кой ляд, какого дьявола или чёрта ты мне сдался. Нет, серьёзно: где от тебя прок? Толку никакого, помощи и того меньше, собеседник так себе, разве что поболтать иногда о чём, но претензии — аж зажмуриться хочется. И на все-то бесчисленные вопросы удовлетворительный ответ представь, сомнения развей, сопли вытри, успокой и только что колыбельную на ночь не спой, да ты до печёнок уже достал меня своим инфантилизмом. Ты вот над «алтухней», как изволишь выражаться, смеешься, да над Петюней, игнорируя при том один характерный факт: они, по крайней мере, что-то могут, действуют — неумело, но действуют: одни зарезать меня пытаются, другой их остановить, так уж они это видят. И никто меня не третирует как недоумка-троечника у доски перед классом, не старается подловить или ещё как на чистую воду вывести, им вся эта стерильность по боку. Захотят — поверят, не захотят — убьют, потому что тут человек, а не обезьяна говорящая. Думаешь, раз начитался до одури и заделался эрудитом, это даёт право смотреть на остальных свысока? Ошибаешься, не в коня корм: так бы ты хоть догадывался, что круглый дурак, а тут совсем без шансов. В который раз тебе говорю: нравится — можешь кататься за ради потехи или ещё чего, я не против, на убогих, как известно, не обижаются, но мнение своё при себе оставь, потому как, глубокоуважаемый вагоновожатый, мне на него глубочайшим образом начхать. Именно так, полоумный бесноватый придурок тебе отповедь даёт, в лицо бросает, что его оголтелый идиотизм в тысячу раз умнее тебя в силу одного-единственного, весьма, к слову, противоречивого, донельзя субъективного обстоятельства — я так решил. А теперь милости прошу снисходительно улыбаться, смеяться или ржать как обожравшаяся овса и оттого понявшая смысл жизни лошадь, по морде обидчику стучать, только сразу предупреждаю, что в «подставь другую щёку» не верю, да всё, что угодно, только перестань всех вокруг доставать. Прошу извинить за резкость, а то и вовсе грубость, но был бы ты, так сказать, дамой, в воспитательных целях затолкал бы тебе вышеуказанный апломб непосредственно в зад и хорошо утрамбовал следом. Но раз уж ты мужчина, а я узколобый гетеросексуал, приходится чуть менее эффективным, зато и не столь болезненным образом, объяснять правила поведения нашего общего пионерлагеря. Не подумай, не гоню, но честное слово — устал. Потому что не хуже тебя понимаю, что всё это одна только блажь на грани помешательства, какой-то затянувшийся дурной сон, но туда, обратно, я уже не хочу. Да и не могу, наверное. Доходчиво?
— М-да… понятно, — то ли из осторожности, то ли раздумывая об услышанном, только и промычал в ответ Николай. — Справедливо, не поспоришь.
— Вот и славно. Как говорится, ничего личного, сугубо по делу.
— Интересная манера: облить человека дерьмом, а затем уверять, что, мол, против Вас конкретно ничего не имею.
— По крайней мере, смысл я донёс. А раз результат в наличии, то остальное уже имеет лишь второстепенное значение. К тому же ты не девочка припадочная, чтобы от всякого резкого слова в обмороки падать, как-нибудь перемелешься. И, да, всегда готов в такой же манере выслушать ответ, прошу не стесняться.
— Добро, — деланно улыбнулся Николай. — Вот тебе горячо желаемый ответ. Смеюсь над тобой — да, но насмехаюсь — нет. Верю — нисколько, но слушаю — всерьёз. Что ты идиот — не сомневался и не сомневаюсь, но твоему идиотизму — завидую. Страшно, до одури, самой что ни на есть чёрной зависти, и больше всего — потому что незаслуженное твоё помешательство, не за что его тебе давать. Не выстрадал, не додумался, не пришёл, а вот так, запросто, накачался под завязку дешёвой непонятной дряни и проснулся другим человеком, у которого все пути назад отрезаны, и бегство — единственный выход. Сначала от людей, потом от себя, зато какова беговая дорожка. Меня дураком называешь, а сам полгода назад ещё был туп как пробка или вот этот, заваленный теперь книгами стол. Да на тебя в местной библиотеке уже как на дипломированного платоника смотрят, эдакий багаж знаний, посмотрите какой завёлся на наших многократно обрыганных аборигенами просторах симпатичный интеллектуал. И всё-то не пьёт, а паче того — ещё и выпивох на путь истинный ставит: тех, кого ещё сподручно возвратить в лоно местного общества, а безнадёжных того, на костёр — с этим порядок. Жалуешься, что на поступок я не способен? Шалишь. Я бы тебя за одно только убил, что на ходу под себя не ходишь от счастья, потому что это и есть счастье — поверить. И чтобы разом, никаких исканий там или сомнений. Ты, сволочь, думаешь, что прозрел, а ты на самом деле только с похмелья глаза открыл — и вот не понимаю, за что именно тебе? Сценарий на зависть каждому: испить до дна чашу плотских удовольствий, прожить молодость областным плейбоем, накупаться до одури в тщеславии и только после всего этого, до последней мелочи, до копейки израсходовав весь потенциал, бросить надоевшую игрушку и запросто перейти на другой уровень. И кто знает, может, и дальше так же пойдёшь — летящей, мать её, походкой. Из дебильной попсовой мелодии вышла твоя вера, и я понять не могу, почему именно ты. За что? Отчего не Петюне, хочу и буду его так называть, не один ты умеешь «решать», вот кому если не по праву, то хотя бы понятно, как он этот лотерейный билет получил, но ты… Про себя молчу, никогда не претендовал, знаю, что слаб, но ведь и ты ни черта не силен. Вот что принять не могу. Размазня, да и только, дай мне крупицу того, что имеешь ты, и я не то что через Толика, я через что угодно переступлю. И не обернусь даже, потому что не стоит оно того, секундной задержки не стоит, когда такое впереди. Заговариваюсь. Чёрт. Устал он. Тварь, ненавижу, вот сейчас ненавижу, а через минуту снова любить буду. Не бойся, не тебя лично, натурал проклятый, а то, что в тебе. Но пока не угасло, хочу говорить: русский человек иначе не говорит, как в опьянении или азарте, ему сделать легче, чем сказать. Убить всякий сможет, а признаться за что — почти ни один. А вот мне не стыдно, и, сдаётся мне, оттого ты меня и боишься. По глазам вижу, я страх хорошо читаю, жизнь научила. Он вообще основа всего, только так проклятый homo sapiens и раскрывается, и никто меня в этом не переубедит, даже ты. Наши уважаемые предки создали общество именно потому, что струхнули по одиночке жить, в толпе оно всегда легче. Верим мы оттого, что неизвестности на той стороне боимся, и всякие там совесть и мораль у нас от этого же. Экзистенциализм чёртов. Надоело. Ты — сумасшедший, но мы-то вообще получаемся трижды психи, раз эдакого пастыря на работу взяли. И всё равно боюсь, вдруг однажды рассмеёшься и скажешь, что всё это был лишь один глупый розыгрыш. Зачем, для чего вся болтовня эта, душеспасительные беседы на тему условности материи. Тоже мне, Америку открыл. По нынешним временам каждый второй агностик, если не каждый первый, вот только я-то с чего на эту лабуду купился, понять не могу. Веселее, конечно, стало, тут не поспоришь. Знаешь, когда у тебя на периферии сознания ненавязчиво так сидит мысль, что есть где-то рядом эдакий странноватый клоун, дешёвый фокусник, всегда готовый удивить пусть даже и очевидной пошлятиной, жить становится неимоверно легче, благодаря тому, что появляется некий фактор неожиданности, порыва, непредсказуемости. Мы настолько привыкли всё просчитывать, что забыли, каково это — не знать, что будет завтра, а ведь это и есть величайшая радость — череда бесконечных открытий. Пусть временами трагичных, но ведь всё, что не фатально — по умолчанию приходяще: папаша Соломон был совсем не дурак. Броуновское ты моё движение, ты ведь и сам не представляешь, куда тебя завтра понесёт. Иногда я себе кажусь той самой типичной нашей бабой, что, переехав в благородную Европу, в обществе нового мужа-благодетеля очень скоро начинает скучать по бывшим соотечественникам, потому как с ними, как оказалось, было куда веселее. Комфорта ноль, проблемы и недостачи, синяк под глазом — зато не скучно: то есть главный элемент праздника всё-таки присутствует, а тогда и бытовые мелочи по боку. Глупо, но работает-то безотказно. Попробуй десяток лет прожить как по заранее написанной программе — с ума сойдёшь от тоски, хотя бы и купался в роскоши да обнимал эталон красоты и сексуальности. Да-да, проверено на личном опыте. Помимо прочего, незаметно прививает вирус такого инфантилизма, что замучаешься потом изживать. Победитель рано или поздно превращается в избалованного ребёнка, который не воспринимает слова «нет» оттого, что завоевание делается привычкой, а вскоре и насущной потребностью, и вот тут наслаждение пропадает. Я тут мучаюсь припадками рефлексии, а лиши меня завтра половины того, что имею, так в петлю, наверное, залезу. Что с такой метаморфозой станешь делать?
— Ты уж, вроде, придумал, — неожиданно добродушно ответил Андрей.
— А хотя бы и так, — выплеснув накопившееся, оба они успокоились и явно не стремились развивать конфликт. — Нашёл себе золотую середину, да. Ни от чего отказываться не нужно, и тут же все тридцать три удовольствия в виде полнейшего бардака чьего-то сверх меры возбуждённого сознания. Тебе жалко что ли?
— Нисколько. Пользуйся на здоровье. Не увлекайся только слишком, натура страстная везде найдёт крайности.
— За комплимент благодарю, но, сдаётся мне, психоаналитик их тебя никудышный.
— Это как знать.
— Да уж как пить дать. Для меня заусенец на любимом пальчике есть событие исключительного масштаба. Сказать даже тошно, но ощущаю нечто вроде материнской заботы и любви к самому себе. Такой вот дурацкий характер, избалованность опять же, но ничего не поделаешь. Понятно, что это уже болезнь чуть только не всего человечества, но легче от этого, честно признаться, не становится. Вот поспорить готов, что ты лицо своё в зеркале не рассматриваешь?
— Почему, раньше очень любил. И находил собственную персону исключительно привлекательной.
— Вот в этом-то и дело, что раньше. Теперь ведь нет. А я каждую морщинку на роже своей знаю, при том что у меня их и нет почти, но всерьёз расстраиваюсь, если какая-нибудь становится на миллиметр длиннее. Кремиком с алоэ мажу, иногда масочку специальную и массаж в салоне красоты.
— Нормальное переживание — никому не хочется стареть.
— Да шёл бы ты со своими успокоительными заверениями. И понимаю, что дерьмо, а не могу. Смотрю и всё тут, пройти мимо, не заглянув, не в состоянии. Ведь не шучу, буквально тренировал силу воли: залепил всё, что может отражать собственную харю, и думал, что поможет. Ни в какую: не представляешь, сколько, если присмотреться, всюду понапихано зеркал, складывается впечатление, что нынешнему обывателю только и есть дело, чтобы на себя пялиться. Ну да я не отчаивался, и эксперименты продолжил: нагну кого посимпатичнее в ванной и давай наблюдать увлекательный процесс, тем более что отражение на этот счёт гораздо красочнее и, знаешь, информативнее. Что ты думаешь: на три минуты хватало чувства прекрасного, затем — нет, не то, и акцент смещался на созерцание, по-видимому, единственно достойного объекта. Вот, кстати, наглядный пример, когда что безусловный, что привитый миллионами лет эволюции инстинкт решительно проигрывает самолюбованию. Тоже, в своем роде, достойный внимания факт. Ведь здесь не тщеславие или ещё какая зараза, остаётся лишь утешать себя тем, что это всё тот же страх: оказаться непривлекательным, потерять то, что имеешь и так далее. Интересно, что лучше: быть параноиком или самовлюблённым дураком?
— По мне, так дураком, безусловно, сподручнее.
— Кто бы сомневался, — разговор, к удовольствию обоих, снова переходил из разряда выяснения отношений в область ни к чему не обязывающей болтовни.
— А хочешь — скажу, отчего всё это?
— Валяй.
— У нас больше нет «One way to New York» — надежды на то, что это пошлое настоящее изменится, хотя бы и ценой неимоверных усилий и лишений. Внутри пресловутого цивилизованного мира везде одинаково, и отличие разве что в уровне материального благополучия да зрелости всяких там социальных институтов, но в остальном это всё одно болото: здесь более мелкое, там более вязкое, но наполнено одной вонючей тиной. Снова необходима земля обетованная — далёкая колония без власти закона и морали, где можно, стиснув зубы, бороться, создавать свой собственный мир, безжалостно уничтожая тучи аборигенов, рисковать жизнью и, пусть с шансами один к ста, но всё-таки побеждать — силой воли, умом и решительностью, а не тупым монотонным прокачиванием своего героя в дебрях офисного планктона.
— Ты не на митинге, допускается и подоходчивее, — Николай опасался наступления того мнимого вдохновения, что заставляло Андрея говорить подчас совершенно без остановки.
— Нет больше цели. Семья, благополучие, потомство, — здесь я, понятно, про мужчин говорю, — не тянет на сколько-нибудь существенный аргумент в пользу растрачивания единственной и неповторимой жизни. Всё это от безысходности, попытка забыться в ежедневном труде, созидании и так далее. Убежать от вопросов, на которые боишься получить ответы.
— Ясно. Всё то же: оставить о себе след и всё прочее. Тебе не кажется, что тяга к уникальности есть признак серости и убожества?
— Нет, да я и не об этом. И след, даже просто память здесь совершенно не при чём. Поставим вопрос так: ты доволен своей жизнью?
— Безусловно, — тут же соврал Николай.
— Предположим. Ты хотел бы прожить её так же, движимый тем же императивом. Даже если предположить, что с годами станешь неуклонно становится богаче, а значит, и спектр удовольствий будет неизменно расширяться. Погоди, не отвечай — но с тем условием, чтобы ни единого шанса выйти за рамки бездумного, пусть трижды счастливого, но всё же потребителя у тебя гарантированно не будет. Хоть олигархом сделаешься, но лишь для того, чтобы буквально сотнями шлюх на Лазурный Берег за собой таскать. Никакой моральной ответственности, сомнений, пожизненный колоссальный доход, вечно заискивающие друзья и мечтающие о твоей благосклонности подруги, власть, деньги, бесконечная, по сути, эйфория, ну чего ты, соглашайся же?
— Да пошёл ты, Мефистофель херов.
— Я-то, может, и пойду, но от себя всё равно не убежишь. Не обессудь, если пришлось травмировать нежную психику, но хотел подоходчивее. И это, заметь, на примере той ещё мрази, то есть таких как ты да я, уж точно не лучших представителей рода человеческого. Мы все, хоть сколько-нибудь думающие, обречены на вечный поиск, блуждание в темноте в попытке нащупать что-то, только вот что я, сюда забравшись, понял — нет там ничего.
— То есть как это? — заметно дёрнулся Николай. — Тогда с какой радости здесь штаны просиживаешь?
— Не в том смысле, что вообще нет. Искать готовые ответы бессмысленно. Невозможно встретить вот так запросто бога или найти ещё более глубокую истину. Здесь нужна эволюция прежде всего самого себя.
— Получается, мы ищем какого-то персонального, иного, собственного бога что ли? Кому-то выпадет чёрт, кому-то — высший смысл? Прямо скажем, неожиданно. Так все начнут на самый верх метить, ничего не смущает?
— Все и так хотят, кто сегодня откажется, скажем, порулить нашей замечательной страной или хотя бы миллиардным бизнесом, вот только получается у единиц. Раз уж мы за подобный трофей не очень-то и готовы всерьёз побороться, что говорить о всякой там мифической хреновине.
— Нечего сказать, умеешь выкрутиться. Значит, вперёд к самосовершенствованию. Честно говоря, ждал от тебя чего-нибудь менее тривиального.
— Уж не обессудь. Что есть. Хотя термин не самый подходящий. Если какой-нибудь Есенин пьёт беспробудно и таскается за ради поэтического вдохновения любоваться расстрелами, но на выходе за всю свою никчёмную жизнь выдаст хотя бы одно-единственное «Письмо к матери», то, объективно выходит, сделал он больше и поднялся выше иного стойкого молчальника и скитника.
— Не маловато ли за эдакое всепрощение?
— По мне — так многовато даже. Если бы каждый житель нашей замечательной планеты, пусть лишь тот, кто умеет читать и писать, добавил одно слово в копилку общего творчества, мы за одно поколение имели бы литературное наследие богаче, чем всё, что было создано до тех пор человечеством. Вдумайся, одно, пусть не мудрое, но хотя бы собственное слово как результат, квинтэссенция полувекового пути от рождения до смерти, но даже это оказывается на поверку непосильным грузом. Разве мы не тараканы после этого? Какая тогда мораль в продолжении рода и обеспечении счастья потомства — чистой воды паразитизм, не более. Тем не менее, именно это стоит во главе угла почти любой современной доктрины, философии и, уж понятное дело, религии. И никто вроде как оказывается не виноват: никому же не сказали, на что ещё нам следовало бы потратить отпущенное время.
— Удивительно, до чего можно додуматься, поместив себя в добровольное одиночество, да ещё с таким, не очень, прямо скажем, жизнеутверждающим пейзажем.
— Если ты намекаешь, что на берегу тёплого моря да в окружении вечно улыбающихся индусов я думал бы иначе, то позволю себе с этим не согласиться. Импульс, да, нужен, но дальше обстоятельства решающего значения не имеют. Хотя, думается, признаюсь, гораздо легче одному и когда за окном беспробудная серость: за это мы должны быть исключительно благодарны нашей многострадальной Родине и её поистине бескрайним просторам.
— Смотрю, ты ещё и патриотом заделался?
— Скажем так, признаю за этой страной первенство в создании условий идеальных для торжества мысли по той причине, что лично мне это очень помогло.
— Не слишком объективно, конечно, но зато и не поспоришь.
— Естественно, но когда я на это претендовал. Всё, что говорит любой из нас — лишь точка зрения одного-единственного человека.
— И этот один-единственный уверяет, выходит, что каждый есть чуть ли не отдельная вселенная. Не многовато ли — восемь миллиардов?
— Ты охотно веришь в миллиарды галактик, состоящих каждая из миллиардов звёзд на расстоянии миллиардов в миллиардной степени километров и лет… но не веришь в это? Теоретически бесконечное число вселенных могут сосуществовать в виде наложения друг на друга в условиях пространства выше трёхмерного, соприкасаясь лишь в тех точках, где это требуется обладателю сознания или какому-то высшему разуму; здесь скорее вопрос — даётся ли сознание по умолчанию фактом рождения. Для меня оно отлично, если не диаметрально противоположно функциям мозга и удобнее было бы называть его душой, но этот термин настолько избит и опошлен, что уже давно содержит неточность определения уже в одном названии. Так вот по мне появление сознания у человека, то есть раскрытие из точки эмбриона отдельной независимой вселенной требует прохождение трёх обязательных стадий.
Первая — это понимание. Необходимо прежде всего осознать себя не отдельным кластером материального человеческого общества, но прийти к объективному, именно объективному, а не под влиянием субъективной влюблённости в горячо любимого себя, понимаю беспрецедентности и потому уникальности своего существования в этом мире. Человек должен понять, что появился на свет осознанно, а значит и с определённой целью, которая должна сделаться лейтмотивом его земного пока ещё пути. Важно, чтобы это решение было как можно более независимым, а не почерпнутым откуда-либо, равно как и наоборот протестным. То есть, к примеру, лучше осознать себя более, чем просто организмом не потому, что на склоне лет ты дерьмо, а за плечами у тебя бесцветная жизнь, но вследствие того, что, имея доступным многое, ты, тем не менее, выбираешь особый, неизменно более тернистый путь.
Вторая стадия весьма закономерна и это открытие — той цели, ради которой появился на свет. Методологию описать сложно, так как и для себя до конца не понял — рождается ли это внутри как будущий толчок к раскрытию сознания или приходит откуда-то извне, ведь даже мой собственный, почти идеально укладывающийся в эту теорию случай неоднозначен: ни я сам, ни тем более кто-либо другой не в состоянии со стопроцентной вероятностью ответить на вопрос — как и где оно появилось. Однако то, что спутать подобное открытие с простым, даже сильным увлечением невозможно — это очевидно. Косвенный признак есть отсутствие среди известных апробированных современностью мотиваций, заставляющих человеческий объект двигаться в выбранном направлении.
Третья и наиболее сложная стадия — это вера, и речь идёт уж точно не об унылой приверженности муллам или попам. В то, что ты на единственно правильном пути. Вопреки обстоятельствам, разочарованию, неудаче или даже полному несомненному провалу, так сказать, всей операции. Для большей характерности описания пика этого чувства возьмём Христа, распятого на кресте. Ещё недавно дух в пустыне уговаривал его пойти проторенной дорогой, предлагал многочисленные проверенные варианты, гарантировал успех, но вместо этого он остался верен себе и теперь висит поруганный на соединённых вместе деревянных палках, служащих для экзекуции всяческого безродного нищего сброда. Солдаты внизу, смеясь, разыгрывают в кости его обноски, ученики из трусости или искренне от него отвернулись, в полном одиночестве, лишившись последней надежды, он тем не менее обращается к палящим неукротимым солнцем небесам, в которых подразумевает бога. И вот, когда он, несмотря ни на что, скажет: «Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят», это и будет момент веры, после которого человек раскрывается в сознание, то есть вселенную, которая, соприкасаясь с остальными, определяет дальнейшее развитие. Секунду назад не было ни нового бога, ни его сына, ни величайшей религии, а был лишь помешанный дурачок, из предосторожности умерщвлённый посредством самого вонючего помойного ведра своего времени, но когда момент раскрытия пройден, это становится объективной реальностью. По сути, речь идёт о превращении разума в вечность. Есть множество и менее ярких примеров, вроде литературного — как Кириллов у Достоевского, считавший необходимым побороть всякий, даже отдалённый страх перед смертью через посредство осознанного суицида, но, на мой взгляд, ошибочно оценивать масштаб пройденного степенью воздействия на привычный нам мир, поскольку то, что видим мы, ограничено, во-первых, трёхмерностью охвата краткой земной жизни, а во-вторых, зависимостью восприятия, ведь пока что все мы — не более чем движимые чужим сознанием точки.
— Если я верно тебя понял, обязательным условием раскрытия вселенной сознания является смерть.
— Теоретически нет, поскольку момент веры требует пикового напряжения, а смерть не обязательно является таковым. Иисус боялся оказаться всего лишь распятым преступником, а Кириллов в последнее мгновения испугаться пули, но так вышло, что и тому, и другому потребовалось слишком близко подойти к физическому концу, чтобы пройти момент веры. Если бы пистолет самоубийцы дал подряд несколько осечек, а дисциплинированные римские солдаты вдруг побросали оружие и, сняв с креста осуждённого на казнь, бросились бы ему в ноги, всё обошлось бы без этого, а эффект в обоих случаях, возможно, был бы не меньший. Повторюсь, мы знаем лишь наиболее яркие, с нашей точки зрения, примеры, но это лишь зависимость восприятия, отягощённого ограниченным набором средств на данном уровне сущего.
— Я, Андрюх, поехал к ****ям, — после долгого молчания едва слышно проговорил Николай и, не попрощавшись, вышел. Андрей посмотрел ему вслед, медленно, будто обессилевший старик, поставил на электрическую плитку чайник, вдруг стал пятиться задом, споткнувшись, упал, но продолжал что есть силы ползти, покуда не упёрся в стену. «Не здесь, не сейчас», — повторяя словно мантру, он забился в угол, натянул на себя одеяло, поджал ноги и, опасливо озираясь, время от времени выглядывал из странноватого укрытия, чтобы затем тут же, будто испугавшись, нырнуть с головой обратно в спасительную темноту. Ткань источала привычный запах слежавшейся пыли, но усиленный недостатком кислорода, тот почему-то дарил ощущение спокойствия и уюта, следуя той вполне очевидной логике, что раз здесь так отвратительно пахнет, значит, по крайней мере, должно быть безопасно. «И чтобы барышни чепчики бросали, — шептал он. — Или девочки подросткового возраста — трусы. Правильно, на хера порожняком-то крест таскать, тут не Голгофа — двадцать первый век».
Глядя на двух ласкавших друг друга девушек, Николай чувствовал, как похоть уходит. Покидает его, вытесняется чем-то настолько более сильным, что даже первейший из человеческих инстинктов оказывался не в состоянии этому противостоять. С каждым тактом музыки, вдохом, поворотом головы внутри него будто прорастал бамбук, пронзая насквозь податливую плоть, легко превращая гордого сознанием собственной исключительности мужчину в подобие канапе, где тот играл роль креветки, умело нанизанной на острие зубочистки. «У человека на самом деле нет воли, — вспомнил он очередную казавшуюся тогда ахинеей мудрость из уст Андрея. — Как и не бывает у него неправильных поступков, ибо всякое решение есть единственно верное в данный конкретный момент. Ты можешь пожалеть о сделанном завтра, спустя десять минут или даже лет, но непосредственно в момент события другого выхода у тебя нет. Точнее — есть, но это будешь уже не ты», — какая такая глубина подразумевалась у сей традиционно претенциозной истины, осталось за кадром, поскольку в тот вечер их милую беседу прервал ставший уже регулярным визит обновлённых пропойц к мудрому пастырю, но фатализмом автор явно не страдал. Теперь всё стало понятнее: ничего сложного, привычно следуя естественным законам мироздания, одна сила лишь вытесняет другую. Система работает одинаково как в природе, так и в голове отдельного её представителя. Не то чтобы ему сделалось как-то существенно легче от этого сознания, но некоторая ясность всё-таки радовала. Оставалось только принять или отвергнуть новую мысль, и Николай тешил себя иллюзией того, что всё ещё может сделать выбор сам. Андрей был прав, на удивление противно ощущать себя покладистым хранилищем чего бы то ни было извне, но в его случае переживать об этом всерьёз не стоило — источник заболевания был давно и успешно диагностирован, так что опухоль оказывалась исключительно операбельной.
Он был всё-таки сибарит, а умеющий радоваться жизни должен уметь и отбирать её при случае у других: в виде девичьей молодости, служащей доступной потехой стареющему гедонисту, или буквально, если невинное увлечение вдруг зашло слишком далеко. На этот счёт имелся один проверенный временем контакт, готовый за весьма приемлемую сумму избавить мир от новой чумы, совершив известную операцию «минус один». Конечно, Николай был уверен, что никогда не станет делать ничего подобного, даже и думать не хотел об этом всерьёз, разве что слегка развлекаясь теорией применения отечественной действительности к любой, хотя бы и тысячу раз божественной, практике. Но всё же от сознания жуткого факта становилось как-то спокойнее. Окунаться с головой куда-либо — предприятие рискованное, кто знает, что может встретиться в пучине с виду безобидного водоёма, лучше подстраховаться заранее. Стоило бы корить себя за неискренность, и он пытался было это делать, но как-то не клеилось, всегда находились многочисленные оправдания любому поведению, отсылавшие к разительной объективности фактов, богатому опыту и просто мерам разумной предосторожности. «Я, наверное, так и сдохну неисправимым говном», — говорил он себе в минуты слабости, но относительно дней, недель и лет комфортабельного спокойствия эти недолгие вспышки явно не тянули на внушительный аргумент. «Сколько эмоций скрыто в одном-единственном бренном теле, куске мяса, возомнившем себя небесным творением, так и хочется плюнуть в лицо тому, кто выдумал столь неразумное существо — жалко только, что духу вряд ли достанет», — привычно бравируя низостью вверенной натуры, размышлял он на любимую последнее время тему самоубийства. Не в качестве бессильного ответа на жизненные неурядицы, не акт отчаяния, но спокойное неприятие пресной действительности, казалось ему признаком некоей высшей доблести, когда обрываешь нить просто так, от скуки, холёной рукой направляя в висок ствол приобретённого по случаю револьвера. «Так надёжнее», — гордо добавлял воображаемый герой яркой фантазии, подразумевая, что пуля в обойме не исключает осечки, а здесь желаемый результат гарантирован. Прохладная сталь — отчего-то и на берегу тёплого моря она всегда представлялась ему таковой, нежно, будто поцелуй любимой прикасается к слегка подрагивающей в экстазе неизбежности коже, последним ленивым взглядом окидываем живописные окрестности, делаем музыку погромче и... Здесь фантазия разыгрывалась не на шутку. В возможность, так сказать, прекращения сознания верить не хотелось, приятнее было размышлять на тему перехода в другое измерение или на новый уровень, здесь он с Андреем предпочитал соглашаться — всё-таки легче бредить о начале чего-то маняще неизведанного, нежели представлять, как похмельные работяги закапывают в землю гниющие останки, матеря про себя ранние морозы и каменно твёрдую почву. Вообще ему никогда всерьёз не верилось, что он может, как буквально сам выражался, «навсегда умереть», слишком уж невосполнимая потеря для вселенной: она, сердечная, вряд ли в состоянии окажется такое пережить. А в целом всё как-то быстро и окончательно надоело. Пресыщенность, отказываясь радоваться многократно испытанным удовольствиям, в то же время боялась и представить то неизбежное мгновение, когда хотя бы одно из них, пусть даже незначительное, перейдёт в разряд недоступных. Его мечтой сделалось набраться смелости закончить всё прежде, чем убожество натуры перестанут скрывать относительный достаток, в меру привлекательная внешность и претензия на звание эрудита.
И вот теперь Андрей. Жалкая попытка отчаявшегося дать себе ненужную, вредную надежду на то, что не всё ещё кончено. Как будто ему что-то ещё было нужно. И тем не менее он вцепился за неё со страстью утопающего, грозя утянуть под воду и себя, и того идиота, что взялся было ему помогать. Но было здесь и куда более важное: искренне подчас завидуя спасительному помешательству, он всё ещё отказывался в него верить. Оно казалось ему игрой, затянувшимся, привлекающим всё новых участников соревнованием в бессмысленность, где процесс, надо признать, был ценнее и, что не менее важно, приятнее результата, сколь бы блистательным тот ни оказался. «Эни бени раба», — и палец ведущего указывает на очередного выбывающего, прямиком вслед за незабвенным Толиком покидающего милое собрание. Ему дозволительно теперь с высоты наблюдать, но запрещено участвовать. Всем, конечно, жалко, но нерушимость правил гарантирует забаве увлекательность, а потому, хотя и пустив, на прощание, слезу искреннего сочувствия, но с неудачником прощаются. Тем более что на смену ему вскоре придёт свежая кровь: новые заблудшие души, истерзанные старым разочарованием. «Но ведь это всё не всерьёз, папа?» — тянуло полюбопытствовать так же, как некогда спросил он отца, в семилетнем возрасте нарвавшись на историю государства российского от решений пятнадцатого съезда и до разоблачения культа личности. Как-то ему совсем не верилось в ужасы голодомора, коллективизации и последовательного истребления лучшей, думающей части нации, но родитель, слабо представлявший себе, как отвечать на иные, кроме «откуда я взялся», вопросы, лишь, пожав худыми плечами, вздохнул: «Было, сынок, но ведь это уже история». Нет, батя, это не история, это настоящее и будущее нашего народа, его боль и его гордость, его сущность и точка отсчёта. И сбрасывать такое со счетов, значит плодить заново беснующихся социалистов новой формации, кровожадных мессий и прочих задавленных жизнью спасителей, бросать им на растерзание целую страну, трусливо со стороны наблюдая, как далеко может зайти агония вседозволенности. Таких вот милых улыбающихся Андрюш меньше всего нам здесь надо; Пётр был прав, тогда, в начале, пока не хлебнул и сам целительной отравы, превратившись в сомневающееся, пассивное, но всё же поддерживающее большинство. Неужто и вправду ему предназначено избавить мир от нового фанатика, загнать его в ту глубоко нематериальную область, что так яростно проповедует малолетний святоша. Раз кого-то так сильно туда влечёт, так отчего не подсобить малость страждущему, подарив ему билет весом в девять граммов: прямой рейс и бизнес-класс, пожалуйте, грешно отказываться от подобного щедрого предложения. «Вот тут-то мы тебя и проверим», — глаза его алчно заблестели жаждой немедленного, сиюминутного действия.
Так потомственный интеллигент пошёл по пути типичного братка, почитая себя в традиционном национальном праве творить всё, что угодно, дабы разрешить надоевшие сомнения. А коли уж наш человек почёл себя правым, то ему и несущийся локомотив не указ: выедет навстречу и станет отчаянно сигналить машинисту, чтобы уступил — детали в виде грубой прямоты железнодорожной колеи взбунтовавшийся дух не волнуют, хай там в кабине голову ломают, как им его объехать. Стоило только пожалеть, что не приобрёл в своё время у Володи автомат или хотя бы ПМ, вот бы действительно пригодилось, как тот сказал, «в хозяйстве» — в дальновидности и проницательности матёрому бандиту не откажешь. Имелся, конечно, соблазнительный вариант передать экзекуцию в руки профессионала, но отчего-то вдруг захотелось хоть раз, но сделать что-нибудь самому; десять раз ошибиться, а совершить-таки достойный мужчины поступок. «Убийство, если чё», — подсказал внутренний голос, но сочувствия в этот раз не нашёл. Покупка оружия, неофициального то есть, опасна лишь возможностью оставить след, о чём в данном случае вряд ли стоило переживать: кто станет всерьёз расследовать дело об убийстве всем опостылевшего лжепророка, у которого, по трезвому разумению, за долгое время агитации накопилось достаточно врагов.
Стоило признать, что всякое серьёзное дело всегда приятно воодушевляло Николая, возбуждало в нем жажду практически творить, то есть добиваться наилучшего результата в существующих условиях. И хотя это по большей части касалось бизнеса, нередко и иные субъекты, чаще обладавшие соблазнительной внешностью, попадали в сферу интересов способного управленца. С последним трудно было поспорить, ибо он, безусловно, обладал наиболее ценным качеством всякого руководителя: был неимоверно ленив, но ленив конструктивно. То есть не отлынивал от работы, но делал так, чтобы она сама обходила его стороной, ложась на плечи сначала коллег, затем подчинённых собственной фирмы. Николай уважал труд, не считая его уделом недалёких, но лично для себя нашёл удобный компромисс: основав и развив детище рук своих, исправно платившее зарплату n-ному числу людей, закономерно почёл на том свою общечеловеческую функцию выполненной, предпочитая в дальнейшем заслуженно почивать на лаврах. Иногда, впрочем, случались неожиданности, когда ему самому приходилось вновь ненадолго вставать у руля компании, и тогда он стряхивал привычную дремоту, развивая неимоверно бурную деятельность. Тогда наконец-то уходили на задний план и многочисленные привычки, уступая место шестичасовому сну, ежедневному безумному марафону всевозможных решений и действий, и на авансцену выходил обновлённый, совсем, как подчас казалось, незнакомый стойкий боец, готовый при необходимости броситься хоть на амбразуру — лишь бы поскорее снова не работать. Потому что жизненным кредо его оставалась всё-таки праздность, ради неё он творил на переговорах чудеса, охмурял клиентов, стремительно устанавливал контакты с чиновниками и вообще, почитай, что блистал, лишая, таким образом, себя возможности сколько-нибудь длительного бодрствования: не проходило и двух месяцев, как обновлённая контора вновь гордо парила на высоте уверенной прибыльности. И хотя сейчас речь шла о проекте иного свойства, за исполнение такового Николай взялся основательно.
Приятной новизной радовала необходимость всё, до мельчайших деталей, продумывать и делать самому — найти рабочий «незамазанный» ствол супервайзеру особо не делегируешь. Затем общее ощущение подготовки и планирования серьёзного преступления, где более всего щекотала нервы абсолютная невозможность и мельчайшей ошибки — есть где разгуляться непризнанному гению системного подхода. Он, конечно, опасался в силу отсутствия опыта сделать что-то не так, но сугубо художественных, богато описанных соответствующей литературой страхов, то есть боязни лишить кого-то жизни, ясное дело, не испытывал — не тщедушный девятнадцатый век на дворе, чтобы пугаться эдакой ерунды. Нажимать на курок предстояло резко, без прощальных речей и ненужных слёз, операция планировалась как тщательно продуманное и хорошо подготовленное предприятие, в котором не было места эмоциям и, тем более, сомнениям. По прошествии нескольких дней, проведённых наедине с новой мыслью, Николай в результате всё-таки признался себе, что никакая жажда спасения невинных душ им не движет, равно как и чувство самосохранения. Он мог запросто перестать навещать сельского друга и никто, в этом сомневаться не приходилось, не стал бы докучать ему звонками или расспросами. Тут было что-то совсем другое, неожиданно проснувшаяся жажда некоего свершения. И уж только в самом дальнем углу сознания, на едва доступной антресоли, за тремя замками, лежала окончательная истина — ему нравилось это чувство предельной концентрации и давно забытой бодрости, что последний раз гостили в его теле лет, эдак, десять назад, когда, движимый неясным порывом, молодой успешный карьерист вдруг очертя голову бросился в пучину отечественного предпринимательства. Так уж вышло, что у него не оказалось приличных врагов: конкуренты нервы не портили, обманутые мужья — по причине очевидного предпочтения цветущей юности, на горизонте отсутствовали, соперники в амурных делах также. Привычка к лени и комфорту заставляла его обходить любые острые углы, и в целом неконфликтная в меру широкая натура сосуществовала с остальными участниками представления вполне гармонично. Немногочисленные знакомые, к примеру, терпеть не могли приезжих и «чёрных», мотоциклистов на дорогах и политиков в телевизоре, дурацкий климат и столичную загазованность, продажных баб и недостаточно продажных, оборзевших нуворишей, ментов, сотрудников ЖЭКа, бомбил, охранников и многочисленное быдло. А Николай, выслушивая бесконечный список, только недоумённо пожимал плечами. Ему казалось странным испытывать хоть какие-то чувства к тем, кто либо находится существенно ниже на социальной лестнице, либо наоборот — сидит уж больно высоко, так что потрогать можно лишь божественный лик на мониторе. Иными словами, то, что не касалось его непосредственно, разумно отсутствовало в списке раздражителей. В его случае размах, точнее сказать — замах, оказывался куда более существенным. В перечне отпетых недругов значились стремительно бегущее время и, соответственно, пространство вселенной, упорно отказывающееся сделать давно назревшее исключение из глупого правила, Создатель, или кто бы там ни был, отчего-то не наделивший его внешностью Аполлона, что существенно упростило бы весьма хлопотливый процесс бесконечных ухаживаний, и, в заключение, собственное эго, беспробудно дремлющее чёрт знает где, вместо того чтобы сподвигнуть хозяина к чему-то великому и, по возможности, не слишком обременительному. К несчастью, ни один из вышеуказанных пунктов невозможно было, превратив в мишень, решительно вычеркнуть из реестра — всё, как назло, выходило какое-то неодушевлённо-метафизическое и откровенно недосягаемое.
Безусловно, Анрюшку было немного даже и жаль. Парень, в общем-то, незлой, скорее оступившийся, исправно развлекавший настырного гостя долгими вечерами под мерный, будто только с открытки, треск поленьев в русской печке, но приходилось думать и о себе. «Хотя вот же, Толика довёл до такого», — в версию самоубийства он никогда не верил, но в изменившихся обстоятельствах предпочёл раздуть в себе пламя справедливого гнева, ведь, хотя и с натяжкой, но всё-таки тянуло на убийство, опасный прецедент — как знать, сколько там ещё будет несчастных следующих, да и «око за око, зуб за зуб», ничего не поделаешь. Опять же, кому не захочется обагрить в виде полезного опыта руки кровью, он хорошо помнил, с какой плохо скрываемой гордостью вещал один бывший коллега о том, как в армии, во время нападения на пост, хотя и случайно, но разнёс-таки череп незадачливому грабителю. Исполнение задуманного, помимо прочего, обещало массу новых впечатлений, бессонных ночей и, кто знает, мук очнувшейся совести, а там, глядишь, и самому можно будет записаться в отшельники. Здесь нарушение привычного режима его не пугало, ибо главное, то есть стабильный доход и соответствующий образ жизни, никак не затрагивало. Тюрьма — единственное, что могло бы остановить возмездие, на серьёзный противовес не тянула: опасность наследить была минимальной, да и, на крайний случай, всегда имелся заветный номер товарища «с Генки», что за разумную мзду готов был перевести подозреваемого обратно в разряд свидетелей. «Безнаказанность как фактор мотивации», — давняя страсть всему давать определения, и Николай отправился добывать оружие.
Как и всё в России, при наличии денег и сноровки особого труда это не составило. Всем нужно было как-то выживать среди безжалостной фауны капиталистических джунглей, и работяги тульских оружейных заводов не были исключением. Особенно никто и не стеснялся, третий по счёту подозрительного вида делец на городском базаре отвёл его в сторону и, попросив небольшую предоплату, сказал приехать за покупкой вечером. Новенький, в масле, с прилагавшейся в качестве, по-видимому, бонуса, полной обоймой, Макаров ложился в холёную руку будто влитой, снова вызывая ненужные в тот момент размышления на тему досрочного завершения жизненного пути. Маленький, удобный и смертоносный, прекрасный довесок к набору отечественного джентльмена, взращенного безжалостным цинизмом могучей идеи всеобщего равенства, на поверку оказавшейся нежизнеспособной кровавой фантазией одной весьма инициативной ОПГ, приятно оттягивая внутренний карман пиджака, добавлял образу Николая желанный налёт фатальности. Уже не стесняясь, он любовался собой, решительным и смелым мужчиной, не побоявшимся делом, а не привычной кухонной болтовней, доказать себе, что способен ещё на очень многое. Не исключено, что, повернись всё по-иному, новоявленный стрелок и выбрал бы себе занятие поприличнее, но такового не нашлось, и приходилось довольствоваться тем, что подкинуло не больно-таки щедрое провидение.
Дальше последовали уже сугубо технические детали: нужно было выбрать момент и озадачиться алиби. С последним трудностей не ожидалось, его припаркованная машина была хорошо видна соседям, а выйти на оживлённую улицу можно было через примыкавший, в лучших традициях русского vip, глухой неосвещённый переулок, где строжайше не рекомендовалось показываться с наступлением темноты, что таким образом гарантировало его от возможности случайной встречи с кем-либо из окрестных уважаемых жителей. В его распоряжении, к тому же, оказывался почти безграничный запас времени, так что при необходимости акцию всегда можно было перенести или даже свернуть. Разумным казалось, поймав случайную машину, добраться до исходной точки, расположенной в пяти минутах езды от дома Андрея, откуда уже по параллельной, давно заброшенной просёлочной дороге спокойно дойти пешком. Выстрел из пистолета внутри толстых деревянных стен отдельно стоящего дома вряд ли мог привлечь чьё-либо внимание, особенно глухой морозной ночью буднего дня, когда уставшее население, традиционно приняв на грудь для пущей красочности сновидений, повсеместно завалится спать. Возвращение на трассу, где можно было, не привлекая внимания, поймать очередную попутку, казалось наиболее сложным этапом, поскольку требовалось прогуляться неполные десять километров, по возможности, не попавшись на глаза водителям проезжающих машин, которые, хотя и редко, но всё же навещали богом забытую глушь. Как всегда, малозначительные на первый взгляд детали весьма нетривиальной операции при тщательном обдумывании порой ставили опытного стратега в тупик. Например, как изволите отмахать два часа незамеченным по петляющей дороге, где каждую секунду из-за поворота может на полном ходу выскочить какой-нибудь припозднившийся радушный селянин, который, пожалуй, ещё и не преминет, остановившись, поинтересоваться, подбросить ли одинокого путника. Оставалось, напрягая слух, бросаться в кусты, а то и прыгать в кювет всякий раз, когда вдалеке заслышится шум приближающегося авто. Перспектива однозначно не из приятных, но альтернативы ей не виделось. Или что предпринять, если «на задах» деревни встретится знакомый подгулявший забулдыга, что ходили к Андрею во множестве, и, чего доброго, ещё и узнает лицо знакомого олигарха, отчего-то чешущего пешкодралом и одетого в потрёпанный дешёвый куртец.
