Лядь

Куш, Теренций.
Лион Фейхтвангер «Лже-Нерон»

Она проснулась от острой боли в животе. Ощущения знакомые, хотя, порой, и не лишённые едва уловимой новизны. Сегодня был именно тот случай: распластанная среди опустошённых и потому даже во сне исключительно довольных тел истерзанная юность замерла, не давая боли распространиться, но при этом задышала часто, дабы не позволить ей угаснуть совсем. Потому как всякий раз она являла собой неоспоримое доказательство очередного волнующего, полного наслаждений вечера – традиционно в компании случайных, но теперь уже близких друзей, как оригинально именовались ею заглянувшие на выставку доступной красоты весьма требовательные покупатели. Приятно будоражило сознание, что этот ноющий зуд не оставит весь день, напоминая о наиболее ярких моментах ушедшей ночи. А таких оказывалось довольно. Хотя, связанные законами унылого прейскуранта, они, по логике, должны были со временем приесться, опасное насыщение не приходило, и рутина ночной службы неизменно уступала обаянию опасной интриги.
Мужчину можно воспринимать по-разному. Как дойную корову, владетельного князя, жалкого влюблённого на службе у неожиданно нахлынувших гормонов, принца или принцессу. Просто мразь; не просто мразь, но нечто с претензией на отталкивающее, зато безусловно полезное великодушие ночного горшка. Да мало ли ещё вариантов для разбушевавшегося не на шутку воображения. В природе не найтись двум идентичным песчинкам, так что и поганая фактура ян может, при наличии острого желания, породить что-нибудь стоящее.
И мужчины любили. Они и агрессию-то проявляли исключительно в заявленных ею рамках, не так уж много было случаев, когда границы эти нарушались – отчасти вследствие того, что оказывались существенно шире ограниченной фантазии пользователей. Их профессии не чуждо было насилие, но слишком умело превращалось оно в жестокую, но соблазнительную игру, когда за дело бралась профессионалка такого уровня. Богатый опыт в сочетании с богатой фантазией обеспечивали ей первенство и над самыми отъявленными, неизменно подводя фабулу повествования к требуемому развитию и, конечно, финалу. Последний, собственно, ещё не наступил, в окне только брезжило утро, предстояло вновь пройти по очереди, а лучше всех разом, пока что мирно посапывавших вполне себе породистых самцов, но законы жанра – её жанра – гарантировали заслуженный выходной всему, что ниже шеи, тем паче, что немногое оставшееся легко переплюнуло бы и средних размеров гарем.
Многие, пожалуй, слишком даже многие предлагали ей уютный комфортабельный плен под вывеской содержанки, в поверхностности своей не понимая очевидной природы страстного увлечения. Именно так, ни о какой работе не шла речь там, где каждый второй грезил владением, а каждый третий – законным браком. Парадокс, но такого рода предложения часто следовали непосредственно за общим, так сказать, актом удовольствия, и какой-нибудь наивный бесхребетный дурак обязательно шептал ей потом наедине, что бросит всё, порвёт любые контакты с приятелями – вот этими сволочами, которые только что… Кретин, лучше бы он, в самом деле, порвал ей рот. Или хотя бы попытался. Проблема состояла в том, что рано или поздно всякий грубый любовник – ещё когда ей грезилось втиснуть наслаждение в узкие рамки морали – превращался из похотливого хозяина во влюблённого идиота, чем тут же убивал всякую мотивацию продолжать до краёв заполненный сопливой нежностью роман. Она тоже умела любить и делала это охотно, предпочитая всё же упиваться надругательством сильного, нежели покладистостью добровольного слабака.
Один такой до сих пор согревал ей постель, мучаясь то угрызениями совести, то ревностью, не по годам старея и получая за весь этот кошмар редкие, по настроению, сеансы «актуализации». Он был программистом, и, дабы окончательно его растоптать, вдумчивая девушка окрестила именно этим термином смесь шаловливого подчинения, затем наигранного бунта и, под занавес, откровенного уже помыкательства тем, что и в ярчайших своих фантазиях не смело подняться до хотя бы иллюзии мужчины.