Безусловно, всегда имелся вариант, свернуть операцию и забыть к чёртовой матери об опасной затее, но это попахивало уже совершенным пораженчеством, грозившим добавить к переживаниям взрослеющего ловеласа ещё и парочку хороших комплексов — неполноценности и иже с ней, что в планы мстителя никак не входило. Родина, однако, весьма дальновидно подарила своим верным сынам одну универсальную формулу, безапелляционный ответ на все сомнения и железный аргумент в любом, самом яростном споре с очевидностью доводов, прямой и несгибаемый, способный пробить всё, что угодно до линии Маннергейма включительно, извечный, наш, любимый, русский — авось.
Дабы не привлекать излишнего внимания долгим отсутствием, предшествующим трагедии, Николай решил заглянуть напоследок в гости к приговорённому философу.
Весьма тонкое изящество было скрыто в том, чтобы, пожимая руку Андрею, представлять её окоченевшей безжизненной конечностью; плохо скрываемое превосходство высшего существа — мило беседовать с заведомо обречённым на смерть почти что другом. Он чувствовал себя подлой, бессовестной мразью и, удивительно, но ему это даже нравилось. Николай готов был на любую роль, лишь бы забросить подальше надоевший образ скучающего флегматика, верой и правдой служивший ему целое десятилетие. Чувствуя себя удачливым охотником-котом, лениво развлекающимся игрой с назначенной в ужин мышью, он, будто шутя загоняя жертву в угол, наддавал ей мощной лапой, чтобы непременно догнать и снова плотоядно улыбнуться испуганному подвластному зверьку.
— Что нового на просторах вселенной? — задал он привычно шутливый вопрос.
— Как всегда — ровным счётом ничего, — вяло реагировал Андрей, выглядевший непривычно устало. Видимо, изматывающий спортивный режим давал закономерные плоды. Нельзя же издеваться над собой бесконечно, даже и юношескому максимализму со временем приходится смириться с некоторыми вещами.
— Странный у тебя вид. Зелёный весь, как будто отравился чем-то.
— Плохо спал, — как назло в этот последний вечер он явно не собирался быть разговорчивым. Но уходить просто так не хотелось, и Николай решил непременно расшевелить собеседника, когда, будто услышав его призыв, в традиционно открытую дверь вошли, весело болтая, Пётр и Володя. С виду они походили на влюблённую парочку, только что за руку не держались — такая радость была написана на их лицах. Парадоксально, но общество друг друга им явно нравилось. Первый тянулся к понятной грубой силе, умеющей отдаваться порыву целиком, не зацикливаясь на мелочах, — извечный бич всякой образованности, второму импонировало внимание авторитетного знахаря, к тому же взявшегося, естественно, безвозмездно, исправить начавшую серьёзно шалить исстрадавшуюся печень. Эта бессознательная малопонятная тяга ко злу встречалась Николаю и раньше, но здесь обрела чересчур уродливые формы. Презрительно-надменный Петюня, на всех смотревший исключительно свысока, почти открыто лебезил перед отставным бандитом, подобострастно шутил и вообще вёл себя как провинциальная девочка-тинейджер в присутствии столичной знаменитости. Трудно сказать, замечал ли это объект ухаживаний, но, видимо, всё-таки замечал, потому как держал себя чуточку покровительственно и даже с уважаемым спонсором поздоровался эдак походя, между делом, будто и впрямь были у него занятия посерьёзнее расшаркивания с каждым встречным и поперечным. Оставалось лишь пожалеть, что, по случаю запланированной неожиданной кончины негласного лидера, вряд ли удастся насладиться зрелищем дальнейшего развития их «отношений».
— Давно мы все не собирались, — Пётр демонстративно включил в список «всех» и своего нового кумира. — Сварганю-ка я нам всем чайку, тем более что захватил из дома по случаю новый сбор.
— Опять будешь нас дрянью своей поить, — очнулся хозяин. — Зверобой, полынь, тысячелистник. И ведь какой-то дурак у тебя эту бодягу ещё и покупает.
—- Я бы сказал, таковых неразумных запросто наберётся уже не один десяток.
— Как яиц, да, — Андрей огрызнулся с непривычной агрессивностью. Обычная его манера говорить исключала общение и на полтона выше тихой размеренной беседы, сколь бы важным ни казался предмет. — Ты ведь так людей считаешь в долбанном своём инкубаторе.
— Не понял, если честно, — почти искренне ответил Пётр.
— Всё ты понял. Чем ты лучше нашего манерного сволочуги-куратора, для тебя ведь тоже человек — строительный материал, не больше. Поиграешься и бросишь, себя ты развлекаешь, а не кого-то лечишь. Что ухмыляешься, — бросил он Володе, — думаешь, что сам лучше. Нехорошо себя обманывать, неэтично, я бы даже сказал. Тебе вот сейчас подавай рискнуть жизнью или даже бросить её на какой-нибудь подходящего вида алтарь: не вставая с дивана, чтобы и пяти шагов не нужно было сделать, тогда ты, пожалуй, и согласишься. Причина дело второстепенное: было бы просто, а там хоть за Сталина или за отечество, да хоть за хрен с постным маслом. Ищи себе в другом месте подвигов, Илья Муромец херов. Я для всех вас, по сути, лишь точка отсчёта. Мерило. Французский эталон метра и гринвичский меридиан в одном удобно доступном лице. На мне вы ставите эксперименты с собственным достоинством, при мне меряетесь с самими собой масштабами личности, мной прощупываете дно своего падения. Инструмент — вот необходимый максимум моего я. И достаточный. Больше ничего ведь не требуется, вы всё так же копаетесь в себе: запустив пальцы в гнильё, надеетесь отыскать ростки новой жизни. Дудки, нет её. И надежды я вам не дам. Её заслужить нужно. Что за бестолочь собралась вокруг, поймите уже: тут речь не о боге, но о вере. Совершенно разные вещи, — упав лицом на стол, Андрей ещё что-то долго бессвязно шептал, пока, наконец, совершенно не отключился. Он был мертвецки пьян.
— Во дела, — развеселился назначенный в богатыри. — Наш-то, глядите, накидался совсем. Попили чайку, ё-мое. Пошли что ли тогда к тебе, заодно и баньку затопим.
— Ты с нами? — поспешил согласиться Пётр.
— Нет, останусь здесь, — ответил Николай. — Как бы не натворил чего, он ведь сколько уже не пил, — ему не хотелось дальше наблюдать противоестественную идиллию, да и пришёл он всё-таки некоторым образом попрощаться с Андреем, а не слушать, как обмениваются слащавыми комплиментами двое не слишком симпатичных ему людей. Опять же, интересно было узнать по какому случаю поддался соблазну убеждённый аскет.
Не прошло и часа, как тот очнулся и, поскольку выпил он немного, вполне трезвым взглядом оглядел комнату.
— Давно стал за воротник закладывать или это тоже своего рода терапия в деле исправления оступившихся Саныча и компании? На своём, так сказать, личном примере доказать, что алкоголизм возможно победить?
— Всё хотел сказать, да никак повода не находилось, — будто и не слыша вопроса заговорил он. — Может, тебе повременить с радикальными мерами, а лучше сначала оставить здесь всё ненадолго, ведь никуда же не денемся.
— Ты сейчас о чём? — вздрогнул Николай.
— Последнее время чувствую в тебе какую-то обречённость, такое ощущение, что на что-то решился. Не спеши, честное слово. Что бы ни задумал, всегда успеешь, съезди куда-нибудь, проветрись, в какие-нибудь любимые тёплые края.
— От себя всё равно не убежишь.
— А ты не бегай. Просто скажи «до свидания». Да и мне бы тоже делом заняться. Надо работать, надо создавать. А я тут с вами в доктора играю. Поезжай.
— М-да, в проницательности тебе не откажешь, — задумчиво ответил Николай. — Тогда до встречи. И не пей много, — привычно не к месту пошутил он.
Столь неожиданный компромисс его даже порадовал, ведь можно было, отложив до поры тщательно подготовленную операцию, действительно ещё раз всё обдумать, проветриться да и, к тому же, занять себя чем-нибудь. Путешествие с какой-то определённой целью — не чета бессмысленным перемещениями туриста, что подобно блохе неустанно прыгает по миру в поисках свежих впечатлений. Так, идя навстречу обстоятельствам и повинуясь инстинкту скрупулезной основательности, Николай решил ещё раз, дабы расставить над i все точки, иные уместные знаки препинания и всевозможные палочки от accent grave до circonflexe включительно, проверить себя на прочность взглядов и убеждений. Характер его был таков, что всякий вопрос бытия он предпочитал разрешать в комфортной, располагающей к широте и незамыленности взгляда обстановке. И потому хмурым декабрьским вечером, когда валившаяся с неба грязная снежная каша, превращавшаяся по мере приближения к земле в ледяной дождь, настойчиво шептала что-то уж слишком соблазнительное насчёт преимуществ безболезненного суицида — как радикального, основательного и, главное, окончательного разрешения от житейского бремени, он открыл laptop и плохо, быть может, ещё осознавая, что делает, купил в одну сторону бизнес-класс Москва-Ханой. Выбор был во многом спонтанным, так как прежде опытный путешественник неизменно приземлялся в Таиланде, который, хотя и обзывал туристической Меккой, тем не менее предпочитал остальным странам Юго-Восточной Азии как водится потому, что кроме Тая нигде и не бывал. На этот раз вместо привычной очаровательной спутницы его сопровождал в поездке лишь вышеуказанный «портативный компьютер», чей ярко выраженный яблочный профиль призывно загорался, стоило лишь приподнять немного монитор. Задача была поставлена не из простых, а потому и формат вояжа предполагался иной — пройти все соблазнительные круги азиатского ада, попутно фиксируя впечатления, чтобы в результате определиться. Он не сомневался, что абсолютное большинство судьбоносных решений и поступков, застолбивших себе место в истории великих личностей, появлялись на свет как результат похожего мозгового штурма и лишь много позже, спустя века и тысячелетия, при посредстве времени обрастали толстым слоем мудрости, святости и прочей высокопарной штукатурки. Клавиши лучшего в мире продукта, о чём свидетельствует капитализация компании, погружались в тонкое, будто девичье, тело бесшумно и плавно, отчего Николай подчас чувствовал себя пианистом: неопытным, исполняющим незамысловатую партию — но всё же лучше, чем просто похотливым бездельником.
Может быть, он и правда хотел этого. Спокойный тихий островок безмятежности, плавно удаляющаяся в море нимфа — Афродита, что, помнится, так часто оборачивалась убедиться, смотрит ли он ей вслед, да добряк рыжий пёс, настолько же верный, насколько и ленивый — ни разу за всю свою далеко не собачью жизнь не пробежавший и ста метров. Всё это было очевидно, бесспорно и потому уже прекрасно, но вряд ли смогло бы заполнить ту бесконечную, казалось, пустоту, что столь неосторожно открыл в нём его деревенский змей-искуситель. В какой момент красота или даже совершенство стали для него значить меньше полубредовых фантазий добровольного неудачника, когда и где перешёл он ту роковую черту, отделяющую исправно жующего человека от страдающего маниакальной рефлексией, как порвать ему эту порочную связь, сбросить в отстойник неудавшегося прошлого. Если только он теперь захочет это сделать. Призрачная, едва уловимая цель, о которой твердил ему Андрей, оказалась на поверку важнее любой безумной страсти, превратила жадную до удовольствий натуру сибарита в неспокойную, озадаченную вечным искательством душу, существование которой внутри себя Николай столь упорно пытался не замечать, маскируя за праздным фасадом убеждённого потребителя. Ему теперь было для чего жить, не переживая о том, успел ли урвать достаточно за прошедший день, раз месяцы и годы перестали что-либо значить. Самой большой мечтой убеждённого циника, сиречь образованного ублюдка, как он изредка в приступе пьяного самобичевания величал любимого себя, оказалась не возможность даже, но ускользающая призрачная надежда поверить. В бога или чёрта, нематериальность бытия или материальность убожества, деда мороза или отца всех народов, в берёзовое полено — высший символ мудрости из уст глашатая учения об абсолютной гармонии пустоты, вакуума, в котором единственно может упокоиться неспокойная, алчная до познания натура. В том, что Андрей был помешанный дурак, он не сомневался теперь совершенно, но чем более очевидным становился диагноз, тем сильнее отчего-то хотелось прильнуть к источнику концентрированного идиотизма, напиться вдоволь, а лучше про запас, и тогда — хоть всемирный потоп и забвение. Протест личности против власти посредственности, точнее не власти, с которой можно и нужно успешно бороться, но абсолютного главенства, будто одного химического элемента, определяющего состав вещества. Если человек на две трети состоит из воды, попробуй игнорировать проклятое H2O, но, как выяснилось, рождён он был именно для того, чтобы подвергнуть сомнению не формулу, но существование науки в целом. Причины, что по мере погружения его в вязкую, коварную массу нового восприятия сначала примиряли, а затем вызвали ненависть к Андрею, менялись, но конечная точка движения оставалась неизменной. Он мог с ним быть из простого любопытства, желания поиграть в нечуждую духовности личность, дабы развлечься новыми переживаниями или просто закончить опостылевший день, но его присутствие было неизбежно, будто угарный газ в атмосфере.
«Профессорский сынок, белая кость на службе диктатуры пролетариата, за сотню лет так ничего и не изменилось», — корил он себя временами, но в глубине души знал, что эти заигрывания с собой мало что стоят. Будто стыдливая барышня шептал Николай опытному соблазнителю: «Нет, нет» лишь затем, чтобы в следующую секунду, притворно не выдержав всё возрастающего напора, обреченно скомандовать: «Ну ладно». Ему нужно было увидеть и задокументировать это насилие, тонкий расчёт коварного врага, хотя бы и превратившегося со временем в доброго закадычного друга, иначе он не готов был принять или даже осмыслить своё добровольное помешательство. Так появился на свет дневник усталого путешественника — чрезмерно претенциозное, напыщенное повествование мелкопоместного дворянина новой формации о странствии за ускользающим счастьем.
Лаос.
В аэропорту долго куда-то едем на автобусе, так что появляется шальная мысль: «А Lao Airlines вообще летает?» К слову сказать, не удивился бы нисколько, с этих станется. Вот уж где точно беспробудные азиаты, есть на этот счёт у местных даже пословица: «Во Вьетнаме выращивают рис, в Таиланде его едят, а в Лаосе слушают, как он растёт». При виде самолета наземный транспорт кажется куда как надёжнее. Китайский репликант советского АН-24, турбовинтовой ястребок на службе национальной авиакомпании с менее чем десятком подобных бортов. Техника из Поднебесной под управлением лаосского пилота — что может быть надёжнее, и во время подъёма по трапу вспотевшие ладони иногда скользят. Выруливаем на взлётную чуть только не закладывая в поворот, водила будто заранее набирает скорость, чтобы хватило ВПП. Чуть дольше привычного разгоняясь, уверенно набираем высоту. Кто-то в салоне радостно хлопает и этому несложному в сравнении с посадкой маневру. Летим, крыльями машем. Подбздёхиваю, но отчаянно стараюсь придать лицу выражение брезгливой пресыщенности: честь державы, как-никак, ведь на борту русский я один. Жизнерадостные американцы, к слову, не переживают совершенно. Самолеты их авиакомпаний не падают, а значит, и самолеты с ними на борту автоматически перестают быть источником какой-либо опасности. Странноватая логика, но работает на ура. Южные корейцы, которых здесь отчего-то большинство, видимо, сказывается ностальгия по горам севернее пятидесятой параллели, осведомлены лучше, а потому пытаются не упустить из поля зрения хотя бы один винт. Как позже выяснилось, пилоты здесь в разы опытнее своих западных коллег — среди гор, повышенной турбулентности и плохой видимости на автопилоте не очень-то полетаешь. Чуть проваливаясь в воздушные ямы, заходим на посадку. Под нами небольшое горное плато, где расположился Луанг-Прабанг, древняя столица Лаоса.
Сели. Не припомню, чтобы и лучшей МХАТовской постановке аплодировал с таким восторгом. Хотелось даже встать, но малюсенький фюзеляж не располагает к порывам широкой отечественной души. Здание старого аэропорта по размеру немногим больше лобби хорошего отеля, пешком доходим до входа, где каждому предстоит решить — иностранец он здесь или нет, потому как стрелка «domestic» указывает прямо на улицу с противоположной стороны, так что если кто спешит, можно и срезать. Как законопослушный соотечественник иду на паспортный контроль, чтобы первый и, наверное, последний в жизни раз почувствовать себя белой костью на фоне европейцев сотоварищи. Наш президент каким-то чудом уже успел здесь побывать, а следовательно, и режим у дружественных стран теперь безвизовый, на срок до двух недель, так что, пока всякое штатовское быдло выстраивается в очередь на визу, иду прямо за штампом КПП. К несчастью, слуга народа в погонах не силён в международной политике, но после многочисленных уверений, что visa мне совершенно no, устало штампует паспорт — может, и правда, человеку видней.
Тук-тук везёт меня в отель, весь состоящий из четырнадцати бунгало, где количество обслуживающего персонала в разы превышает чисто постояльцев, но рабочая сила дешева необычайно, и на такие мелочи внимания никто не обращает. Есть даже бассейн, но вода без подогрева, что в условиях пятнадцатиградусной декабрьской ночи обеспечивает стабильно холодную температуру воды — по меркам изнеженных французов, конечно; нашему брату, что парное молоко. Селят в замечательный номер с видом на Нам-Кха, небольшой приток Меконга, и радость обладания риверсайдом слегка портит лишь визг уборщиц, кубарем слетевших с лестницы. Вернувшись с длинными палками, по завершении десятиминутного противостояния, они победоносно вывешивают убитую змею на перила балкона. Нечего сказать, многообещающе. В остальном всё в норме, разве что не рекомендуется спать с открытым окном, malaria, знаете ли — редко, но бывает. Вооружившись полезным знанием, тщательно исследую номер и обнаруживаю в ванной дыру размером с кулак в москитной сетке. В течение трёх следующих дней мои просьбы поменять её встречают улыбками понимания, но дальше этого дело не идёт. Заткнул в результате скомканной туалетной бумагой и уверен, что сие ноу-хау будет торчать там ещё целый век — Азия.
Лаос — это гротеск, превратившийся в неспешную, скучающую реальность с приставкой ЮВА. Оборванные дети лазают по помойкам дешёвого, если не сказать — копеечного «едального» ночного рынка, пока набравшийся пива отец мирно почивает в гамаке напротив нищей лачуги из ржавого кровельного железа времён войны за независимость. Данный представитель лучшей части местных родителей справедливо полагает, что отпрыски будут благодарны ему по гроб жизни уже за то, что не продал бесправных детишек в бордель. За десять тысяч кип, внушительную сумму, равняющуюся доллару с четвертью, здесь можно получить тарелку и вполне приличный шведский стол с одним подходом. Затем аккуратно разложенные яства хозяйка скатерти-самобранки, жизнерадостная бабуля за восемьдесят, подогревает на шипящей сковородке, превращая всё в однородную питательную массу в духе Гекельберри Финна, предпочитавшего хорошо замешанные, пропитавшиеся соком друг друга объедки странноватой привычке богатых к последовательной смене блюд. Какие-то опытные итальянцы, не зря же нация лучших инженеров да изобретателей, водружают на скромную посуду остроконечный треугольник из риса, тофу и лапши, чем приводят старушку в неописуемый восторг, ибо азиаты умеют ценить находчивость и смелость. То же и на рынке: умение покупателя торговаться ценится выше, чем непосредственно барыш, тем более что и вся экономика здесь существует больше в виде формы, оболочки, за которой не скрывается жажда прибыли. Потягивая из бутылки коньяк, исключительно в терапевтических целях по случаю отчаянного для здешних мест холода, вступаю в яростную битву за каждый дешёвый сувенир, попутно ловя себя на мысли, что все покупки разом не стоят и одного хорошего глотка XO. Охваченный потребительской истерией, в течение часа спускаю пятьсот тысяч, по случаю чего иду в обменный пункт менять очередной миллион, по нашему — сто евро. В глубине фанерной будки два на два метра мирно посапывает девушка, так что требуется залезть с головой в окно, прежде чем она соизволит приступить к непосредственным обязанностям. Пойманная на неудавшейся попытке надуть глупого туриста на двести тысяч очаровательно улыбается, тут же, не пытаясь хотя бы для проформы спорить или пересчитывать, докладывает недостающую сумму: мол, дело житейское. Через два часа она повесит на свой обменник замок вроде того, что в стране некогда развитого социализма водружают на почтовые ящики, и не спеша отправится пешком домой, неся за полиэтиленовые ручки маленький прозрачный пакет с наличностью, которой среднестатистическому лаосцу запросто хватило бы до конца жизни. Как может сочетаться в отдельно взятой голове извечная мечта всякого азиата не работать, возможность мгновенного пожизненного обогащения и мораль, не позволяющая ограбить, цивилизованному человеку никогда не понять.
Поужинав в ресторане с видом на Меконг и истратив на стейк с пивом очередные пятьдесят штук, раздумываю, куда податься дальше. В отеле посоветовали три лучших в городе клуба, начинаем с «крупнейшего». «Дау Фа», здоровенный ангар, уставленный выкрашенными в разные цвета бочками объёмом в баррель, которые успешно выполняют функции столов. По бокам от основного пространства две vip-зоны: те же бочки, но на полутораметровом возвышении и безо всякого face-контроля, мерилом служит лишь самооценка каждого. Оттуда призывно улыбается не больно-таки совершеннолетняя мадам. Лаоски вообще почти единственные красивые женщины во всей Азии, но тут нечто уж слишком выдающееся. Во всех смыслах, ибо первый же медленный танец и тщательный осмотр выдал тайну предприимчивого леди-боя, зато какой тонкий психолог: пусть на несколько минут, но я снова оказался в шестом классе, держал за талию свою детскую любовь и в бесконечном восторге любил мироздание. Местные фаранги, кстати, предпочитают именно мальчиков, поскольку тем можно излить мелковатую душонку, поплакаться о бессмысленно растраченной жизни и получить в результате заслуженный минет, на который по умолчанию не способна ни одна девушка. Моя, кстати, проводила меня до самого выхода и при содействии таксиста, которые хоть как-то говорят по-английски в отличие от остального населения, объяснила, что готова, или готов, отправиться непосредственно в отель «за так». Ситуация немыслимая, поскольку отдаться бесплатно здесь такой же позор, как у нас за деньги, но гетеросексуальность неумолима и, подарив даме воздушный поцелуй, удаляюсь. Неполный километр по той же дороге — и мы тормозим около «Star Pub»: новодел с претензией на элитарность, где за столиками можно сидеть, а помимо стойки звукорежиссера есть ещё и пульт, на котором по двадцать минут выступают друг за другом ди-джеи. Когда один заканчивает, звук просто обрывается, и, пока очередной творец подключает ноут, ведущая неустанно расхваливает его достоинства. Ставят готовые треки, усиленно изображая творческий процесс. Что-то по-настоящему свести, хотя лишь один раз и весьма коряво, удалось только последнему, но радость полупустого зала не знала границ.
Далее — главный пункт программы, самое дорогое, для взрослых и состоявшихся, заведение «Муан Суа». Дырявые кожаные диваны — по виду так точно старше меня, забиты до предела. Ди-джей, или кто это здесь, уютно посапывает в каморке рядом со сценой, играет что-то вопиюще местное, уважаемая публика хлопает в ладоши и старается подпевать. Но вот вдруг заиграл безусловный хит, смельчаки повскакивали с мест, выстроились в круг и принялись творить нечто среднее между хороводом и танцем маленьких утят. Прослеживается чёткая последовательность движений и чувства ритма, они ребята вообще музыкальные, и пятидесятилетние мужики зажигают танцпол: со всех сторон к ним тянутся девушки помоложе и прочие граждане из задних рядов.
К часу ночи город вымирает окончательно, за исключением жутковатого пустыря на окраине, где проходит основная after-party. Редкие местные теряются среди накачавшихся пивом фарангов, к услугам которых все развлечения — от алкоголя и наркотиков до проституции и совсем уж педофилии. Опытному соотечественнику легко уловить тут знакомый налёт криминала, но вроде бы до сих пор никого из туристов не убили. В хорошем подпитии — это чистой воды Эльдорадо, если не обращать внимание на обветшалые деревянные сараи, выстроившиеся по кругу, — зато в каждом из них ждёт своё неожиданное приключение. Даже в разврате здесь сказывается Азия. Никаких удобств, тусклый свет мерцающей, по-видимому, от генератора, единственной лампочки, алчные взгляды сутенёров и испуганные — так называемого персонала. Общение происходит исключительно при помощи калькулятора, и сияющие в полумраке цифры пугают истинным смыслом незамысловатой сделки. Попытка убедиться в хотя бы приблизительном совершеннолетии выбранной девушки натыкается на полнейшее непонимание, попутно обеспечивая пятидесятипроцентную скидку, поскольку малоинформативные потуги клиента выглядят как нежелание переплачивать. И без того невыразительная совесть окончательно заглушается железной логикой покупателя: за такую цену нужно брать, даже если вообще ничего делать не планируешь. Тем более что последнее останется по прибытии в номер лишь жалкой фантазией, потому как распластанная на постели красота не оставит равнодушным даже святого. За окном в могильной тишине слышится ленивое течение реки, спокойно взирающей на происходящее надругательство, ведь и она, и та, что вымучено стонет под тобой, обе хорошо знают ужас истинного рабства — жестокой безысходности крестьянского труда, пожизненно осуждённого на служение рисовому полю. Так что всё относительно, и жалость понемногу вытесняется удовольствием, пока окончательно не исчезает, оставив приятно возбуждающее чувство недозволенности, будто срываешь действительно запретный плод. Со временем исчезнет и оно, человеческое мастерство адаптации к чему угодно работает безотказно; «и в горе, и в радости», клятва верности, которую уж точно не удастся нарушить, а с исчезновением особой эстетики поиска и непосредственно действа улетучивается и обаяние. Ещё вчера прерывистое от страха, возбуждения и ужаса биение готового вырваться наружу сердца незаметно сменяется вялым равнодушным пульсом без признаков аритмии, краски тускнеют, восторг превращается в обыденность. Привычка и время в очередной раз побеждают.
С Лаосом прощаешься уверенно и навсегда, бредя по раскалённому асфальту взлётной полосы, удовлетворенно констатируешь, что данный этап благополучно пройден. Но Азия сильнее глупой самонадеянности европейца, она и покорённая лишь делает вид, что подчиняется, на деле манипулируя тобой столь же легко, как десять часов назад было носить на руках её очаровательных любвеобильных дочерей.
Таиланд.
Завтракая около Kaosan road в Бангкоке, наблюдаю интересную сцену. Типичная американская пара за сорок встречается со старым знакомым. Тот, на правах местного, приходит без опоздания и садится вместе с тайской двоюродной женой, девочкой чуть за двадцать, в ожидании дорогих гостей. Угловатое рукопожатие, мужчина смущённо представляет им свою пассию. Она молода и красива — даже на мой пресыщенный взгляд, а для лысеющего неудачника, готового вот-вот разменять шестой десяток, и вовсе богиня. Счастье, хотя, может, и заслуженное. Под азиатским солнцем он хоть и не помолодел, но явно встряхнулся; жаркими, неправдоподобно страстными ночами скинул лишний десяток килограммов и превратился в поджарого загорелого денди. Кстати, тайку свою, видимо, любил. Постепенно, по мере того как разговор превозмогает изначальную неловкость, он всё меньше готов сторониться её в угоду тем, кто четверть века служил для него эталоном счастья и успешности. Поймав несколько взглядов старшего друга, вдруг, с удивлением, отказываясь верить, сознаёт, что читает в них зависть: не чёрную и мстительную, но ободряюще-покровительственную, ибо партию снисхождения разыгрывает перед ним в последний раз, будто специально, для усиления контраста, давая понять товарищу, как мелко всё то, что составляло раньше основу их жизни, перед величием этого нового решительного счастья. Потому что не побоялся рискнуть, перебраться на другой конец Земли, стиснув зубы, искать, глотать даже здесь обиду и давить разочарование, чтобы в результате победить. «Давай, красавец, наслаждайся заслуженной наградой, — посылает ему примерный семьянин недвусмысленные сигналы. — Плюнь на нас, старпёров, хватай свою принцессу и спешите в отель, где она станет любить твоё недавно ещё дряблое тело, раскроет тебе свои объятия, пустит тебя внутрь прекраснейшего лона». Они поняли друг друга. Вчерашний аутсайдер коротко попрощался, попросил отдельный счёт и, небрежно кинув на стол копеечные баты за кофе, будто император Священной Римской Империи на коня, запрыгнул на мотоцикл. Сзади обвила его она, и, обдав призраков тщедушного прошлого выхлопными газами, даже не обернувшись, победитель умчался в свой новый мир.
Супруги ещё немного посидели, хорошо понимая, о чём думает каждый из них, обменялись парой фраз на тему: «Да, конечно, девочка ничего. Эдакая вторая молодость, влюблённость пожилого Ромео», вздохнули искренно и поплелись на spa в унылый пятизвёздочный отель. За неполные десять минут случилось долгожданное превращение гадкого утёнка, достойного стать лебедем за то, что вырвал у судьбы последний, призрачный, но всё-таки шанс. Тай и существует для того, чтобы всякий мужчина, независимо от возраста и груза жизненных проблем, мог в любой момент оставить обрыдлую рутину и броситься в яркий неувядающий карнавал эмоций. Иллюзорная надежда. Земля обетованная.
Малайзия.
Сотни лет английской колонизации превратили закоренелых мусульман-азиатов в опрятных вежливых европейцев. Bangsar в KL напоминает Париж в лучшие его годы, то есть до нашествия арабов на рубеже третьего тысячелетия. Понамешано столько наций, что в компании из четырёх человек, где один — негр, вторая — белая, третий — монголоид, а четвёртый — скандинав, все оказываются коренными малайцами. По этой же причине здесь симпатичные, а временами действительно красивые девушки. Ислам такой, что хочется зайти в мечеть: чистая религия, никакой идеологии и прессинга. Осуждать про себя — можно, обвинять прилюдно — никогда.
Кухня — это феерия, если, конечно, посчастливится найти ресторан для респектабельных местных. Где баранина на кости — это громадная тарелка с горой риса, на которой возвышается с килограмм свежего мяса. Остановиться, не доев всё до крошки — невозможно в принципе. Зато и одного такого блюда на завтрак вполне довольно для того, чтобы затем исследовать наперекор полуденному зною весь центр города, повздорить за право владения мусорной корзиной с макаками в парке, вернувшись в отель, два часа отзаниматься в местном спортзале и вечером покурить лучший в Юго-Восточной Азии кальян. Чувство голода снова придёт лишь на следующий день, поражая новизной, казалось бы, давно забытых ощущений.
Бали.
В каждой азиатской стране чего-то, да не хватает. В Лаосе атмосфера, но нет моря, в Тае хорошо, но трудно найти тихое спокойное место, в Камбодже дёшево, но скучно. Бали в этом смысле представляет собой красочное собрание всех возможных «но» разом. Солнечно, но в любую секунду может зарядить тропический ливень — хоть на несколько дней. Тепло, но слишком, так что даже и ночью приходится спать с кондиционером, лишая себя исключительного удовольствия дышать прохладным морским воздухом. Хорошие дороги, но значительные расстояния. Океан, но плавать получается лишь по графику приливов; изобилие морепродуктов, но всё, что ценой выше среднего, от кальмаров до крабов с лобстерами, неизменно жестоко пережаривается на гриле, то есть попросту несвежее.
Еда — вообще отдельная история. Любой азиатский торговец с лотка запросто перещеголяет хорошую московскую сеть, тут же и в «приличном» заведении жди доширак в супе, до смехотворного мелкие порции и буйство стихийного ценообразования: коли блюда в меню нет, но отзывчивый повар обещает оное, тем не менее, приготовить, стоимость будет непременно индексироваться каждое посещение. А ежели принесли не то, что заказано, то, в лучших совковых традициях, неизбежно требуется долгое, на повышенных тонах, разбирательство с оскорблённым до глубины души официантом — либо жри, что дают. Последнее, очевидно, предпочтительнее, так как замена, скорее всего, будет содержать плевки и экскременты всех жителей близлежащей деревни. Белые скатерти в дорогих ресторанах, но ленивые, часто неотзывчивые, а то и вовсе подчёркнуто снисходительные официанты — и это при том, что на потраченную за вечер сумму запросто можно пару-тройку таких в буквальном смысле купить: труд часто самый настоящий рабский, берут оптом на соседних островах или Филиппинах, везут в чём придётся, не исключая двадцатифутовых контейнеров. Бывает, что задыхаются, но экономическая целесообразность стерпит и не такое.
Многочисленная, но коррумпированная полиция, старающаяся всеми доступными способами содрать с проезжающего на всяком транспорте, что называется, «за проезд» — наличие или отсутствие правонарушения здесь роли не играет. Нагреть пытаются все, причём не в типично азиатском стиле, то есть беззлобно втюхать незадачливому фарангу что-нибудь подороже — он ведь и так сказочно богат, с него не убудет, но именно впарить. Откровенно некачественное, а то и просто опасное — если речь, к примеру, идёт о средстве передвижения. Изобилие персонала, но исключительно бестолкового; улыбчивые, но чрезвычайно шумные люди, так что и двое сидящих нос к носу местных станут, разговаривая, орать так, будто их разделяет расстояние в сотню метров, а если, не дай бог, соберётся компания из трёх-четырёх человек, пусть бы и той же обслуги в прибрежном кафе, то заглушат и шум океана.
Выгнувший в подобострастно низком поклоне спину продавец, заботливо интересующийся, чем можно помочь заблудившемуся путнику, молча отвернётся, как только уяснит, что сфера интересов ходячего кошелька лежит вне его прилавка. Любой таец, даже плохо говорящий по-английски, охотно озадачится твоей сугубо бытовой проблемой, даже если ты в десятый раз остановился спросить дорогу, а здесь твою просьбу выслушает администратор отеля, улыбнется во все тридцать два зуба, как его натаскали, и с радостным воодушевлением сообщит, что градусника у них нет. Характерный вид постояльца с температурой под сорок ему абсолютно безразличен. Здесь вообще всё делается бездумно. В некотором смысле интересный опыт, ассортимент всего, что есть плохого на пространстве целой части света — в одном месте и разом. Дёшево и грустно, по десятибалльной шкале — твёрдые минус двадцать.
Но коли твоей бабе приспичило зимой ездить в тёплые края, а тебе не по карману таскать её за тридевять земель каждый год — свози её на Бали. После месяца дождей, мусора и хамства запал, скорее всего, поиссякнет.
Австралия.
«Не, а чё, в натуре», — за напускной агрессивностью еле угадывается трусливо-просящее «За что?» Вот уж действительно — «проникновенье наше по планете». В зале прилёта аэропорта Сиднея классическая ненатуральная блондинка в косметике и на каблуках усиленно строит нажравшегося пузатого спутника, попутно обольстительно улыбаясь — не мне, высоченному австралийцу с отпечатавшейся навечно детской непосредственностью на лице. Может, потому наши бабы и дают охотнее иностранцам, что ребёнку трудно в чем-либо отказать. Половина страны здесь курит, другая остервенело бегает — в основном, в парках, но не гнушается и тротуарами вдоль проезжей части. Жара, палящее солнце и льющийся градом пот спортсменов не особенно смущает: по-видимому, от обилия крокодилов в стране, граждане заразились четырёхкамерным исключительной выносливости сердцем, а потому им на него глубочайшим образом наплевать. Многие чемпионы доходят до того, что от изнеможения падают, раскинув руки в ближайшем теньке, и лежат: минуту, пять, десять — но, в конце концов, устав развлекаться видом умирающего, идём дальше. Гуляя по центральному парку, наталкиваюсь на здание Сиднейской оперы. Когда над ним не работает опытный фотограф, в анфас оно похоже на три испанских шлема времён колонизации, забытых на пригорке рассеянным искусствоведом, а посему, чтобы до глубины души поразиться смелым замыслом архитектора, необходимы ещё закат, восторженное настроение и подходящий ракурс, иначе — проще купить открытку. Далее на пути галерея Нового Южного Уэльса — интеллигентному москвичу не обойти никак, тем более что всё равно бесплатно. Толпы орущих школьников всех возрастов несколько портят впечатление, но, по счастью, строгие лошадиного вида учительницы водят их по залам современного искусства, приобщая детей к новому, современному и, безусловно, отечественному; в самом деле, не захламлять же юный мозг морально устаревшей продукцией бывших оккупантов и прочих динозавров из Старого Света. В итоге средневековую итальянскую мазню и всяких там доморощенных импрессионистов удаётся посмотреть в благоговейной тишине. А вот и Моне, за ним Ван-Гог — «Голова Крестьянина». Та, что в кепке. Больше я Сиднея не видел.
Неправдоподобно яркие, смелые мазки. Торчащие из-за ушей всколоченные грязные волосы, грубый бесформенный нос и скрытые тенью глаза — в них боли и тоски хватит на целое поколение, целую нацию, целое человечество. Он будто персонаж мультфильма, выдуманный, ненастоящий, но в то же время бесконечно живой. Этот портрет в тысячи раз сильнее оригинала, которым был, наверное, измазанный дорожной пылью усталый крестьянин, чьи мечты заканчивались там, где сытое брюхо может сколь угодно долго храпеть в просторной натопленной хижине. Но отчего-то художник ему поверил. И тогда бездумный взгляд вспыхнул мифическим жертвенным огнём, рано состарившееся лицо сделалось величественным, в грязных морщинах засветилась мудрость, а изношенная кепка оказалась прекраснее британской короны. Посредственное стало божественным.
«Искусство — это обман, — стоя у полотна, беззвучно шевелил губами Николай. — Но и вера — это обман. Сознательный, бесстыдный. Неизбежный».
Верить в человека труднее всего. Сложнее, чем плевать через плечо три раза или также трижды креститься на всякий шпиль от синагоги до католического костела, слушать облечённых властью провидцев и гадалок из телевизора. Называть себя агностиком, трусливо полемизируя с отражением в зеркале на тему первичности сознания, пугаться чёрных кошек и на всякий случай ещё и белых котов, внимать, уповать, восхищаться или даже просто дышать. Он ему никогда и не доверял, но, тем не менее, поверил в него. Заполняя пустоту дневника ставшего последним путешествия, Николай со всей тяжестью объективной очевидности понял, что у него теперь появилось что-то гораздо больше, шире, объёмнее, если бы только стушевавшиеся оси трёх измерений были в состоянии это охватить. Невидимые города и никогда не существовавшие вселенные роднили его с этим новым чувством, которое он тут же окрестил озарением. В тусклой жизни преждевременно истаскавшегося ребёнка появилась огромная, будто смердящая, бессмыслица, глупость, сродни легко диагностируемой гениальности, презрительная насмешка скучающего провидения... появилась мечта. Как это безумно, до остервенения, непередаваемо хорошо иметь нечто, за что не жалко отдать абсолютно всё. Становится легко, по-настоящему воздушно, когда, оторвавшись от последних корней, паришь: без цели, страдания и — выбора, потому что воля даётся человеку в наказание за бесчисленные грехи кого-то далёкого, чужого, но виноватого во всём. Познание — яд, но познание бога — яд спасительный.
Через два часа занервничавшая охрана вежливо попросила его уйти. Путешествие закончилось. Он нашел всё. Включая то, что даже не искал.
Одиночество как сознательный, осмысленный выбор даёт независимость, а сильной личности — и вовсе свободу. Так, по крайней мере, искренне полагал Андрей, неожиданно запершись в четырёх стенах и решительно прекратив на неопределённое время душеспасительные и прочие беседы. «Мне надо подумать», — коротко информировал он заинтересованных лиц, и, все, не исключая и поглупевшего на ниве подобострастия скептика Петра, отчего-то прониклись уважением к этой новой прихоти старшего товарища. Учителем его пока называли лишь беззаветно преданные слушатели, то есть Пашок и неизменный Саныч, остальные же предпочитали осторожничать в терминологии, боясь выглядеть глупо, если назначенный в пастыри не оправдает возложенных надежд. Страх перед общественным мнением, как некогда верно подметил сам Андрей, и есть тот грех, избавив от которого, можно заслужить бесконечную, на грани раболепствования, благодарность. Каждый боялся не получить срок, если Витин работодатель вдруг решит прикрыть лавочку, и даже гнева не озверелой, объятой священным негодованием толпы, но тыкающих пальцем алчных до скандала обывателей, от которых на земле, в отличие от большого города, никуда не скрыться. В этом смысле непосредственно пастырь находился в более выгодном положении, ибо лично ему доверяться кому-либо нужды не было. Он отчетливо сознавал: то, что он делает, никому не нужно, а ему самому вредно, но в том и полагал величие цели, что никакой цели не было. С одинаковым успехом это можно было назвать как оригинальным мировоззрением, так и начальной стадией помешательства, но если раньше философ или умалишённый хотя бы иногда задумывался на эту тему, то теперь давно забросил излишнее самокопание. Есть у человека такая стадия, когда он перестаёт размышлять, анализировать и просчитывать варианты, а просто начинает действовать. Андрей много говорил, но, в отличие от того, кому он посвящал изрядную часть своих монологов, за ним не ходили следом на удивление подкованные в мастерстве жизнеописания рыбаки, так что, исчезни он завтра, месяц спустя, вряд ли кто и вспомнил бы необычного соседа. Последнее, опять же, само по себе, его нисколько не смущало, но, чувствуя отчаянную потребность разобраться в том ворохе мыслей, что громоздились в тяжелеющей голове, он решил попытаться классифицировать их — хотя бы только для одного себя, в некое подобие трактата или эссе. Таким образом, следуя закону неизменной ироничности судьбы, и он, и его яркий антипод Николай, озадачились творчеством практически одновременно, движимые различной мотивацией, но стремившиеся к одному и тому же.
Опыт писательства ограничивался бесконечным списком задач в ноутбуке управляющего, но художественный слог, по счастью, не требовался, и, картинно хрустнув пальцами, юный Толстой уверенно принялся за дело. «If you will it, there is no dream», — сказал некто очень самоуверенный, чьи мечты, вероятно, ограничивались набитым брюхом и смазливой девкой под боком, поскольку, даже и при содействии изрядной порции допинга, столь удачно избавившей его от почти что неизбежной расправы, когда он отправил Николая в буквальном смысле пО миру, процесс с мёртвой точки не двигался. Беллетристский багаж его к тому времени был огромен, но способность читать, сколь ни прискорбно, ещё не гарантирует умение писать, а отступать Андрей не привык — единственное, оказавшиеся достойным качество, унаследованное им из прошлой жизни. И раз уже давно заброшенное ремесло вдруг косвенно напомнило о себе, он решил взять оттуда ещё немного, аккуратно, чтобы не запачкаться, выудив кончиками пальцев из зловонной кучи самовлюблённого тщеславия ещё одну универсальную истину. «Результат, — любил повторять хозяин клуба, хотя бы и подразумевая, как правило, мастерство оральных ласк очередной карьеристки-танцовщицы, сумевшей, вопреки суровой действительности бессонной ночи, восьмичасового марафона крепкого алкоголя и внушительного ассортимента тяжёлых наркотиков, вызвать у шефа запоздалую эякуляцию, — он вне конкуренции. Всегда». Что применительно к текущей ситуации означало использование любых доступных средств — было бы только дело стоящим. Из тех, кто хоть как-то подходил под определение образованного или просто достаточно эрудированного помощника, оставался только Пётр, чересчур увлекшийся выдуманной дружбой с новым кровожадным приятелем, но, хотелось верить, достаточно ещё вменяемый и отзывчивый. Поехав к нему сам, казалось глупым звать в гости после того, как несколько дней назад почти умолял всех оставить его в покое, Андрей застал авторитетного знахаря за приятными хлопотами по разгрузке многочисленного стройматериала. Дела шли неплохо, и тот решил всё-таки достроить некогда заброшенный на полдороги дом. Суетясь вокруг измотанных работяг, он раздавал многочисленные, часто противоречивые указания, с хозяйской предусмотрительностью требуя наиболее ценный груз заносить в помещение, так что несчастным таджикам приходилось втаскивать шестиметровые доски в и без того захламленный сарай, ругался и кричал, весьма успешно изображая многоопытного прораба. Рабсила предоставлена была на безвозмездных началах органами по контролю за миграцией — кто-то из тамошнего начальства, по-видимому, не так давно в здешней бане избавился от вредных привычек, дерево — использовавшей труд нелегалов лесопилкой, кровля и прочие мелочи — ближайшим рынком, часть территории которого сдавалась под вьетнамский швейный цех. В духе заявлений столичного руководства, миграционная политика успешно пронизывала все сферы жизни города, области да и страны в целом.
— Вот, строиться задумал, — встретил его радостным оживлением Пётр. — Сергей Владимирович посодействовал, — чуть только не с придыханием сообщил он так, будто речь шла не о чиновнике, а о божественном провидении. — Говорит, что я помог спасти его многострадальную, так буквально и выразился, семью.
— А ты помог?
— В некотором смысле. Он как пить бросил, сразу почувствовал вкус к жизни: поставил на службе всё на хорошую коммерческую ногу, продвинул молодую понятливую сотрудницу, девушка в порыве искренней благодарности показала ему, что рановато списывать со счетов вполне ещё бодрого мужчину, а на этом фоне и семейный очаг из источника вечного раздражения превратился в тихий оазис спокойствия и отдохновения.
— Вот эту последнюю отдушину ведь ты ему подсказал?
— Говори сразу, нахамить мне пришёл? Если так, то давай, но коротенечко, а то у меня дел непочатый край.
— Не совсем, — Андрей вдруг замялся, уж больно противным вдруг показалась эта лоснящаяся удовольствием харя. К тому же он как-то упустил тот момент, когда Пётр снова порядочно располнел, и сейчас будто видел перед собой до противного жизнерадостного купчишку, хвастающегося недавно поступившим товаром. Но снова всплыл образ повелителя стриптизёрш — шефа, и он продолжил. — Мне помощь твоя очень нужна.
— Неожиданно, — Пётр был, очевидно, польщён, — и чем же таким могу я посодействовать нашему столпу мудрости?
— Для начала тем, что перестанешь ерничать. Поможешь или нет? Ничего противозаконного, на этот счёт можешь не переживать, я ведь знаю, ты у нас тип осторожный.
— Во-первых, не считаю это недостатком, а во-вторых, почему нет. Пойдём обсудим. Если вы, -—обратился он уже к старшему из рабочих, — испортите мне хоть что-нибудь, я вас, будет нужно, продам на органы, но ущерб компенсирую. Ясно?
— Понятно, начальник, — с готовностью ответил бригадир, которому на своём веку приходилось слышать и не такое. — Всё сложим. Штакетик к штакетик, как положено.
— Ну и дебил же, — Пётр снова повернулся к Андрею, — где он здесь штакетник увидел?
— Он даёт тебе тот ответ, который ты более всего жаждешь услышать: рабская покорность плюс возможность для хозяина лишний раз почувствовать себя белым цивилизованным человеком. Уверен, что русский они все знают достаточно.
— Неплохо для городского жителя, — он уважительно пропускал Андрея вперёд. — Чаю? Травок не предлагаю, памятуя недавнюю весьма нелестную характеристику.
— Не бери в голову, просто работа не пошла. Заваривай, что считаешь нужным. Собственно, об этом и пришёл говорить: мне нужен трезвомыслящий, в некотором смысле, оппонент. Я предлагаю, ты разносишь в пух и прах. Если не получается — записываем. Тоже не без твоего содействия, с этим у меня совсем беда.
— Приятно видеть столь многообещающие потуги. Насчёт последнего не удивительно, только рекомендовал бы полегче с этим.
— То есть?
— Литература — коварная вещь. Со временем понимаешь, что важно лишь красиво записать — и совершенно безразлично, что. В этом магия слова, но здесь же его проклятие. Рано или поздно, а это неизбежно, форма станет для тебя важнее самой мысли, но так и должно быть — в этом и состоит задача, апогей, вершина — но за которой неизбежен трагический конец.
— Чувствую, обратился я по адресу.
— Угадал, спору нет, — улыбнулся Пётр. — Только учти, сам я никогда не писал. Редактировал творчество одного, на мой взгляд, талантливого, как говорят, многообещающего знакомого.
— И надежды оправдались?
— Не сказал бы. Засосала беднягу рутина: аналитические статьи, высокомерная критика, размышления на заданную тему, коротенькие эффектные рассказы. Журналистика, известное дело, убивает писателя, как бы растворяет его в себе. Так ведь намного проще: есть актуальная животрепещущая тема, конкретный момент, яростная полемика — ничего придумывать не надо, а воображение — оно как иностранный язык, без практики незаметно, потихоньку, но исчезает. Не успеешь оглянуться, и кроме как «Deux antrecotes avec un litre de Pichet» ни черта сказать уже не можешь. И вроде нужно-то всего пол-литра — мадам не пьёт, но даже эдакую мелочь не помнишь. Зато всегда удобно с горя напиться. Такая вот история.
— Чем всё закончилось?
— Собственно, почётным многоточием. Дослужился до главреда в приличной газете, неофициально контролируемой ребятами из администрации президента, оброс связями, заимел авторитет: всё как обычно, ничего, по сути, нового. Преуспевает, любит Россию, ещё бы ему её не любить, хочет получать в Сорбонне MBA. Правда, эту самую исповедь пришлось мне выслушать в его старой, доставшейся в наследство однушке, где когда-то всё и начиналось. Нахлебавшись французского коньячка, тыкал пальцем в высокий тополь за окном, с которым в те далекие времена беседовал, обсуждая структуру произведения, характеры героев. Он когда для одного этого тополя писал, тогда только по-настоящему и творил. После слёз, конечно, пошло бахвальство, совал в лицо телефон с номерами завсегдатаев новостей, потом опять разрыдался, наблевал, вызвал, гусарствуя, аж четырёх знакомых проституток и, не дождавшись, отключился. А был человек.
— Вот любопытно, у тебя случаются истории с хорошим концом?
— А хорошем конце, дорогой мой Андрей, впору только бабе мечтать. Предлагаю сразу и взяться, чего тянуть?
— Пётр легко сочетал в себе черты ничтожества и масштабной личности, как, наверное, только и бывает в жизни, а потому, несмотря на подчёркнуто снисходительное в целом отношение ко всему, что делал и говорил друг и покровитель заблудших душ сельского масштаба, участвовал охотно, постепенно увлекаясь работой наравне с автором. Как ни странно, именно он, убеждённый скептик, помог Андрею ощутить уверенность в собственных силах и перестать задумываться о мелочах. «Всякая стоящая мысль, — утверждал он, — должна быть непременно отторгнута современниками, и, лишь пройдя селекцию времени, воспринята грядущими поколениями. Если то, что ты говоришь, находит отклик в сердцах большинства, значит, ты всего только перефразировал очередную поверхностную истину из ящика. Естественно, вероятность того, что и через сто лет наше совместное — уж позволь мне побаловать себя иллюзией соавторства, творчество удостоится высокого звания туалетной бумаги, весьма, к сожалению, велика, но тут лучше смотреть на вещи проще: мы этого всё равно не узнаем. Собственно, тот же самый момент веры, о котором ты постоянно твердишь: работать без всякой надежды не то что на благодарность или признание, нет — не получить от судьбы и жалкого намёка на то, что всё было не зря. Всё как ты любишь». В другой раз, не на шутку разволновавшись, почти кричал: «Не пытайся лить воду, что за страсть к убожеству. Пойми ты, начальник конзапаса, поместившийся у Бабеля на одной странице, ярче и значительнее всех Печориных в русской литературе. Одно слово, но сильнее вечности — вот что такое совершенство».
Получив желанный импульс, дело сдвинулось с мёртвой точки, обоих не покидало ощущение, что создаётся нечто действительно особенное, хотя, безусловно, вряд ли сколько-нибудь жизнеспособное. Общество двадцать первого столетия в главном консервативнее папского Рима времён расцвета инквизиции, где каждый, от необразованного полуголодного крестьянина до безжалостного карьериста-понтифика, ещё готов был поверить, и часто желал этого. В то время как современность, отравленная непогрешимой объективностью научных знаний, привыкла смотреть на мир свысока, чуть не всерьёз полагая себя на пороге открытия тайны создания. Мы пока что действительно научились лишь одному — незаметно обходить вниманием бесчисленные тёмные пятна, делая вид, что в этом мраке нет ничего для нас интересного, особенно если под сомнение ставится константа надуманных догматов. Уже экспериментально доказав, что скорость света — далеко не предел даже и в известном пространстве, PHD, тем не менее, продолжают вдалбливать студентам знакомое e=mc2. «Вот пусть кто-нибудь объяснит мне, — возбуждённо рубил ладонью воздух Пётр, — как это: вселенная образовалась из точки. Нет, я понял, в теории — отчего бы и нет, но ведь это утверждается всерьёз, приводятся доводы, структурируются данные наблюдений телескопов и прочее. Но всё же мне, как голому математику, привыкшему отталкиваться от сугубо неприкладных, то есть не подлежащих эволюции нового знания, аксиом, не видится здесь никакого смысла по одной причине: коли есть пространство и время, значит, должно быть и нечто, где ни того, ни другого нет. Существование предмета или хотя бы понятия о нём обязательно подразумевает и вариант его отсутствия, иначе это уже не материя. А если мир нематериален, тогда какого лешего с умным видом мерить его линейкой!» Чем дальше они продвигались, тем очевиднее становилось, что трактат оказывается совместным, но Андрея это, на удивление, не задевало: человек увлекающийся не видит мелочей — безусловно, лишь до поры. Финал, однако, вышел оригинальным: когда всё было закончено, Пётр с торжественным видом запустил форматирование жесткого диска и даже подпрыгнул от возмущения, услышав:
— Ты окончательно что ли, скотина, сдурел?
— А что, ведь если бы взаправду — убить можно…
— Зарезал бы. Ни секунды бы ни думал и никогда бы не пожалел. Потому что даже попытаться отнять у человека то, что составляет его душу, и есть величайшее преступление.
— В таком случае — милости прошу. Только предупреждаю, для меня храбрость — лишь тренировка от трусости, изображать из себя невинного агнца не стану: рыпнешься — пристрелю как собаку, — Андрей, как видно, был рождён на свет исключительно с целью служить всем и каждому доступной ходячей мишенью.
— Хорошо, — попытался он влезть в шкуру фаталиста. — Классический вопрос: зачем? — где-то на подкорке записалась случайная информация о том, что и удалённые файлы с жёсткого диска при желании можно восстановить, так что ситуация казалась далека от роковой.
— Мы с тобой, среди прочего, математически доказали иллюзорность материи, так?
— Громко сказано, но предположим.
— Тогда не будем переживать: даже и не записанное, всё, порождённое нашим сознанием, никуда не делось. А коли ты сомневаешься, значит, не веришь.
— «Штакетик к штакетик» получается: круг замкнулся, а меня поймали.
— То есть?
— Это ты дебил, а не таджики твои. Мы столько над этим просидели, а за это время они дом под крышу возвели. Кстати, зачем он тебе: пространства-то, как выяснилось, нет?
— Но ведь иллюзия есть.
— Достойно. Знаешь, а мне вот не хочется тебе даже просто в морду дать.
— Презрение, никак?
— Нет. Здоровый, точнее, в моем случае, нездоровый, прагматизм. Не там, видать, я создавать взялся. Решил после себя след оставить, на всякий случай, знаешь ли. Низко, убого, недостойно и, что важнее всего, совершенно бессмысленно. Сейчас вот понял, — опустив голову, Андрей замолчал. Но вдруг, просияв, снова заговорил, яростным полушёпотом будто выстреливая фразы. — Петя-Петя-Пет-тенька. Спас ты меня, выходит, от соблазна избавил, получается. И опять как близко и с какой хитрой стороны подкралось. Или, может, наоборот, ты и есть то самое моё — не знаю, что. На премудрого змия, по правде сказать, очень машешь, порода сказывается. Но, если ты дьявол, Петь, то знай: я тебе — верю. Мне ваши эти разногласия наверху, честно признаться, по боку. Правые-левые, верхние-нижние, все на одно лицо, как китайцы. У меня своя, как бишь её, стезя.
— И ещё температура, — убрав руку со лба покорного Андрея, врио Мефистофеля глубоко вздохнул. — Третий день ведь лихорадит, чего молчал?
— Галлюцинации, — больной позволил уложить себя на диван. — Такой силы, будто и правда видения. Ты куда?
— Постарайся уснуть, я вызову знакомого врача. И чего я, спрашивается, с тобой так ношусь?
— Ты меня любишь, Петь: как раньше мужчины друг друга любили, как профессор Преображенский доктора Борменталя, как… как… - не переставая бормотать, он всё-таки задремал.
— Смотри, не окочурься только, зазноба, — усмехнулся Пётр и, аккуратно прикрыв дверь, набрал номер способного коллеги из враждебного лагеря официальной медицины.
«Температура уж больно гуляет, — констатировал после осмотра врач. — Странно, как будто организму хорошо и так: поборет кризис, и тут же снова отпустит. А в остальном банальная респираторка: неделю поваляется и встанет как новенький. Прописал бы чего, но если у тебя останется, пои его лучше мёдом да тёплым — не горячим только, чаем с лимоном. Молодой и сильный, пусть сам выкарабкивается, зачем генетику портить. Будет хуже — дашь знать, напичкать антибиотиками всегда успеем. Кстати, ты мне веники дубовые обещал».
Объект даже вынужденной заботы, следуя какой-то странной, плохо объяснимой логике, часто становится небезразличен. Возможно, мозг не радует перспектива зря потраченного времени, коли страждущий всё-таки умрёт, а потому центр принятия решений торопится сопереживать, чтобы, в том числе, запоздало придать осмысленность действиям, но так или иначе состояние больного вскоре определяет и настроение сиделки. Юные девы обожают влюбляться в кого ни попадя, лежащего на смертном одре, давая желанный простор невостребованным сочувствию и жалости, но и взрослые люди, независимо от пола, очевидно подвержены схожим порывам и, в целом, мотивации. Уход за немощным сплачивает и врагов, давая возможность почувствовать себя добрее и лучше, — особенно на фоне прочих безразличных обывателей, а уж Володя, обладавший девственно нетронутым набором из заботы и любви, ввиду отсутствия иного повода, тут же бросился на помощь умирающему, попутно рассыпаясь комплиментами в адрес спасителя — Петра. В голове его быстро сформировалась полагавшаяся случаю картина, ОРЗ превратилось чуть ли не в малярию, эскулап был спешно обвинён в непрофессионализме и халатности — на случай ухудшения самочувствия тут же назначена была соответствующая мера пресечения. И только он один был в состоянии оценить грозившую опасность, масштаб трагедии, ужас возможной утраты, преждевременной кончины, погибели, смерти и так далее — завидуя образованности нового окружения, он принялся запоздало пополнять интеллектуальный багаж и в тот период как раз осваивал «Овода» Этель-Лилиан Войнич, втайне рыдая по ночам. Как водится, процессу лечения больше мешал, не давая Андрею спать, постоянно лез с градусником и справлялся о самочувствии, пугался учащённого дыхания и неровного пульса. Засел за интернет, вследствие чего вскоре диагностировал «Лихорадку Лаоса», грозился непременно «истребить назойливый источник заражения» — и где только слов таких набрался, подразумевая заядлого путешественника Николая, спорил, иногда даже кричал, если доводы казались не услышанными, суетился и надоедал: игра в благородство явно доставляла ему удовольствие. Пётр хотел было, на правах хозяина, прервать истерию бескорыстной помощи ближнему, но, поразмыслив, рассудил, что уместно будет дать Андрею возможность хорошенько прочувствовать, каков его новый друг на самом деле. Вопреки общему мнению, он не страдал к последнему излишней симпатией, приблизив его, скорее, в качестве противовеса разрастающейся алкобратии и лёгкого раздражителя для Николая — маленькая, почти безвредная слабость, позволительная всякому.
Как и предрёк эскулап, пациент быстро встал на ноги без ненужной медикаментозной терапии, и, сдержанно поблагодарив заботливых сиделок, поспешил обратно к себе. Урок он получил достойный, и с тех пор уже не прибегал к чьей-либо помощи. «Лучше расписаться в бессилии самому, чем добиться всего при содействии кого бы то ни было», — звучал его новый постулат. Иногда, впрочем, ему казалось, что мудрый, а с этим теперь трудно было поспорить, дальновидный Пётр отправил в небытие их совместный труд именно затем, чтобы раз и навсегда отучить Андрея рассчитывать на кого-либо. По трезвому разумению это действительно выходило порядочно глупо: пытаться взять недостающее на стороне, значит, либо добавить что-то недостаточно хорошее, либо, в худшем случае, позволить собственной мысли раствориться в более глубоком знании, но только уже навязанном и чужом.
Андрей начинал понимать, что не он избрал путь затворника, но одиночество выбрало его, ибо только так и можно по-настоящему творить. Как алкающий новых впечатлений художник обречён копировать — пусть даже и саму жизнь, так и страждущий обрести истину, должен, прежде всего, перестать её искать. Подобная материя не лежит на поверхности, она нигде, но в то же время и повсюду одновременно, что столь удачно описывал один из его основополагающих принципов бытия, призванных, хотя бы и только для него лично, заменить безнадёжно устаревшие законы философии. Он догадывался, что Пётр сохранил их, вероятно, для каких-то собственных целей, но материализованные в виде текстового файла они больше не были ему нужны, сфера его интересов распространялась теперь далеко за пределы возможностей трёх измерений. Существу из плоти и крови, без сомнения, не пристало замахиваться на подобное, но кто виноват, если выбора у Андрея не осталось, и тот бросился в очередную крайность — отгородившись ото всех, днями просиживал, глядя на линию горизонта. Он не хотел ни слышать, ни видеть, ни даже просто ощущать людей рядом, все они казались ему ненужными, вредными раздражителями, отвлекающими от главного. У него, по сути, никогда не было друзей, лишь многолетние знакомые, связанные общими интересами, а значит, и порвать с тем, чего не существовало, оказывалось до приятного легко. И всё же то была первая по счёту жертва, так как переезд из города был тогда вынужденной мерой, а смерть Толика при всём желании нельзя было назвать его личной трагедией. Непередаваемо сильно тянуло увлечься прямой как стрела формулой познания через страдание и в духе ранних буддистов начать истязать голодом или хотя бы воздержанием тело, но он всё же убедил себя не поддаваться соблазну простого решения. Открытие, которое пришлось ему вскорости сделать, и удивило, и позабавило одновременно. Сложнее всего давалось именно бездействие, не праздность, одержимая развлечениями или хотя бы способами ускорить ход времени, и не фанатичная преданность какой бы то ни было идее, заставляющая по пятнадцать часов в сутки бить поклоны и читать молитвы, но именно спокойное, без сколько-нибудь видимой цели, созерцание. Тихое журчание мысли, никакого самоанализа, поисков, осмысления, лишь плавное вращение вокруг своей оси — будто невидимый обруч, гоняя по кругу сознание, почему-то отказывался остановиться. День, два, неделя, месяц, и он уже выходил на улицу только лишь ночью, таким незамысловатым приёмом защищая себя от встречи с кем-либо, холодильник опустел, и диета из воды и замоченной гречки отняла у него последнюю связь с реальностью — вкусовые рецепторы бездействовали даже в минуты сильного голода. На удивление быстро атрофировалось и либидо, без внешней подпитки в виде хотя бы образов, махнув рукой зову природы, прекратило выработку ненужного тестостерона. Андрею всё чаще казалось, что он постоянно спит, ненадолго, в полудрёме, открывая глаза, чтобы выполнить минимально необходимые для поддержания жизнедеятельности действия: стакан чая, миска каши, туалет… туалет, миска каши, стакан чая. И подбросить, время от времени, дров. Материя замкнулась на однообразном предсказуемом движении, освободив мозг для ему одному известного главного. Подолгу разговаривая с собой, беззвучно шевеля губами, он не пытался что-либо систематизировать: Андрей покорно смирился с ролью стороннего наблюдателя за ходом собственных мыслей, оставив всякую надежду найти им сугубо практическое применение.
Вернувшись на Родину, Николай обнаружил то самое разбитое корыто, о котором плакались ещё наши древние предки. Община прозревших алкоголиков готовилась мстить за поруганные надежды и отбитые в милиции почки, служба безопасности вопиюще бездействовала по причине камеры предварительного заключения, мудрый старший брат и товарищ Петюня думал лишь о том, как возвести вокруг своего неожиданно разросшегося участка двухметровый кирпичный забор, и за время их короткого разговора трижды пожаловавшись на «ненадёжные грунты», тем не менее, показательно игнорировал все попытки ненавистного «спонсора» поговорить о чём-либо менее насущном. Окончательно, видимо, потерявший чувство реальности отшельник со дня на день готовился сменить расплывчатое амплуа свидетеля на куда как более основательный статус подозреваемого и, в целом, ситуация напоминала водную гладь по завершении Ледового Побоища: тихо, умиротворенно и спокойно, вот только все потопли. То, что их совместные с уважаемым банщиком усилия могли бы оградить Андрея не то что от ареста, но и вообще от какого бы то ни было преследования, было несомненно, особенно если добавить туда же весомую протекцию конторы, всё ещё представленную неунывающим Витей. С ним Николай решил встретиться как можно быстрее, не посвящая, впрочем, никого в свои планы, по той простой причине, что посвящать оказывалось банально некого. Они уже виделись однажды, когда тот приезжал с официальным визитом по случаю радостного события передачи в ведение общины деревенского клуба, и слегка даже успели друг другу понравиться: оба представляли тот неунывающий тип мужчин, что умеют дольше и лучше других обманывать себя, убеждая своё второе, первое и все, сколько ещё ни наберется, «я», что жизнь прекрасна и нет большего счастья, чем наступление очередного дня.
Находясь в эпицентре межведомственных интриг, Виктор знал ситуацию изнутри и, движимый какими-то далеко идущими планами или, действительно, просто так, выложил всё как есть. «Главный наш давно бы сдал всю компанию мусорам, — несколько странно услышать подобное выражение из уст, казалось бы, коллеги по правоохранительному цеху. — Но тут вынужден уже пойти на принцип: те сунулись на чужую поляну по собственной инициативе, хотя и знали, что это наш кадр и он под колпаком, так что теперь, хочешь не хочешь, следует показательно отделать чересчур ретивых следаков. Иначе создастся опасный прецедент, когда любой, возомнивший себя пупом земли, может безнаказанно ставить нам палки в колёса. В этом направлении теперь и работаем. Шеф, поговаривают, ради такого случая, так решил даже повременить с долгожданной пенсией, азарт охотника, видать, проснулся. Ну и все, конечно, вслед за ним мобилизовались, как положено, в едином порыве — так ведь, и правда, чистый беспредел. Насчёт Андрюхи врать не стану, не знаю пока: вообще-то сказано отстоять, но если каким-то чудом все замирятся, то, скорее всего, сдадут от греха в канцелярию, как у нас говорят — лет на пять отдохнуть, чтобы глаза не мозолил, а там, когда вернётся, никто и не вспомнит уже. А иначе может спать спокойно. Мне, если честно, вся компания ваша нравится, и делом вы заняты стоящим, от этих попов уже и нам продыху не стало, всюду лезут со своим, млять, крестным знамением, и не закрыть их, ни припугнуть — у этих-то в Москве везде свои люди. Обнаглели совершенно, такими вещами не брезгают заниматься, что даже наша публика, уж так на что прожжённые циники, а и те за голову порой хватаются. По нынешним временам, поверь мне, лично в нашем, так сказать, субъекте федерации лучше сесть, чем в монастырь угодить: целее будешь и хоть какой-то справедливости, авось, при случае, добьёшься. Бог — это, Коля, такая крыша, что не протекает ни под каким видом. Так что вы, конечно, молодцы. Наши, кто в курсе, вас поддерживают».
— Как будто от этого этим самым «нам» хоть какой-то прок будет.
— Если команду дадут — никакого, я и не пытаюсь обнадёживать. Но при прочих равных условиях в обиду не дадим, это уж как пить дать.
— И откуда у вас только люди такие отзывчивые собрались?
— Ты подожди хамить, — миролюбиво ответил Виктор. — Я ведь тоже не вчера родился, давно работаю и кое-что понимаю. У старших, понятно, свои интересы, престиж службы — это само по себе полдела, перестанут бояться — пиши пропало. Но и у молодёжи — амбиции. Представь, ты с семнадцати лет, виляя как уж на сковородке, учишься, пробиваешься, подлизываешься и так далее по списку. Ведь ничья протекция тебя, так чтобы совершенно, от этого не избавит: хочешь жить — умей вертеться. Но, как ни вертись, а всё ж таки речь идёт о наиболее могущественной организации в государстве, которое выходцами из этой же конторы и управляется. И молодняк искренне полагает, что уж там-то, наверху, никому точно кланяться не придётся, равно как и прочими влияниями меряться. А тут выясняется, что живёт-не тужит у нас в области генерал в рясе, которому лично ты и вся твоя королевская рать — до лампочки. Плюнуть и растереть, вот и вся история. Понравится тебе такое? Никогда, им с первого уже курса начинают теперь прививать чувство собственного превосходства, избранности, непогрешимости даже. И вдруг такое разочарование, крушение надежд, можно сказать. Разве за такое не приятно будет отомстить?
— Наверное, тебе виднее, что там вашими движет. Значит, кроме Андрея претендентов на роль мученика нет, правильно я понимаю?
—- Так. Остальные мелковаты, уж не обессудь.
— Как-нибудь переживу, не беспокойся, — невесело усмехнулся Николай.
— Привет, Ники, — чуть наклонившись, чтобы лучше видно было содержимое декольте, ему многообещающе улыбалась очередная старая знакомая, из той породы неунывающих отечественных дам, что сначала усердно изображают вопиющую недоступность, а затем, будучи отставленными, быстро «прозревают» и с завидным энтузиазмом принимаются заново обхаживать единственного, как выяснилось, порядочного мужчину, что встретился на их блеклом, как опять же вдруг выясняется, жизненном пути. Тут уж можно заполучить всё разом и без каких-либо проволочек, но Николай в своё время позорно ретировался не столько вследствие неудовлетворенных физиологических потребностей — теоретически, он готов был продержаться на одних поцелуях хоть целый год, был бы объект платонической страсти действительно стоящим, сколько по причине не слишком, мягко говоря, устойчивой психики данной конкретной дамы. Ольга, движимая смутными, часто весьма противоречивыми, но весьма агрессивными порывами, то бросалась его остервенело целовать, будто пытаясь высосать его и без того не слишком плотные губы, то закатывала истерики, доказывая, как это низко, использовать женщину, хотя бы лично её при этом никто даже и не трогал. Нормальная, чуть жутковатая история надругательства над светлыми чувствами недавней школьницы, получившей от какого-то особенно ретивого ухажёра весьма доходчивый урок — привычную смесь из насилия и унижения. Но с какой стати все последующие, а их на пути молодой симпатичной барышни попадалось немало, претенденты, если не на руку, то хотя бы на сердце, должны испытывать на себе последствия неудачной дефлорации, Николай, на правах здравомыслящего человека, понимать отказывался. Как это, опять же, весьма традиционно бывает, «подонок» так и остался в глубине души любим, и все романы после злополучной трагедии имели целью заполнить образовавшуюся пустоту, попутно отомстив сильной половине за гротескные страдания юности — удовольствие на любителя, в общем. Он когда-то бежал от неё стремглав, попутно, наверное, побив несколько олимпийских рекордов, но сейчас был рад снова встретить её — попросту говоря, хоть кого-нибудь. Настойчивость Ольги была вознаграждена, и, усаженная в качестве официальной героини вечера за столик, движимая инстинктом неистребимого идиотизма, она тут же приготовилась давать — естественно, исключительно суровый отпор посягательствам снова поверженного к её ногам кавалера: к великому несчастью для последнего, она была твёрдо убеждена, что он в неё давно и безнадёжно влюблён.
— У тебя сегодня подруги нет, — поверженный амуром указал глазами на Виктора, но тот, обрадовавшись поводу закончить неудобный разговор, поспешил заверить, что ему, очень кстати, пора идти.
— А вы развлекайтесь, желаю исключительно приятного времяпрепровождения, — и он бодро зашагал к выходу, как всегда в компании «штатских» не вспомнив про счёт.
— Ну что, признавайся, скучал по мне, — игриво засмеялась Ольга.
— Чтоб тебя, дура, — про себя ответил Николай, добавив вслух, — ты даже не представляешь как. Ночами не сплю, почти не ем, весь мир мне противен, можно сказать, засыхаю, — и пожелавшая тут же поверить во весь этот откровенный бред повелительница алчно впилась в него губами. «Вот на кой ляд я это сделал»? — задавался он философским вопросом, стараясь не вскрикнуть от боли, когда воодушевлённая сверх меры подруга разошлась уж совсем, и ответа, как водится, не находил. Запланированный быть продуктивным вечер в лучших традициях, казалось, уже оставленного прошлого, сваливался в пропасть бездумного донжуанства. Требовалось действовать решительно, пока старое болото не засосало первые несмелые ростки нового, и, обхватив бесноватую мадам чуть ниже талии, он по возможности как можно более плотоядно зашептал ей в ухо:
— Поехали уже ко мне.
— Ну хорошо, — поймав очередной противоречивый сигнал от взбудораженного мозга, согласилась Оля.
«Ещё не легче», — снова про себя добавил Николай с поистине рыцарской галантностью.
Коли женщина не научилась получать удовольствие от секса, то он для неё превращается в слегка обременительный, но зато исправно действующий инструмент реализации закостенелых комплексов, глядя на которые, опустит руки и лучший в мире любовник. Приняв душ, предстать в полумраке едва освещённой спальни в одном белье лишь для того, чтобы, юркнув под одеяло, снова утвердить факт непоколебимого целомудрия — это по-нашему. Но в ответ через какие-нибудь десять минут удовлетворённо захрапеть — это, пожалуй, ещё глупее. Итого все стороны исключительно довольны. Накормленная завтраком, юная и свежая подобно утреннему распустившемуся цветку — на котором случайно остановился бесцельно блуждающий взгляд издыхающего от ломок наркомана, Ольга покинула неуютные чертоги жалкого импотента. Оставалось только надеяться, что в этот раз — навсегда. Послав ей на прощание воздушный поцелуй и резко отвернувшись, скрывая готовую упасть слезу, — в нём всегда жива была страсть к посредственному актёрству, Николай засобирался в гости к единственному небезразличному ему теперь человеку. Испытывая подъём наподобие того, что не так давно гнал его из Москвы в провинциальное захолустье, он даже сбавил до разумного минимума скорость, пытаясь как можно дольше растянуть столь неожиданно свалившиеся на него приятные впечатления. Дорога, ненадолго выныривая в загаженное кафе и заправками пространство, вскоре снова исчезала в лесу, радуя проезжающего удивительными пейзажами, исключительную прелесть которых удаётся понять лишь прилетев из тропиков. Да и радость от путешествия, пожалуй, можно испытать только когда есть куда вернуться, а лучше, чтобы сразу ещё и к кому. Как ни странно, в привычном расписании убеждённого эгоиста-одиночки в этот раз появилось и то, и другое. И речь шла не о банальной юбке, которая, к слову, также не всегда наличествовала, а о полоумном, но зато действительно настоящем друге, попавшем то ли в беду, то ли в самому себе расставленные силки.
Каждому подчас хочется оглядеть себя со стороны — эдаким холодным непредвзятым взглядом, дабы лишний раз убедиться, что имеющийся экземпляр являет собой кладезь исключительных достоинств. Он поддался минутному соблазну и приготовился к знакомой процедуре бесконечного перечисления внушительных плюсов в противовес редким минусам, но в этот раз ничего путного не вышло. Николай оставил в дневнике путешественника одну пустую страницу, красочное описание заокеанской неведомой планеты под названием США, которые пришлось, а скорее, напоследок просто захотелось пролистнуть транзитом по дороге в Москву. Здесь он увидел выдуманный мир, коллективный разум миллионов, превращённый в иллюзию национального масштаба, где настоящие только проблемы. Менталитет заштатной колонии, по глупости Черчилля сделавшийся мировой идеологией. Существование в невнятном мире противоречивых ценностей, возведённых в ранг неписаных законов, среди усердно скрываемого одиночества, неискренности и уязвимости: каждого перед всеми и всех перед обществом. Даже в искусстве здесь больше не обращаются к тонкой душевной организации зрителя, но считают возможным и даже более удобным выпячивать свои бытовые проблемы и комплексы. Думая, что одевая их в мантии шекспировских трагедий придают им новый художественный лоск, чтобы затем удачно впарить незадачливому потребителю этого нового творчества, но всё гораздо опаснее и глубже — лишённые настоящих страданий и утопающие в комфорте, мы склонны любые мелочные переживания возвеличивать до почти вселенского масштаба, в угаре эгоизма теряя и самих себя. Личность заменяется набором укоренившихся комплексов и привычек вкупе с внушительным списком приятных телу обязательных процедур — от неспешной пробежки до столь же ленивой продажной любви. Душа? Она давно оставила нас, не найдя себе места в этом царстве поклонения материи.
Что-то подсказывало ему тогда остаться, не мериться силами с провидением на территории далёкой, казавшейся с другого континента такой откровенно нецивилизованной Родины, где можно говорить то, что думаешь, но не препятствуется также и бить по лицу в качестве весомого аргумента в споре. Застолбить своё место в мире, где быть слабым, значит почитать себя воспитанным, и вместе с трусливым большинством обходить нескончаемые острые углы, уповая на толерантность, покуда недалёкие собратья молят о помощи пророка. Там, под калифорнийским солнцем, было тепло и спокойно, и гостеприимная секта имени звёздно-полосатого флага уже раскрывала перед ним свои объятия, но знание, проклятая отрава, гнало его дальше, через Атлантику, в страну вопросов, на которые не бывает правильных ответов. Николай хорошо понимал, что не был рождён и уж тем более готов для какой-либо борьбы; умелый приспособленец, он брал отовсюду то лучшее, что не требовало существенных усилий, и не таким, пожалуй, и малым оказывалось то, чем приходилось довольствоваться молодому находчивому победителю. Так привык он себя называть, путая викторию с умением втихаря оторвать кусок недоеденного кем-то пирога. «И ведь хорошо же жил, весело даже, — самокопание традиционно перерастало в самобичевание. — Чего дураку не хватало. Блаженство, радость — вот она, к чему за ней бегать, сидит аккуратно на стульчике и ждёт, пока галантный обеспеченный кавалер подобно Деду Морозу из эротической сказки обратит в реальность её непритязательные мечты о пассажирском сиденье дорогого автомобиля, столичных магазинах и путешествиях в далёкие модные края на зависть многочисленным подругам, бывшим ухажёрам и даже себе самой. Разве это не приятно — брать, получать в оплату за магические способности денежных знаков концентрированную молодость, питаться её живительной силой, чувствовать себя юным и полным энергии, видеть под собой распятое в агонии отрепетированной страсти тело, подмечать, как по капле заменяется она настоящей, наивной привязанностью, как, неизбежно прогрессируя, бросает к ногам ещё вчера гордую независимую красоту, делая её послушной воле хозяина куклой. Разве не здесь торжество, не ради этого куётся годами характер, чтобы силой то ли воли, то ли относительного благосостояния повелевать нежнейшими созданиями природы? Я в ней — значит, я существую. Простой, безусловно, убогий девиз, но как же там непередаваемо хорошо: сильными, грубыми движениями утверждать власть над лучшей представительницей целого человеческого рода, чья генетика столь же безупречна, сколь фальшивы те редкие стоны, что издает её манящий чувственный рот. Да, только женщина даёт ту уникальную ненасытность, что обеспечивает никогда не угасающий интерес, а вместе с ним и смысл продолжать феерию — пока не остановится сердце».
Однако не всё, как на поверку выяснялось, оказывалось внутри него столь однозначно, как хотелось бы. Но, по крайней мере, сейчас Николай ехал к мужчине, и уж точно не за новым постельным опытом. «Прямолинейность вообще удел недалёких», — традиционно попотчевав себя наспех придуманной истиной, он тут же успокоился и продолжил любоваться окрестностями. Русский пейзаж небогат хорошими описаниями: тут либо берёзки, либо запах свежескошенной травы, в то время как истинная его ценность лежит за гранью цепкого взгляда дипломированного ботаника. Масштаб во всём — от уходящего вдаль горизонта до бескрайних выжженных степей, доисторическая сила, разгулявшаяся посреди Евразии, воля — назло тысячелетней неизбывной традиции крепостного права. Одиночество холодного порывистого ветра, уныние вьюги, завывающей под окном, безжалостность летнего зноя, во всём здесь крайность, всюду — испытание. Такой природе чужд многолетний кропотливый труд зажиточного крестьянина, ей подавай разгул во всех его проявлениях, чтобы зарево пожаров горело ярче погружающегося в ночь солнца. Морское побережье таит в себе романтику манящей неизвестности, здесь же повсюду земля, никаких волн, штормов и прочих брожений. Одна сплошная основательность взглядов да твёрдость убеждений, и прохладный ветерок не навевает приятных лёгких мыслей — нам подавай лишь те, чтобы всей тяжестью давили, не позволяя и дышать. Только тогда мы чувствуем себя в своей тарелке, умело шутим над невзгодами и уверенно смотрим в будущее — которое туманно, неясно и противоречиво, но зато уж точно не безоблачно.
Попрощавшись с неприятно загорелым холодной зимой просителем, Виктор решил вернуться в контору, чтобы в тиши знакомого кабинета, выходившего окнами на вполне живописный по городским меркам пейзаж, ещё раз обдумать сложившуюся ситуацию. Ему хотелось помочь несчастному помешанному. В самом деле, не так уж много приходилось ему в жизни делать по-настоящему добрых, а не только выгодных для себя, дел, и глупо было упускать представившийся случай подарить единственному стоящему обитателю здешних мест свободу и возможность дальше творить ту неслыханную ахинею, что против воли на первых порах увлекла даже кадрового чекиста.
Дурацкая, на первый взгляд, затея, создать на территории подведомственной области душеспасительную секту на деле играла всем на руку. То мог быть инструмент, смотря по необходимости, расшатывания устоев, а вместе с ним — и губернаторского кресла, или наоборот, укрепления веры и поддержания основ среди повсеместного разврата и алчности. Надо будет — пойдём в ногу, не надо — бросимся в крайность единственно верного учения. Одна и та же зависимая кучка могла быть силой административной раскрутки выведена на федеральный уровень или оставлена прозябать в неизвестности, и, польстившись на новизну метода, всесильный глава конторы тогда для чего-то потребовал личной встречи с информатором — так принято было называть всякого, по принуждению или собственной инициативе вступившего в сотрудничество с управлением. Сказано — сделано: далёкий отшельник был извлечён из кельи и доставлен по месту требования.
После того случая, точнее — произведённого на Феликса впечатления, а его непросто было чем-либо удивить, он воспринимал Андрея всерьёз, то есть, конечно, не спешил проникнуться чересчур противоречивым учением, тем более что учения как такового и не имелось, но почувствовал за отшельником некоторую силу: небольшую, зато и лежавшую вне границ его досягаемости. Он давно привык общаться с двумя типами людей: теми, кто боялся или зависел, а соответственно, и заискивал перед ним, и наоборот — публикой рангом посерьёзнее, обитавшей в высших областных сферах и требовавшей весьма умелого подобострастия. У него не было ещё семьи, где позволительно сменить образ бесстрашного оперативника на тихого, отзывчивого, в меру зависимого мужа и отца, а потому Андрей помогал ему иногда ненадолго становиться вновь собой, не опасаясь перед столь очевидно блаженным порой демонстрировать и некоторые слабости, которые, будучи надолго законсервированы, имеют привычку иногда весьма не к месту проявляться. По трезвому разумению выходило, что лучше дать вредоносному пару выйти в свисток необременительной болтовни, нежели ждать, пока тот разгонит главную машину до запредельных нагрузок. Надо же кому-то и поплакаться иногда об ушедшей безумной любви, поделиться сомнениями касательно подозрительно безоблачного светлого будущего умелого защитника родины от выдуманных хитроумных врагов, рассказать о смешных, вроде бы, страхах на ниве исключительного всестороннего благополучия, да и просто, отхлебнув из массивной кружки чаю, помолчать, наблюдая с грозившего обвалиться балкона претендующее на величественность запустение. Привычной мотивации не прослеживалось. «Вот бы, наверное, коллеги удивились, знай они, куда и зачем я так часто езжу», — веселился порой Виктор, но одно оказывалось бесспорно — в полузаброшенной окраинной деревне он и правда стал нередким гостем.
Они выбрали день недели, когда, раз или два в месяц, он мог приезжать во второй половине дня без, как принято говорить, отрыва от производства. Это стало их маленькой тайной, и что-то наивно детское было в подобном стремлении не допустить чужих в облюбованную ими песочницу. Каждый из них преследовал свои цели, если так можно назвать радость совместного времяпрепровождения, и не то чтобы они прямо-таки разговаривали, скорее так, перекидываясь время от времени фразами, болтали о насущном, делились новостями и вообще со стороны выглядели как две милые, чуточку озлобленные старушки, промывающие кости любимым соседям. Здесь изначально ничего не было и не могло быть общего, но именно это объединяло более всего. Отсутствие общего прошлого, знакомых и интересов определяло исключительно верный формат общения — говорить о том, что по-настоящему интересно. Порой у Виктора звонил рабочий мобильный, и Андрей подчеркнуто уважительно замолкал, давая тому возможность сполна доложить или, наоборот, потребовать доклада от не слишком ретивого подчиненного. Люди разных эпох, разного окружения и разного будущего, они на настоящее, тем не менее, смотрели одинаково, подразумевая его как некий отдельно взятый момент, обладающий собственной неподдельной привлекательностью. Исключительный по сути, хотя и одинаковый по форме: расписание их встреч вскоре стало напоминать этикет французских придворных времен Реставрации, когда за красивой оболочкой пытались скрыть фатально дискредитированную парадигму абсолютной власти. Шутки ради, хозяин отдалённого приюта назвал их свидания протестным движением районного масштаба и вряд ли слишком уж преувеличил. Непонимание, подспудное чувство неуверенности в том, что именно так и нужно жить, заставляли успешного циничного гэбиста кататься в непролазную даль, подобно тому, как ещё недавно ездил сюда и Николай, пока не рванул в поисках ответов на край Земли. Двум взрослым самодостаточным мужчинам было хорошо лишь оттого, что судьба подарила им общество друг друга, и, подчёркнуто избегая потасканного расплывчатого понятия дружбы, они просто знали, что нужно продолжать. Виктор тоже скрывал от знакомых новый адрес в своём давно устоявшемся расписании, намекая на исключительной важности работу, которую якобы поручил ему начальник управления, а поскольку в болезненности фантазии последнего на просторах вверенной области давно отвыкли сомневаться, версия, таким образом, выглядела более чем правдоподобно. Ни единого стимулятора в виде женщин, алкоголя или наркотиков — голое неприкрытое удовольствие общения и ровным счётом ничего больше. То была территория чистой мысли, лишённой недосказанности социальной лестницы и предвзятости общественного положения, здесь каждый мог говорить то, что пожелает — в лицо тому единственному, кто способен оказался это понять. При этом Виктор нисколько не пытался скрыть своего весьма скептического отношения к увлечению одержимого товарища, хотя кое-какие неожиданные идеи всё же находили отклик и в его привыкшем к очевидным истинам сознании.
Рутина. Она составляет четыре пятых нашего существования, и именно её мы неосмотрительно пытаемся скорее прокрутить вперёд, спеша как можно быстрее приблизить яркий пейзаж вечера пятницы или ускорить наступление отпуска. Чтобы прочувствовать наслаждение праздности, нужно работать, но это ещё не делает работу бессмысленным неблагодарным занятием. Стремление от этой рутины, пусть бы весьма приятной, хоть иногда убежать и заставляло тёртого чекиста слишком, может быть, рьяно покровительствовать скромной непритязательной секте и лично её бессменному лидеру. Отдушина, порой, нужна и тем, кому по долгу службы не положено иметь, собственно, души.
Вскоре, однако, выяснилось, что есть на свете трудности и посущественнее отечественной Фемиды, которая, как известно, не больно-таки жалуется на слепоту, имея пару зорких глаз и нюх породистой борзой в придачу. Саныча и трёх оставшихся поклонников этанола сподвиг на справедливое возмездие тот самый Акмал Александрович, эпизодический герой первого шапочного знакомства с Андреем и окрестностями, давно и навсегда, казалось, исчезнувший в пучине сельского быта. Он действительно как-то вдруг и надолго пропал из поля зрения, отвернул на «самоходке» колесо, снял тормозной диск, подложил под ось несколько кирпичей в виде свидетельства затяжного ремонта, повесил сверху промасленную тряпку и почти не выходил за забор. Соседи закономерно решили, что, будучи не в состоянии перенести вынужденное по случаю поломки бездействие, несчастный шофер благополучно запил горькую и даже предложили скинуться на ремонт, тем более что отсутствие его по-настоящему общественного транспорта существенно усложняло вошедшую в привычную колею жизнь. Гордый Гагарин ответил решительным отказом, что, может, и расстроило, но не слишком удивило, а вот тот факт, что не обдал пришедших ранним утром гостей стойким запахом перегара испугал уже по-настоящему. Случай с Толиком, столь же решительно, а позже и вовсе фатально порвавшим с нетрезвым прошлым, был ещё свеж в памяти, и народ забеспокоился.
Способности местной общины к психоанализу оказались, к счастью, невелики, и священнодействия с огнём не последовало. Зато явился перед страждущей публикой отставной непьющий гонщик, заявивший: «Не время проводить время в праздности, коли такие дела поблизости творятся». До того как, оперившись, посвятил себя бутылке, он усвоил от отца несколько простых, но твёрдых истин, первейшая из которых, а именно та, что подарила родителю бесконечное счастье обладания лучшей из женщин, заключалась в том, что в самые решительные моменты стоит отдаваться лишь велению сердца, но, вопреки общеизвестному мнению, совсем не потому, что оно подскажет, как лучше. «В страсти и ярости ты способен на всё, — поучал десятилетнего ребёнка заботливый папа. — Не будет тогда для тебя никаких вообще границ, никто тебя не остановит, все и вся под тебя прогнется. Не верь тому, кто скажет, что затуманенный рассудок не соображает: когда дело касается главного, выстроишь стратегию не хуже Тамерлана», — в череде обязательной для приобщения к братской культуре литературы, полученной от зятя, он прочёл жизнеописание великого полководца и навсегда проникся уважением к «настоящему крепкому хозяину», каким был, по его мнению, основатель династии Тимуридов. Далеко не глупая мысль, особенно если ложится поверх многих лет веселья и разгула, когда накопившаяся энергия вдруг разом получает направление, вполне стоящее и, без всякого сомнения, верное. Бросить пить ради счастья близких — мелко и недостойно широкой русской души, но отказаться от стакана ради спасения если не всего человечества разом, то хотя бы отдельно взятого населённого пункта, это совсем другое дело. Таких вот пробудившихся от спячки вершителей справедливости не стоит недооценивать уже по одной причине: любой представитель доблестных органов неизменно блюдет свои или чужие интересы, он вменяемый, хорошо ориентирующейся в политической ситуации бюрократ, готовый пойти на разумный компромисс или сделку. Тут не слетевший с горы камень, но послушный благонадёжный кирпичик здания — пусть не всеобщего, но всё же благополучия. И расшатывать и без того далеко не самое устойчивое, как показывает кровопролитная история государства, строение ему ни к чему. Другое дело — фанатик, свято уверивший в свою избранность, как минимум в том, что касается достижения цели, и мало заботящийся о последствиях за рамками поставленной задачи. Поди с таким сладь.
Акмал не спешил. Он вообще унаследовал от матери восточную неторопливость и основательность, предпочитая неспешно покуривать кальян, ожидая подходящей ситуации. И хотя наргиле ему попробовать так и не удалось, своего часа он всё-таки дождался. Больше всего в сложившейся весьма противоречивой ситуации его раздражало то, что дурманит ослабленные умы не местный, к тому же молодой, приехавший из треклятой области и вряд ли всерьёз принимавший десятую долю того, что вбивал в головы неразумных пропойц. Как водится, тот факт, что Андрей никого ничему не учил, волновал его мало: у нас всякий, кто говорит не о погоде, бабах или политике, считается сомнительным проповедником, которого, вне всякого сомнения, требовалось изобличить. И с этим сразу же возникли трудности, потому как объект наблюдения не пил, не вёл антиобщественный образ жизни, не прелюбодействовал и детей совращать не пытался. Но пружина была сжата для броска, и любые трудности лишь распаляли: Акмал был всё-таки наполовину русский, а следовательно, мог сделать из возникшего в самом начале неожиданного препятствия лишь один вопиюще разумный вывод: «Затаился, сука». У бесноватого смутьяна, по-видимому, были далеко идущие планы, раз соблюдал эдакую конспирацию и личность раскрывать не спешил. Тем азартнее сделался мститель, осознавший, что имеет дело с хорошо подготовленным хитрым противником, а разве не приятнее скрупулёзно готовить крушение великана, нежели походя столкнуть в пропасть безобидного слабака.
Опрос «прихожан», как он называл Саныча и товарищей, также желаемого результата не дал. Последние очевидно терялись в показаниях, цитировали не то Андрея, не то президента из телевизора, так что выходило, будто речь «на собраниях» шла не о душе, а о загнивающем потихоньку западе. В результате наиболее вменяемый Саныч был весьма туманно посвящён в замыслы карателя, но взамен более чем недвусмысленно назначен соглядатаем с обязанностью вести хотя бы приблизительный конспект и, главное, фиксировать — кто, помимо деревенских, и когда прибывает за очередной порцией развращающего учения. Нашему-то, вечно обиженному на весь белый свет, задавленному нищему мужику да побыть стукачом, что орден и повышение по службе к празднику: радость исключительная, особенно если речь идёт о причастности к операции властьимущих, а предусмотрительный Акмал намекнул, что собирает данные по заданию «сверху», ткнув для доходчивости указательным пальцем в небо. Сексот от восторга аж слюной поперхнулся, обещал «не подвести», перейдя для пущей конспирации на шёпот, отрапортовал, что «давно подозревал», потому и «вступил в грязную банду, что сердце почувствовало недоброе», да и вообще продемонстрировал такую лояльность, что хватило бы на всю отечественную властную вертикаль сверху донизу. Удивительная, не поддающаяся никакому осмыслению метаморфоза отечественного сознания: предать именно того, кому ещё недавно верил без оглядки и чьи слова ценил дороже золота. Вот где действительно эйфория, восторг на грани помутнения рассудка, а может быть — просто банальная месть низкого продажного существа кому-то недоступно высокому. Коли не выходит смешать с общим дерьмом, так вытравить, растереть в пыль — лучше, конечно, лагерную. Впрочем, кукловод хитроумной операции в подобные детали предпочитал не вникать: крот нашёлся, и ладно.
Сложнее дело обстояло с самопровозглашённой недремлющей службой безопасности. В отсутствии аналитических способностей местного авторитета он не сомневался, но сугубо физическую мощь, усиленную, по донесению только что завербованного агента, несколькими единицами огнестрельного оружия, игнорировать никак было нельзя. Что стволы наличествовали, сомнений не возникало, Акмалу очень хотелось, чтобы зловредная секта приобрела ещё и налёт террористической организации, но где именно хранился арсенал Саныч, несмотря на серьёзный нажим и обещание в случае недостатка рвения пустить «крайним по делу» выяснить так и не смог. Очевидный прокол, но всё же для общего дела некритичный: даже и окажись огнестрелы закопанными во дворе Андрея, сдать его милиции за незаконное хранение было бы слишком просто, и к тому же раньше времени уничтожило бы повод к дальнейшей бурно набиравшей обороты деятельности. В борьбе с грехопадением не след рассчитывать на бестолковых алчных легионеров режима, здесь требуется подвиг одного, воля избранного, порушившего коварные планы растлителей — ему пришлось долго заучивать новое слово. Обновлённый слог свидетельствовал о регулярных визитах в ближайшую церковь, где посвящённый в планы мстителя батюшка, посоветовавшись с руководством, обещал всестороннюю, но исключительно неофициальную поддержку ревностному прихожанину. Тамошнему настоятелю и раньше докладывали о подозрительной активности приезжего совратителя, но истинный масштаб преступной деятельности стал очевиден лишь теперь. «Скомпрометировать и обезвредить смутьяна», — таков был наказ церкви, давно перенявшей тактику и даже терминологию коллег по органам правопорядка. «Работаем», — ответил, перекрестившись, Акмал, в пылу битвы как-то совсем позабыв, что был только наполовину православным. Ещё ребенком, как договорились с отцом невесты, он был обращён в ислам, и уже много позже отец втайне от матери его покрестил. Двадцать лет пьянства, впрочем, перечеркнут и не такое. Именно прагматичный настоятель и подсказал ему, как лучше всего избавиться от вездесущего настырного Володи. Но тут простое стечение обстоятельств умудрилось опередить запланированное провидение.
К Володе вдруг приехала давняя столичная подруга, некогда оставившая его в пользу воплощения мечты о дорогой машине да хоть какой-нибудь отдельной жилплощади. И вот теперь, получив спустя долгие годы нелёгкого труда от серии не больно-таки щедрых покровителей вожделенную собственность, решила озадачиться продолжением рода. Тем более что биологические часы, подхлёстываемые неумеренным употреблением наркотиков всех мастей, тикали что-то уж больно стремительно. В ближнем круге на роль отца сколько-нибудь порядочных физически здоровых претендентов не нашлось. Помимо содержателей у неё довольно было особей мужского пола, но, во-первых, никто из них не горел желанием подарить то самое простое бабское счастье рано постаревшей Елене. Во-вторых и главных, детей всё-таки хотелось заводить относительно здоровых, а тут, если прибавить к маминому багажу подобное ДНК, запросто мог получиться дебил или ещё какой недоношенный. Для этой цели она всегда держала на периферии сознания того единственного, кого хоть и не любила, но который один смог дать ей почувствовать себя женщиной, то есть, наплевав на светские замашки и привычку к дорогому антуражу, без мерседесов, шёлковых простыней, заграниц и прочих ненужных предисловий, эдак запросто, по-мужицки, пользовал её, заставляя ещё и привозить с собой чего-нибудь пожрать, иначе «на тебя, кобылу тощую, и лезть не захочется». Нормальный контраст привыкшей к непременной подобострастности избалованной девочки, со временем превратившийся в мечту о тихом семейном очаге с достойным положительным супругом. Больше всего отчего-то возбуждала мысль, что он мог её в любой момент в прямом смысле прихлопнуть как муху, то есть проломить голову одним ударом — в висок или куда там знающие люди бьют, ему было видней. Она нашла телефонный номер своего прекрасного, чуть поседевшего и оказавшегося на удивление трезвым принца через общих знакомых и, недолго думая, заявилась в гости тем же днём. На фоне обшарпанного жилища, среди пространства глухой деревни смотрелась очень эффектно, обвила плечи возлюбленного, подарила ему полный нежной страсти поцелуй и тут же, дабы закрепить успех, опустилась на метр ниже. Последовавшее неожиданно быстро открытие подсказало опытной даме, что конкуренток в меню не значилось, а назначенный в папаши обладал всеми качествами породистого жеребца и мог бы осеменить, наверное, не один десяток страждущих материнства особ — что не сделает близость к природе, экологически чистая пища и здоровый образ жизни. В какой-то момент Лена даже почувствовала, как неприятно укололо её это открытие. Будучи по паспорту моложе, она явно теперь смотрелась рядом с ним старшей сестрой, но полезная квалификация, сексуальное бельё и косметика делали своё дело, Володя глядел осоловевшим от радости взглядом и остаток вечера почти не выпускал её за пределы древней скрипучей кровати.
Она тут же пошла в атаку: развила бурную деятельность, вылизала весь дом, сварила борщ, напекла оладий, перестирала всю одежду, в промежутках не забывая посильно умаслить ошалевшего от подобного напора хозяина, порхала из угла в угол с грациозностью бабочки-махаона и к вечеру, уставшая, но довольная, приступила непосредственно к разговору. Елена, хотя уже не безупречно прекрасная, хорошо знала, что он всегда хотел сына и вот, спустившаяся чуть только не прямиком с небосвода, предлагала ему осуществление давней мечты. Квартира в Москве имелась, желание тоже, кое-какие доходы обеспечивали гарантированную безбедность, так чего тянуть. Мужчина в такой ситуации предпочитает не спешить с выводами, но как-то всё оказывалось уж больно соблазнительно. «Да, старовата, — рассуждал про себя Володя, — но умеет, тут не поспоришь. Опять же рыпаться ей некуда, остановка для неё конечная, этот поезд, без сомнения, дальше не пойдёт». Дополнительная рента от московской жилплощади позволяла взять кредит и отремонтировать, а лучше отстроить новый дом, где, обзаведясь семьёй, приготовиться встречать старость, которая, зачем себя обманывать, маячила уже неподалёку. Да и вдали от городского смрада морщинки законной супруги, глядишь, и разгладились бы: кто знает, вдруг наступит у них обоих вторая молодость, так и влюбиться запросто можно, забот никаких, знай себе ковыряйся не спеша на участке, посвящая время приятным хлопотам вроде строительства бани или возведения беседки. Заманчиво. Поговорить с кем тоже есть — Андрей под боком, подтянем и Колюню-спонсора, аккуратно состряпаем ему хорошую бабу и заживём такой миленькой общиной среди полей, снегов и чего там ещё имеется привлекательного в центральной России. Грибы-ягоды, песни-пляски, но, ещё не закончив мысль, Володя знал, что надолго ему этих прелестей всё равно не хватит. Натура. А пацана всё равно хочется. И, решив выждать паузу, а заодно присмотреться, он тут же поставил условие благоверной — пожить с годик под одной крышей в тиши и спокойствии, а затем, коли сиё времяпрепровождение ей не опостылеет, так уж и быть, приниматься за желанное продолжение рода.
Обрадовал девушку. Ей-то мерещилась роль молодящейся симпатичной матери среди огней большого города, а не пелёнки, развешенные вдоль покосившегося забора, и, коварно жалуясь на отсутствие должной инфраструктуры, Лена принялась красочно описывать преимущества сугубо городского существования. Врачи, она предусмотрительно избегала слова педиатры, больницы, детские сады, аптеки, развивающие курсы, кино, театры и прочие атрибуты культурной жизни столицы. Выходило, что материнство представлялось ей в виде непрекращающейся затяжной болезни с редкими вкраплениями МХАТовских постановок, своеобразный подвиг жены декабриста, только вместо Сибири — каторга служения растущему чаду. В доказательство искренности сказанного она столь обольстительно улыбнулась будущему отцу семейства, что тут же оказалась прижатой лицом к столу. Поостыв, Володя спокойно объяснил подруге, что не видит себя заново этапированным в тесноту бесконечных многоэтажек. К тому же он завел уже собаку, здоровенного алабая по кличке Макар, названного так в честь некогда любимого оружия, и вообще ему здесь нравится, а коли мадам не желает прозябать в глуши, пусть валит на все четыре, или сколько их там, стороны. Свежий воздух хорошо сказывается на всех процессах организма, не исключая умственной деятельности, и погрустневшая Елена вынуждена была уступить. До окончательной победы, впрочем, было далеко, предстояло ещё выдержать затяжную осаду из ежедневных жалоб на бытовые неудобства и пространных намёков о безусловных прелестях цивилизации, но пока что судьба многообещающе подбросила ему для затравки существенный пряник. Склонный во всем замечать предзнаменования, Володя тут же отнёс это на счёт верного служения их общему лидеру, мудрому провидцу и будущему спасителю — кого и от чего он представлял всё ещё плохо, но детали никогда не могли поколебать его уверенности в чем-либо.
Андрей его решение, конечно же, всецело поддержал, тем более что давно уже тяготился неослабевающей заботой чересчур деятельного друга, но от знакомства с гражданской женой отказался, мотивируя тем, что сознательно отдалился от женщин и потому не хочет подвергать себя даже малейшему соблазну. «Философ, едрёна вошь», — развёл в недоумении мощными руками Володя и больше дружить семьями не напрашивался. Он к тому же слегка побаивался Лениной реакции, которая и раньше-то была яростной атеисткой, а теперь, проложив себе дорогу к счастью через служение сугубо плотским идеалам множества немолодых, охочих до новых эротических впечатлений дяденек, вряд ли поверила бы в бога, даже если бы тот явился к ней лично. К тому же, до сих пор уверенная в собственной неотразимости и соблазнительности, она и Христа подозревала бы в нездоровой симпатии к её бедрам, как за первые две недели успела обвинить в грязных недвусмысленных домогательствах всех мужчин, кто попадался ей на пути, не исключая и кобеля Макара. «Он ко мне пристраивался, когда я крыльцо мыла», — пожаловалась жертва надругательства, и пришлось обещать ей провести с обнаглевшим псом разъяснительную беседу, ибо отсутствие столь ненавистных раздевающих взглядов и сальных комплиментов, Лену, как всякую порядочную женщину, мучило гораздо больше, чем все остальные горести деревенского быта вместе взятые.
Как оказалось, семейный быт лёг на повзрослевшее мировоззрение Володи будто кремовая масса в заранее подготовленную форму. И хотя череда компромиссов скорее понемногу превращала в мягкую смесь именно его, момент для погружения в новый мир был выбран исключительно удачно. Беспринципный наёмник вдруг почувствовал тягу созидать, но не посредством труда — занятие тяжёлое, хлопотливое и, к тому же, неблагодарное, а через завещанное библейскими предками продолжение рода. Он был уверен, что некий «синдром отца» проснётся в нём тут же, лишь только гражданская подруга окажется на сносях. Уйдёт, впрочем, и без того поугасшая, тяга к стакану, депрессивная безнадёга сменится перерождением, и твёрдой поступью, будто герой-десантник, прямиком сошедший со страниц ура-патриотичного романа, войдёт к нему новая жизнь — ибо самому куда-то таскаться не слишком хотелось по причинам сугубо вышеуказанным. По-другому, очевидно, и быть не могло, раз оно так сильно хотелось, аргумент не слишком убедительный, зато исключительно удобный, а тогда чего, спрашивается, ломать голову. Логика, более свойственная склонным к идеализированию юнцам, часто находит отклик и у мужчин постарше, когда стремительно бегущее время подталкивает к быстрым решениям. Редко взвешенным, но дни умеют отвратительную привычку складываться в годы, и размышлять становится некогда.
Он жаждал этого момента завершённости, окончательной черты, за которой, по мнению наивных кандидатов в праведники, не будет уже назойливых соблазнов вроде рыбалки с друзьями — читай, массовой попойки с кокаином и шлюхами, свободы, опасной тем, что её, как правило, некуда деть, оторванности от импровизированного гнезда, то есть уютного домашнего очага, коим должен стать любой плохо отапливаемый угол без водопровода и канализации. Опять же, появится стимул всё это дело разом починить, найдутся деньги на ремонт — а как же им не найтись, коли пьянство и бабы под запретом, станет легко, весело и, что особенно радовало, понятно: календарь по дату смерти включительно будет же весь расписан. Жена, привязанная помимо безумной, на грани раболепства и обожания, любви ещё и ребёнком, закономерно превратится в легко управляемый, послушный инструмент в руках главы семейства, а её жаркое, алкающее интимной близости тело будет согревать его долгими зимними ночами, на случай, если отопление всё-таки не удастся собрать до наступления холодов. Верная спутница не станет роптать, ведь бытовые неурядицы по боку, когда рядом аппетитно закусывает красавец-супруг, малость, конечно, попахивающий — вовремя отремонтировать водопровод тоже почему-то не удалось, ну так на то он и мужчина, чтобы тянуло от него не вонючим парфюмом, а нормальным человеческим потом. Оральные ласки вот только грозят милой потерей сознания, но та держится стойко, понимая, что доставить удовольствие любимому важнее всяких там интеллигентствований. Никаких скандалов, кроме, естественно, случаев, когда требуется малость поучить старательную, но неопытную хозяйку, дорогие гости под шашлычок и баньку — дай срок, и её построим; ойкумена, мать её - он частенько слышал от Андрея это слово и отчего-то решил его запомнить, хотя и подразумевая значением эдакое собирательное «ляпота». Впрочем, может, и недалёк был от истины.
Так или иначе, хотя скорее, надо думать, всё ж иначе, но семейные ценности набирали обороты, Лена взялась ежедневно пилить его за «отсутствие должной инфраструктуры», и Володя принялся бороться за обретение удобств. Технически сделать это было несложно, но договор на подключение к холодному водоснабжению оказался утерян ещё бывшим владельцем, а без него проклятые бюрократы отказывались тянуть новую пластиковую трубу — старая, исправно отслужив полвека, благополучно сгнила в земле, и коммунальщики на всякий случай отрубили потенциальный источник протечек. Не такая уж с виду и трагедия, если не принимать во внимание конъюнктуру, что была явно не в пользу обезвоженного. Домишки то тут, то там, в ожидании газификации, скупали предприимчивые москвичи, которые тут же, следуя разумной логике независимости и экономии, отрубались от деревенской канализации, вырывая на участке отдельный септик. Номинально сей чудесный агрегат должен был исправно переполняться, после чего паскудную смесь полагалось вывозить ассенизаторной машине. На практике же, по завершении проверки объекта на герметичность уполномоченными властями, внутрь спускался загорелый волшебник с магическим посохом, иными словами — узбек с кувалдой, и говнохранилище в два куба получало желанную приставку «плюс бесконечность»: мать-сыра земля умела хоронить не только своих павших сынов, но и некоторые продукты их чересчур активной жизнедеятельности. ЖКХ неистовствовало, но поделать ничего не могло: с тех пор стабильные сверхдоходы, а общественный отстойник представлял из себя такой же бездонный колодец, начали иссякать. Задействован был административный ресурс, но столичные гады бросились писать юридически грамотные жалобы в прокуратуру, сначала районную, потом генеральную, депутатам всех уровней, зашумели в интернете, и воспитательную деятельность пришлось свернуть. Зато уж в тех редких случаях, когда подлюге-москалю требовалось получить что-то от справедливо обиженных на него коммунальщиков, не рядовых, конечно, те охотно калымили за нехитрую мзду, но рассевшихся по уютным кабинетам с окнами, выходившими на живописное здание птицефабрики — обстоятельство, явно не благотворно сказывающееся на доброжелательности народных слуг, над просителем измывались со всей яростью задвинутого в огород госаппарата. Нервно дышавшие, насквозь, будто до самых печёнок уже пропахшие куриной вонью служащие гоняли Володю за справками, отрицательно кивали головами, назначали выездную комиссию, отказывались подписывать технические условия и, в целом, глумились отчаянно — на несчастного обрушился накопленный месяцами праведный гнев, спасения от которого в ближайшей перспективе не просматривалось. Он попытался было дать на лапу, но вышло неумело — размякший и уже, казалось, готовый войти в обстоятельства начальник испуганно крикнул: «Выйдите, пожалуйста», и всё застопорилось окончательно. Строчить кляузы мусорам не позволяла бойцовская гордость, да и не хотелось лишний раз даже входить в проклятое здание — неровен час, копнут прошлое назойливого жалобщика, и сам будешь копать водопровод за казённый счёт. Помощи или хотя бы толкового совета никто дать не мог, руки сами опускались от безысходности. Сам-то он, понятно, легко обходился без проклятых удобств. Летом мылся на речке, а осенью и весной обливался из бочки дождевой водой: не спеша мылился на порывистом, нередко морозном уже ветру и, вопреки непреклонной на этот счёт медицинской науке, обходился без последующего воспаления лёгких — могучий его организм и простудой-то толком никогда не болел. А уж деревенский нужник, тем паче в сравнении с тюремной парашей, когда, открыв дверь, можно утром сесть на корта и не хуже всякого английского лорда тяпнуть крепкого матёрого кофейку да закурить сигарету, он вообще полагал золотой серединой между комфортом и необходимым в процессе испражнения слиянием с природой. Лена, как ни странно, от полезной практики решительно отказалась, провизжала что-то нечленораздельное в ответ на слегка принудительное, хотя по случаю относительно тёплой погоды и вполне невинное, приобщение к бодрящему утреннему душу, заперлась в своей комнате, сиречь задернув штору, легла на кровать и потребовала как минимум биотуалет. Глупое нововведение помимо того, что коварно поглотило отложенные на спиннинг деньги, ещё и требовало ежедневного ухода, что лёг антисанитарным грузом на Володины плечи, романтики отношениям явно не добавив.
Во весь свой исполинский рост встал вопрос скважины, что в окружении многочисленных объектов индивидуальной канализации требовалось бурить хотя бы метров на двадцать, дабы не мыться тем, чем гадят безответственные соседи, и тогда бюджет непритязательного селянина получил основательную, рискующую сделаться фатальной, брешь. Никакой ренты не хватало даже близко, кредит бывшему сидельцу не давали, а отродясь не работавшей сожительнице и подавно. Запахло унынием вперемежку с говном, поскольку подлый китайский агрегат отказывался, вопреки рекламе, превращать экскременты в «смесь с ароматом французского одеколона» — хотя кто его знает, как тот одеколон на самом деле воняет. Самонадеянное выражение «бытовые мелочи» было, надо думать, придумано тем, кто сам лично никогда с этими так называемыми мелочами не сталкивался. Иначе знал бы, скотина, каковы они на вкус, когда, ещё только приоткрыв глаза, уже слышишь сквозь отступающий сон проклятия той, что вроде бы ещё вчера согласна была и на живописный рай в шалаше. Впрочем, женщина полагает всякое обещание актуальным лишь в тот конкретный момент времени, когда оно непосредственно прозвучало, то есть «я буду любить тебя вечно» означает, что данная потребность определённо имеется в наличии сейчас, а то, что будет через десять минут — уже вне нашей компетенции. Прошлое есть прошлое, и «ты мне такого-то числа сказала» есть столь же невесомый аргумент как объективность, здравый смысл и прочие бессмысленные слова, за которыми не просматривается главное — простое и понятное «я хочу».
Идти по пути наименьшего сопротивления, то есть взять по старой памяти «халтурку» не получилось, владельцы хозяйствующих субъектов всё реже прибегали к радикальному решению деловых вопросов. Да и годы, следовало признать, были уже не те, чтобы в случае неудачи корчиться от боли, пока дипломированный хирург, отчисленный на втором курсе за тотальную неуспеваемость, извлекает без наркоза пулю, а то и две. Занять тоже не вышло, все вокруг значились людьми серьёзными, имели в кармане прямой выход хоть на губернаторов с президентами, брались легко «пробить любую тему», но редко имели деньги на бензин, чтобы доехать на переговоры. Деловая активность в стране медленно, но неуклонно сворачивалась, и даже бонзы в хороших погонах наперебой предлагали свои услуги, хотя ещё вчера требовалась весомая рекомендация, чтобы только напроситься к ним на приём. «Все деньги в бизнесе», — легковесная фраза знакомого прокурорского, тогда показавшаяся смешной, но теперь поразившая своей удручающей актуальностью.
В условиях сужавшегося доступа к государственной кормушке остатки ненавистных предпринимателей из тех, что худо-бедно умели штамповать — или как там это происходит, денежные знаки, опять подняли голову. Проклятый коммерс снова норовил править бал, и это после десяти, почитай, с гаком лет негласной национализации. Частный капитал в России — выражение наполовину ругательное, почти синоним воровства, разве что более тонкого и организованного в сложный многоуровневый процесс, но от того и более циничного. Тырить у государства не грех — всё одно не обеднеет, а вот обворовывать простых работяг — то свинство даже в условиях рыночной экономики. Откровенным надувательством граждан занимались в округе многие, но ближе всех оказался деревенский магазин, он же скромный ларёк, хорошо знакомый генератор сверхприбыли из милых сердцу девяностых. Чертовы капиталисты, пользуясь монополией, втюхивали залежалый товар втридорога, вынуждая односельчан идти на чрезмерные расходы — и это при решительно скромных бюджетах честных тружеников. Помимо сей объективной причины для ненависти, была у Володи ещё одна, личная — гадина-продавщица давно перестала давать ему в долг, приравняв, таким образом, уважаемого состоятельного москвича, гордого обладателя внушительной ренты, к местным забулдыгам-ханурикам. Обида хранилась до поры в сухом прохладном уголке души, ожидая подходящего случая или попросту удачного повода, и тот, следуя неумолимым законам жизненной драмы, в конце концов появился.
Сосед-армянин, недавно купивший участок с домом у самой дороги, решил открыть там, в рамках концепции свободного рынка, ещё один гастроном. Не чуждый, однако, и стратегическому мышлению, обратился к явно конкретному в прошлом Володе с предложением возглавить департамент повышения конкурентных преимуществ новой торговой точки. Цели у подразделения оказались весьма расплывчатые и счастливо необременительные, а задача одна — переломить хребет, образно, конечно, хотя допускались в трактовке устава и вольности, монополистам-кровопийцам. По мнению опытного профессионала, имевшего за плечами не одну «Шаурму» и «Куры-гриль», в данной ситуации требовалось совсем немного — слегка припугнув девушек-продавцов, оставить проклятого работодателя без кадров, и можно затем долгие годы почивать на заслуженных лаврах. Доктрина простая как всё гениальное, и спешно назначенный заместитель директора взялся за претворение её в жизнь.
Всё прошло как по маслу, злосчастный пункт неправедной торговли выведен был из системы товарно-денежных отношений в рекордные сроки и довольные партнеры готовились уже делить внушительную прибыль, когда на сторону бессовестных купцов встала многочисленная родня оставшихся без работы сотрудниц. Отцы, мужья и братья, захватив для верности кое-что из богатого инструментария трёх поколений лесорубов-строителей, решительно подняли вопрос о сомнительности будущего межнационального бизнес-проекта. Упустили они лишь одно: топор — вещь, безусловно, внушительная, но в соприкосновении с боевым ножом в руках знатока и любителя — от слова любить, на контраргумент вряд ли потянет. Здоровенный амбал вдруг запорхал с изяществом бабочки и очень скоро от сурового воинства не осталось и следа. «Что-то страшное», вопреки заявленному классиком, на этот раз приключилось именно с мужиками. Зашли-то сразу в дом, пространно намекая на причастность к инциденту и Елены, а в тесноте предбанника, да против хорошо подготовленного — тут и объяснилась странная любовь к чекистам, многие из которых приходились Володе приятелями и по-товарищески дали пару-тройку уроков, спасающего от жестокой расправы мать будущих детей Бульмастифа — такая была у него в бригаде характерная кличка, мужицкая сноровка вряд ли поможет.
Генеральный директор так и не состоявшегося ООО «Продукты и Напитки», конечно, отмазался, зато ретивому исполнителю досталось. Хотя совершённое меньше всего походило на превышение пределов необходимой самообороны, от греха укатали бывшего зэка «до выяснения» аж в областной следственный изолятор, откуда, следуя извилистой логике российского правосудия, ему суждено было выйти не раньше чем через пять лет.
Жестокости научила Петра жизнь. Нормальное ежедневное барахтанье, когда-то оправданное лейтмотивом выживания, а нынче обнажившее свою паскудную суть: всякому хочется заграбастать побольше. Ему некого, он знал или внушил себе это, было обвинить в собственных неудачах, блестящий учёный остался в мечтах, домашний очаг развалился от лёгкого дуновения судьбы. Остался лишь привкус какой-то неосознанной гадливости, презрения ко всем без исключения людям.
У него было прошлое. Не смутные воспоминания об однообразных приключениях беспутной юности, но действительно груз, тянувший его к земле и во многом определявший как настоящее, так и будущее. Озлобленный, ведь чтобы ненавидеть не требуется повод, обиженный, обессиленный, он и сладострастным-то то мог быть, что называется, в меру, вожделение не могло сделаться для него страстью. Насущная потребность организма, вроде еды, и как голод способен убить все мысли, кроме той, что о жратве, так и неудовлетворённая похоть вполне может занять главенствующее положение в иерархии жизненных приоритетов. Любовь, применительно к физическому акту, обошла его стороной, он если и любил когда, то не взаимно, а потому всецело прочувствовать истинное наслаждение физической близости не мог. Редкие проститутки, а впрочем, у него все женщины были шлюхи, только одни продавались честно и без кривляний, а другие безуспешно пытались облечь взаимосвязь товар-купец в нечто отдававшее искренней привязанностью, вызывавшее у покупателя непроизвольное чувство брезгливости.
Явный или завуалированный магазинный ценник теперь повсюду: молодость продаётся, любовь покупается, и все участники процесса вполне довольны, поскольку существуют, таким образом, в предсказуемой, чуждой неожиданностей реальности, где можно строить планы и инвестировать угасающую красоту в реальный сектор, следуя укоренившейся повсеместно традиции рыночного сознания. Вера тоже превращается в товар, именуемый на страницах церковного прейскуранта религией, и холёные консультанты в шитых золотом одеждах чуточку высокомерно, как люксовый, не нуждающейся в рекламе бренд, предлагают искушённому потребителю хорошо зарекомендовавшую себя модель. Маркетинг вышел на новый уровень, когда для успеха требуется лишь яркая, по возможности качественная, новинка, а необходима она покупателю или нет, значения не имеет — искушённые продавцы давно искоренили пагубную привычку останавливаться перед надуманными препятствиями. Андрей представлялся ему этой самой новинкой, столь уверенной в себе и своем продукте, что поначалу только диву давался, но первый яркий роман с новым девайсом подошёл к концу, и ещё вчера незаменимый на кухне блендер теперь пылился в кладовке. Модное американское juicing, узколобая привычка из всего делать глаголы, успела изрядно надоесть. Уже почему-то не чувствовалось, как полезная фруктовая смесь, медленно спускаясь вниз по пищеводу, чистит, по уверениям диетологов, организм от шлаков и токсинов, да и непосредственно в существовании последних за пределом чьего-то не слишком здорового воображения Пётр уже сомневался. Натуральные витамины отказывались снова наполнять его энергией и жизненной силой, а пытливое исследование сети на предмет описания технологии производства и доставки на прилавки свежих в больших кавычках фруктов и овощей оптимизма начинающему вегетарианцу не добавило.
Впрочем, он уже настолько привык испытывать в финале всякого увлечения непременное разочарование, что вряд ли сильно расстроился бы, вернись Андрей к прежним занятиям в городе, так въелись в него всегдашнее недоверие и скептицизм. Мудрёную, с претензией на исключительность, философию начинающего затворника он и раньше шутливо называл «снимают кино о том, как снимают кино, про то, как снимают кино», намекая на повторяющиеся в различном контексте выводы. И как единственный, помимо автора знакомый с так называемым трактатом, вполне заслуженно полагал свою точку зрения объективным мнением большинства. Проклятый блендер действительно появился в его доме одновременно с тем, как возник на горизонте Андрей, он и услышал-то о нём в тот день, когда вернулся с покупками «из области», как называли местные Тверь, и все события затем развивались до смешного синхронно. Первый опыт использования прибора красноречиво свидетельствовал о бестолковости нового хозяина, когда разбрызганная по всей комнате банановая масса заставила снисходительного пользователя заглянуть-таки в прилагавшуюся инструкцию. Именно тогда глупая техника оказалась в опале, а наглый смутьян предназначен в жертву произволу районной власти, некоторые представители которой частенько наведывались к нему за очередной дозой здоровья и долголетия. Затем они познакомились ближе, то есть Пётр слегка потеплел к осквернителю душ, параллельно решив дать ещё один шанс прибору для смешивания и измельчения. Был дан старт бурному длительному роману со свежевыжатыми соками и переквалифицированным чуть ли не сразу в друзья вчерашним непримиримым врагом. День начинался с большой кружки апельсинового, продолжался яблочным и завершался томатным: они много говорили с Андреем и иногда ему начинало казаться, что тот не просто актёрствует, надеясь на лавры бунтаря-просветителя. Вскоре пошли эксперименты: мешал огурцы, сельдерей и помидоры, бананы с клубникой и клубнику с киви, разве что последние тяжело было чистить, стал завсегдатаем чуточку унылых посиделок, ловя себя на том, что общество пророка-недоучки становится ему приятно. Апогей этого процесса — смелый микс из фундука, дыни и козьего молока, закончившийся жестоким поносом, зато операция по спасению Андрея из лап обезумевшей алкашни удалась куда лучше. Пожалуй, то был единственный случай, когда пути философа и блендера столь откровенно разошлись. Однако вскоре всё вернулось на круги своя, неудачный опыт существенно охладил пыл истого поклонника здорового питания, а образ защитника, наоборот, заставил испугаться, как далеко завело его невинное с виду хобби. Пётр стал реже посещать друга, а сокотерапию ограничил стаканом мандаринового по утрам — несомненный источник витамина С и дань уважения приятелю: необходимо и достаточно.
Затем Андрей пришёл к нему со своей «писаниной», и они превращали сумбурный поток мыслей в нечто, претендовавшее называться структурированным повествованием, но в финале автор снова испортил всё впечатление традиционным уже надругательством над тем, во что хотел верить ещё минуту назад. Эта бесконечная череда сомнений стала, наконец, утомлять, да и проклятые цитрусовые на голодный желудок — не такое уж и несомненное благо. Если бы Андрей даже самонадеянно провозгласил себя каким-нибудь мессией или святым, непогрешимым всевидящим оком или чем угодно ещё, это было бы, пожалуй, смешно, но всё-таки это было бы уже кое-что, а так в сухом остатке значилась лишь одна болтовня. Он мог бы сказать о нём тогда: «Парень, конечно, перебарщивает, но здравое зерно в его речах, безусловно, есть», а так — и отметить нечего. «Хоть кто-то в нашей банде должен же быть уверен», — посетовал он как-то лидеру их милой группировки, но понимания не нашёл. Андрей не уходил от ответственности, но и брать её на себя не спешил — оставалось надеяться до тех пор, пока последние страхи не исчезнут. Но время шло, а определённости не прибавлялось, скорее наоборот: отправив Николая в долгое путешествие, тот прекратил всякие проповеди среди протрезвевшего местного населения и заперся в одиночестве. Человек не будет верить в размышления, ему нужен девиз и подходящего вида идол, но уж точно не вечно сомневающийся тихий затворник, на каждом шагу повторяющий, что всё ещё бесконечно далёк от истины. Иначе так и будешь до гроба собираться с мыслями, тем более если планируешь бороться с куда как более понятной материей, дарующей несомненные, пусть и ограниченные пространством жизни блага. Но даже и вполне тривиальное утверждение на тему о том, что свобода — это непременно бунт, Андрей поспешил закончить привычным знаком вопроса. Дни складывались в месяцы и обещали вскоре превратиться уже в годы, а зацепиться было всё также не за что.
Петя. Петруха. Одинокий человек. Таким рождаются, а не становятся, иначе как объяснить то, что затворничество как черта характера появляется уже в раннем детстве, когда ребёнок ещё слишком мало понимает, чтобы комплексовать, стесняться или замыкаться в себе. Кому-то проще быть одному, а кто-то вынужден влачить это бремя, но чаще оно, конечно, добровольное — то ли печать избранности, то ли отпечаток убожества. Семья для одиночки — ничто, броуновское движение, создающее ненужный переполох и вследствие этого требующее вынужденного внимания. Родные, близкие и друзья — набор малопонятных терминов, часто встречающихся в книгах, но ни разу не замеченных в реальной жизни. Бегство от себе подобных загоняет его в выдуманный мир — хорошо, если литературы или науки, но чаще сериалов и компьютерных игр, формируя личность себялюбивую и эгоистичную, ведь телевизор или ноутбук редко могут позволить себе роскошь собственного мнения. В том числе поэтому в реестре любимых игрушек превалируют многоуровневые стратегии, одним лишь названием претендующие на нечто большее, чем банальная потеря времени. Чаще пошаговые, и никакого мультиплеера — лучше бороться с имеющим очевидное преимущество, но всё же последовательным предсказуемым врагом, нежели путаться в хитросплетениях политики реальных людей, подвластных эмоциям и прочим деструктивным порывам.
Его существование было регламентировано до мелочей, последовательность действий выверена и навсегда утверждена как идеальное соотношение результата и трудозатрат: собираясь в туалет, он уже думал, что можно захватить по дороге, дабы не совершать затем лишних десяти шагов, хотя бы свободного времени имелось с избытком. Чистота — идеальная, в виде фактора исключительной мелочности, когда всякая крошка на столе раздражает не меньше, чем звук непрестанно работающей у соседа бензопилы. Именно он вышел «к народу» с предложением раз и навсегда согласовать дни проведения летом шумных работ, но понимания ожидаемо не нашёл. Деревенский работяга привык спать под аккомпанемент телевизора, визг детей и даже шум зерноуборочного комбайна, а отдыхать под банку тем более приятно, когда за забором корячится недотёпа-сосед: у крепкого хозяина дровник всегда полон. Малейшая неровность конструкции или просто линии приводила горе-максималиста в форменное неистовство. Поначалу молчаливое, разве что лупил с отчаяния кулаком в стену, но постепенно, по мере того как росло благосостояние и множилась уважаемая клиентура, всё чаще получали заслуженную отповедь нанятые гости из Средней Азии, менее удачливые соседи или попавшиеся под руку случайные прохожие. Ведь докопаться до кого-либо, руководствуясь известным принципом «почему не в шляпе», — дело нехитрое, но приятное и для нервного индивида исключительно полезное. Выплеснув ярость, как хорошо затем вернуться к насущным делам, а то и так, коли на дворе подходящее время года, заварив кофейку, сесть на качели под доставшейся в наследство от бывших владельцев яблонькой. Страсть к деревьям в нём явно развивалась за счёт любви к приматам, ибо чуть не каждую почку на новом саженце Пётр встречал с радостью, много превосходившей ту, что появлялась в нём, глядя на резвившихся соседских малышей. Он вообще всю эту расплодившуюся вокруг мелюзгу не очень-то, мягко говоря, приветствовал, как, собственно, и их непутёвых родителей, бездарную поросль так и не осоветившегося окончательно крепкого мужика, удачно совмещавшего коллективный труд в совхозе с хорошо налаженным частным хозяйствованием. Животные, придумал он им казавшееся подходящим определение, и на детенышей — растущий генетический мусор, взирал соответствующе. Он проклинал близорукость Гюнтера сотоварищи, как прародителей расовой теории, жалкой отрыжки единственно верной парадигмы существования — нормального эволюционного отбора, когда удавалось застать вместе компанию разновозрастной молодёжи, лет от десяти до шестнадцати, дабы в очередной раз ужаснуться, во что суждено превратиться подрастающему молодняку.
В таком мире явно не место чужакам, то есть кому угодно, кроме подчинённых безусловной власти хозяина, но в этой одинокой реальности ему жилось комфортнее всего. Пётр не прочь был иногда вынырнуть на поверхность или спуститься с небес, собственное положение относительно остального пространства мало его занимало, чтобы тем приятнее оказалось затем возвращение под крышу родного дома, где всё создано им и для него. Почётный гость многих деревенских свадеб он, тем не менее, воздерживался от приглашения кого бы то ни было сам, ссылаясь на непрекращающийся ремонт, и всегда с лёгким трепетом удовольствия, часто изрядно подвыпив, открыв калитку, долго не мог как бы решиться перешагнуть воображаемый порог, стараясь до конца прочувствовать, сколь глупо, нелепо, грязно там и как несравненно комфортнее здесь. Быть может, к Андрею подсознательно влекло его именно чувство осмысленности и защищённости внутри границ своего забора, которое так приятно оказывалось время от времени нарушить, пощекотать нервы и скорехонько, будто трусливый подленький купчишка, снова укрыться в сокровищнице кормилицы-лавки. Так недалекого обывателя тянет сходить на ужастик или фильм-катастрофу, чтобы, выйдя из кинотеатра, тем сильнее ощутить прелесть сытого безопасного существования. Хотя бывает и наоборот — вчерашнему офисному рабу осточертеет вдруг обрыдлая действительность и, покидав наскоро вещи в рюкзак, тот рванёт на занятые деньги в один конец на мифический край земли — как правило, за жестоким разочарованием.
В случае с Петром тоже возникла некая подспудная тяга к опасным приключениям. Мальчишке, что с опозданием на почти тридцать лет вдруг проснулся в нём, отчаянно захотелось покорять новые земли и давать им свои имена, схватиться с пиратами и обязательно победить, заставить размалёванных аборигенов присягнуть на верность церкви и короне, увезя с собой в качестве разумной платы несколько симпатичных новообращённых прихожанок. Вот только шестнадцатый и даже семнадцатый век давно прошли, геройство уступило место последовательному накоплению, повсюду расплодилась государственность, и вершить судьбу народов стало негде. Но раз тела сделались законодательно подтверждённым достоянием их владельцев, то отчего бы не прицениться к душам. Товар, спору нет, сомнительный — ни взвесить, ни потрогать, хотя посвящённые и уверяют, что можно, тем не менее, при случае выгодно продать. Страждущих покупателей нет, но зато желающих отдать ненужную собственность в руки управляющей компании хоть отбавляй, не зря же в Штатах на каждом шагу секты и прочие полуофициальные течения — тут бы только половчее взяться, а там, глядишь, и будет какой толк. Неровен час, ещё и спасибо скажут, да и как не сказать, если от эдакой безделицы вдруг научиться получать регулярные дивиденды. А светит акционерам не так уж мало. Спокойствие, уверенность в завтрашнем — не то что дне, хоть столетии. Незыблемая шкала ценностей, читай, правила игры, всестороннее поощрение как от старших, так и от коллег-послушников, чувство коллектива, сплочённости, причастность к тайне, избранность, бессмертие, в конце концов. Задел немалый. Слегка, надо думать, самую малость разве что, нечестно — по отношению всё к тем же послушникам, ну так ведь красиво не соврать, как известно… Да и кому какое дело, если разобраться. Гармония нынче в большой цене, за ней и голливудские звёзды-мультимиллионеры не брезгуют в общую очередь добровольно оболваненных вставать, так чего нашему брату, спрашивается, рожу-то кривить. Где-то да, в основании пирамиды лежит себе маленькое надувательство: один булыжник, компенсированный многими тысячами искренне верующих, подаривший им счастье обладания величайшим из благ, земных и небесных. Концентрированная сила такой веры будет огромна, она легко поглотит не то что сомнения, а хоть бы и самый беспринципный в истории человечества обман. Здесь следовало отдать должное проницательности Андрея — вера самодостаточна, ей нужен лишь импульс, причём абсолютно не имеет значения, какой. Хоть в берёзовое полено — так, кажется, он говорил. Соблазнительно. И всех-то делов — взять на себя смелость дать тот изначальный толчок, отбросив сомнения хоть на мгновение, но поверить в себя, с тем, чтобы в ту же секунду усмехнуться, испугаться, убежать, повеситься — но уже запустив, тем не менее, процесс.
«И чего, спрашивается, он медлит, — в который раз задавался вопросом Пётр. — Всё получше оттолкнуться хочет, поудобнее схватиться, а то и рычаг для верности смастерить. Точку опоры ему подавай. Трус. Малахольный. Предатель. Да, именно предатель. Мразь, не иначе как предательство, страшное преступление, которое нужно, жизненно необходимо предотвратить. Или самому возглавить?» Тут уж стало по-настоящему смешно: каково-то будет его бывшим одноклассникам услышать о новых качествах вечно задавленного неудачника. Объект насмешек взял и ни с того ни с сего посмеялся над всеми сам. «А собственно, почему нет: судьба так часто плевала ему в лицо, что, надо думать, израсходовала весь запас слюны — хорошая возможность удачно воспользоваться передышкой. Разве не торжество скрыто в том, чтобы заставить поверить в себя, когда ни на йоту не веришь сам? Не зря же он родился с талантом, не там, так здесь найти ему хорошее применение, а после, глядишь, и сам уверуешь. Да и куда денешься, если вокруг народ станет повсеместно в уши мёд лить. Реальность имеет полезное свойство видоизменяться под текущие потребности — чаще большинства, хотя случается, что и один в поле воин. Тем более что в нашем случае всё идёт по пути наименьшего сопротивления: коли тысяча говорит, что трава оранжевого цвета, оставшимся десяти волей-неволей придётся согласиться. А что вообще в этом мире реально, кроме закона всемирного тяготения? Все остальное — лишь форма восприятия действительности. Убийца страшен только, если отнимает жизнь, но коли тот ускоряет процесс перехода в вечность, то честь ему и хвала за беззаветный подвиг. Не зря же удовольствие ни в одной из религий не имеет знака плюс — выходит, умные люди, способные повести за собой народы, а то и всё человечество, не допускают такой возможности. Ничего нет такого, что могло бы быть несомненно признано злом. Пол Пот с его зверствами вроде бы за гранью, но, с другой стороны, разумное и гуманное общество актуально лишь пока им что-либо создаётся, в противном случае имеет место общество рациональное, где продолжение рода — тупик, а истребление — назревшая чистка генофонда, — Пётр замотал головой, пытаясь отмахнуться от жуткого вывода. — Отчего всякое порядочное дело невозможно без обязательного жертвоприношения, каждому хочется сначала разрушать», — ему вспомнился задумчивый пьяный Володя, мечтающий о торжестве справедливости — но непременно имени самого себя. «И ведь, по-хорошему, всем всё равно. Ты нужен людям? Ерунда, людям нужен образ, бесплотный дух, за то и отправили плотника на крест: от греха и с глаз долой, чтобы не начудил чего — а то уж больно хорошо начал, жалко стало терять эдакий запал. Видать, слишком развил смелые теории, и народ его не поддержал. Андрей не дурак, он понимает и может, но почему-то не хочет», — по дому разнёсся противный звук недавно установленного звонка, «мелодичного», как уверяла надпись на коробке. Гостем, вот уж действительно неожиданным, оказался не больно-таки любимый куратор Витя, казалось, окончательно пропавший с линии горизонта. Но сотрудники конторы как герои романа — никогда не исчезают раньше последней главы, навязывая своё присутствие и часто искусственно продлевая жизнь готовому оборваться повествованию. «Ну как же без Вас», — вместо приветствия съязвил хозяин, и повёл Виктора в дом.
Последний мало походил на классического победителя, коим вынужден был сделаться по воле честолюбивой матери, подарившей единственному сыну обязывавшее ко многому имя. Смущённый — много на свете видано смущённых гэбистов, страдающий, как сразу определил опытный глаз банного терапевта, жестоким похмельем, совсем даже потерянный и не знающий, что сказать.
— У меня баня затоплена, — нашёлся, чуть поразмыслив, Пётр, который действительно хотел посвятить вечер себе любимому, но под влиянием обстоятельств привычно спешил перестроиться на новый лад. — Там и поговорить можно. А то вдруг на мне прослушка.
— Это вряд ли, — среагировал, впрочем, достаточно вяло, страж режима. — Но я с удовольствием: вчера, признаться, хорошенько погулял.
— Был повод?
— Нет, так, накатило.
Баня только называлась так, на деле же это была классическая «финка» с внушительной печью, сверху и по бокам которой помещалось двести с лишним килограммов талькохлорида — единственное, по словам опытного продавца, что соотечественникам удавалось делать не хуже, чем работягам из Суоми. По одну сторону границы работала над пластом высокотехнологичная машина, по другую — крушила породу кувалдами покорная биомасса, вынужденная бесплатно трудиться на государство по воле судебной системы, попутно активно искупая грехи прошлого.
Температура поддерживалась комфортная, в интервале от девяносто до ста с небольшим градусов, обеспечивая приятное сухое потение. Разного рода шайки и веники Пётр не разрешал, по опыту зная, что вместе с подобной утварью приходит в объект санкультпросвета атмосфера разгула и сопутствующего ему возлияния. Цветущая или, хуже того, почкующаяся берёза и в качестве высушенного материала провоцирует любого русского хорошенько злоупотребить, есть в ней это поистине магическое свойство. А если рядом уютно потрескивают в печке дрова, то появление на сцене «беленькой» становится лишь вопросом времени — за себя здесь не мог ручаться даже сам уважаемый врачеватель. Не успеешь оглянуться, как вовсю уже идёт тоскливо-задушевная беседа, из колонок хрипит Розенбаум, а термометр показывает сто сорок — привет молодецкой удали. Польза от такого времяпрепровождения располагается аккурат посередине между приёмом кокаина и непременным забегом на лыжах поутру.
Виктора, несмотря на избранную стезю, природа зачем-то наделила обострённым чувством восприятия, он умело подхватывал едва различимые зачатки настроения и умел развить их в яркие неповторимые моменты. Так произошло и вчера, когда встретил на улице влюблённую парочку давно забытых знакомых. Девушка, кажется, даже приходилась ему какой-то отдалённой родней по линии матери, и, почувствовав знакомое ощущение порыва — неожиданную лёгкость, желание вдыхать хоть угарный газ, но полной грудью, и чуть подрагивающие в преддверие кутежа пальцы, будто не терпящие схватить подходящую случаю хрустальную тару, решительно затащил дорогих друзей в кабак. Там его уже знали, посадили, соответственно настроению, вдали от основной массы гулящей публики, сообщили о визите не замедлившему лично засвидетельствовать почтение хозяину, выставили бутылку отменного армянского — точно не поддельного, коньяка, и в довершение марафона гостеприимства заботливо поинтересовались, какую музыку в этот вечер изволят слушать все посетители заведения. Было очень весело, они рассказывали ему о свадебном путешествии, ради которого обоим пришлось уволиться с работы: «Надо посмотреть мир, пока родители не состарились, а мы не завели ещё детей». Листали на планшетнике фотографии далёких стран — отчего-то запомнились одни только массивные глыбы Мачу-Пикчу, перебивая друг друга, кричали, как необыкновенно им обоим повезло, говорили тосты в его честь и желали скорейшего обретения второй половинки. Так что под занавес пустивший слезу Витя стал обниматься, вошёл в раж, залез тут же назначенной в указанные половинки милой подруге под юбку, хорошенько облапал, покуда муж с потерянным видом пытался сообразить, что делать с озверевшим всесильным собутыльником, ударил горе-супруга по лицу удостоверением, шептал «всех посажу» и кончил тем, что обещал всяческую протекцию, «но бабой, сам посуди, надо всё же поделиться». Ни официанты, ни охрана сей неожиданный акт любви, ясное дело, прервать и не пытались. Напуганная девочка, он так и не запомнил её имени, заперлась в кабинке туалета, по счастливой случайности открывавшейся наружу, что помешало нежному любовнику вышибить ее ногой, оставив в качестве трофея оторванную ручку, в обнимку с которой гордый представитель цвета русского офицерства и очнулся утром в квартире всё того же владельца изрядно пострадавшего кафе.
Он знал за собой эти приступы неспровоцированной агрессии, простительный недуг большинства коллег по «органам», но столь откровенно животные формы болезнь приняла впервые. Подарить условный срок зарвавшемуся хамоватому таксисту или поставить на место разбушевавшегося сыночка местного богатея — вот до тех пор был типичный сценарий гипертрофии власти, но сотворить такое в общественном месте было чересчур и для последнего алкаша-прокурорского, а в его случае могло закончится вовсе оргвыводами. Извиняться, впрочем, Витя ни перед кем не стал, следуя мудрому дядиному завету «народ должен знать своё место», почтя искренние муки совести достаточным оправданием совершённому, но разобраться в себе порешил раз и навсегда. У многих, годами «решающих» на службе вопросы со временем появляется уверенность, что нет такой проблемы, на которую нельзя было бы адекватно ответить административным или денежным ресурсом, будь то супружеская измена или перелом руки любимой, отказавшейся подчиниться воле концентрированного чуть подгулявшего мужества, и Виктор не был исключением. Насущных средств вернуть себе человеческое начало, однако, насчиталось всего два, считая рапорт об увольнении. То есть, за исключением сей очевидно невозможной меры, оставалось какое-нибудь сугубо бескорыстное доброе дело, по возможности вкупе с неким подобием исповеди — покаяние завсегда поможет быстрее забыть о содеянном. Пошарив в записной книжке телефона отчего-то с конца, он случайно наткнулся на «Петя-сектант-банщик», счёл аргумент провидения достаточным и тут же отправился творить что-нибудь вопиюще благое. В тот день он окончательно решил «отмазать» Андрея, решив направить удар всё одно бездумно карающей десницы на чародея-травника, благо тот, при содействии имевшейся протекции, запросто смог бы за себя постоять.
Так уж, видимо, было у Петра заведено, что когда-нибудь всё заканчивалось, а сам участник волнующего действа непременно попадал впросак. Нельзя сказать, чтобы он окончательно разочаровался в Андрее или яркий мир идей стал ему менее близок, но разговор с Виктором вернул его с небесных высот манящей духовности на грешную землю суровой действительности, в которой ему нужно было как-то выживать. К тому же тихие радости, аккумулировавшиеся долгое время, стали, наконец, перевешивать. Выйдя на крыльцо, он представлял, как посадит вдоль забора вишни, а там, левее, яблони, продумывал автономную систему полива, хмурив брови, прикидывал, сколько потребуется заплатить за работу алчному негодяю узбеку и нельзя ли выбить хорошую скидку при содействии знакомого из всё той же миграционной службы. Да и забор-то, по-хорошему, требовалось возвести новый, по периметру старого, но захватив, где можно, лишние пару-тройку метров.
Деревья зацветут, и, покачиваясь на качелях подобно беспечному, неправдоподобно счастливому ребёнку, он станет вдыхать их аромат, пока тот не сменится другим, столь же любимым — запахом свежезаваренного кофе, что поднесёт ему миловидная, непривычно опрятная прислужница из Средней Азии. «Хотя, пожалуй, нет, Алексеич прав, безвизовая страна, не так уж, прямо скажем, и далеко: ещё родственники понаедут. Лучше уж какая-нибудь филиппинка», — и он снова медленно погружался в мечтания, приятно отличающиеся от мечты тем, что недалёк и тот день, когда они превратятся в реальность. Конечно, он будет с ней спать — на правах хозяина и вообще сильного полнокровного мужчины, но никогда не позволит нарушить полезную в этой обновленной личной жизни дистанцию, уж такая-то женщина будет знать свое место. «В принципе, можно и двух, — картина будущей идиллии занимала его уже целиком. — Не дело в моём возрасте заниматься экспериментами, как ни грустно, но время ушло, да и в кои-то веки всё действительно налаживается», — лишённый иллюзий Пётр готов был отказаться от любви, страсти и, в принципе, любых сильных эмоций ради тихого спокойного удовольствия скромного помещика-однодворца. Будет корова, дойная коза, теплицы — основательные, на ленточном фундаменте, Бог даст, и вовсе из стеклопакета, так чтобы, подведя газ, лакомиться свежими овощами круглый год. И покорное, рабски преданное тело, готовое на любые прихоти благодетеля, существо ненавистного пола, которому приятно будет отомстить за выброшенные на обочину последние годы ушедшей молодости, когда, кто знает, ещё могло хватить сил переломить ситуацию и снова взяться за науку. «Но не теперь, не теперь, поздно», — пустив слезу, то ли успокаивал, то ли убеждал он себя, в глубине души уже совершив искомую сделку — не с дьяволом, но с банальным комфортом, соблазнителем нередко пострашнее и хитроумного Люцифера.
Судьба подарила ему этот шанс, не исключено, точнее — вероятно, шанс последний, выбросила за сто первый километр одиноким нищим, всеми гонимым неудачником, чтобы затем превратить в уважаемого талантливого целителя, чьи некогда скромные доходы вдруг стали всерьёз подбираться к цифре оклада на пике исчезнувшей в столичном мраке карьеры. Нормальная тяга мудрого повзрослевшего мужчины к земле, к основательности, к понятным, безусловным материям. Именно материям, да и верил ли он хоть раз всерьёз во всю эту блажь, претензии нелепого полоумного одиночки на право обладания истиной? Может, и верил. Кто теперь разберёт, спору нет, вышло недурно и даже занимательно, разве что Толику не повезло, ну так ведь тоже своего рода вклад в улучшение генофонда нации: чем быстрее поизведётся вся эта хронь, тем скорее бестолковая страна превратится в сильное богатое государство.
С возрастом вообще понимаешь больше, перестаешь лукавить с собой, играть в кошки-мышки с совестью. Барин — вот кто нужен здесь, и крепостные девки из Азии, раз свои повывелись или записались в проститутки, вот по чему истосковалась Россия, да какая там Россия, нежизнеспособная выдумка самодура-Петра, горе-императора. Русь — могучая, «дремучая» — подсказывал рифму подленький голос, но тут же исчез под давлением несокрушимых аргументов. Нет, это будет хорошо: выйти утром на двор, где за глухим трёхметровым забором так приятно ощущать себя властелином, пусть даже и небольшого клочка суши, но зато уж на нём, в своем-то феоде, точно будет порядок. Пройтись вдоль плодовых деревьев, сорвать яблоко, потереть о белоснежную, идеально отглаженную майку, оставив пыльный след. Откусить, вытереть руки всё о ту же импровизированную салфетку, бросить — нет, не бросить, просто опустить руку, из которой будто скатится небрежно оставленный плод, лениво потянуться и, крикнув в окно, пальцем указать, чтобы завтрак сервировали на веранде. Уже через пять минут он сядет — необъятные семейные трусы, шерстяные, несмотря на вторую половину мая носки, тапки да всё та же никак не желающая пропадать из воображения майка, которую ужаснувшаяся девка тут же поменяет на новую. Стянет с него через голову, вывалится порядочный, но всё же не огромный живот, заботливые руки оденут в свежую, пахнущую чистотой рубаху — интересно, чего здесь больше: тоски по бескорыстной материнской заботе или эротики? Конкретно сегодня — последнего, выяснит холёная пухловатая ладонь, пробежавшая по гибкой, всё ещё девичьей спине. Кружка тёплого молока с мёдом, звонкая отрыжка и, почесав бок, отправляем вечно испуганную симпатичную кухарку развлекать барские чресла, покуда мы изволим откушать. Изысканные ласки, а уж эти-то знают в них толк, честно говоря, уже малость приелись, сделались привычкой, типичной составляющей окружающего пейзажа. Но вот в этом-то, запретном желанном плоде, о который некогда изломал всю голову, а теперь лениво им повелеваешь, и состоит главная прелесть, она же основная составляющая нового мира. Величайшая победа на жизненном пути, вершина — за которой можно уже ни к чему не стремиться, а лишь с наслаждением почивать на заслуженных лаврах. Да, больше половины лучших дней уже растрачено, по большей части впустую, зато именно теперь… «Тогда», — поправлял его назойливый голос, напоминая, что хоть совсем чуть-чуть, но всё-таки требовалось ещё пройти до заветного рая, — всё наконец-то станет хорошо.
Образованный, не чуждый духовному росту человек, Пётр сознавал, что планы его носят печать исключительного убожества, но отчего-то именно собственное унижение, наряду, впрочем, с непременным, хотя и не жестоким, надругательством над послушными холопками, привлекало его особенно. Возможность покончить со всякими планами, растоптать и забыть то, чем жил или пытался жить до этого, остановиться, сесть и никогда уже не сдвинуться с места — вот чего хотела измученная душа, такого компромисса желала, о таком счастье грезила. Он наконец-то, пройдя все мыслимые огни и воды, избегнув, разве что, совсем уж медных труб, готов был сдаться, перестать надеяться, растворившись в мелочном однообразном разврате, а там, кто знает, по мере снижения либидо, может, и насилии. Отдать себя на приятное ласковое поругание, однако же и не переставая трудиться на благо общества: не задёшево, но и с гарантией удовлетворительного результата. Прочищать мозги всем этим близоруким однотипным полковникам, не способных путём даже исключительных ресурсов обеспечить себе достойное существование, избавлять их от пьянства и наркомании, не постами и обещаниями адским мук, но баней, массажем и прочими исключительно приятным процедурами в исполнении лучших заморских профессионалок с их мартышечьими возбуждающими личиками.
Жалкие сомнения испарялись, когда раскрывалась, подобно яркому тропическому цветку, последняя, окончательная фантазия. Банный комплекс для дорогих гостей, с парной по всем правилам, турецкой баней, массажным кабинетом и стилизованными под покои китайских императоров шикарными комнатами отдыха, где под ласкающую слух музыку азиатские феи будут снимать напряжение с уставших от груза власти мужчин. Возвращать их к простой, изначальной сущности доминирующего самца, благосклонно принимающего изысканные ухаживания выдрессированных самок. И во главе всего этого действа — он, маг и волшебник, спаситель душ и целитель тел, тот, о ком шёпотом говорят подобострастно «уважаемые люди», предатель, дерьмо, ничтожество, готовый отдать хоть всё мироздание в жертву своей низкой, сальной похоти — обычный человек то есть. Да и никто не аттестовывал его в вершители судеб и герои подвигов, лучше пусть спросят там как следует с мамы и папы, растоптавших в младенчестве его гений, прежде чем корить стареющего одинокого неудачника, разучившегося верить людям.
Или всё-таки? Это «или» было то самое, что не позволяло ему окончательно порвать с Андреем, связывало с никчёмным одиночкой незримой, но вполне, как оказывалось, прочной нитью, лукаво предлагая ещё разок, под занавес, но попытать-таки нездешнего счастья. Ирония состояла в том, что он до сих пор ни разу в жизни серьёзной, настоящей пробы себе так и не сделал, хотя и умудрился при том минимум трижды основательно проиграться, разве что не совсем уж в пух и прах, оставив себе шанс на реванш. И вот теперь, когда начать ещё раз всё заново не хватит уже ни сил, ни средств, ни, тем более, везения, судьба подбросила ему, можно сказать, принесла на блюдечке, нечто действительно особенное. Не сомнительные, по большей части стихийные деструктивные выводы и размышления Андрея, но то, что скрывалось, готовилось выступить на сцену вслед за ними. На его взгляд, дело это не могло кончиться иначе как трагедией, и хорошо, если оставшихся актёров хватит, чтобы унести за собой трупы. Но то, с какой спокойной готовностью ждал этот наивный жалкий одиночка последнего акта затеянной им пьесы, давало представлению надежду на достойный финал.
Уйти сейчас казалось мудрым, а не остаться — было бы глупо. Извечная дилемма, ненавистный выбор, перед которым с завидным упорством ставит нас провидение. Апостол и помещик вряд ли уживутся в нём гармонично, сделаться первым — соблазнительно, но опасно, отдаться во власть последнего — отвратительно, но приятно. Эта нерешительность порождала вполне объяснимую непоследовательность действий, и тогда он то спасал Андрея от разъяренной компании Саныча, то, поразмыслив, констатировал, что порок и грех не синонимы, во имя светлого будущего вызывал безотказного Акмала, чтобы по пути на строительный рынок между делом обсудить с ним некоторых общих знакомых. Избыток энергии при недостатке пищи для размышления легко приводит к искажению смысла, тем более если подкинуть страждущему уму парочку неглупых с виду мыслей, и деревенский гонщик ставил болид на прикол, дабы посвятить себя куда как более достойной деятельности.
Не то чтобы Петра всерьёз занимал вопрос цены и возможности строительства какого-нибудь величественного здания всеобщей гармонии на одном-единственном детском трупике, он легко пожертвовал бы и десятком расово неполноценных киндеров ради просто хорошего забора. Зато возможность нащупать что-то принципиально новое, а Андрей, очевидно, не собирался отступать и хоть мизерный, но всё-таки имел шанс докопаться до истины, подчас откровенно пугала. Следовало признать, что до сих пор все социальные и религиозные эксперименты приводили в лучшем случае к бессмысленной массовой резне, часто в масштабах целого государства, и повторения набившей оскомину истории совсем не хотелось. С другой стороны, как всякий не чуждый мыслительному процессу индивид, он понимал, что человечество в тупике, и на всех парах движется к той естественной отметке численности, за которой неизбежно последует некая саморегуляция, и вряд ли этот милый процесс будет страдать чрезмерным гуманизмом. Пётр был слаб, потому что безыдеен, но ему хватало чуткости понять, что нынешний мир придуман ради процветания именно слабого большинства, и желание вырваться из порочного безликого круга боролось в нём с нормальным инстинктом самосохранения. Будь он моложе — да, пожалуй, очертя голову и в омут, ведь боимся мы не смерти, а безысходности и прозябания в случае неудачи. Часто представляя себе жуткую сцену пожара, когда подожжённому в собственном доме беснующейся толпой ему всё-таки удавалось бежать, он, тем не менее, и спасенный, в воображении переживал прежде всего о том, что пострадала собственность. Они ведь не ограничатся плясками вокруг импровизированного православного костра, полезут в гараж, а там у него недешёвая мотокоса, циркулярка, болгарка и к тому же — новехонький генератор с японским движком, встроенный в систему подачи электричества столь удачно, что никакие отключения не нарушали традиционного расписания, быта и вообще порядка вещей. И при мысли,как эти изверги спалят его добро — ведь растащи они инструмент по домам, он смог бы позже награбленное вернуть, грезившему Петру становилось дурно уже в реальности.
Неким компромиссом в этой ситуации мог служить официальный нейтралитет, покуда Андрей, подталкиваемый к более решительным действиям умело направляемыми обстоятельствами, продемонстрирует своёнастоящее лицо, которое окажется или смиренной миной тщедушного монаха, или оскаленной пастью беспросветного фанатика. Убедить себя в чём-то, во что отчаянно желаешь поверить, нетрудно, и Пётр утвердился в решении спровоцировать с виду далеко идущий конфликт, чтобы заставить, наконец, опасного тихоню проявить свою суть. Помимо холодного расчёта опытного интригана, здесь был и алчный интерес увлекшегося ребёнка, которому вдруг потребовалось сейчас, ни минутой позже, или удостовериться, что всё это пустота и бессмыслица, или воочию увидеть чудо. Торжество истины, хотя бы небольшой природный катаклизм в границах сельского поселения — он был не слишком требователен к деталям, и готов был принять любую, пусть самую причудливую форму, но подтверждение как таковое было ему необходимо. Уж если даже Иисус не поленился воскреснуть на потребу взыскательной публике, то и ихнему провидцу полагалось совершить что-нибудь характерное в благодарность за преданность немногих последователей. «Не исключено, — продолжал размышлять Пётр, — что алкогольной братии спьяну что-нибудь уже привиделось, вот они и ходят за ним по пятам», — резюмировал он с видом высокооплачиваемого аналитика, упуская из виду то обстоятельство, что сам ещё недавно расшвыривал озверевшую от ненависти мразь. Стоило отметить, что никогда по-другому их и не называл. И уж самое последнее, в чём он никогда себе не признавался, была зависть. Низкая страстишка, похожая на лай маленькой дворовой шавки, исподтишка тявкающей на всякого прохожего из одного лишь желания напугать, продемонстрировав столь тривиальным образом право на секундное торжество над более сильным. Пётр видел в нём себя — того, кем он мог бы стать, бескомпромиссного учёного, готового пойти на любые жертвы, не останавливающегося ни перед чем, презирающего общественное мнение и суд узколобых обывателей, не знающего сомнений борца с серостью и невежеством. Каким образом мог бы математик восстановить против себя чуть ли не всё общество, его не занимало, ведь речь шла о безвозвратно утерянной возможности, так отчего бы не облечь её в ласкающие демон тщеславия рамки жертвенности и великого подвига. Вряд ли, следуя заветам поэта, на обломках старой навсегда скомпрометированной революционными открытиями системы надолго сохранилось бы его имя, современники не балуют нарушителей покоя и размеренности, но уж потомки, безусловно, отдали бы ему должное. Малолетний пацан, случается, насмотревшись фильмов про американских героев-вояк, мечтает также отразить натиск многочисленных террористов или чудовищ, решивших подчинить власти зла начальную школу. По мере взросления однако грёзы также эволюционируют, сражения уступают место приглушённому освещению дискотек, арабских наёмников заменяют наиболее привлекательные одноклассницы и, хотя и всё ещё побеждая, вчерашний сверхчеловечек спешит чаще брать в плен, чем расправляться с полчищами врагов, разумно полагая, что от живых симпатичных девиц пользы явно больше. По какой-то причине в том, что касалось мировоззрения, Пётр во многом так и не поднялся выше фантазий третьеклассника, предпочитая осмысленной неприязни ребяческую ненависть обиженного школьника. Андрей, уж точно не победитель среди нищеты старой лачуги и открытого презрения большинства окружающих, в один момент сделался для него собирательным образом всего, чего он сам хотел, но так и не смог хотя бы попробовать. Известно было, что тот пользовался завидной популярностью у девушек — недоступная вечно униженному подростку-неудачнику радость, делал карьеру с такой непринуждённостью, будто имел от судьбы официальное назначение в победители, был до поры необразован и глуп, но при том обаятелен и смел. Брал от щедрого провидения ровно столько, сколько требовалось для удовлетворения текущих потребностей, и в результате ещё и заимел незаслуженное прозрение, молниеносно перековавшее легкомысленного повесу в сосредоточенного принципиального философа. Попробуй такому не завидовать, коли сам ты не можешь похвастаться масштабом личности даже в воображении. Ему хотелось бы верить и беззаветно любить, но получалось лишь наблюдать да исподтишка мстить: жестокое наследие тяжёлого детства или просто хорошее оправдание собственной никчёмности.
Не менее важным обстоятельством было и то, что Андрей наглядно продемонстрировал, как подчас охотно подпадают люди под чужое влияние: не фитнес-тренера или диетолога, но душевного пастыря. Конечно, всё происходящее более походило на лёгкую заинтересованность некоторых сторон, но чувство росло — он ощущал это на себе, прогрессировало и развивалось подчас независимо от желания хозяина. Странная тяга, которую он поначалу относил к разряду увлечений, со временем запросто могла превратиться в поведенческую доминанту, сделав из взрослого, самодостаточного, как ему казалось, человека безропотного послушника ещё недавно смешной теории. Центростремительная сила безотказно работает не только в планетарном масштабе, с каждым новым кругом он пусть немного, но приближался к Андрею: всё ещё иронизируя, но уже чаще нам собой, а не над ним. Параллельно в голове заваривалась порядочная каша, всё путалось и мысли спотыкались друг о друга в ожиданий той, что будто мощным квазаром пронзит насквозь истосковавшееся по очевидности сознание и уничтожит — не разрешит, а именно спалит адским огнём все недомолвки и многоточия. В принципе, он и сам всегда хорошо понимал механизм подпадания под влияние, активно пользуясь им в деле становления на истинный путь растущего контингента приверженцев жизнеутверждающего мировоззрения, как он называл собственную программу излечения от вредных привычек, но вряд ли представлял, что система может действовать столь же безотказно и в плоскости нематериальной, вроде бы долженствовавшей существовать по неким совершенно иным законам. Всё, впрочем, оказалось намного проще: что бросить нюхать, что уверовать в спасителя зиждилось на почти идентичной мотивации, и разница состояла лишь в том, что Андрей почувствовал это интуитивно, а Пётр доказал, почитай, научно. Вследствие чего последний, справедливо или не очень, но полагал себя первооткрывателем революционного метода, заслужившим соответствующие масштабу открытия лавры. Исторический опыт был также на его стороне: прежде чем миллионы бросились умирать за идею всеобщего равенства, социализм был сформулирован и облечён в рамки той самой идеи парочкой тихих кабинетных учёных-философов, и лишь затем превратился в топливо для мирового пожара. Выходило несомненное: сначала — богатый опыт теоретика, а уж потом бесноватые проповеди и обливающиеся бензином прозревшие. «Нет, ведь объективно же — такую мысль изгадил», — полемизировал с собой обиженный Пётр, рассматривая себя в зеркале. Ему всегда, следовало признать, нравилось собственное тело и раздражало невнимание к нему проклятого, массово помешавшегося на тощих оборванцах, пола. Эти мощные широкие плечи, внушавший уважение живот, здорового цвета полнокровное лицо — всё здесь демонстрировало мужчину, чуждого соглашательству с модой победителя, а не вертлявого юнца, примеряющего облегающий наряд. «Мальчики в узких джинсиках и белых рубашечках», — женская привычка добавлять всему уменьшительно-ласкательную форму, были ему противны, но смотрели на него покровительственно, чуть даже жалея, так, будто и подумать не могли, что подобный увалень в силах составить им конкуренцию. У самцов помельче вообще любое размышление берёт начало в омуте неудовлетворённости, дабы, совершив недолгий круг, как правило, туда же и вернуться, но ни один, надо думать, ни разу даже себе не признался в этом. Это вечное заигрывание порождает неискренность всюду, не исключая пространства негодующего мозга, превращая жизнь в череду уловок, призванных смягчить боль извечного поражения, вместо того чтобы сконцентрироваться на будущей победе, год за годом приучает терпеть и сносить унижения, вытравливая саму мысль о возможности лучшей доли. Такие смотрят на успешных коллег по цеху глазами солдат, идущих по городу строем в баню. Для них гражданские сродни жителям другой планеты, они не вызывают зависти, потому как полгода казармы стерли из памяти восемнадцать лет относительной независимости, когда можно пойти, куда хочется, и, что не менее важно, можно ведь запросто и не пойти. Девичий отказ почесть равносильным пощечине и без того потрёпанному достоинству — вернейший признак ложных приоритетов, нацеленных на многократные попытки преодоления стены в лоб, вместо того чтобы отвлечься и, поразмыслив немного, сходить в ближайший сарай за лестницей. Долбить кирпич головой — дело неблагодарное, но и сидеть, рыдая, у основания препятствия не лучше, особенно если вокруг и без того довольно свободного пространства. Власть, а шефство над смиренными послушниками Пётр не мог воспринимать иначе, было единственное, что поднимало его над пресловутым женским вопросом, наполняло чувством уверенности и разгоняло пресловутый сплин. Только в этом состоянии он мог ещё себя искренне уважать, видеть в себе личность, достойную называться так не только в контексте одинокого монолога перед запылённым отражением. У него были не неё все права: долгий тернистый путь испытаний, руководящая должность за плечами и, безусловно, природная харизма, а иначе как объяснить почти уже преклонение перед ним многих сильных мира сего, хотя бы пока лишь в границах области. Таким образом, выходило, что её у него украли, нагло увели прямо из-под носа, что, конечно, не делало чести слегка бестолковому хранителю, но всё же не лишало права соразмерно экспроприировать наглого экспроприатора. Опять же в его руках делу будет, наконец-то, дан ход. «И — не стоит забывать, — поднимал он указательный палец, — что я благородно даю ему вначале шанс показать себя, а там, кто знает, может, и сам примкну к новому учению, вот только пусть сначала продемонстрирует, что там есть к чему примыкать».
Если кто-то почитает себя жертвой, то все остальные закономерно отправляются в разряд виноватых, хотя бы лишь тем, что более удачливые, богатые или физически здоровые. Отсидевший за пьяную стихийную поножовщину смотрит на друзей юности с вызовом, так, будто они обязаны ему свободой и процветанием, хотя бы никого из них и рядом не было в момент преступления. Нормальная защитная реакция организма, стремящегося обвинить как минимум для того, чтобы избегнуть наиболее страшного — сознания того, что главный виновник своих бед всё-таки ты сам. Признать, что ты, а не враги, стечение обстоятельств или злой случай — повторившийся с десяток раз подряд, вычеркнули из летописи жизни лучшие годы, превратив их в стыдливое воспоминание о смутном, растраченном попусту времени, значит лишать себя надежды на спасение, ведь осознание себя бестолочью встать с колен вряд ли поможет. И месть в иных случаях может быть конструктивной, если сплачивает вокруг задачи доселе бездарно простаивавшие силы, направляет энергию порыва к отметке, по ходу достижения которой выковывается характер, дрессируется сила воли и достигается перечень незначительных, на первый взгляд, результатов, что нередко перевешивают радости мщения, когда долгожданный момент, наконец, подходит. Хуже обстоит с теми, для кого слабость — черта характера, а не навязанная роль. К числу которых, быть может, и принадлежал мнимый бедолага Пётр, обвинивший в несбывшихся мечтах того, кто всего менее готов был оказывать ему сопротивление, потому как считал его другом и, к тому же, был занят чем-то слишком уж важным, чтобы отвлекаться на междоусобные войны с обиженными на весь свет приятелями.
Не отдавая себе отчёта в первопричине томительной неприязни и полагая таковой заботу чуть ли не о благополучии всего рода людского, рискующего попасть в сети обезумевшего лжепророка, Пётр принялся реализовывать давнюю мечту с кем-нибудь основательно поквитаться. Очевидно, что гораздо больше на эту роль подходил столичный франт Николай, но эту борьбу нельзя было вести, не расставаясь с полюбившимся комфортом, то есть, не вставая с дивана, умело дёргая за веревочки душевных струн иной простодушной деревенщины, да и отпор, как ни крути, можно было ожидать существенный. Посему тот был ненадолго переведён в разряд пострадавших, что, безусловно, не исключало в дальнейшем переквалификацию обратно во враги, следуя нерушимой логике отечественного правосудия: как-никак, справедливость-то вершим в историческом сердце России-матушки. «Тварь», — отвечал на это внутренний голос, взывая к утерянной в неразберихе совести, то есть, буквально, именуя хозяина тем, кем, по сути, тот и являлся, но взбодрившееся по случаю объявленных боевых действий эго отнесло сие на счёт коварно затаившегося противника. Который, зараза, подлой сути не проявлял, а наоборот, закрылся от всех наглухо, будто и вправду что-то там нащупал, добавив своей и без того довольно таинственной фигуре ареол причастности к истине. Тогда под сень дирижёрской палочки заспешили уже все, некогда причисленные к ближнему кругу, подключилось и всесильное духовенство, умело науськанное Акмалом, и процесс стал обретать внушительные очертания цунами, готового на бешеной скорости протаранить хибару незадачливого смутьяна.
Иногда, впрочем, на него снова накатывало нечто подобное вдохновению, тогда он ему даже искренне сопереживал, мучился угрызениями совести, хотя понимал, что совершает, скорее, благое дело. Не спал, ходил по комнатам ремонтируемого дома, прислушиваясь к эху собственных шагов, подолгу смотрел в окно, тихо плакал, коря провидение за незавидную роль и встречал рассвет так, будто очередное утро несло ему один лишь смертный приговор. Резко дёрнувшись к зазвонившему телефону, он прочёл на экране знакомое имя, встряхнулся, собрался, выговорил, будто проверяя микрофон, «Добрый день», и лишь убедившись в подходящей тональности голоса, взял трубку.
— Как там дела с нашим святошей, — резко, без приветствия ворвался едва скрывавший раздражение властный голос.
— Действуем, товарищ полковник, — бодро отрапортовал Петя. — Недели через две будут уже конкретные результаты.
— Долго, Петя, долго. Ладно, смотри, я на тебя надеюсь. Меня до восьмого в области не будет, как приеду — наберу. До связи, отбой.
Странный, похожий на сумбурный полуденный сон разговор, когда, задремав в душной комнате, то и дело проваливаешься в невнятное состояние краткого забытья, путая две плохо разграниченные реальности. Жестом страдающей мигренью старухи Пётр стал нервно массировать виски, покуда боль не сделалась настолько очевидной, что сомнений в бодрствовании уже не осталось. Последнее, маленькое, сказать по правде, незначительное обстоятельство, да и где та правда, чтобы упрекать его в неискренности — хотя бы перед собой. Дело-то пустяковое, началось всё ещё год назад, когда Пётр решил сменить обидное звание банщика на более приличествующее «врач», для чего взялся практиковать мануальную терапию или попросту костоправство. Всемирная паутина, не зря же называется именно так, поймала его на обычный трюк: изобилие всяческой информации, форумов и практических советов быстро сделали из несмелого теоретика подкованного решительного практика, да и действительно, чего там знать — позвоночник, он и есть позвоночник, иными словами — хребет. Поясницей на земле страдают почитай что все: огород, там продует, здесь недосмотрел, и в желающих недостатка не имелось. Дело это и вправду нехитрое, тут главное соблюсти общеизвестный врачебный принцип «не навреди», чего-то хрустнуло у человека и ладно, пациент, боясь показаться неблагодарным дураком, за тебя расскажет, как много пользы принес ему волшебный сеанс. Опять же на халяву, а денег Пётр демонстративно не брал, не жалко и рискнуть малость здоровьем, зато как приятно, обсуждая с кумом бесчисленные хвори, поучить головотяпистого родственника уму-разуму: нетрадиционная медицина, лапоть, а ты — терапевт-терапевт.
Народ пошёл, а вскоре, прослышав о всемогущем кудеснике, поехал из соседних наспунктов, и всё бы ничего, да только с одним дедулей неприятная история получилась. Дедулей, в общем-то, тот сделался лишь потом, а тогда к нему пришёл на своих двоих только разменявший шестой десяток мужчина, крепкий жилистый увалень, из тех, кого ни одна болезнь сроду не берёт. Прострелило мужику спину при строительстве курятника, здание возводилось с прицелом, как видно, на третью мировую, углубленный на полтора метра в землю кирпичный бункер, где куры, если бы малость эволюционировали, могли бы запросто держать круговую оборону, отстреливаясь от голодных озверевших приматов. Даже крыша сделана была из бетонной плиты — чуть присыпать грунтом и получится хороший опорный пункт. Местная публика редко страдала отсутствием смекалки и оригинальности, примеры такого зодчества были здесь повсюду. Один приезжий Эйфель из столицы так вовсе построил себе на глубине десяти метров полноценный бункер с ручным насосом для воды из скважины, хранилищем на две тонны риса, встроенным в велотренажёр небольшим генератором, основной и резервной системами подачи воздуха, аккумуляторной станцией и так далее, насколько хватило испуганного страшилками образовательного канала воображения. Другой сварил на участке детскую горку из профлиста высотой с хороший коттедж, по виду напоминавшую мечеть и увенчанную, для окончательного сходства, подобием минарета. Испуганная мать не пускала на такую верхотуру детей, но шедевр остался, дабы напоминать проезжающим о пользе веротерпимости.
Таская кирпич и заработал находчивый архитектор защемление позвонков, или межпозвоночную грыжу, кто его разберёт, Пётр недолюбливал теорию и со всеми производил одну и ту же операцию: мощным толчком резко надавливал лежавшему на спину пониже лопаток, как делали однажды ему, слышался характерный жизнеутверждающий хруст, и благодарный исцеленный шёл вкалывать дальше. В тот день однако как-то не срослось, искомого звука не раздавалось, эскулап не сдавался, давил ещё и ещё, пока больной не начал тихо постанывать в ответ на каждое прикосновение. Находчивость была в характере Петра, он перевернул непослушного на спину и, задрав ему ноги, принялся сгибать и разгибать их в коленях. Решение чисто интуитивное, показавшееся в тот момент наилучшим — добило пациента окончательно. Прямо с «разделочного», другой эпитет не лез ему в голову, стола беднягу увезли на скорой в больницу, где, забросав научной терминологией, посадили в инвалидное кресло и наказали не вставать с него до конца дней, потому как всё одно не получится. Вышло не ах, статистика исцелённых хотя и перевешивала одного искалеченного, но последний явно не спешил сделаться тем незначительным исключением, что подтверждает чудодейственное правило, и при активном содействии родственников принялся судиться с проклятым самозванцем. «Не делай добра, не получишь зла», — цитировал Пётр народную мудрость, вынужденный отказаться от практики как минимум на период следствия. Он искренне полагал себя невиновным, будучи уверен, что застарелый недуг лишь по чистой случайности проявился именно у него на приёме, нельзя же, в самом деле, лишить человека ног одним неверным движением: его терапия носила характер массажа, разве что более интенсивного, и никак не тянула на первопричину столь трагических событий. «Годом раньше, годом позже», — утешал себя дисквалифицированный Айболит, добавляя к аргументации слышанное где-то ранее о пациенте: «Антоныч вообще порядочно мутный тип». В магазине он это слышал, и беседовали тогда двое с виду вполне приличных труженика совхоза, ответственно похмелявшиеся утром буднего дня.
Тогда и появился в его жизни «товарищ полковник», он же Степан Алексеевич, который на самом деле был только подполковником, но едва заметная капля лести, столь необременительная для ошибившегося в звании, ложилась нежным бальзамом на полученные в результате беззаветного служения раны начальника местного ОУМВД. Конечно, назови его кто майором, и праведный гнев охранителя порядка мало что оставил бы от зарвавшегося насмешника. Впрочем, такого рода слабости простительны работникам многочисленных органов, вынужденных иметь дело с малопривлекательной изнанкой счастливой жизни наивных обывателей и не подозревающих, какого рода борьба, а лучше сказать — война, идёт ежедневно во имя их здорового крепкого сна «и всякого прочего благополучия», — как неизменно прибавлял на совещаниях с подчинёнными дядя Стёпа. От легендарного милиционера его отличали незначительный рост, компенсировавшийся внушительным животом вкупе с массивными боковиками, сливавшийся с шеей подбородок, тяжёлая одышка и пристрастие к спиртным напиткам, казавшееся нездоровым даже на фоне традиционно любящих заложить за воротник провинциальных ментов. Борьба с сим невинным, но обременительным для организма недугом, и привела его однажды к известному среди посвященных знахарю, лечившему умеренным воздержанием.
Случай оказался характерным, ибо впервые система Петра дала сбой, причём абсолютный: улучшений не наблюдалось, «почистившись» недельку травками и запарками, исцелённый с тем большим рвением принимался за отложенные до поры возлияния. По-видимому, он и таскался на приёмы с одной лишь целью — набраться сил для следующего марафона. Возвращаясь, раскаяния не испытывал, продолжал игнорировать заветы лекаря, полагая всю операцию не более чем посильным содействием в выходе из запоя, чем естественно жестоко оскорблял тщеславного Петра, который, лишь только клиентура разрослась, поспешил «отстранить» его от терапии как злостного нарушителя основополагающего принципа лечения, то есть всё той же умеренности. Степан Алексеевич жест оценил, поставив в уме соответствующую галочку, но поспешных решений не принимал. То был опытный следак, хорошо знавший, что при должном внимании к искомой персоне та рано или поздно, но всё-таки попадет в фарватер следственных действий: хотя бы в роли крайнего, а уж раскрутить в известном направлении подобную ситуацию матерому правоохранителю труда не составит. «Вот и посчитаемся», — резюмировал обиженный подполковник, вернувшись к старому проверенному способу деинтоксикации, то есть больничной палате с глюкозой и седативными препаратами.
К моменту совершения правосудия, а именно, когда на массивный, оставшийся ещё с благодатных советских времен, стол легло заявление новоблагословенного инвалида, Пётр, однако, уже обзавелся уважаемыми покровителями, и взять его голыми руками, хотя бы и по вполне реальному поводу, возможности не было. Но и тут склонность к обстоятельности не подвела Мегрэ районного масштаба. Коли не хватает материала, или, как в данном случае, обстоятельства мешают дать ход делу, всегда можно для начала кинуть хорошую затравку и посмотреть, как будет действовать приговорённая к ухе рыба. Так он и поступил, вызвав для пущей внушительности, а скорее из ведомственного пристрастия к театральности, подозреваемого к себе повесткой, и, когда тот явился чётко в указанное время, заставил прождать два с лишним часа. Попав, наконец, в кабинет, Пётр имел счастье лицезреть одетого в мундир — торжествовать Степан Алексеевич предпочитал всегда при полном параде, строгого и непривычно трезвого — специально накануне не пил, служителя закона, обуреваемого праведным гневом по случаю преступного самодурства отдельных, к тому же ещё и лично знакомых, с позволения сказать, товарищей. «Вам, Пётр, светит по этой бумаженции, — он поднял документ за краешек двумя пальцами, будто опасаясь микробов, способных приобщить к мясорубке следствия и его, — от трех до пяти как пить дать, — упоминание о любимом времяпрепровождении заставило его непроизвольно сглотнуть. — А посему надо как-то вопрос решать. Щепетильный, я бы сказал, вопрос. Но при всём том — основательный», — замолчав, он дал возможность слушателю проникнуться драматизмом ситуации: работа органов с населением часто вынуждает к посильному актёрствованию. Подозреваемый улыбнулся, с видом нашкодившего ребёнка лукаво заглянул в глаза и произнёс желаемое: «Полагаю, у Вас, Степан Алексеевич, уже есть на этот счёт некоторые соображения».
«Вот она, засрАная интеллигентщина, — мысленно злорадствовал дальновидный стратег в погонах с недостающей третьей звездой, — один трёп, а как дойдёт до дела, так все поголовно ссутся», — как ни странно, он каждый раз немного расстраивался, когда становился невольным свидетелем или, другими словами, непосредственным организатором очередной сцены поспешной сговорчивости. Оно хоть и было ему на руку, всё ж в общечеловеческом, так сказать, смысле, в планетарном, то есть, масштабе, несколько огорчало. Ещё безусым лейтенантом слышал он байки пенсионеров-старожилов о том, как умели при Андропове давить поганых диссидентов. Помимо самого факта, что кто-то в их захолустье когда-то против чего-то всерьёз протестовал, начинающего оперативника более всего впечатляло, что бывают, оказывается, такие особенные люди, у которых есть свои нерушимые принципы. Сам юный Стёпа о существовании подобного недуга до тех пор даже не слышал, для него кроме текущей политической ситуации и негласных указаний сверху ориентиром могли служить только сугубо личные интересы. Тем не менее, все годы службы он с тайной надеждой ждал, что однажды выйдет и покажет себя эдакий чудо-богатырь, переиначенный на новый лад былинный Святогор, равнодушный к собственной участи, зато непримиримый, несгибаемый, непреклонный, не… ещё какой-нибудь борец, к примеру, за права животных или, там, сексуальных меньшинств, да какая, в общем-то, разница. Он бы его, конечно, всё равно посадил, но сделал бы это, во-первых, с удовольствием, во-вторых, уж точно не стал бы лютовать, впаяв герою возможный в текущих условиях минимум, попутно воочию узрев торжество характера, воли и духа, тройственный союз рыцарских качеств, не встречавшийся ему в повседневной жизни ни разу. Именно эта склонность к дешёвой романтике удачно компенсировала в его характере совершенное отсутствие совести, формируя личность сотрудника, соблюдающего разумный баланс между своим и государевым, беспринципного служаки, на которых издревле держится Российская империя. Необходимый и достаточный винтик аппарата принуждения, эволюционировавший в угоду обновлённым экономическим реалиям до банального стража частной собственности: не без перегибов — куда же без них, но зато же и с царём в голове. В текущий момент, однако, геройства не наблюдалось, а посему уместно было сосредоточиться на удовлетворении личных амбиций, прежде всего мести — если не временно недосягаемому банщику, то хотя бы его завзятому дружку, давшему начало какой-то уж слишком дурно пахнущей истории.
При явном отсутствии руководящей длани мотивация человека во власти часто спонтанна, вызвана сиюминутным настроением, спровоцирована недавними обидами, желанием доказать что-либо, как правило одному только себе. Тут и без инструментов психоанализа легко проследить взаимосвязь между проблемами с эрекцией и повальным рейдом на проституток, хотя в данном случае, безусловно, первоисточник начальственного рвения лежал глубже. Степану Алексеевичу, заботливо проинформированному о сверх меры распоясавшемся в подведомственном районе сектантстве, вдруг померещилось, что он найдёт во главе оболваненных нехристей хотя бы претендента на звание человека — с той внушительной большой буквы, о которой так много писалось в школьных сочинениях, и перспектива вкусить на полувековом рубеже девственно новых впечатлений будоражила застоявшуюся кровь. Ему, в принципе, терять было нечего, всегда оставалась возможность хоть в один день, по болезни, стрекануть на пенсию, материальная сторона дела надёжно обеспечивалась двумя автомойками, сервисом, придорожным кафе и внушительным перечнем сдаваемой в аренду коммерческой недвижимости, так что пространства для маневра имелось хоть отбавляй. Отчего же тогда не повеселиться, хотя бы один раз, но без оглядки на всесильных патронов, а там, глядишь, что-нибудь возьмёт да и выгорит. Ему, признаться, весьма импонировала мысль воткнуть напоследок всем этим конторско-прокурорским бездельникам хорошее шило в изнеженный зад, на котором те вальяжно просидели в креслах, покуда он один вечно отдувался за всех. Особенность правоохранительной системы, по крайней мере, в границах их района и области, заключалась в том, что МВДшники пахали как проклятые, а все остальные за их счёт процветали, при случае ещё и третируя работяг с какой-то помещичьей даже брезгливостью, вечно стращая межведомственными разборками с известным финалом. В этой игре у этих паскудных тварей всегда было куда больше шансов выйти победителями, нежели у задавленного со всех сторон мента.
Но опять ничего. Андрей безмолвствовал, и только Николай, последний оплот верности, отчего-то заимевший по завершении кругосветного путешествия такой же придурковатый огонь в глазах, активно препятствовал совершению правосудия толпы. Со стороны действительно могло показаться, что Андрей окончательно потерял чувство реальности или, наоборот, смирился. Однако дело было в другом. К тому моменту он ощутил ту степень основательности, что не оставляет места каким-либо метаниями или вообще телодвижениям вне избранного фарватера. Сомнения окончательно покинули его, будущее сделалось просто и ясно. Возможность оказаться за решёткой он исключал: не потому, что верил в судьбу или рассчитывал на помощь конторы, но сейчас было не время. Так же как не время было умирать на полдороги, когда так много ещё предстояло работать, становиться жертвой чьего-либо произвола или чрезмерного религиозного фанатизма, гореть в аду или в собственном доме, тонуть, калечиться и заживо гнить по приговору онкологии. Через год, три, пять лет — пожалуйста, но в данный момент его занимали мысли поважнее. Здесь не было какого-то высокомерия или насмешки над провидением, одно лишь очевидное понимание того, что именно в данный момент Ваш покорный слуга не готов. В то, что материя не подкачает, сомневаться не приходилось: он слишком долго испытывал её податливость и наверняка знал — всё в этом мире поддается воздействию обычного человека, надо только решиться. Не захотеть, а именно поверить в то, что всё должно случиться именно так, и никак иначе. Всякий может сдвинуть хоть гору, если только искренне уверует, и лично Андрей не мог теперь повелевать миллионами тонн камня по одной причине — не было нужды.
Пространство соседствовало с временем, но здесь дело обстояло и того проще: озарение может не приходить годами, чтобы затем вспыхнуть за долю секунды под воздействием любой второстепенной эмоции, поэтому, когда цель очевидна, и мгновения хватит, чтобы прожить хоть сотню жизней. К тому же просыпалась, наконец, и природа: неожиданно ранняя весна уверенно теснила холод и пасмурность, снег растаял до того быстро, что удивлялись даже старики, и на излёте марта уже пробивалась кое-где трава и заливались согретые ласковым солнцем птицы. Трагизм увядания осени и суровая обстоятельность зимы сменились легкомыслием новой жизни, что чересчур самонадеянна, бесконечно уверенна в себе и, как всякая молодость, чужда компромиссам. Она наступала, и всё стушевалось перед неслыханно дерзким напором, простейшая механика воспроизводства теснила великую тайну смерти, будто вчерашние феллахи врывались в богатейшие персидские библиотеки — минутный порыв и беспримерная наглость оказывались сильнее накопленной многими поколениями мудрости. Андрей наконец-то дышал столь навязчиво воспетыми в русской литературе испарениями ещё вчера скованной морозами земли и, подобно бесчисленным ценителям до него, находил свои ощущения уникальными как по силе переживания, так и по красоте описания. К искусству, впрочем, он был достаточно равнодушен, не тянулся созидать и творить, отчаянные потуги художников и поэтов искренне полагая нерациональным расходованием исключительной по силе энергии. Выплескивать такую на холст, что покрывать золотом крышу Шведагон Пая: внушительно, но результат несообразно мал в сравнении с затраченными средствами.
Той последней каплей, что обычно переполняет сосуд терпения и заставляет чашу весов решительно склониться в пользу чего-то одного, до сей поры неочевидного, стал рассказ Николая о ночных похождениях в Бангкокских трущобах. В ту ночь предприимчивый таксист, обладавший единственным транспортным средством, готовым вывезти подгулявшего фаранга из объятий нескончаемого веселья, где, помимо прочего, хозяйничала самая настоящая триада, запросил с него больше положенного, и раздухарившийся турист начал отчаянно торговаться. Незатейливая игра, ведь цена вопроса всё равно копеечная, но за державу, как говорится, обидно. Таец уступать не хотел, намекая, что пешком идти небезопасно, запросто можно остаться как без денег, так и без головы, и Николай, в конце концов беззлобно рассмеявшись, отдал ему всё содержимое левого кармана, где традиционно хранил мелкие купюры. Бомбила пачку взял, но, отсчитав шесть рыженьких бумажек, остальное протянул обратно: «Это стоит шестьсот бат», — коротко прокомментировав на ломаном английском свой поступок, он жестом пригласил не в меру щедрого пассажира садиться.
Андрей не верил в случайности и совпадения, ибо доподлинно знал, что ни того, ни другого в принципе не бывает. В его понимании всякое событие, хотя бы и столкновение планеты с метеоритом, являлось прямым следствием набора поступков и действий конкретного существа, где фактору непредсказуемости места не оставалось. Тот факт, что на другом конце Земли его другу и практически сподвижнику кто-то ответил словами предприимчивого Саныча, окончательно убедил его, что цепь событий замкнулась в долгожданную окружность, превратив жалкое арифметическое число движений и действий в неподвластную внешнему воздействию бесконечность, в то же время избавив его от необходимости искать цель, которой в беготне по кругу очевидно быть не может. Всё таким образом встало на свои места, последний элемент мозаики превратил недосказанность в законченную картину, наконец-то мысль стала обретать чёткие контуры меняющейся в соответствии с новыми приоритетами реальности. Собственно, в эфемерности последней он не сомневался и раньше, но одно дело существовать в выдуманном мире, и совсем другое — научиться этот же мир изменять: во имя высшей правды или по прихоти изменчивого настроения, эти мелочи его уже не интересовали, ведь главное было достигнуто. С этого момента все, кто ещё недавно органично или не очень сосуществовал с ним в одном трёхмерном пространстве, сделались послушными механизмами его личного мироздания, потеряв свою уникальную идентичность, превратились в героев единого повествования. Подобно тому, как во вселенной более тяжёлый объект притягивает, а затем поглощает остальные, стремительно нараставшая сила одного тянула к себе тех, кто поменьше, легко помещая независимые судьбы в русло главенствовавшего мощного потока. Не интересуясь ответом на вопрос почему, он, тем не менее, хорошо представлял как, и этой грубой утилитарности оказывалось более чем достаточно. Компания алкоголиков, ещё недавно полагавшая его чуть ли не высшим существом, мечтала теперь об изощрённом возмездии, но лишь потому, что так нужно было Андрею. Всё, от ярчайших переживаний до ужасающей боли, с определённого момента работало на него, одно сознание теперь легко вмещало бесконечность и, пройдя точку невозврата, даже смерть сделалась бы невозможной. Немыслимой. Оставалось лишь пройти эту точку: последнее, решающее испытание.
Он очень корил себя за то, что однажды в запале проговорился на этот счёт Николаю, но тот, к счастью, видимо, ничего тогда не понял. Преждевременное возвращение блудного сына из путешествия серьёзно нарушило его планы, нужно было снова остаться в одиночестве, избавиться от не ко времени поумневшего друга, стремившегося теперь соединить с ним свою жизнь. Ему нужна была неделя, быть может, две, чтобы бессонными ночами снова превращаться в испуганную, дрожащую человеческую особь, у которой волосы на спине встают дыбом от одной мысли о неизбежном скором конце. Он снова хотел встретиться с тем самым нечто, что каждый шаг подкарауливало излишне смелого первооткрывателя священного знания, со временем сделавшегося единственным ориентиром движения. Коварный враг на поверку оказался нужнее преданнейшего друга, но разве так уж нечасто судьба иронично совершает подобный разворот. Оказалось, что единственный, с которым хотелось ему поделиться радостью скорой победы, был тот презрительно-насмешливый голос, что изначально сомневался в его способности пройти хотя бы десятую часть непосильно трудного пути. Не плюнуть в воображаемое лицо, не усмехнуться высокомерно, но будто способный ученик продемонстрировать блестящие результаты строгому педагогу, так часто его третировавшему. Давний гость, однако, не приходил, и Андрей всячески старался дать понять, что не ради блеска триумфального шествия зовет его снова к себе, но дабы впервые поговорить с талантливым искусителем на равных. В последний раз жадно прильнуть к отравленному источнику мудрости, познать то, что невозможно вынести простому смертному, и с этим знанием уже исчезнуть. К несчастью, в арсенале отшельника не оказалось эпилепсии, решительного помешательства или хотя бы алкоголизма, что путём чрезмерного насилия над телом помогали бы мозгу рождать необходимые образы, ненадолго целиком перемещаясь на территорию сознания. Приходилось только ждать, надеясь лишь на безумный, за гранью мыслимого страх, а вместе с ним спокойный до умиротворения явно нездешний ужас, что ночами подступали к нему все ближе. Но для этого, прежде всего, следовало отправить куда-нибудь Николая, тем более что у него давно припасено было это «куда», старая глупая сказка, первый смутный порыв, дурной сон излишне чувствительного подростка. Случайный, без сомнения второстепенный, лишний, но так и оставшийся неразрешённым вопрос — Александра. Или просто Саша.
— Послушай, скажи мне, что ты пошутил, — только и мог ответить Николай, когда Андрей показал ему среднего качества сцену, где тощую миниатюрную блондинку охаживали два здоровых лба. — Что это? Новый формат общения, оригинальная альтернатива притче, но не пугай меня, пожалуйста, очень прошу.
— Это правда, — спокойно подтвердил Андрей первоначальную версию о своей безумной любви к восходящей звезде отечественной порноиндустрии, которую, твёрдо — напрашивалась неуместная аналогия, решил наставить на путь истинный, предварительно вырвав из лап низкопробного порока.
— Какая, к чёрту, правда? Ты вообще понимаешь, о чём говоришь? Речь идёт не об одном тебе, если до сих пор не дошло, то сам себе ты уже ведь и не принадлежишь, слегка поздновато давать волю детским комплексам или юношеским эротическим фантазиям. Не можешь ты этого делать, слышишь, права никакого не имеешь. Тот, кто даёт другим надежду, а тем более веру, берёт на себя куда большую ответственность, чем президент и вся его королевская рать. Вот так запросто надругаться над всем, ради чего это начиналось, плюнуть в лицо, да какое там лицо, в самую душу и ради кого? Долбанной шлюхи, зарабатывающей второсортной порнухой.
— Не стоит утрировать, я всего лишь хочу помочь ей.
— Чудо моё, кому помочь и зачем? Здесь всего лишь типичная новорусская баба, третьесортная шваль от рождения, убогая, ограниченная, но злая, необыкновенно тщеславная и завистливая. Оставь эту милую сказочку про женщину, не встречается она в природе, это же чистой воды миф, все о ней говорят, но никто её никогда вживую не видел. У нас тут нет их, понимаешь, и не будет уже никогда. Ты последнюю мразь возомнил чуть ли не Настасьей Филипповной, и какого лешего я только Достоевского тебе подсунул, приди в себя, или хотя бы мне поверь: всем хочется, очень хочется настоящей любви, настоящей женщины, думаешь, я об этом не мечтаю? Ещё как. Да так, что может быть и бросил бы всё к самой нецензурной матери, если бы встретил, но за тридцать с лишним лет ведь ни одна не попалась.
— Потому что ты не ищешь.
— Объясни, будь любезен, дай прозреть дураку, — деланно засмеявшись, огрызнулся Николай.
— Нужно сначала почувствовать. А потом уже найти. Если не найдёшь, то открыть, не откроешь, так взрастить, взлелеять, хоть откопать из дерьма, но не дать погибнуть. Таким как ты всё подавай удобоваримым: и веру, и любовь, и даже спасение. Так нельзя: то, что ты не выстрадал, за что не боролся, ценности не имеет.
— Никто и не против, — он отчего-то успокоился, будто смирившись с услышанным только что, — но мы же слабые, живые, люди наконец, нам за веру с десяток шагов как трудно было сделать, а ты предлагаешь уравнять её с тупой безмозглой сучкой, растиражированной по всему интернету. Не отнимай последнее, у себя в том числе: кто тебе поверит в такой компании. Мир, знаешь ли, стал чуть более циничен, и фокус с блудницей здесь больше не пройдёт.
— На что ты намекаешь?
— Ты знаешь, на что. В этом, безусловно, что-то есть, я даже почти уже понимаю: роковое падение с такого-то пьедестала да ради перхоти человеческой. С тем, чтобы последнему ничтожеству, но тоже шанс дать: себя в жертву, всех в жертву ради одной заблудшей овцы… Красиво, чёрт побери, ничего не скажешь, только вот мне-то что после этого делать.
— Боюсь тебя разочаровать, но здесь нет никакой жертвенности, а тем более — сознательной. Я всегда любил её, задолго до того, как всё началось.
— Поправь меня: всё было лишь для того, чтобы с причитающейся случаю высоты к зачуханной порнозвезде обращаться. Она, кстати, хотя бы звезда?
— Не знаю, не слежу за её карьерой. Всё было, потому что не могло быть иначе: есть вещи, который нельзя изменить, даже повлиять на них нельзя.
— Убедил. Будет тебе баба, — вдруг согласился Николай.
Неунывающий человек действия, он и здесь, казалось, нашёл выход из весьма щепетильной ситуации. Было только одно средство убедить Андрея в несуразности его претензий на спасение заблудшей души — эту самую душу ему дать. По опыту зная, что любить красивый образ гораздо проще, чем его грубое воплощение, тут же принялся за дело. Здравый смысл подсказывал ему, что отечественная порнография — не больно-таки прибыльное дело, и занимаются этим скорее в расчёте на сомнительную, но всё же перспективу заграничной карьеры, потому — коли их мадам не перебралась ещё за океан или хотя бы за Одер, то встретиться с ней будет разве что проблематично, но уж точно не невозможно. Основательно взявшись за изучение соответствующей части сети, он для начала с сожалением выяснил, что его личная коллекция фильмов для взрослых безнадёжно устарела: прежний экстрим давно стал нормой, а искушённого потребителя нужно было день ото дня больше удивлять, поражать или даже шокировать. Милые лесбийские игры да прочие оргии его юности уступили место дешёвым агрессивным роликам: идеология фаст-фуда очевидно побеждала и тут. Искомая девушка оказалась достаточно популярной, чтобы сняться во многих эпизодах, но дальше отечественных сценических подмостков так и не продвинулась. Без труда разыскав контакты студии, где, судя по всему, трудилась юная актриса, Николай быстро вышел на продюсера, которому объяснил, что желал бы увидеть собственными глазами звезду эротических грёз и фантазий, для чего готов соответствующим образом потратиться. Александра, так звали покорительницу мужских гениталий, как оказалось, не пренебрегала и обычной проституцией, разве что звёздный статус повышал цену её самоотверженного труда, что упрощало задачу ещё более. Обещало редкие неудобства лишь одно обстоятельство: русское порно отчего-то прописалось в культурной столице, но как видно и культура не избежала стремительного всепоглощающего прогресса. Ехать предстояло не более семи часов, и следующим же утром он отправился в путь.
Питер встретил его привычным ненастьем, интеллигентными лицами даже за стойкой автозаправки и тихой провинциальной неспешностью, которой было пропитано здесь абсолютно всё. Для москвича город на Неве причудливо сочетает в себе насмешку беспутного младшего брата, наслаждающегося вовсю жизнью, пока недотёпа-старший вкалывает сутками и, с другой стороны, лёгкое пренебрежение самодостаточного преуспевающего мужчины по отношению к прикидывающимся счастливыми дауншифтерам. Свобода прописалась здесь с первого заложенного камня и буйствовала несмотря на вековое самодержавие, диктатуру пролетариата и даже ухватистых ребят с Литейного, пока, наконец, не открылся долгожданный портал связи с заокеанским парадизом. И тогда мощной волной хлынул поток колумбийского снега и голландских медикаментов, большей частью транзитных, но кое-что оседало и на Невском. Дешёвый кайф быстро вошёл в обиход, подстегнул клубную индустрию, и скоро вчерашний номер два, имевший ещё с незапамятных советских времён устойчивые традиции доступной проституции, уверенно потеснил в части развлечений столичного собрата. Он никогда и не был Россией, этот причудливый анклав неувядающей молодости на покрытом извечной коростой теле озлобленной немытой страны, и живущие под сенью благословения Северной Пальмиры отчасти справедливо полагали себя несколько даже особенными, выделяющимися из толпы, как, впрочем, выделялся бы всякий на фоне тотальной беспросветной серости. Насквозь продуваемые неуютные проспекты, где, однако, за каждой дверью скрывается очередной храм поклонения Бахусу, так что создаётся впечатление, будто всё население только и делает, что веселится, не имея ни малейшего представление о таких словах как труд, обязанности, заботы — нескончаемый поток расстройств всех мастей, преследующих несчастного москвича на каждом шагу. У входа в один из магазинов Николаю повстречался типичный местный персонаж, немыслимый где-либо за пределами Васильевского острова. Мило восседая на раскладном стульчике, шамкающий губами дедуля с картинки про тихую безмятежную старость, лениво полистывая какую-то французскую прозу на языке, естественно, оригинала, торговал с лотка бледными поганками, как следует высушенными и предусмотрительно разложенными в аккуратные кулёчки.
— Отец, ты совсем охренел, — не сдержался законопослушный столичный житель, глядя на далеко не невинный ассортимент из смертельно опасной дряни.
— А что, молодой человек, — возмутился оскорблённый до глубины души пожилой предприниматель. — Мало ли какие бывают семейные обстоятельства.
Аргумент весомый — как все прописавшиеся на бесчисленных мостах каменные львы и прочие барельефы вместе взятые, убийственный даже аргумент, в ответ на который остаётся лишь развести руками и подивиться безусловной предприимчивости иных отставных филологов. Папаша, надо думать, когда-то окончил с отличием ЛГУ, ибо только данный научный вертеп способен взрастить подобное человеколюбие в апогее.
— Почем… доза? — не найдя более подходящего термина уточнил Николай.
— Пятьсот. Но качество, молодой человек, с ручательством.
— Давайте два, — и он протянул тысячную купюру.
— Рекомендую хорошо прожарить и затем подать в сливочном или горчичном соусе, — по-отечески улыбнулся старичок.
— Что читаете?
— Бодлер. Перечитываю, — вздохнул дедушка. — Литература, к великому несчастью, не пережила наступления нового тысячелетия, а меня вот сподобило зачем-то ещё пожить, — и, проникнувшись теплотой к эрудированному покупателю добавил, — если желаете, к примеру, для тёщи, есть отличное средство, — и он показал на стоявший рядом железный ящик. — Рыбка, карпики. Выловил коллега в водоёме недалеко от института ядерной физики, там в советские времена собрали для научных целей реактор, ну а тяжёлую воду и всё прочее… Кто же тогда задумывался о последствиях радиации. Видите, какое брюшко жирное, — он приоткрыл немного крышку, — и жёлтое: несомненный признак. Товар первый сорт, но только брать нужно вместе с тарой, потому как из свинца, а иначе пока донесёте до дома мужчиной останетесь только по паспорту. Но я могу отдать под символический залог и честное слово, что вернёте не позднее как послезавтра. Вы, сразу видно, порядочный человек.
— Да нет, спасибо большое, мне вполне хватит и этого. Но в случае чего непременно обращусь. Удачи Вам, — и ошарашенный, будто начинающий боксёр, впервые пропустивший «в бороду», Николай пошёл прочь, забыв, для чего собирался посетить магазин. «Грибочки с сюрпризом» были ему совершенно ни к чему, и купил он их, скорее, с целью убедиться в реальности сего персонажа в духе Кафки, но, заплатив деньги, хотя бы и совсем небольшие, не мог уже просто выбросить кульки, а потому аккуратно положил в карман пальто. До вечера, когда следовало позвонить уважаемому сутенеру и по совместительству продюсеру, оставалось ещё много времени и, желая как-то развеять тяжёлые впечатления, он отправился искать приятное место для позднего обеда.
Наугад остановившись на углу и смутно представляя себе, где находится, требовательный гость зашёл в приличного вида двери и тут же понял, что не прогадал. О кухне беспокоиться не следовало, так как неизбалованному качеством москвичу любая местная забегаловка показалась бы вершиной кулинарного творчества. Что же до интерьера, то заведение было явно не сетевым, глубокие уютные кресла стояли вокруг массивных тёмных столов, кое-где из стены выступали шкафы, полные дореволюционных изданий, которые можно было не только потрогать, но и в буквальном смысле почитать — так, по крайней мере, и делали редкие посетители. Сверху будто парил очаровательный мезонин, и в довершение всех перечисленных радостей встречала его обворожительно улыбавшаяся администратор. Последнее говорило о том, что место не из дешёвых, хотя и по местным, разумеется, меркам. То есть ко всему прочему он был гарантирован от неприятной шумной компании, если таковые в этом городе вообще когда-либо встречались, ибо в представлении Николая даже местное быдло должно было обращаться друг к другу на «Вы», цитировать Мандельштама и есть исключительно ножом и вилкой.
— Вы у нас первый раз? — вывела его из задумчивости очаровательная повелительница общепита.
— Да. И, надо сказать, к великому сожалению. Отдаюсь в Ваши заботливые руки, надеясь примоститься недалеко от окна, — и, будучи уверен, что не выдал в себе приезжего, исключительно довольный проследовал за плавно качавшимися бедрами.
Орудуя над рыбой и прикидывая, сколько можно заработать, открыв нечто подобное в Москве, он наблюдал за прохожими на улице, которые наполовину состояли, по-видимому, из студентов какого-нибудь вуза неподалеку. Молодость брала своё, они смеялись, дурачились и вопиюще нескромно радовались жизни, несмотря на отвратительную ненастную погоду, серые неприветливые здания и весьма смутное, не больно-таки приветливое будущее. Они пока ещё не знали истинного значения слова настроение, когда редкие гормональные всплески в сочетании с дивным пейзажем, красивой спутницей и отсутствием всяких забот вряд ли тянули на слабый отблеск ярких неповторимых эмоций, что вызывали в них эта утопавшая в слякоти улица, короткий безрадостный день ранней весны и светящееся бесконечным счастьем веснушчатое лицо общей подруги, за чью благосклонность они по-рыцарски сражались вот уже третий день. «В том-то весь и фокус, что привычное кажется особенным», — грустно резюмировал Николай, который хорошо помнил время, когда был настолько глуп, что сам мог увлечься такой вот милой непритязательной мордашкой, и в этой очевидной глупости было порядком больше ума, чем в нынешней всезнающей мудрости. Чёртова ностальгия привычным манером коварно подкралась издалека, захватила его мысли и унесла к заученным наизусть воспоминаниям. Доподлинно известно, что у страха глаза велики, но гораздо больше они у памяти: за десять лет условного расцвета чувств, коим он справедливо полагал отрезок времени с пятнадцати до двадцати пяти лет, вряд ли набралось бы и с десяток без сомнения приятных, неповторимых memoirs, о которых можно было бы не кривя душой вспоминать с улыбкой. Гораздо чаще сознанию приходилось заботливо опускать многие детали, обстоятельства и часто последствия некоторых особенно милых выходок. Безумные студенческие вечеринки, где он никогда не играл первую скрипку, дешёвые молодёжные клубы, в которых лучшие девушки оказывались недоступно холодны, даже первая сильная привязанность и впоследствии любовь не тянули выше тошнотворной рутины, но усиленные действием сильнейшего наркотика юности и поныне казались ярчайшими жизненными впечатлениями. Позже и обычные стимуляторы так навсегда и остались для него дорогостоящим коротким возвратом в детство ценой в тяжёлое похмелье, депрессию и страшное, необъяснимое чувство усталости при мысли о том, что всё лучшее уже позади. «Однако какое же всё порядочное говно», — избитая, тысячу раз произнесённая всяким думающим, а значит и рефлексирующим индивидом мысль, которая, однако, вряд ли когда-либо потеряет актуальность. Его лично дерьмо в тот день состояло из хорошей пачки наличности, путешествия на лучшем представителе автопрома своего времени, вкусного обеда, хорошего вина, уютного гостиничного номера с огромной кроватью, где вечером предстояло интервьюировать готовое на любые прихоти воплощение сексуальности и, впоследствии, не менее удручающего будущего. Именно так Николай, мужчина в расцвете сил, отменного здоровья, небедный и с кучей свободного времени, добровольно хоронил себя, не в силах вынести продолжения жестокой пытки. Когда судьба шутки ради свела его со странноватым душевнобольным типом, что имел заметное пристрастие лишь к одному — много говорить, да и то вероятно по причине частого одиночества, пока эта невинная болтовня не обрела вдруг способность убеждать. И тогда слово его оказалось силой, равной которой не было ещё на этом свете.
И всё-таки. Питер. «Хороший город, но провинция». Эпизодическая реплика героя балабановского фильма сказала о колыбели сифилиса революции больше, чем все поэты серебряного века. Привычный атрибут гениальности: ни прибавить, ни отнять. Эта изящная, высокомерная архитектура, простор уходящего вдаль их главного проспекта и бесконечно самоуверенный, порывистый, наполненный солью и свободой, нездешний, чужой ветер. Нам всё здесь чужое. Нахальная попытка царя-самодура втянуть свой народ в ареол бессмысленной политики. Это там, за далёким горизонтом, в несуществующей стране вечно трезвых отцов и ласковых матерей, вдохновляет их претенциозное великолепие костелов и тёплый свет с картин жизнелюбивых импрессионистов, а наша вера рождается лишь на дыбе, когда сюрреалистическая боль выворачиваемых с хрустом суставов даёт понять нечто такое, что недоступно наивно счастливым, игрушечным европейцам. «Зачем он встретил её здесь, точнее взял её отсюда, зараза, вирус, зловонное нагноение». Нуи, его тайская Принцесса Греза, приятно созвучная французскому nuit, она одна была достойна стать падшей блудницей, которую тот возвысит до себя. Не пошлая ****ь из низкопробного видеоролика, настолько же бесконечно алчная, насколько и тупая, бездонное скопище многочисленных пороков избранной расы латентных мастурбаторов, но чуткая нежная бабочка, сохранившая своё девичество и под тысячей исходивших похотливой слюной ублюдков. Её поруганная жизнь стоила высшего сострадания, а чего ради протягивать руку той, что не смыслит себя без добровольного желанного разврата. С ней он узнал, что женщину отличает не воспитание, происхождение, образование или даже порядочность. Забрызганная уличной грязью издыхающая старая кобыла всё равно благородная лошадь, а самый разукрашенный полнокровный ишак — безальтернативный приземлённый осёл. Женщина — это не просто набор отличных от мужских половых признаков, это принципиально другой даже не пол, но вид, который только близорукий ленивый бабник мог так долго отождествлять с говорящей самкой макаки.
Он помнил, как будто водяной поток струились между пальцев её безжизненные, тысячу раз перекрашенные волосы. Тело её могло служить наглядным пособием изощрённого бытового насилия, но шрамы, казалось, гармонировали с остальным обликом, особенно с нетипичным для здешних мест широким монгольским лицом. Так и ждёшь, что поднимется вслед за храбрым воином степей бунчук о трёх хвостах, чтобы силой безграничной власти заставлять трепетать всё вокруг. Но ни число лет, ни даже отблески пережитых страданий не прочитывались на нём, так что и столь опытному физиономисту, каким был Николай, оставалось лишь бессильно развести руками. Иногда, лёжа татуированной спиной кверху, она придавала окружающему налёт странной театральности, так нетипично было ему наблюдать в своей постели нечто за гранью собственных укоренившихся привычек. Оба они играли любовников, подчас импровизировали, но чаще сыпали проверенными штампами, которые хотя и не срывали восторженных оваций, но худо-бедно заставляли спектакль продолжаться, оттягивая неизменно грустный финал. Притворно радуясь, изображая наслаждение и всячески демонстрируя безудержную страсть, она и не заметила, как это дешёвое актёрство вдруг стало необходимостью.
Азия мудрее, здесь не пытаются дать чувствам выдержку, размазав порыв тонким слоем по пространству долгих месяцев. Не спеша во всем разобраться, обсосать и прийти к единственно верному заключению — ровно к тому моменту, когда огонь уже погас. Ещё вчера она хотела денег и по-быстрому свалить, а день спустя мечтала засыпать в его объятиях, о чём и заявила тут же с обычной здесь почти детской непосредственностью. Зазубренные стандарты красоты в ужасе шарахались от нового увлечения хозяина, но дикая необузданность первозданной природы в оболочке опытной, по-кошачьи мягкой обольстительницы оставляли для сомнения мало шансов. Трудно оставаться личностью, работая отражением всякого желания или просто движения мужчины, но ей в принципе всё давалось легко и непринужденно. Прежде один только запах крепких сигарет изо рта отвернул бы его от всякого увлечения, а теперь именно это будоражило кровь сильнее всего. Здесь неповторимая атмосфера, мировоззрение огромной части света было сконцентрировано в одном маленьком, хрупком, исстрадавшемся человечке, которого почему-то хотелось укрыть, спрятать от всей жути и грязи безжалостного мира, поместить туда, где жестокость — лишь жанр кассовых фильмов и рейтинговых телешоу, навсегда, с корнем вырвать из неблагодатной почвы красивый дикий цветок, превратив в беспомощное, зависимое комнатное растение.
Вечер, а вместе с ним — и условленное время встречи настойчиво приближались, следовало настроить себя если не совсем уж располагающе, то хотя бы непредвзято, но ни сил, ни тем более желания явно не обнаруживалось. Ещё не встретив представительницу новой ветви древнейшей профессии, он уже начинал её понемногу ненавидеть. Неожиданная жажда справедливости, когда главный приз и блаженство вечности достаются случайной прохожей, а не достойнейшей, то есть той, которую предпочёл бы он, наполняло яростной злостью — сиречь праведным гневом в интерпретации обиженного вершителя правосудия. Фемида из него выходила так себе, вместо незрячей соблазнительной мадам наличествовало всевидящее око обозлённого адепта — он и сам не знал толком чего. Увлечение или страсть, всё идёт в ход в борьбе со скукой, так самоуверенный влюбленный заигрывает с необременительной симпатией, будучи давно поражённый стремительно прогрессирующей чумой всесильной зависимости. Вдруг, абсолютно спонтанно, как всё чаще бывало последнее время, стало необъяснимо хорошо. Будто волна неземного покоя, накатило чувство удовлетворения, готовое переродиться в тихую спокойную радость от одного лишь сознания того, что жив — в этом несовершенном, но всё же лучшем из известных миров, и будешь жить дальше, переворачивая страницу за станицей, чтобы вопреки увещеваниям больных фанатиков потратить своё время не на поиски выдуманной души, но… Здесь он как всегда осёкся, нахальное многоточие имело силу окончательного приговора, и не было вышестоящей инстанции, способной отменить несправедливое решение ангажированного судьи, потому что им был он сам, ни во что не верящий, обессиленный разочарованием типаж — хорошо узнаваемый, ибо от слова «типичный».
Мало кому понравится знать, что ты самый что ни на есть среднестатистический — тяжёлая ноша, но Николай всё же нёс её достойно или, скорее, умело. Избегая опасных поворотов, крутых подъёмов и спусков, толкал перед собой не спеша на импровизированной тележке из разросшегося самомнения опостылевший груз, пока не встретил на дороге Андрея, который, что поначалу забавляло, шёл налегке и в обратном направлении, но потом стало казаться, что тот знает, куда идёт. Дабы подчеркнуть свою выдуманную индивидуальность, Николай имел в наличии массу рецептов — от усыновления ребёнка до путешествия через всю Африку, но, год за годом откладывая в силу природной лени торжество личности, упустил момент, когда смутное желание стало главенствующей над остальными эмоцией. Так у всякой женщины появляется рано или поздно решительная потребность родить: не важно от кого и в каких обстоятельствах, но вот сейчас, сию секунду, потому что не можешь больше терпеть. Он был высокого мнения о своём мастерстве психоанализа, особенно если речь шла о собственной персоне, а следовательно, в диагнозе не сомневался нисколько, и таким образом иллюзия контроля над ситуацией как-то примиряла его с весьма нелестной зависимостью от очевидно слабого умом мужчины. Грешным делом порой казалось даже, что выходит на авансцену загнанная советским детством в подполье гомосексуальность, но последнее, решающее путешествие развеяло и этот миф. Тот, кто не прельстился красотой ледибоев с Sukhumvit, есть законченный, неисправимый натурал, а то и гомофоб вовсе. А может, прав был всё-таки Андрей, когда говорил, что человеку нужна вера, хотя бы и в набившее оскомину полено. «Никогда не поймёшь у этого блаженного — смеётся или говорит всерьёз, а весь секрет в том, что и сам, наверное, не знает. Так пусть же будет жалкая древесная чурка, бесполезная в век повсеместной газификации, я так хочу, и плевать мне на вас всех», — кто были эти «все», Николай представлял смутно, но всегда подозревал мир в тайном желании усомниться в его искренности. Усевшись за руль и сообщив всезнающему навигатору адрес, он возобновил прерванные размышления: «Вот отчего мы верим. Человек то есть. Загробная жизнь, страх перед неизбежной смертью, паранойя, в общем. Несостоятельная теория, ибо тогда мне гораздо проще убедить себя, что бог я сам и на той стороне меня ждёт всё, о чём мечталось все эти годы жалкой бессмысленной жизни. Для чего зависеть от кого-то, если можно быть творцом самому? Отпадает. Дальше по списку у нас совесть, что никогда не дремлет и вот, значит, в виде длани всевышнего ограждает нас от лютого зверства. Тоже бред: гуманность — критерий интеллекта, поэтому у необразованных сомалийских детишек, составляющих подростковые армии карателей, ничего подобного не проявляется никогда. Жажда непредвзятого судейства, оценка «пять» за прожитые достойно годы? Руководящая инстанция, чтобы не ломать голову в вопросах бытия самому? Направление? Цель? А ведь и правда, верим мы не отчего, а для чего. Ради какой-то неясной цели, значения которой не понимаем и никогда не поймём, бессознательное движение вперёд, побег от сущности зверя к торжеству человека, не с целью обретения райской прописки, но во имя чего-то настолько важного, что и больное станет проводником здорового».
В подъезде арендованной на неделю квартиры-отеля уже ждала его она. Николай сразу узнал её, хотя и лицезрел одетую впервые, безошибочно читая на увядающем лице следы многолетнего разврата. Женщину читаешь не по глазам, в них пустота — зеркало без души, но в тонких морщинках лба, холодном оттенке кожи, какой бывает, наверное, у мертворожденных детей, лениво прикрытых веках таился узнаваемый отпечаток, на этот раз не трагедии — профессии. Саша даже не пыталась казаться хоть сколько-нибудь приветливой или просто улыбаться, поскольку была предуведомлена о странноватой привязанности состоятельного москвича к фильмам с её участием. Звезда экрана готовилась к возможно продолжительной ночной сессии, но особенно потеть не собиралась: поклоннику таланта хватит и раздвинутых ног, а там пусть сам работает. Ни разу толком не взглянув на сопровождавшего — станет знаменитость разглядывать фанатов в толпе, привычно демонстративно игнорируя душ, что, по мнению бывшей проститутки, решительно утверждало её новый статус, повелительница органов всех мастей и национальностей вальяжно развалилась на кровати в ожидании телесных оваций. «Раздевайся», — презрительно бросил невоспитанный киноман, и, чуть покоробившись от недостатка трепетной почтительности в голосе, она принялась снимать с себя одежду усталыми, равнодушными движениями. Прислонившись к столу, Николай внимательно наблюдал, стараясь не пропустить, а точнее — надеясь увидеть хоть что-то, могущее оправдать сделанный Андреем выбор.
Крупные, на взгляд твёрдые, будто резиновые силиконовые губы против воли привлекали взгляд. Наращенные волосы, накладные ресницы и ногти, порядочный слой тонального крема, ярко-красное миниатюрное бельё, туфли на высокой шпильке, искусственность везде, но именно это и привлекало. Картина из адаптированной детской сказки: нереальный персонаж, когда соблазнителен именно гротеск, непропорциональность на грани уродливости, очевидность единственного предназначения этого лица, тела и даже самой души, хотя бы никогда не просыпавшейся и осуждённой на вечное прозябание в тени торжествующей материи. В обладании женщиной есть красота, но в обладании той, что добровольно сделала из себя куклу для постельных утех, скрыто нечто большее: решительное торжество мужчины, во имя фантазий и потребностей которого надругалась над собой она — которой сама природа дала власть повелевать силой её исключительной привлекательности. Эта поистине безоговорочная капитуляция давала возможность по-новому оценить радость ставшей, казалось бы, привычной победы, отбросить последние сомнения перед лицом воплощённого торжества самых низких, отвратительных, сокровенных желаний. Дать волю животному внутри себя, чтобы или погибнуть, окончательно признав его власть, или восторжествовать, устояв перед новым соблазном.
В двадцать один год она знала уже главную мужскую тайну, имя которой — похоть, и знание это отпечаталось усталостью на рано потерявшем цвет юности лице. Саша обращалась к низменным, но, без сомнения, надёжным порывам мужской натуры и, неизменно день ото дня побеждая, однажды потеряла веру во чтобы то ни было за гранью безусловных инстинктов. Влюблённые, женатые, несчастные вдовцы и счастливые отцы семейств, молодые и старые, все до единого при взгляде на неё мечтали об одном: почувствовать, как ее губы сжимают их изнывающую от желания плоть. Её можно было хотеть, но оказалось невозможным любить или хотя бы желать. У неё не осталось больше надежды, когда открывшийся перед некогда полной стремлений молодой девушкой мир оказался состоящим из истекающих слюной мужчин и тем, что она могла получить взамен своей благосклонности. Очень скоро откровенная фальшь мнимых ухаживаний под взглядом остекленелых глаз стала претить ей больше, чем любые надругательства над собственным телом, что, по крайней мере, сулили ей известные дивиденды. И так было честнее: как с ним, так и с собой. Красоту так часто пытаются купить, что трудно оказывается устоять перед очевидным соблазном, а независимость, приличия — да кому они нужны, если ты не какая-нибудь Бетси Тверская: богатая, сияющая повелительница, к тому же надёжно защищённая от грязи убогой реальности страницами романа Толстого.
«Вот оно — падение, — думал Николай, пока медленно, деталь за деталью, открывались соблазнительные выпуклости тела. — Надругательство особенное, изощренное, а значит, нетривиальное. Мерилом собственной успешности, состоятельности, привлекательности, всего на свете сделалась для неё скорость непременной эрекции при взгляде на неё жаждущих мужских глаз. А может это и есть власть — безусловная, несомненная, базирующаяся на сильнейшем из инстинктов? Весьма, впрочем, относительная: влюблённый пьян всегда, объятый похотью — лишь до момента извержения». Он резко вогнал в нее шприц с трамадолом, зажал рот и навалился всем телом, сдерживая порывы испуганного тела. Двуспальное ложе в квартире питерских интеллигентов имело железный остов и обе спинки, по-видимому, некогда исправно служили изобретательной сексуальной фантазии владельцев: белая краска на стальных загогулинах местами стёрлась, как он по опыту знал, от браслетов наручников. Выходило, что спальное место использовалось практически по назначению. Девушка пришла в себя неожиданно быстро, сказывались молодость организма и богатый опыт приёма сильнодействующих препаратов, так что изобретательный поклонник ещё только готовился привязать её ноги, за что и получил, в награду за нерасторопность, пяткой прямиком в глаз. Синяк обещал быть внушительным, и Николай, как всякий порядочный маньяк, искренне удивился неспровоцированной агрессии жертвы. «Теперь слушай», — уселся он рядом на табуретку и принялся по порядку, непосредственно с момента переезда своего из столицы, посвящать гостью в обстоятельства, послужившие толчком к настоящей сцене. Поначалу Саша не испугалась, поскольку ждала, что непризнанный поэт, как уже случалось, закончив излагать летопись бесчисленных неудач, ожидаемо засунет руку в штаны и после недолгих одиночных фрикций, оставит на её лице горячий привет очередного любителя изысканных удовольствий. Но по мере того, как повествование уходило всё дальше от темы неразделённой любви, она начала подозревать, что дело этой ночью не ограничится эякулятом, а после фразы: «Ты можешь стать первой мученицей новой, всеобщей, исключительной по силе веры», не сдержавшись, описалась.
Последовал резкий удар в лицо. Впервые столь подробно и обстоятельно описав всё произошедшее с ним, Николай почувствовал, что невыносимая головоломка в его мозгу разрешилась. С непонятной, незнакомой доселе ясностью он осознал вдруг своё предназначение. То была ярчайшая вспышка измученного догадками сознания, которая вдруг, на долю секунды, но осветила перед ним всё. Он и только он должен был помочь ему стать богом, как когда-то сделал его из образованного плотника Иуда. Цена такого предательства оказывалась огромна, но это было уже неважно, потому что ему одному предстояло совершить величайший подвиг: ценой бессмертия души снова подарить им надежду — жалкую соломинку утопающему, вот только другой всё равно уже не будет. Рабски подвластная мелким страстишкам личность, он предпочитал думать, что речь идёт чуть только не о судьбе всего человечества, с которым хотя и не отождествлял себя совершенно, но помощь которому великодушно готов был оказать. Впрочем, то было лишь побочным эффектом главного — обретения бога внутри себя, через посредство сумасшедшего, настолько жалкого и нелепого, что в результате он и вправду ему поверил.
«Я тебе, мразь, тёплое местечко в раю застолбил среди всяких там святых угодников, а ты морду кривишь». Из разбитой губы медленно стекала кровь, собираясь на едва заметной впадине подушки, что не забыл подложить под голову заботливый истязатель, затем яркими жирными пятнами капала на белоснежную отглаженную простыню. Скажи ему кто сейчас, что он исполнял рутинную партию заурядного серийного убийцы, Николай бы лишь усмехнулся покровительственно. Наряду с ожившим воплощением, он был художником новой веры, творцом её декораций. «Без которых, однако, немыслимо ни одно стоящее предприятие», — успокаивал он себя, алчно заглядываясь на трясущееся в судорогах тело. И тут же рассмеялся истерически. «Первая жертва, Толик не в счёт, и такое убожество? Какая ерунда, под жопу дать и пусть идёт на все четыре стороны», — мысль работала с лихорадочной эффективностью, подсказав и сценарий выхода из весьма двусмысленной, а по меркам УК, наоборот, вполне определённой, ситуации. Отсчитав из бумажника пятьсот долларов сверх предоплаченного гонорара, он положил их рядом с всё ещё прикованной Сашей и чётко, для пущей доходчивости нарочито медленно, произнёс: «Ты не обессудь, я переборщил тут: вот, добавляю за моральный ущерб. У меня брата его девушка застукала за рукоблудством под аккомпанемент твоего видео, в результате они расстались, а он, бедняга, любил её очень и сдуру заглотил пачку снотворного. Недавно сорок дней было. Напугать хотел, чтобы поверила, будто я спятил, и на части тебя резать стану. Я понимаю, ты ведь тут ни при чем, но в какой-то момент крыша совсем поехала. Сейчас тебя отпущу, ты, пожалуйста, не кричи только и не лезь драться. Сама посуди, кто тебе поверит: клиент здесь я и за разбитую губу мне, как ни крути, ничего не светит. А уж влиятельными сутенёрами тем более можешь не пугать, не станут они со мной связываться. Договорились?» — и в ответ на радостные знаки согласия, с видом избавителя отстегнул несчастную.
Растерев запястья, она отодвинулась от мокрого пятна и ненадолго обхватила колени руками, устремила на недавнего сумасшедшего пристальный взгляд. Николай попытался улыбнуться понимающе, вышло не ахти, но очевидная робость не ускользнула от наблюдательной профессионалки и, окончательно успокоившись, Саша отправилась в душ. Через пять минут оттуда вышла завёрнутая в полотенце миловидная девушка, вместе с яркой розовой помадой, уложенными волосами, юбкой, чулками и облегающим топом исчезло похотливое возбуждение, но вместе с ним испарилось и отвращение.
— Может, всё-таки хочешь, — бывалая шлюха, лишённая привычного антуража, будто и вправду стеснялась произнести заветное слово. — Ты, вроде не злой, просто несчастный. Моя старшая сестра в пятнадцать лет вены себе вскрыла из-за одного козла, так что хорошо тебя понимаю. Помню, как хотелось отросток его поганый отрезать, четыре года хотела, даже связалась с местным авторитетом, чтобы помог гниду эту пришить.
— И как, удалось? — Николай знал, если ситуация развивается по законам гротеска, себе дешевле подыграть изрядно потешающемуся провидению, чем наживать в лице судьбы непримиримого врага, потому как последняя ведь тоже не без слабостей, любит красивые сцены и неожиданные повороты в сюжетной линии, и то правда: работа не сахар, тут волей-неволей заскучаешь от сплошного однообразия.
— Отчасти. Охмурила я мстителя своего, привезли верные его бойцы приговорённого к казни через кастрацию, посмотрела я на этого обдолбыша упоротого и поняла, что сестра у меня была дура безмозглая, раз из-за такого дерьма на тот свет раньше срока отправилась. Ведь и беременная от него не была, так, от дешёвой романтики одной, хотела, как в тогдашних сериалах.
— Намекаешь, что и братец мой так себе мужчина?
— Не намекаю, а прямо говорю. Самоубийство — удел жалких, а мы ведь с тобой не такие. Как зовут тебя, забыла? То есть и не знала, конечно, уж не обижайся.
— Коля, — первый раз он назвал себя ненавистным укороченным именем, — Николай. Имя как диагноз, с таким хорошо жить безобидным алкоголиком, но даже этого, к несчастью, не смог.
— Что помешало? Вроде как дело-то нехитрое.
— Воспитание сначала. Семья уважаемых профессоров, бабушка вообще, почитай, легенда, как-то было неудобно обгадить им всю картину. Всё ждал, как университет закончу. Бабуля меня любила, так что денег и возможностей в юности хватало, а комфорт и достаток это, знаешь — хотя ты наверняка знаешь, такая вещь, что привыкаешь быстро, а вот слезть с этого дела совсем не просто. Так и пошло: свой бизнес, призрачная свобода, женщины — куда же без вас, путешествия; не жизнь, а непрекращающийся праздник. Естественно, пока не надоест.
— Так вот тут самое время за воротник-то начать закладывать.
— И я так думал поначалу. Выкуси. Завтраки на крыше с видом на Капитолий, омары да антрекоты, итальянское вино, исполнительная красота на службе собственного хера: не успеешь оглянуться, как тело, а за ним и дух превращаются в изнеженного пугливого ребёнка, избалованного к тому же. Да мне один день похмелья пережить как тебе через роту солдат пройти. Не смертельно, отчасти даже знакомо, но, ох, блин, как не хочется-то. Тут уж истории конец. Здесь — плохо, но там — в сто раз хуже.
— Да, не повезло тебе, — он ожидал услышать издёвку, но Саша говорила на удивление искренне. — Что ж, раз ты трахаться не хочешь, что делать-то будем? Трафик оплачен, тут вроде как моя профессиональная репутация на кону, — и поскольку клиент лишь пожал озадаченно плечами, решительно выпалила. — Пошли, страдалец, кофе тебя угощу. Могу себе позволить, — размахивая веером из зелёных купюр, бравировала она. - Судя по тому, что рассказал, спешить тебе особо некуда.
— Твоя правда, — согласился Николай. — Знаешь, я теперь понял, что ты другой и не могла быть, — и он галантно протянул ей первое, что попалось под руку: оказалось, трусы.
Вспышка, будто стробоскоп поставил на паузу стремительно несущееся повествование. Когда завтра гарантированно не наступит, и сумерки уходящего дня содержат в себе вселенную, а вместе с ней и желанную бесконечность. Обострённые до предела все пять ненужных, лишних чувств, потому что главное всё равно шестое, то, которое главенствовало в его голове настолько неоспоримо, что и бывалому кобелю оставалось лишь равнодушно подчиниться — слишком наглой и неприкрытой была эта сила. Один вдох, там, на уровне шеи, где копна спутанных волос хранила годовой запас эндорфинов, и Николай лишь испуганно, будто ребёнок, хлопал глазами, теряя нить ускользающей реальности. В невской кафешке всё было идеально: счастливо приветливый персонал, музыка, атмосфера, еда — материя спешно подстраивалась под нового хозяина. Собственно, никакой материи в её привычном значении уже и не было, он понял это с простой очевидностью, будто речь шла о какой-нибудь малозначительной ерунде, вроде цвета салфеток или количества приборов на столе. «Так ведь можно, грешным делом, и в бога поверить», — пронеслась шальная мысль и тут же исчезла под натиском свежих впечатлений: улыбаясь, она запустила руку в его прическу, очевидно пытаясь смастерить на голове подобие ирокеза. Воплощённая банальность, тихая радость близости легко вместила в себя всё мироздание, он понимал это, но умнее осознание сего малоприятного факта его явно не делало. Она потянулась за бокалом, и всё, что было для него важно в жизни тут же сконцентрировалось на полупустом куске стекла: если бы потребовалось убить за него, он сделал бы это не раздумывая, забыв про уголовный кодекс, совесть, мораль и прочую белиберду. К счастью, паническая страсть с каждым часом ослабевала, перерастая в блаженство контролируемой эйфории. Ход времени представлял собой податливую, безусловно покорную массу, охотно прогибавшуюся под любое настроение: готовясь взглянуть на левое запястье, Николай ещё не знал, что хочет там увидеть, но был совершенно уверен, что результатом останется исключительно доволен. Повторив эксперимент несколько раз, он все же забросил соблазнительное развлечение, боясь излишней напористостью испортить все дело: коли провидение и без того к тебе очевидно благоволит, зачем ещё требовать тому документальное подтверждение. Одно лишь зеркало туалета отказывалось показывать ему отражение себя, демонстрируя вместо этого придурочно улыбавшегося, явно неумного индивида с удивительно отталкивающими чертами лица. «Наверное, для пущего контраста», — лихо объяснив и, следовательно, выбросив из головы досадное недоразумение, он поспешил к новой дозе; никак не мог надышаться, пока и без того пустая голова не стала абсолютно ватной, чуть не лишив его остатков сознания. Устремив взгляд в одну точку, Николай сдержанно, отчего-то боясь провалиться сквозь кресло, принимал новую порцию концентрированного счастья — Саша нежно целовала слегка потерявшегося спутника в шею, напоминая последнему, что марафон бесчисленных удовольствий только начался. Ему вдруг почудилось, что он спит, и ужас неминуемого утра сковал ненадолго все члены испуганного тела, но спасительный тремор мало-помалу восстанавливал подвижность своенравной оболочки, пока не вернул ему снова покорного, готового к новым испытаниям себя. По большей части приятным, ибо оставшийся вечер и плавно наступившая ночь превратились в причудливую мозаику наслаждений, некогда хорошо знакомых, но лишь теперь по-настоящему прочувствованных. Хотя и неопытный наркоман, купавшийся в безбрежном наслаждении герой-любовник хорошо понимал, что секс этой ночью для него равносилен будет второму уколу — после которого сильное, но пока всё же эмоциональное влечение превратится в яростную, неодолимую ломку. И всё-таки он его сделал — не из слабости или повинуясь немощному инстинкту продления угасающего кайфа, но вдавил решительно спусковой крючок, не заботясь о том, куда направлен невидимый ствол, просто оттого, что некогда было размышлять. Прибой умноженного многократно чувства с силой ударил его об дно, и в судорогах нарастающего оргазма Николай провалился в темноту.
Вскочив среди ночи с кровати, шаря ослепшими глазами по комнате и отказываясь понимать, кто он и где находится, испуганный, одинокий и жалкий, недавний властелин податливой материи долго не мог прийти в себя, пока глаза не привыкли к темноте и в тусклом свете уличной рекламы, едва освещавшем спальню, материализовался спасительный образ. Едва прикрытые одеялом очертания любимого тела — он знал эти изгибы наизусть, хотя едва ли провёл с ней и полдня, но детали уже не волновали ни его, ни подозрительно гостеприимное мироздание. Оно как-то уж слишком благоволило новому любимцу, так что становилось не по себе при мысли о неизбежной расплате за, пусть и длиною в вечность, но всё же считанные минуты истинного блаженства. Натура рефлексирующего потребителя мало-помалу просыпалась. В отличие от большинства страстно влюблённых, он не испытывал острой потребности чем-нибудь пожертвовать ради возлюбленной, а то и вовсе отдать за неё жизнь, суровая правда которой научила его смотреть на вещи трезво даже сквозь пелену сильнейшего наркотического угара. Перед ним лежала женщина — то самое зло, без которого немыслимы добро, милосердие и даже, быть может, сама вера; воплощённое совершенство, чьи божественные черты могли с одинаковой лёгкостью вдохновлять или убивать, смотря по тому, какое настроение поселилось с утра в милой избалованной головке. Восторг, наивысшей концентрации счастье — и всё-таки это была обычная баба. Его зловонной, насквозь прогнившей оболочки хватило лишь на одну ночь: безусловно, он так же сильно любил её, как и два, три, пять часов назад, вот только разум, давно уже представлявший собой лишь дешёвый походный набор привычек и страхов, отказывался играть начатую партию. «Вы, там, внизу, развлекайтесь в своё удовольствие, — казалось, говорил он, — а я лучше здесь подежурю».
Вот оно, паскудное естество сибарита: начнись в ту минуту пожар, он бросился бы спасать в первую очередь её, но захрапи сейчас его прелестная Саша, и к утру, не выспавшийся и злой, он в глубине души желал бы, чтобы она ушла. Лихие безумства веселящейся прелестницы — всегда пожалуйста, но только после привычно обильного завтрака: как-никак главное — еда. Он был свободен как ветер — в пределах устоявшегося расписания. Горько усмехнувшись, вспомнил недавнее путешествие, призванное разрешить величайшее противоречие всей его жизни, где за три с лишним месяца переездов, бесчинств и загулов не пропустил утренний приём пищи ни разу, исправно вставая или, соответственно, не ложась до семи утра. Константа buffet breakfast стояла в одном ряду с понятиями о чести и совести, так что даже иные черты характера оказывались существенно ниже. Когда-то давно, молодой и пьяный, он укорял трусоватого коллегу, боявшегося воспользоваться корпоративным таксопарком, чтобы увезти недвусмысленно готовую ко всему девушку в ближайший недорогой отель: на гостиницу нетрезвому соблазнителю хватало, но на транспорт уже никак. Тогда, вместо того, чтобы занять бедняге копеечную сумму, Николай рассмеялся ему в лицо, бросив: «Для тебя такси по договору — перелёт через вечность», но сейчас понимал, что, по сути, недалеко ушёл от того горе-любовника. К слову, даму в ту ночь он всё-таки увёз, у неё же одолжив недостающую сумму, ибо отсутствием находчивости, как выяснилось, не страдал, да и бурно растущая эмансипация помогла. «Мне нравится, что Вы больны не мной», — напевая глуповатый романс, Николай ухватился за азиатские воспоминания, будто они могли спасти его от стремительно нараставшего противоречивого чувства — презрения к себе.
Эта их тихая, хорошо знакомая неспешность во всём, от бизнеса до личной жизни, сидела на нём как влитая. Если то, что занимало его последние лет десять, можно было назвать словом жизнь. Судьба не стала играть с ним в лотерею вьетнамского новорожденного: десять шансов к одному отдать полвека рисовому полю, чтобы на нём же и быть похороненным благодарными потомками. И тем не менее Николай чувствовал порой, что был рожден у истоков Волги по недоразумению, душа его всегда стремилась на восток — не географический, но туда, где столь удачно сочетается в человеке умение быть счастливым без сколько-нибудь существенных усилий. Эта то ли вера, то ли идеология так или иначе занимала его всегда, и в какой-то момент казалось, что он нашёл ответы у загорелых европейских дауншифтеров за сорок, пока не убедился, что носители полезного знания — на деле жалкие статисты туристической жизни, всезнающие постояльцы без иллюзий и денег, всегда готовые устроить желающему guided tour, недолгое безболезненное погружение в мир уютного, солнечного и неизменно гостеприимного разочарования. Забыть о времени на берегу мягкого тёплого моря, кинуть перчатку в лицо судьбе, делая вид, что плевать хотел на законы мироздания, чтобы расплатиться за десятки лет шумного одиночества стариковскими желчными слезами на пороге забвения — не такая уж высокая плата, и сделка представлялась ему вполне сносной. Привыкший получать желаемое без лишних проволочек, он давно успел прицениться к возможностям соответствующей индустрии и с приятной неожиданностью обнаружил, что за пятьсот долларов в месяц может позволить себе бунгало в небольшом семейном отеле на живописном возвышении.
Азия вообще богата пейзажами. Богата настолько, что и лучший вид с балкона аккуратного домика, расположенного на утёсе, под которым то ли раскинулась, то ли разверзлась подобно бездне небывалой красоты бухта, доступен всякому смышлёному фарангу. Она создана для удовольствия, эта Азия, придумана богом для того, чтобы всегда было куда сбежать — от бесконечных проблем, городской суеты и преждевременного старения. Что-то материнское есть в её тихом, вкрадчивом голосе, неспешных, выверенных до миллиметра движениях, ленивом праздном ожидании чуда. Наш Иван-дурак, даже и лежащий на тёплой печи, рядом с ней — всё равно неисправимый трудоголик, потому как ни один порядочный азиат не променяет обеспеченную бездеятельность ни на какие полцарства вкупе с сексапильной царёвой дочкой — на кой сдались ему эти галеры. Убаюкивающий тёплый ветер раскачивает гамак, неизменный атрибут всякого жилища, время тянется медленно, будто засахаренный мёд льется из банки, ожидая наступления вечера. Блаженного времени, когда уместно станет в благодарность за ещё один прожитый в гармонии день открыть на закате бутылочку Сингхи и, растянув бездонную пинту до сумерек, лениво, чуть заметно шатаясь, отправиться есть — второе по важности после безделья увлечение Индокитая. И даже почётное третье место не занимает тут вездесущий в остальной части света прекрасный пол: до него ещё азартные игры и пение в любых проявлениях — от завывания себе под нос до караоке. Сходить с ума по красоте здесь вообще не принято, местный народ, хотя и не изобрёл паровой двигатель, самолёт или психоанализ — довольно и без них желающих поломать голову, существенно продвинулся в главном: понимании чего хочет женщина. А хочет она, чтобы её нагнули, трахнули, дали в бубен и отправили корячиться на огород, пока хозяин коротает время с соседом за картами. А даже если не хочет — кому какое дело. Без лишних рассуждений, легко и непринуждённо рубится здесь всякий Гордиев узел: умные люди не опустятся до геморроидальных фрейдовских потугов. И утром, под крик петухов, истинному тайцу или филиппинцу чужды соблазны города — его радости лежат далеко за границами суетливого муравейника, всё повторится сначала, до мельчайших деталей и характерных подробностей, потому что в этом и заключается счастье. Настоящее. Не миф, привитый коммунистической наукой или корпоративной идеологией; бесспорное, из плоти и крови, которое можно и нужно потрогать, но, подобно каменному наследству Кисы Воробьянинова, нельзя унести: тропическая экзотика не приживается вне границ естественного ареала. Эти вечно улыбающиеся чудаковатые лица с рождения хранят в себе тайну, недоступную образованному англосаксу сотоварищи, чья мнимая цивилизованность быстро испаряется, стоит ему лишь ступить на обетованную землю. К несчастью, зараза глобализации и здесь уже даёт свои, привычно уродливые плоды, искусно подменяя вековые ценности мимолетными трендами. Массовые коммуникации промывают неустойчивые к пропаганде мозги, и подросток с гражданством Малайзии или Камбоджи уже стремится быть похожим на старших братьев: модно одеваться, модно говорить и посвящать себя модным увлечениям. Одно, максимум два поколения ещё сохранится здешняя самобытность, пока окончательно не растворится в убогом желании соответствовать надуманным стандартам качества жизни — белый человек традиционно поганит всё, к чему прикасается.
Николай искренне хотел принадлежать к этому миру, тем более что и в характере его давно главенствовала одна-единственная черта — бесхарактерность, что так уместно смотрелась бы посреди невысоких гор, покрытых густой тропической массой, уходящей вдаль береговой линии, однообразно накатывающих волн и почти всегда солнечного неба. Но, тем не менее, несмотря на все восторги, звенящую тишину, Сиамский залив, международный женский контингент настолько же податливый, насколько и космополитичный, красочный закат, потрясающую музыку и клубы в пяти минутах езды, атмосферу — всё это решительно проигрывало унылым посиделкам в дряхлеющей избе, где, помнится, когда хозяин ещё не освоился с мастерством топки, ноябрьским склизким вечером было так холодно, сыро и неуютно, что приходилось хлебать двадцатилетний французский коньяк из горла, опасаясь то ли простуды, то ли микоза… но это было хорошо.
Усомнился он лишь однажды. Сидя в типичном островном заведении с портретом вездесущего Боба, лениво покачиваясь в гамаке, Николай, уставший от живописных видов морского заката, со второго этажа наблюдал крыши хаотично расставленных ветхих строений. Чуть вдалеке светились окна внушительного по здешним меркам отеля, и тогда, в дымке опускающихся сумерек, высокое здание напомнило ему соседний с офисом деловой центр, где изредка, когда разраставшийся бизнес давал вдруг час-другой передохнуть, он обедал и даже успевал покурить немного кальян. Ему показалось, что он снова там, в хорошо знакомом ресторане, смотрит из окна на замёрзшую неуютную Москву — вот сейчас ещё немного и встанет, расплатится и чуть только не вприпрыжку побежит обратно в родную тёплую контору. Где всё имеет разумную цену и очевидный смысл. В это мгновение Андрей показался ему недалёким и глупым. Напыщенным подростком, отказывающимся признать, что знание — это смертельная опасная отрава, убивающая бесценный покой. Удовлетворение немыслимо там, где нет гармонии приземлённых желаний и подобающих возможностей, где миром правит мечта, настолько же бессмысленная, насколько и несбыточная. Страдание — удел избранных мазохистов, и коли исключительно через него идёт путь к богу, то дорогу осилит идущий; лишь бы только не он. Отчего-то за две с лишним тысячи лет человечество не додумалось поискать то же самое без непременных истязаний тела и насилия духа, как будто речь идёт об ордене, который требуется непременно заслужить. «Ведь все эти мучения и выдуманы теми, чья вера недостаточно сильна, чтобы выдержать проверку на бездоказательность, — успокаивал себя Николай. — На пустое брюхо да в холодной постели, зарабатывая очки самоистязанием, всякое неудобство укрепляет и наставляет: правда, а тем более, истина лучше переваривается горькой. Метаболизм слабого чурается фруктозы прежде всего от неуверенности в собственных силах, ибо опасается, что недостаток аскетизма фатально скажется на рейтинге в божественном реестре. Что-то в этом есть мелочное — усердно ставить галочки напротив своего имени, фиксируя каждый новый пройденный этап. В конце концов, это не компьютерная игра.
Для чего непременно искать, придумывать или даже создавать по очереди огонь, воду и медные трубы, когда достаточно просто любить. Разве нельзя запросто так, по-дружески, любить бога в себе или, наоборот, себя в нём. Для чего представлять его непременно в виде требовательного начальника, хозяина плоти и крови, принося и то, и другое, ему в жертву, будто мы всё ещё живём в языческом прошлом. Я, может, хочу запросто так сесть с ним на лавочке, чтобы, будто две беззубые старухи вечерком, разжёвывая стёртыми дёснами хлебный мякиш, насплетничаться всласть, а не падать в ноги, биться лбом в пол и, будто покорный холоп, ждать высочайшего решения своей участи. Дорогой ты мой, начну я весело, к чему весь этот маскарад, песнопения и шествия, разве тебе, всемогущему Создателю, это так уж и нужно. Как мне немного радости в поклонении тараканов, так и тебе незачем опускаться до уровня себялюбивых тщеславных людишек. Смирение — услышу, надо думать, тогда в ответ, но ведь штука вопиюще бесполезная, а точнее сказать — вредная. Зачем концентрированной мудрости покорное глупое стадо, разве не интересней ему будет принять в свой дом сильную, независимую личность». «Это ты-то сильный и независимый? — как всякий порядочный внутренний голос, его также предпочитал разумную полемику соглашательству, — червь, от баб отказаться не можешь, а туда же, в друзья к Самому лезешь». «И лезу, — явно не торопился сдаваться Николай. — Так ведь на то я и грешен, чтобы не корежить из себя великомученика, для чего пытаться быть тем, кем стать не можешь в принципе. Себя, а значит, и его тоже, всё равно никогда не обману. Разве может поощряться целенаправленное враньё: когда желания порочны, факт претворения их в жизнь интересен разве что органам правопорядка, а совести-то всё равно. Заслужить благодарность тем, что из страха перед вечными муками полвека держать на коротком поводке веления плоти? Так ведь не полные же дураки там сидят, чтобы на такое купиться. Если грезишь насилием, значит, уже насильник. Мысленно убивая, в точности повторяешь грех убийцы, и вся-то между вами разница, что он, в отличие от тебя, не испугался. Что скажешь на это, змий премудрый?» Но голос, вероятно, обидевшись на оскорбительное сравнение с рептилией, на этот раз молчал, предоставляя Николаю возможность то ли радоваться победе, то ли прозябать в неизвестности. Поразмыслив, Николай выбрал первое и в торжественном одиночестве продолжил: «Диалоги с отражением — типичное развлечение сомневающихся, как будто авторитетное мнение иного проявления собственного я может сколько-нибудь помочь в деле принятия важного решения. Мы все ищем совета и наставления, предпочитая ночами корпеть над чтением псалтыря, нежели, разогнув отёкшую от побоев спину, решительно посмотреть вперёд, потому как наверное знаем, что лёгкой дороги там не увидим. Возможность переложить ответственность на плечи другого, чтобы затем на страшном суде тыкать пальцем в виновника, не наставившего вовремя на путь истинный, вот что даёт обывателю церковь, к слову — за весьма приемлемую цену. В покаянии самолюбования не меньше, чем в заигрывании с волшебным зеркалом, магическим образом скрывающем бесчисленные недостатки хозяина, чтобы тем сильнее выставить напоказ редкие достоинства. Жажда получить прощение и есть величайший разврат, тут с Петей не поспоришь. Эта скотина вообще понимает гораздо больше, чем делает вид, вот у кого уж точно уверенности хватит на всех и ещё на семь миллиардов останется. Такому придумать себе идола да в него же и поверить раз плюнуть, коли широкая натура да исстрадавшаяся русская душа скопом размаха требуют — иначе где им посреди вонючего гуманизма как следует развернуться. Вот у кого действительно все ответы есть, иначе шага бы не ступил, поленился, к чему расходовать запас благодатной энергии на движение в сомнительном направлении. Тут всё наверняка, семь раз отмерь и лишь потом не спеша отрежь; подлая душонка.
Но, видимо, он был рождён для чего-то другого, раз всякий раз, приезжая, нутром ощущал враждебное естество туриста, исправно отвергавшее чувство дома, пристанища или хотя бы угла. И никакие красоты не могли изменить того, что было предначертано ему судьбой, провидением, а, может быть, им самим. Что-то внутри неизменно гнало с место на место, отказываясь подолгу усидеть даже в совершеннейшем раю, требовало, настаивало и давило, пока, наконец, не стало и вовсе приказывать: в тот решающий, последний раз, когда он, плюнув на всё, снова вернулся к Андрею. Здесь, не в блаженном гостеприимном далёком, но среди извечной, впитанной уже даже почвой безнадёги среднерусской равнины, лежала его истина. Мёртвые ли возопят из могил, или он сам, паче чаяния, найдёт ответы на все вопросы, но и глас божий, и дьявольский шёпот он готов был понять на одном только русском — великом и могучем, читай, беднейшем языке, сколько там найдётся в нем синонимов слова объятия. Те самые, почти до неприличия жаркие, в которые заключил он по возвращении друга-философа: больного, жалкого идиота, в десять месяцев познавшего больше, чем остальные, уже переправившись на другой берег Стикса. Он иногда всерьёз казался ему галлюцинацией, бредовой фантазией испуганного ума, от страха неминуемой смерти потерявшего остатки здравого смысла, так противоречиво, искусственно и наиграно картинно было то, что говорили его… уста. Николай тихо засмеялся, поймав себя на неожиданном, каком-то прямо-таки библейском выражении. Закрыв рот ладонью, он еле сдерживал истерический смех, чем дальше, тем более переходивший в хриплые рыдания. Ему вдруг стало жутко от сознания того, как глубоко затянула его некогда веселая необременительная игра. Как предательски тесно оказался он связан с тем, кого сам не так давно рядил в гороховые шуты. Как серьёзно и важно сделалось то, чему предназначено было стать не то что страницей – полстрочкой коротенького абзаца черновика второстепенной главы. Значит, не так уж и глуп этот помешанный тихоня, коли и здоровых легко обращает в коллег-пациентов их общего теперь лепрозория, где, не приведи господи, ещё придётся всем вместе проповеди обезумевшим от пьянства алкоголикам читать, если, конечно, сердобольные ребята в погонах от греха не прикроют рассадник православного вольнодумства. Не нужно садиться за карточный стол, на другом конце которого твоя судьба. Преждевременно и вредно мериться с ней силами, когда слишком много осталось ещё непознанного, и слишком мало того, что стоило бы беречь.
Чтобы хоть как-то побороть жутковатое настроение, порывшись и ожидаемо обнаружив в дамской сумочке лубрикант, он залез на спящую Александру и в последней отчаянной попытке не упустить спасительное наваждение, до утра насиловал ласковое нежное тело. Опытная девушка быстро перевернулась на живот, возбуждающе стонала, бормотала захватывающие непристойности, но, кажется, так до конца и не проснулась: огонь страсти безумной любви решительно проигрывал флегматичной самоуверенности многолетнего стажа.
То, что Андрей знал многое, недоступное другим, теперь уже не вызывало сомнений. Но в дар провидца, или ещё кого из смежной братии, он до сих пор отказывался верить. Новая знакомая, может, с целью развлечения, а может, ещё с какой, предложила ему побывать на съёмках взрослого кино. «А то заладил: шлюха, шлюха», — и пристыжённый Николай поспешил согласиться, хотя не назвал её так вслух ни разу. Процесс создания очередного шедевра не вдохновил его нисколько, скорее имел эффект преждевременного открытия чересчур любознательного чада, случайно подсмотревшего, как после волшебного представления в детском саду чей-то папа, хрипя и охая от удовольствия, жарит пьяную снегурку в подсобке за сценой. Минуту назад она прилетела из чудной, неведомой страны, и вот навсегда превратилась в визгливо-похотливую воспитательницу младшей группы.
Модели, спасибо что не актрисы, как называла съёмочная группа девушек, вели себя по-хамски, закидываясь попеременно то виски, то кокаином, халтурили нещадно, заставляя вспотевшего явно не от возбуждения оператора переснимать каждую сцену по несколько раз. Мужчины, если не являлись по совместительству продюсерами или хотя бы режиссёрами, третировались нещадно, так что и последний осветитель мог прикрикнуть на не вовремя опустившийся от стресса чей-нибудь рабочий орган. Саша, на правах знаменитости, и вовсе решала, с кем и в каких позах творить очередную нетленку, а потому, щадя воображение нового друга, в тот день играла сугубо лесбийскую партию — стоило всё-таки признать, что в случае бывшей проститутки прогресс был явно налицо. Рабочий день подошёл к концу как-то сам собой, когда девахи перепились, а остальным надоело разнимать их пьяные драки, и тогда Николай взял под руку обнажённую спутницу и с величественностью нацепившей фрак обезьяны проводил до гримёрки, сиречь в ванную. «Вижу, тебе не понравилось», — констатировала проницательная героиня, быстро сполоснула рабочие поверхности, юркнула в заботливо раскрытое полотенце, великодушно позволила себя вытереть и, нацепив спортивные штаны и безразмерную майку, традиционно уже скомандовала: «Пошли есть».
Собственную волю Николай почитал обязательным условием любого, даже самого кратковременного, контакта с женщинами, но здесь как-то сразу и добровольно стушевался. Оказалось весьма приятно для разнообразия почувствовать себя пассажиром лёгкого сексуального экспресса, на всех парах несущегося в приятную неизвестность, и он наслаждался этим чувством несвободы, зная, что рано или поздно до поры отставленное эго возьмёт верх и испортит всё удовольствие. Саше отчего-то приглянулся тип скучающего интеллигента, который, правда, так ничего ей с того первого вечера и не заплатил. Она дала ему понять, что альтруистическое настроение не вечно, и вскоре снова придётся раскошеливаться за право обладания кукольным телом, и, услышав в ответ «Что ж, я готов рискнуть», окончательно убедила себя, что имеет дело с кем-то особенным. Вообще она, конечно, хорошо понимала, что создала своего героя сама, но её милый Коля столь неплохо подыгрывал этой выдумке, что так и тянуло поиграть ещё в чистое, светлое чувство. Но когда вечером он мирно захрапел с ней рядом, даже не удосужившись получить заслуженное, несчастная фантазёрка вынуждена была констатировать, что приняла жалкого импотента за прекрасного непохотливого принца. О чём и поспешила заявить спешно разбуженному ничтожеству. За что и получила от него, взбешённого бесцеремонностью новой пассии, такой урок этикета, что в результате остаток ночи промучилась болями в животе. Впрочем, более приятными, ибо напоминали ей те далекие времена, когда не всякий сексуальный партнёр ощущал себя внутри неё языком от колокольчика.
Игра в правду длилась неделю с небольшим, после чего оба участника соревнований почувствовали некоторое охлаждение к победному кубку, поймав себя на мысли, что в их случае, действительно, как оказывается, победа — не главное. «Мне так с тобой хорошо, что это становится отвратительным», — поделился однажды Николай и вздрогнул, поняв, что первую часть фразы хотел бы сказать иначе. Влюбиться за одиннадцать, а он помнил каждый, дней в проститутку, затащить её в ЗАГС, поставить недвусмысленный штамп и затем привезти её к Андрею, по степени торжества вопиющего маразма вполне бы подошло последнему, но вряд ли теперь обрадовало бы первого. Итого наличествовал типичный конфликт чувства и долга, точнее идиотского чувства и сумасшедшего долга. «Вот уж точно скучно теперь не будет», — усмехнулся Николай, разглядывая задремавшую красавицу. «Помешательство в квадрате» — так диагностировал Николай своё состояние: любовь, спровоцированная болезнью, потому что в корне, начале всего стоял он, прозревший слепой, безумный в мудрости и мудрый в безумстве, глубокоуважаемый управляющий провинциальным гадюшником, известный ****ун, весельчак и пропойца, случайно вступивший на дорогу познания, Андрей. И все многочисленные нелестные характеристики, размышления и выводы, догадки и предположения, мотивы и действия зависели от ответа на единственный, по сути, с самого начала, вопрос: случайно ли? Камень преткновения, коварное перепутье и отправная точка разом: «Значит, так тому и быть», — зарывшись головой в её спутавшиеся волосы, он вдохнул их аромат и тут же, будто потеряв сознание, уснул.
«Мы едем, едем, едем», - крутился в голове мотив какой-то древней советской песни, пока они, не слишком, впрочем, быстро, выбирались из образовавшейся отчего-то пробки. Раннее питерское утро, что неуверенное похмелье запойного алкоголика: невнятные контуры действительности, трусливо размазанный по горизонту одинокий луч надёжно скрытого за свинцовым небом солнца, туман и серость — того и гляди, встретишь за поворотом чёрта или контрастно жизнерадостный призрак Жданова, а то и сразу Ильича верхом на заржавелом броневике. «Чёртова культурная столица, — негодовал, впрочем, молча, дабы не разбудить спутницу, Николай. —Окно в Европу, чтоб оно неладно. Отродясь через это окно ничего путного к нам не попадало. В этом проклятом климате не мудрено подсесть на революционную заразу — тут любой хреновиной озадачишься, лишь бы пореже о погоде вспоминать. А ветер — пронизывающий, резкий, как удар хлыста, будто смеётся над твоими жалкими попытками утеплиться как следует. Скорее бы выехать уже на трассу», — как всякий порядочный москвич, он любил здесь всё по отдельности. Светлые, открытые лица прохожих, вежливых таксистов, вкусную еду и общее главенство приличного сервиса, — но в целом, глобально, так сказать, город и горожан чуть только не ненавидел. А поскольку веских, объективных то есть причин для сильного негативного чувства не наличествовало, приходилось волей-неволей хаять напропалую сырость да слякоть: ну не на пробки же, в самом деле, пенять раздражённому москалю. Вообще, конечно, за две недели ему здесь порядочно надоело: Васильевский остров, Нева, мосты, львы эти чёртовы... Хотя насчёт того, где умирать, с поэтом уж точно не поспоришь, унылые дворы-колодцы, чердаки, лишённые дневного света, облупившиеся подъезды. Будто специально за величественным фасадом неизменно скрывается убожество реальной жизни, да так сильно оказывается это влияние, что даже любовь его не избежала общей судьбы всех участников дешёвого карнавала, выбрав объектом потасканную шлюху.
Грустно, ничего не поделаешь, хотя Сашка его, безусловно, стоила лёгкого надругательства над ханжеской моралью. Сексуальная, до дрожи в коленях возбуждающая кукла и понимающий, считай, что товарищ — почти уже друг. Мечта взрослого ребёнка, которую он вёз теперь то ли на поругание, то ли на заклание, оставившая ради мимолетного, казалось бы, увлечения, какую-никакую карьеру и непыльную, на удивление хорошо оплачиваемую работу. А ведь угадал его паскудный учитель: пальцем в небо, но попал-то в аккурат яблочко. Он вдруг на минуту поверил, что всё это правда, что его свихнувшийся деревенский приятель чуть ли не пророк, который никогда не сомневался в том, как именно всё будет, и подстроил это так легко и естественно, будто действительно управлял судьбами всех людей. Как это было бы хорошо, просто и очевидно, смотреть на него и знать, что ты не один, есть и в твоей жалкой бездумной жизни какой-то, пусть неглубокий, но всё-таки смысл. «И так вот до смерти, ни о чём больше не волнуясь, сидеть с ним рядом, а там пусть даже и окажется всё дешёвой профанацией, плевать. На черта мне сдалась эта вечность, дайте мне сейчас бога, и, клянусь, не попрошу больше ни о чём. Душа, сознание, добро и зло — лишь пустые слова, не более, когда не к чему, то есть не к кому, их применить», — резко ударив по тормозам, он чуть не въехал в стоявший в левом ряду, заглохший, по-видимому, фургон Газель. Водитель мирно дремал в кабине, не выставив знака и не включив аварийки, он-то и был, как выяснилось, причиной часовой пробки, что невольно помогла Николаю осмыслить хоть что-то, из мучившего его последнее время. В приступе благодарности он остановился впереди, благо чистая совесть Александры обеспечивала ей настолько крепкий сон, что никакой форс-мажор оказался тому не помехой, вышел из машины, тихонько прикрыл дверь, сделал взмах правой рукой, расправляя стереоскопическую дубинку и, подойдя к водительской стороне, ударил наотмашь, одновременно разбив стекло и голову флегматичному труженику баранки. Убедившись, что чудо техники не оборудовано видеорегистратором, вынул ключи из зажигания и с силой швырнул их в ближайший кювет. Не спеша проезжавшие мимо остальные участники движения, если целиком и не поддерживали столь активное выражение гражданской позиции, то уж, по крайней мере, воздерживались от порицаний, демонстративно отводя взгляд в сторону. Номера выдавали принадлежность находчивого вершителя правосудия к сонму приезжих богатеев, но всё же, хотя и с оговорками, стоило признать, что частенько эти нагловатые ребята действуют решительнее своих толерантных сограждан — правильно, в общем-то, действуют.
Николаю хотелось поговорить, хотя, казалось бы, наговориться они должны были порядочно. Раза два он посигналил, резко перестроился, включил негромко музыку, но причина его бурной деятельности продолжала мирно посапывать на мягком сиденье. Приходилось грешить на немцев, придумавших что-то уж больно эргономичное, ибо другой причины для игнорирования столь явных позывов к диалогу не усматривалось. «Да проснись же, — почти крикнул, не выдержав, он, и в ответ на удивлённый взгляд из-под приоткрытых век поспешил оправдаться: — Боюсь заснуть за рулём, лучше поговори со мной, а то, неровен час, со столбом поздороваемся». Саша приподнялась на локтях, осмотрелась и задала сакраментальный женский вопрос:
— Где мы?
— Четыреста шестьдесят первый километр, — мужчины в подобных случаях также редко блещут сообразительностью.
— Блин, я совсем не выспалась.
— Ничего, мы часа через три уже приедем.
Всякая девушка, будь она хоть воплощённая нежность, любящая подруга, жена или мать целого выводка детей, с утра — мегера. Горгона Медуза, от чьего не то что взгляда, но раздражённого вздоха каменеет всё вокруг. И пусть каждая из них искренне мечтает о нежном поцелуе и завтраке в постель с утра, суровая реальность такова, что разбуди её запахом горячего кофе и свежайших круассанов лично бессменный повелитель ярчайших эротических фантазий, получит бедняга по шее так, что запросто переквалифицируется в геи. Она не больно-таки разделяла светлые чувства так быстро помешавшегося Николая, но вовремя осознала, что парень не как-то там мило увлёкся: на грани её новый воздыхатель, и привитое за годы работы спасительное легкомыслие ей здесь не союзник. Будто в подтверждение её мыслей, машина резко остановилась сзади какого-то хозблока при АЗС, с проворностью воздушного гимнаста Николай перемахнул на соседнее кресло — то есть непосредственно на неё, и завязался яростный, похожий на борьбу непродолжительный секс.
Часть 4
За время недолгого отсутствия произошло, казалось, всё, что до той поры терпеливо дожидалось своей очереди выйти на сцену. Новости сыпались одна за другой. Володя сидел в изоляторе и ждал суда по обвинению в злостном хулиганстве с нанесением тяжких телесных повреждений. Так, по крайней мере, выразился Пётр, сумевший кое-что выяснить по своим каналам. Саныч подговорил некогда верных адептов идти каяться «в область», попутно составив вполне грамотной донос на имя главы епархии. Больше других рвения проявлял, по слухам, «прозревший» неожиданно Пашок, добавивший к бумаге личное заявление о незаконном лишении свободы и принуждении к рабскому труду в качестве чернорабочего. По бумаге, подтверждённой идентичными показаниями всех свидетелей, выходило, что при активном содействии отставного уголовника Вовы, пятеро несчастных подвергались регулярным избиениям — кстати припомнился случай неудачной попытки возмездия за смерть Толика, классифицированный тогда как неспровоцированная агрессия именно со стороны Андрея, угрозам и шантажу, в результате чего двое были вынуждены оформить завещания в пользу общины бесноватого самопровозглашенного мессии, равно как и иным надругательствам вплоть до попытки склонить к «противоестественной сексуальной связи».
Дело было взято на контроль, кому-то тут же замерещились досрочные звания и награды, а потому и маховик следственных мероприятий раскручивался уже на всю катушку. Обошли почти всю деревню и собрали, где нужно подправив, обширную доказательную базу. Органы правопорядка радостно потирали руки в ожидании давно откладывавшегося светопреставления. В России всякая порядочная власть, помимо того, что не ведёт переговоры с террористами, ещё и весьма ревностно относится к покушению на закреплённый хартией вертикали абсолютизм. Обличители в погонах готовили общественное мнение, науськивая всегда готовую порезвиться молодёжь и пространно намекали будущим судьям на опасность в иных случаях противопоставлять себя воле народа, ибо дубина его гнева, когда не имеет противовеса в виде заступничества силовиков, может запросто обрушиться на любую недальновидно высунувшуюся голову. Но в поистине всенародную бочку меда, как водится, в лучших традициях нежданно-негаданно, решили сполна нагадить чекисты. Какого им было надо от приготовленного на заклание никому не нужного, к тому же опасного, дурака, — оставалось привычной загадкой, но взялись они основательно. Пошли знакомые ужимки и прыжки, многозначительные звонки в первом часу ночи и профилактические беседы, пугавшие обилием междустрочий, но, опять же, как всегда, ничего конкретного. «Млять, ты прямо скажи: сажать или не сажать, моего интереса здесь никакого, развели контрразведку, сволочи: всю голову сломаешь», — в сердцах ругался невезучий Степан Алексеевич, но, естественно, в обществе исключительно подчинённых и в рабочем кабинете. Мужик с хитрецой, знал, что «сволочи» непременно всё слышат, и втайне надеялся таким образом получить удовлетворительный, то есть попросту определённый или хотя бы не откровенно двусмысленный ответ. Контора, однако же, хранила гробовое молчание, что наиболее опытными было воспринято как оное перед бурей, а некоторые особо пессимистичные граждане поспешили даже совсем приуныть. От потерянности снова вызвали всю компанию пострадавших от лютого произвола сектантов, вломили за лжесвидетельствование и заставили подготовить другой комплект «документов», изобличавший уже их самих как зачинщиков расправы над невинным помешанным. Наличие двух готовых под ключ сценариев делопроизводства, смотря по тому, куда «задует ветер из кабинета Дзержинского», на какое-то время успокоило заинтересованных, а то и «уличённых в пособничестве», как продолжали твердить неунывавшие пессимисты, лиц, и все застыли в напряженном ожидании. Посланному разведать в неофициальной беседе обстановку ушлому помощнику прокурора какой-то находчивый «проверенный источник», выпив, «проговорился», что ноги растут из Москвы, и настроение повсюду испортилось окончательно. «Кто вообще меня втянул в эти, млять, тайны мадридского двора», — уже нескрываемо извинительным тоном матерился в датчик дыма всё тот же начальник райотдела, извечный наш работяга-солдат, вынужденный и без того немало изведавшей на своем веку горя задницей расплачиваться за большую политику шибко образованного высокого руководства. Все оказавшиеся вдруг непрофильными ведомства благополучно устранились, оставив его, будто Геракла, один на один зараз с двенадцатью подвигами. Остальная Эллада при этом готовилась рукоплескать находчивости и смелости отважного героя, но и торжественной кремацией израненного тела могучего атлета при случае не погнушалась бы. В бюрократических конфликтах, как известно, красочная, «на миру», смерть одного крайнего успешно отпускает грехи другим проштрафившимся — на то и существует почётное звание «козла отпущения». Степан Алексеевич, не добившись сочувствия ни у одного из установленных бесчисленными контролирующими структурами микрофонов, но и не желавший, тем не менее, изведать подряд все радости древнегреческой мифологии, решил наудачу обратиться непосредственно к источнику опасной возни, то есть к бесноватому пророку.
Взяв у племянника неприметную видавшую виды старенькую иномарку, он оставил рабочий телефон дома и отправился на поиски, как он сам выражался, справедливости. Вообще он любил иногда выезжать по какому-нибудь не слишком хлопотливому поводу, чтобы слегка проветриться, взбодриться, посмотреть, чем живёт подшефное население, и, конечно, закошмарить, если найдётся повод, кого-нибудь из старых знакомых — товарищ подполковник вырос в здешних местах и до сих пор имел на некоторых зуб. С детства физически сильный, он без конца мутузил сверстников, покуда невинные подростковые ребячества не перешагнули коварную планку шестнадцатилетия, автоматически переквалифицировавшись в нечто куда более серьёзное. И тогда выяснилось, что папаша его — вонючий слесарь на не менее вонючем заводе, мать — почётный ветеран автокара, а прочие родственники и вовсе таковы, что постесняешься при людях и вспомнить. «Голытьба», — зевнув, резюмировала гладкая склизкая рожа в погонах старшего лейтенанта и, наддав такого пинка, что чуть не хрустнул копчик, засунула «на недельку» в камеру — подумать об «удручающе неподобающем поведении». По выходу ещё раз прошлись слегка по почкам, от души поржали и выкинули балласт к чертям собачьим на улицу. Так заплаканный раздавленный Степа решил стать милиционером, кстати, не забыв аккуратно сложить в памяти фио всех, участвовавших в «посвящении», также как потом всегда неизменно запоминал каждого, кто волею судьбы, а чаще — чьей-то волосатой лапы, обходил его на виражах, мешал или хотя бы только раздражал. Злопамятность превратилась в основополагающую черту характера: мог запросто прикрыть бизнес старого школьного товарища лишь потому, что тот в седьмом классе не пригласил его на день рождения. Годы шли, обиды накапливались, а силы, наоборот, убывали, и мудрый Степан Алексеевич решил творить справедливость исходя не из реальных или выдуманных проступков назначенного в жертвы, но руководствуясь исключительно степенью безответности таковой. Так объявился, к примеру, дед, бывший школьный трудовик, и без лишних рассуждений словил законный шестерик за пьяную драку с лёгкой поножовщиной, хотя и не был, по-хорошему, зачинщиком, да и за годы так называемого преподавания не сделал ничего предосудительного, но всё равно — получи и распишись: какая-никакая, а отдушина. Человек, облечённый властью, не может ей не злоупотреблять, разница лишь в том, что кому-то довольно зрелища подобострастно выгнутых спин подчинённых, а другому подавай искалеченные по его прихоти судьбы. В чистом виде «служение народу» не привлекательно совершенно, но ведь и никакой самый пристальный народный контроль не помешает насладиться эйфорией принятия решения, пусть даже исключительно в рамках законодательства, с оглядкой на общественное мнение, но всё же — потому что «я так сказал». Дядя Стёпа не был злым, он просто не мог по-другому.
— Добрый день, мне нужно поговорить, — достучавшись, наконец, до хозяина он с вызовом смотрел на него.
— Представьтесь, пожалуйста, — миролюбиво реагировал тот.
— Начальник районного ОВД, — он протянул на вытянутой руке удостоверение.
— Да нет, как Вас зовут, — против воли рассмеялся Андрей. — Или Вы уже всецело отождествляете себя с этой ксивой?
— Нехороший у Вас жаргончик, — сухо реагировал страж порядка, но имя-отчество всё-таки назвал. Его пригласили в дом, усадили на жутковатого вида диван и предложили чаю.
— Воздержусь. Тем более, я ненадолго и сугубо по делу.
— По какому, — из вежливости спросил хозяин.
— По Вашему. Есть у нас в разработке материал, не знаем, что дальше с ним делать.
— И пришли у меня проконсультироваться?
— Скажем так, познакомиться.
— Очень приятно, Андрей. Хотя, конечно, не очень.
— Ничего, мне тоже. Плохому Вы, Андрей, народ учите.
— Я никого ничему не учу. Я живу здесь, только и всего, или это тоже с некоторых пор классифицируется как преступление?
— В некоторых обстоятельствах — да. Нездоровая сложилась тут вокруг атмосфера.
— Что лично я могу с этим поделать?
— Не знаю, — вспылил, но тут же успокоился подполковник, который успел поотвыкнуть от столь неприкрытого хамства. — Но советую хорошо подумать, иначе, коли не надумаете чего путного, отправим лет на несколько в специальное учреждение для шибко несообразительных, — ему хотелось закончить разговор именно так, многозначительным устрашающим многоточием, когда вроде бы много сказал, а при том и ничего, но чрезмерно, как выяснилось, невоспитанный пацан только и процедил сквозь зубы:
— До свидания. Выход сзади.
Визитёр даже попятился от неожиданности. «Точно прикрывают этого щенка, иначе с чего такой борзый?» — он окончательно убедился в том, что от всей этой истории лучше держаться подальше, и решил в ближайшее время без лишнего шума спихнуть дело кому-нибудь из особенно надоевших подчинённых, а самому до поры отправиться полежать на больничный, тем более что и злосчастный панкреатит, нажитый беззаветной службой родине, снова давал о себе знать.
Так вышло, что усталый ответ пребывавшего в смежных пространствах философа обеспечил последнему как минимум передышку, внеся полезную сумятицу в ряды столь неожиданно объявившихся врагов. Андрея это, впрочем, волновало мало, как и вообще что-либо последнее время. Он не капитулировал, но выжидал, предпочитая не болтать с каждым встречным как раньше, но тихо и спокойно наблюдать. Картина, на его взгляд, складывалась далеко не печальная: он откровенно плохо представлял, в чём состоит для него смысл жизни, но точно знал, чему её посвящать не следует, был молод, полон здоровой созидательной энергии, смело и, что особенно важно, ни на кого не оглядываясь, смотрел вперёд, имел впереди достаточно времени, исчислявшегося при грамотном подходе целыми десятилетиями и, к тому же, хотел жить, потому что чувствовал, как много ему предстоит сделать. Так, по сути, поступают многие, выбирая в качестве фундамента нечто безусловно основательное, год за годом возводят бесконечное здание, стараясь поменьше думать и почаще размышлять, отмечая крестиком дни в календаре, взрослеют, а потом стареют — медленно угасая, даже на смертном одре боясь задуматься над извечным «А стоило ли оно того?» Тусклый серый небосвод неизменно сопровождал долгие путешествия Андрея к далёким окраинам мысли, и подчас казалось, что именно эта свинцовая пелена ему роднее всего: плотная однородная масса, чуждая сиюминутным порывам легкомысленного солнечного света. Основательная, безапелляционная темнота вечных сумерек.
У Шекспира Антонио предстояло расстаться с фунтом собственного мяса, и данная перспектива не слишком воодушевляла главного героя. Ерунда. Жизнь, она и даётся, чтобы испытать нечто подобное, так казалось Андрею, когда он читал соответствующее произведение, а бояться кровожадного еврея порядочному персонажу не пристало. Однако, когда дело дошло лично до него, угол зрения на проблему слегка изменился. Сама мысль о том, что вряд ли получится с эдаким багажом дожить до глубокой старости, Андрея не пугала. Он как-то подсознательно смирился с ней ещё в самом начале, когда впервые услышал о кончине Толика, и порешил на эту тему не горевать — как минимум заранее: придёт день, и ему наверняка выпадет шанс всплакнуть над разверстой могилой, хотя, скорее всего, глядя из неё снизу вверх. Он часто представлял себе это небо, которому улыбнётся в последний раз — банальная картина с детской открытки: нарисованная бескрайняя синева без единого облачка, и лишь где-то вдалеке летит на заднем плане самолёт, оставляя за собой характерный белый след — надо думать, в какие-нибудь тёплые сказочные края. Туристическая индустрия поспешила лишить его глупой мечты ещё в юности, когда состоялось первое знакомство со страной, что не претендует уже называться заграницей, подобно тому, как курице стыдно носить звание пернатого: что у первой, что у второй функция сугубо утилитарная, лишённая глупой романтики дальних странствий и контрпродуктивного ощущения полёта без насущной цели — нынче такое добро охотно меняют на отдельный сухой угол и гарантированный паёк. И всё же, at the bottom line, как говаривал толстоватый добряк-холерик из любимого фильма, с неизбежностью смерти, то есть того самого, что и синтезирует в виде доступной самозащиты матерую религиозность у абсолютного большинства людей, он худо-бедно смирился, справедливо полагая эту победу важным шагом на пути становления личности. Где есть страх, там не место свободной мысли, что бы ни утверждали модные нынче на просторах англосакского суперэтноса экзистенциалисты, на удивление всего мира выучившие-таки труднопроизносимую датскую тарабарщину «Кьеркегор».
Оказалось, что на временном отрезке в неполные тридцать лет случаются вещи и пострашнее. Свою безумную, точнее даже бездумную любовь к красавице Александре он выдумал, но упустил тот факт, что в подобную выдумку веришь охотнее всего. Идеальный образ, уж собственное-то серое вещество лучше всех знает, кого ему потребно, в идеальных по степени трагичности обстоятельствах. Падение, но не фатальное, попутно открывающее плеяду весьма полезных в хозяйстве семейной жизни навыков — такая прикладная достоевщина в горячо желанной оболочке, наваждение интеллектуала с претензиями, клубничка с ароматом древнего фолианта. Не баба, в общем — тут с Николаем не поспоришь, ушлый сибарит чует породу за километр, будто акула кровоточащую рану, и ковать подходящее железо из-под дымовой завесы самобичевания умеет, когда требуется, весьма профессионально. Ничего не поделаешь — стаж, богатый опыт похотливого старика в сочетании с неиспорченной, жадной до порывов, душой ребёнка — какая девушка против него устоит. Привёз и показал; все вокруг отчего-то задались целью дополнить себя второй половиной, которую и являют хвастливо на суд бывшему ментору: на, мол, погляди, что за сокровище нашёл тебе на замену.
Странное незнакомое ощущение — когда лучшую часть тебя не отобрали, кусок сердца не выдрали — ты сам его добровольно отдал, с первых строк повествования уже предчувствуя финал. Попахивало фатализмом, но подобные отношения с мирозданием его явно не устраивали: быть вершителем и, что немаловажно, хозяином собственной судьбы куда приятнее. Вроде бы, всё складывалось как нельзя лучше, он оставался, наконец-то, один, лживая правда учительствования постепенно растворялась в бедных красками очертаниях уходящего вдаль горизонта, принося с собой долгожданное спокойствие. Этот путь можно пройти лишь в одиночестве. Говорить о чём-то вслух, значит уже недостаточно ценить, он понял это поздно — оставалось выяснить слишком или нет. С каждым произнесённым вслух словом безвозвратно выходила из него крупинка той энергии, чей ограниченный запас призван был служить его жизни, и в какой-то момент он не смог уже двигаться дальше. В его ситуации это было равносильно поражению, требовалось высадить или просто выбросить на ходу попутчиков, но он медлил, путаясь в компромиссах: они то казались ему важным составляющим, то бесполезным тяжёлым балластом, а время при этом с привычной неумолимостью шло, то и дело переходя на бег — чем дальше, тем более стремительный. Бесчисленные разговоры и обсуждения лишь тормозили его иллюзией процесса, активно сочувствующие граждане спешили насытиться смыслом — его смыслом, который они с бескомпромиссным упорством, будто избалованные настырные дети пытались в спешке напялить на себя. Впрочем, никому из них, за исключением, разве что, Петра, он ничего, кроме сомнений, так и не дал — запоздалое возмездие за неуемную алчность.
К тому же в случайности он тоже весьма закономерно не верил. Ни в тот период беззаботной молодости, когда мысль его прозябала в глухой спячке, ни, тем более, позже, когда один вечер перевернул его жизнь так легко, будто ветер книжную страницу, и там оказалась не просто очередная глава, но совершенно новое произведение незнакомого автора. Эти чёртовы баты, как будто специально почти равные по курсу отечественному рублю, были первым материальным доказательством его правоты. Наградой за то, что не усомнился, когда редкие гости смеялись и крутили пальцем у виска, не побоялся озверелой толпы из накачавшихся приятелей Толика, не смутился даже собственного разума, каждый день исправно напоминавшего ему о необходимости срочного медикаментозного лечения в соответствующем учреждении. Кстати, одно из них было как раз поблизости: тихий уголок безмятежности, как пишут в рекламах прибрежных отелей, с квалифицированной, чуть вороватой обслугой, вполне сносным питанием и почти не буйными постояльцами. Его туда временами откровенно тянуло. Не для того, чтобы излечиться — даже в минуты слабости, полагая происходящее с ним болезнью, он не готов был расстаться с ней, но дабы почувствовать чью-то заботу: неискреннюю, вынужденную, а всё какой-никакой пригляд — хоть по должности, так ведь и того не было. Есть очевидное удовольствие быть объектом чьего-то внимания, даже если это вчерашний студент-троечник, доктор или просто санитар, прикидывающий, как скоро ты откинешь копыта и можно будет освободить койку. Быть небезразличным — вот двигатель веры, хотя бы и только поверхностной. И кто знает, не перерастет ли она со временем в нечто, перед чем и его страсть покажется лишь наивным увлечением запутавшегося пацана. Как хорошо знать, что кому-то есть до тебя дело: что бы ни произошло, какие бы ошибки ты не совершил, как много бы ни потерял. Отчего бог за всю историю никогда не представал в образе матери, ведь это так естественно — просить совета и помощи у той, кто до последнего вздоха живет интересами любимого чада. Каким исключительным эгоистом нужно быть, чтобы, не отдав должное единственной, кто это заслужила, молиться суровому неулыбчивому мужику. «У матери нет силы, — отвечал сам себе Андрей, — и она любит по умолчанию. Поэтому в любви её нет и капли ценности. Значит, бог не страдает всепрощением, он может отвернуться от тебя, забыть непутевого сына, тем более что у него и без того их хватает. Нужно мечтать прожить так, чтобы обратить на себя его внимание, тянуть к нему дрожащие руки в надежде, что снизойдёт. Какое-то добровольное рабство — из страха перед вечными муками и забвением подобострастно заглядывать в глаза хозяина. Всё, что за последние две тысячи лет даёт человеку веру, бессмысленно и лживо. Иисус один пытался донести до неразумных истину, но так и не смог. Он превратил кровавого иудейского бога в доброго всепрощающего дурака, вот где образ матери, — Андрей дышал часто, будто сапёр, извлекающий взрыватель, только боялся не смерти, а упустить спасительную мысль. — Простит всё, что угодно, только покайся искренне, не отвернётся никогда, обласкает любого, хотя бы и неверного, каждому раскроет объятия и пустит в царствие небесное. Это уже позже тугодум Пётр решил с мечом в руках просеивать кадры, вместе с остальными недалёкими взявшись подправить чересчур гуманное учение, разом убив весь его смысл. Тысячу раз грешный, миллион раз оступившийся, развратник, педофил и убийца, палач целых народов или избавитель страждущих, маньяк или святой — тебе в любом случае уготован рай. Верить, когда в этом нет никакого смысла, потому что всё и так хорошо, а будет ещё лучше, ограничивать себя вопреки разумной логике потребителя наслаждений, отыскать внутри себя душу и впустить его — не оттого, что страшно, но когда хочешь этого сам. Его, беднягу, так ведь никто и не понял, достучался лишь до одного, который и исполнил его волю».
«Это стоит шестьсот бат», — фраза из воспоминаний Николая, почти один в один повторявшая реплику Саныча, не выходила у него из головы. Зачем ему эта протянутая рука помощи, знак свыше, что он идёт верной дорогой, столь щедрое поощрение? «Шалишь, искушение, — Андрей дёрнулся в ужасе. — Опять, кто бы ты ни был, подкарауливаешь меня. И снова как изощрённо, как близко и вовремя подобрался. Нет, не возьмёшь: я сумасшедший, больной человек, вообразивший себе чёрт знает что и грош цена моим рассуждениям. Не надо мне никакой длани или прочего вспоможения, я так поверить должен», — он встал со стула, но гулкие удары сердца тут же повалили его на пол. Андрей лежал на боку не в силах пошевелиться. Оставалось лишь как обычно наблюдать: отблеск тусклого света, громадный прямоугольник книги, теряющиеся мысли. Вот он схватил одну, самую, как показалось, ценную, или только лишь красивую, а, может и первую попавшуюся, но уверенность его была абсолютной. Одно за другим из этой точки появлялись наслаивающиеся друг на друга пространства и снова, будто магнитное поле, исчезали в ней с другой стороны: возврат, и опять новый круг. Точка, и в ней бесконечность. Наконец, картина прояснилась. Он видел себя, в той же самой комнате, привычно разливающим чай в не менее привычной компании Николая. Звук доносился откуда-то издали, так что нельзя было разобрать слов, но вдруг налетел, будто океанская волна, так что почувствовалась резкая пронзительная боль удара о камни.
Очнулся он, когда уже окончательно рассвело. Всё произошедшее с ним помнил отчётливо, что слегка даже удивило. Пережитая ли сильная эмоция или банальный обморок на грани сердечного приступа повалили его с ног, результат, очевидно, стоил барахтанья в предсмертных судорогах. «В такие моменты работа мозга, видимо, приближается к физическим пределам, — всё ещё лёжа размышлял Андрей. — И, чтобы хватило ресурсов увидеть главное, он выключает ненужные процессы до жизнедеятельных включительно, всё же оставляя хоть малейший, но шанс вернуться с полученным знанием». Как всегда он страшился соблазна пугающего нечто, преследовавшего его, как оказалось, с первого дня переезда в деревню, но, окончательно восстановив цепь событий, заметно успокоился. «Это пришло уже после того, как поймал искусителя с поличным, значит и навеяно не пошлой уверенностью в собственной избранности». Закономерный вопрос: «Хорошо, а тогда чем?» решено было временно не поднимать. «Тем более, разве я сам, без чужой помощи, так уж и не могу хотя бы приблизиться к истине?»
— Наверное можешь. Хочется думать, по крайней мере, — в дверях стоял Николай, не без интереса наблюдая сцену с монологом на полу. — А вот подняться точно пока не в состоянии, — и, подойдя к нему вплотную, он втащил его на всё также стоявший рядом стул.
— Давно так валяешься?
— Не знаю. Не помню, то есть, — ещё не придя в себя окончательно, Андрей, тем не менее, изрядно удивился неожиданно утреннему визиту друга. — С чего в такую рань?
— Так второй день до тебя дозвониться не могу. Думал ты, грешным делом, решил-таки составить компанию приятелям-выпивохам или, того хуже, примеру Толика последовать. Вот и примчался спасать, — следуя непонятной человеческой логике, он пытался скрыть волнение и прикидывался легкомысленным.
— Ты её… — Андрей не успел закончить фразу, которая должна была стать весьма неожиданным, странноватым или даже неуместным вопросом в текущих обстоятельствах, когда Николай выпалил:
— Да.
— В таком случае забирай Сашу и уходи. Я тебе больше не нужен.
— Это почему же?
— Потому что вера не стоит любви. Ни твоя, ни моя, ни их.
— Неужели и твоя тоже?
— У меня её нет. Ещё нет, надеюсь. Обойдёмся без слюнявых прощаний: спасибо тебе, и хватит с нас обоих, — Николай постоял несколько секунд в нерешительности, после чего вышел, закрыв за собой дверь.
Он проиграл. Андрей знал это, а потому и выдал ему желанную индульгенцию. Вот только, когда произнёс заветное отпущение, осознал, что впервые столкнулся не с задачей или даже неразрешимой дилеммой, но спокойно констатировал наличие в пространстве одной мысли двух независимых, совершенно полярных, величин: то, что сейчас привиделось ему и сказанное затем Николаю. Одно с виду исключало другое, но лишь на первый взгляд — на самом деле не существовало более естественной гармонии. Вера — не набор константных величин и признаков безусловной принадлежности, но индивидуальная проекция каждого, и то, если допустить, что этот каждый действительно существует. Он даже усмехнулся собственной прозорливости: неожиданное падение и, по-видимому, закономерно последовавший затем удар головой явно стимулировали работу застоявшегося серого вещества. Хорошая встряска принесла на удивление обильные плоды. Что Николай больше не вернётся, он знал наверное, подразумевая здесь пытливого искателя, соблазнившегося перспективой некоторого осмысления застрявшей на тупиковом запасном пути жизни, но что они увидятся ещё раз, также не вызывало у него сомнений. Всякая история непременно имеет конец, а в их случае не просматривалось даже многоточия, и если Андрей всё для себя решил, то бывший друг этим похвастаться явно не мог.
Николай шёл к машине словно пьяный. Точнее, будто шатаясь от пропущенного хука в челюсть, вот только милостивая судьба заботливо избавила его от такого рода опыта, а, следовательно, набор ощущений поражал красочной новизной. Ватные ноги вроде бы шли, но слишком уж неуверенно, выбирая дорогу более по наитию или привычке, нежели повинуясь указаниям мозга, который также пребывал в очевидной прострации. Что-то там решительно гудело, похожее на вой несущегося локомотива, который вот-вот протаранит застрявшую на путях беззащитную немецкую машинку, пристанище дрожащего, парализованного страхом пассажира, отчаянно дергающего ручку двери. Автоматическая блокировка замков решила, видимо, для разнообразия, сработать на двести процентов и отказывалась подчиняться указанием инородного тела. А как ещё детищу немецкого автопрома смотреть на внука пресловутого Васи Тёркина, к тому же силой затащившего светловолосую арийскую прелестницу в объятия пресловутой русской зимы. «Получай, треклятый унтерменш, — светился готическим шрифтом монитор, — кто тебе сказал, швайне, что немец трус и боится лобовой?» Яростный всплеск адреналина перед столкновением, и последние мысли потомственного русского интеллигента: «И всё-таки не зря я купил эту машину. Японцы совсем не то. Девочки, опять же, клюют. Главное, что клюют — и в предсмертное мгновение пытаюсь обмануть себя. Куда ушло всё моё время, на что потрачено? Так вот перед смертью и вспомнить нечего оказалось. Обидно. Где-то я упустил нить, так сказать, повествования. С другой стороны, вроде как и не страшно. И уж точно самому бы страшнее было. В иные моменты боишься смерти до умопомрачения, а иногда почитай всё равно. Вот как сейчас, к примеру. Даже хорошо, что именно сейчас, и именно так. Не гожусь я в порядочные люди, слабоват. Много на себя взвалил, куда мне за этим колхозником-дуралеем угнаться, ему-то всё нипочем. К Саше он меня отправил, скотина. Любить и быть любимым, значит. Детей заделать с отставной шлюхой, домик прикупить в здешнем пригороде, да и стареть, глядя, как они растут. А я хоть раз, может быть, разогнуться хочу, в полный рост встать и дальше своего носа что-нибудь увидеть. Меня жалеет. Спасает, на вольные хлеба отправляет, но я ему нужен: для последнего, завершающего представления, без которого он не вытянет. Не поверит. Один раз в жизни, но поступок совершить. Могу. К чёрту паровоз, меняем экспозицию: я всё понял».
Какой-то двуногий громкоговоритель-матюгальник резко ворвался в его сознание. Почти вплотную прислонившись к лицу, искривлённая гневом немытая бугристая рожа визжала в приступе справедливого негодования. «Бери лопату что ли, копай, я на поезд опаздываю», — завязший в грязи автомобиль, видимо, перегородил единственную дорогу, лишив деревню связи с трассой и большой землей. «Чего он орёт, ведь наверняка же есть трос: лучше бы выдернул», — очнувшийся Николай, казалось, отрешённо любовался пейзажем, что привело нервного путешественника в совершеннейшее исступление: отойдя на несколько шагов, уже перед тем как сесть в машину, где жена и ребёнок с большой долей вероятности защищают его от закономерных в иной ситуации последствий, он по-мужски, невольно красуясь перед супругой, бросил в адрес холёного москвича пару ругательств, после чего с поразительной быстротой уехал. Николай закрыл машину и ушёл пешком.
Подобно хорошему, в меру безжалостному полководцу, Андрей обеспечил себе пространство для маневра, отправив всё, что сделалось неспособным воевать, в рискованный, вероятнее всего, последний, малоперспективный прорыв. Сосредоточив таким образом силы для единственного решающего удара, он до поры затаился, ожидая обещанной синоптиками благоприятной погоды, когда низкая облачность сделает невозможным действия авиации противника. Сию красочную метафору он полагал лучше всего иллюстрирующей его ночные посиделки за крепким чаем, когда лишённый сна организм находился в постоянном напряжённом ожидании. Как ни странно, но не то что спать, а даже прилечь его совершенно не тянуло, так что оставалось лишь удивляться действенности неких скрытых резервов, что поддерживали его в неожиданном стремлении к диалогу с враждебной неизвестностью. Иногда случались лёгкие галлюцинации, вызванные сосредоточенным разглядыванием темноты за окном, где то и дело мелькали жутковатые на вид тени, пробегали невиданные животные, перекликались существа из другого мира и вообще творилось чёрт знает что — благо отсутствием болезненного воображения усталый полуночник никогда не страдал. Казалось, будто в преддверие визита сатаны его многочисленная испуганная челядь спешила удостовериться, что встреча подготовлена на должном уровне, почётный караул расставлен, ковровые дорожки постираны и расстелены на пути вероятного следования, все мелочи предусмотрены и все имевшиеся в наличии силы патриотично задействованы. Они суетились, натыкались друг на друга, ругались и спорили, предоставляя терпеливому наблюдателю возможность убедиться, что понятие «начальство» универсально во всех пространствах и измерениях, и уж тем паче не зависит от времени. Что ему жалкая физика: вертикаль — она и на том свете вертикаль.
— Если ты думаешь, что наверху не такой же бардак, то глубоко ошибаешься, — Андрей повернулся в сторону долгожданного голоса и увидел там себя. — Надеюсь, ты не против, что я для удобства принял твоё собственное обличие. Иначе непременно возникают трудности: кому-то вид мой кажется недостаточно ужасающим, другому удивительно, что не смотрюсь Мефистофелем, третьему подавай бесплотный дух, а если, к примеру, вырядиться женщиной, то жди такой обиды за оскорбление, что пересилит и страх перед вечными муками. А к себе любимому, как ни крути, у всякого претензий меньше. Опять же проще и с языком. А то мне один оригинал из усташей как-то поставил на вид, что я с ним общаюсь на родном хорватском, мол, эдакой персоне следует объясняться исключительно на латыни. Причем здесь латынь, спрашиваю, почему тогда не древнееврейский или арабский. Хинди, наконец, но вот Рим-то уж точно не колыбель религии, с какой стати. Ни в какую — подавай ему ромейский, хоть слэнг, но чтобы он ни слова не понимал, сам-то, дубина необразованная, ни черта окромя собственного наречия не знает, так и не вышло разговора.
— Странно как Вы говорите, — только и смог ответить Андрей.
— Говорю точь-в-точь как ты, это логично, ведь сейчас ты бредишь или спишь, а я, значит, в качестве твоего разбушевавшегося воображения здесь и нахожусь.
— А на самом деле?
— А на самом деле как заказывали. Кстати, можно и на ты, я не против.
— Да как-то неудобно.
— На крест лезть ему удобно, а «ты» говорить старому приятелю застеснялся.
— Знаю, странно, но, если можно, всё-таки на «Вы».
— Другой темы для разговора у тебя нет? Времени у меня сколько угодно, но вот желания болтать о ерунде никакого. Кстати, давай сразу и вот о чём договоримся: не надо ждать вселенской мудрости и прочих откровений. Мне, как ты, надеюсь, понимаешь, ваше убогое мышление, что вирус — не хватало ещё, чтобы я его подхватил.
— Да я, собственно, не надеялся особенно на диалог, — поспешил успокоить собеседника Андрей. — Просто хотел покрасоваться немного, может, даже Вас порадовать тем, что понял всё-таки. Кто бы мог подумать, да?
— Ты не забывай, что и все твои мысли мне тоже известны, так что нечего здесь наивного дурачка разыгрывать. Тебе нужно убедиться, что твоя так называемая мысль попала в точку, вот и вся история. Иначе страшно: хоть плацкартный, а извольте получить билетик в вечность. Так что есть две новости для тебя. Хорошая — с таким багажом можно смело и на крест. Плохая — лично тебе уже путь заказан. Раз меня позвал сомнения развеять, значит, до конца и не верил. Теперь все твои потуги не более чем пустой звук. Странно, как это ты на такой ерунде срезался, честно говоря, от тебя не ожидал, многообещающий был товарищ.
— Сам не понимаю, но знал наверняка, что так нужно, и никак иначе. Кстати, вот только теперь и понял, — Андрей прямо-таки просиял, — некоторые вещи, по-видимому, невозможно и с бесконечной долей вероятности предугадать, они открываются только по достижении предшествующей точки, если мы, конечно, имеем дело с линейно структурированным человеческим сознанием. Зажмурился, шагнул — и тогда увидел. Весь смысл в том, чтобы как раз не иметь ни малейшего шанса, никакой надежды, гарантированно стереть себя будто пылинку с земной поверхности, исчезнуть. Слишком много накопилось у меня уверенности, довольно было сигналов, я в той пустыне на сороковой день принимаю добровольно все соблазны разом, прошу документального считай подтверждения того, что прав, жгу все мосты, отворачиваюсь. Могу и не стану. Вы мне противны все, я только сейчас это понял, со всеми этими чёртовыми — именно чёртовыми законами, комбинациями и переговорами на высочайшем уровне. Довольно мне играть во имя развлечения высших сил, я буду просто верить. До последнего момента, вздоха, мгновения и даже когда вы лишите меня души, превратите в покладистую немую биомассу, вера моя всё равно не исчезнет. Она слабая и немощная, величиной не больше мельчайшей вами же выдуманной частицы в вашем, существующем по вашим законам мироздании, но она есть — только потому что я так решил. И она будет, и я уверен, что для неё есть где-то достойное место, не с вашего благословения, не здесь, не сейчас, и не в умах или сердцах людей, но где грязь того и этого миров её не достанет. Он там. И Он меня ждёт.
— Как хорошо начал, а плотника всё-таки приплел. Но хоть немного порадовал старика. Ты так и не понял: нет никакого иного или высшего бога. Человек, личность, сознание, доведённые до нужной степени, и есть бог. Хочешь, мотай напоследок на ус, хочешь — почитай за хитрое оболванивание. Ладно, утром друган твой глотку тебе резать придёт, заслужил.
Последних слов Андрей не расслышал. Точнее, в конвульсиях уходящего сна уже не запомнил. Осунувшийся, с горящими глазами Николай теребил его за плечо:
— Давай прогуляемся, — Андрей посмотрел на него и молча пошёл собираться.
Человек может быть доволен или удовлетворен, а может быть счастлив. Последнее не имеет ничего общего с привычным набором радостных эмоций или приятных ощущений, этому состоянию чужды понятные и очевидные черты, его суть лежит за гранью плотского естества, а часто и вовсе ему полярно. Бросающийся с гранатой под немецкий танк девятнадцатилетний пацан бесконечно счастлив, потому что сквозь боль и отчаяние мстит тем, кто зверски расправился с его семьей, уничтожил его мир, растерзал его страну. Гоголевский Остап счастлив на дыбе, когда в предсмертной агонии доносится до него яростное «Слышу, сынку». По-настоящему счастлив и Андрий, увидев смерть в направленном на него отцовском ружье. Пестель, готовившийся утопить Россию в крови за сто с лишним лет до большевиков, первые фанатичные последователи гонимой секты, умирающие во Христе. Раскольников на каторге, Ставрогин на гвозде, все они получили то, что отчаянно искали всю жизнь, окончательное избавление от любых терзаний или сомнений, долгожданный покой — равновесие.
То и дело поглядывая на небо, Андрей знал, что скоро всё кончится, витиеватая линия оборвётся и станет, наконец, ясно, что есть на самом деле его точка — забвение или бесконечность. За всю дорогу они не сказали друг другу ни слова, брели не спеша, будто призраки ранним, едва только пробивавшимся утром. Он всегда любил рассветы, они вдохновляли его много больше, хотя примитивная механика рождения и не шла ни в какое сравнение с могущественной тайной смерти. В тот день как по заказу было пасмурно, накануне выпал последний, может быть, этой весной снег, покрывший землю тонкой грязноватой пленкой, местами уже разъеденной чернеющими проталинами, и окружающий пейзаж вполне соответствовал поставленной задаче. Происходящее слегка напоминало дешёвое актёрство, многократно отрепетированную перед зеркалом универсальную позу напускного величия, которую так удобно принимать всякий раз, когда оказываешься в объективе фотоаппарата, и всё-таки это было всерьёз. Конечно, хотелось бы покрасивее, но растопыренные, будто высохшие пальцы сморщенной старушечьей ладони стволы обглоданных тополей, над которыми даже последние исчезающие звёзды казались жалкими, не оставляли шанса на величественное прощание с этим миром. По тому, как неожиданно замедлились их шаги, он понял, что они уже близко. Ещё через минуту первый и единственный искренний последователь, друг, собеседник и палач резко повернулся к нему. При взгляде на это неисправимо интеллигентное лицо Андрею отчего-то захотелось его разбить.
— Зачем? — вопрос, похожий на удар хлыста.
— Отсутствие цели не отменяет важности стремления к ней.
В следующее мгновение резкая, непередаваемо сильная боль заставила его упасть на колени, голова задралась, раздавшийся хриплый вопль устремился было в небо, но затерялся в жидком весеннем лесу.
Лицо его, измазанная в грязи подгнившей осенней листвы кровавая каша, было поистине прекрасно. Потухшие глаза смотрели в небо ласково и спокойно, два ярких неистребимых огня на истерзанном бренном теле, которое так же мало имело власть над ним, как человеческая песчинка над бескрайней вселенной. Он не умер, это было слишком очевидно, но вернулся в тот привычный мир, где поселился наравне с вечностью, а убийце остался лишь холодеющий с каждой минутой труп. Угасающая нить, связывавшая его с тем, кого любил и ради кого принёс эту жертву, медленно таяла. Последним осознанным движением Николай поцеловал его истерзанные губы, и тут же с проворностью обезьяны отрыгнул, в ужасе осознав, что произошло всего лишь минуту назад. «Я — Иуда», — беззвучно шевелил он губами формулу величайшего падения и немыслимого взлёта, когда, лишь на мгновение дотянувшись кончиками пальцев до несбыточных для смертного вершин, был тут же низвергнут в навеки в звенящую пустоту небытия, где не осталось ни времени, ни пространства, но лишь бесконечное ничто должно было служить усыпальницей его вовеки не истлеющему праху. «Я — Иуда», — снова повторил он, тут же вспомнив об остальных, сделанных заранее приготовлениях.
Не различая дороги и спотыкаясь о выступающие из земли корни деревьев, он, тем не менее, скоро вышел к нужному месту, где у сырого, похожего на могилу обрыва присмотрел невзрачное деревце, некогда отчаянно сражавшееся за жизнь с уходящей год от года из-под ног почвой, но наконец смирившееся с неизбежным. Потеряв всякую надежду, с унылой грустью приговорённого, наклонившееся кронами засохших веток в самую пропасть. Ещё тогда, бродивший здесь без всякой цели и не ощущая времени, почувствовал он тягу к этому обречённому, так и не выросшему захудалому клёну, который в последний год своей короткой бесцветной жизни отказался даже от попыток снова зацвести, будто нарочно призывая как можно более скорый конец, казавшейся ему избавлением от мучительных страданий истощённой древесной плоти. Что-то было у них общее, что связывало воедино эти два столь близких по духу жалких существа, и порой Николаю казалось, что именно так предстояло ему провести остаток вечности: безнадёжно склонившись над манящей пропастью окончательного забвения.
Приготовления не заняли много времени: закрепить повыше, затянуть потуже, аккуратно расправить. С аптекарской точностью выполнив все необходимые действия и, ещё раз заглянув в разверзшуюся внизу пропасть, он почувствовал, как окутало его безбрежное, немыслимое счастье — эйфория истинной жертвенности. В последний раз, прошептав уже с гордостью, сделав ударение на местоимении, сорвался вниз. Тщедушное деревце не выдержало энергии ускоряющегося свободного падения, надломилось и полетело в пропасть вместе с непосильным грузом, ломая одряхлевшие ветви и кости, причиняя ставшему единым с ним целым желанную невыносимую боль, предтечу будущих заслуженных страданий.
Ещё несколько долгих часов пролежали они на дне оврага, корчась от боли и еле дыша сквозь чернеющее зловоние искорёженной челюсти, покуда мир, наконец, не перестал более существовать.
Послесловие
Веры, религии, или хотя бы секты не получилось. Даже убийства порядочного и то не вышло, Андрея нашёл в лесу все тот же Саныч, давно и отчасти успешно следивший за «хитрожопым москалём», дотащил на себе до дороги и привёз на попутке в районную больницу. Вопреки мнению большинства кассовых фильмов, человеческое горло не так-то легко перерезать, тем более что обещанный в начале знакомства «нормальный разделочный нож» среди утвари пострадавшего так и не объявился. Но незадачливый палач этого уже не узнал. Николай да бедный Толик, затесавшийся к фанатикам по доверчивости детской неиспорченной души, остались, к счастью, единственными жертвами смелого эксперимента по превращению отдельно взятой человеческой особи в нечто большее. Гордыня, обуявшая лидера сего движения за торжество истинного знания, за месяц реабилитации вышла из него в заботливо подставленную утку, превратив того в обессиленного флегматика, навсегда избравшего путь стороннего наблюдателя как высшую степень развития homo sapiens. Один лишь Пётр, окончательно перебравшийся «в центр» и основавший там известную теперь на всю область клинику народной медицины, остался верен их общему прошлому и, произнося «в этой жизни я познал Бога», думал всегда о чём-то своём.
Параметры поиска
© Copyright: Никита Юкиш, 2025
Свидетельство о публикации №225122500159
Свидетельство о публикации №225122500159
Рецензии