Ибо презирать она умела не хуже. Как всякая женщина, умело драпируя нелицеприятное чувство подчёркнутой нежностью, слегка чрезмерной требовательностью и железобетонной приверженностью идеалам равенства полов. Трагедия состояла в том, что она была настоящей личностью, а потому и доказательства последнего в виде неустанного самоутверждения за счёт партнёра ей совершенно не требовалось. Компромисс в подобной ситуации немыслим: он, наплевать, как его там звали, или утверждал примат вожака стаи, или отправлялся на свалку бывших воздыхателей, годами забрасывая яркую вспышку прошлого безликими поздравлениями с Новым годом, 8 Марта, днём рождения и ещё каким-нибудь Днём Парижской коммуны. Тоска по «простому женскому счастью», безусловно, в её собственном понимании, сначала заставила перебрать десяток-другой сожителей, покуда с презрительной ясностью не встал во весь рост – к несчастью, в переносном смысле – непробиваемый факт: мужчина, покуда накачанный до предела тестостероном, ещё мог худо-бедно соответствовать ей в постели, но, избавленный от переизбытка семени, превращался в мягкотелую аморфную массу без признаков манящей решительности. Эти несколько часов, а случалось, и дней, покуда градус похоти не возвращался на желанный максимум, становились нескончаемой пыткой бытом, родительской заботой, до смешного не имевшей ничего общего с нежностью, жалобами и претензиями. Лишённые эмоции вожделения, этого предвестника страсти, пустые до колокольного звона к заутренней обороты стрелок на массивных наручных часах она не готова была отдать, и начиналась операция «второй-третий».
Источающей обаяние молодой привлекательной девушке найти их не проблема, что уж говорить про буквально дышащую сексуальностью стройную насмешливую стерву, возбуждающую единственно уместное у окружающих желание: ударить, взять за волосы и отомстить. За красоту, за власть, за унижения, которые требуется проглотить, чтобы заполучить её… Таких она распознавала сразу и тут же отправляла в небытие – хуже нет возни с трусливым ребёнком, по воле случая удостоившимся чести подержать игрушку взрослых. Те, что делали вид, будто её не замечают, заслуженно отправлялись на скамейку запасных – на случай, если день окажется совсем не рыбным. Далее шли изнеженные матёрые сволочи, чересчур инфантильные, но всё-таки достаточно избалованные, чтобы брать, не размышляя об ответной милости, и, венец развития особи, чуть флегматичные бесчувственные твари, для которых женщина каким-то чудом не сделалась номером первым в списке мечтаний, стремлений и грёз. Последних уж совсем было наперечёт, но зато и вариаций любого психотипа с избытком. Оставленные мужья, стремящиеся запоздалым цинизмом наверстать упущенное, неудачные любовники, просто некрасивые или неловкие в общении, безответно влюблённые, безнадёжно больные – не цветком Венеры, естественно… Да мало ли их, жалких, раздавленных жизнью подростков, рождалось заново, торжественно обесчещивая укромности ненасытного тела, вспоминая, после многолетнего забвения, что такое на самом деле жизнь.
Ибо женщина не должна быть рутиной. В этом беда любого брака и сколько-нибудь моногамных отношений. Бесконечной сменой партнёров она достигала этого результата, с одной стороны, оставаясь притягательно редким наслаждением для мужчин и не скучая притом сама. Ей не чужды были любовь и нежность, наоборот, расцветая параллельно, в отрыве от плоти, достигали своего расцвета те давно уже позабытые качества, ради которых, надо думать, мы порой и связываем себя некими узами. Как никто прочий, она умела быть другом, именно потому, что с друзьями спала. Отбросив вечную натянутость полового вопроса, теперь можно было говорить прямо, шутить искренне и смеяться от души – не грезя её обнажённым телом в душе.
Откровенность с ней дорогого стоила, ведь, давая ответы на вопросы, в иных условиях потребовавшие бы для разрешения целой жизни, помогала им существовать. Она никогда не называла их мужчинами, подсознательно ощущая какой-то недобор. То ли воли, то ли воображения, но вакуум пустовал, разве что степенью заполненности невостребованного пространства – восемь десятых пустоты или девять, это, знаете ли, большая разница для человека понимающего, разделяющего их на троечников и закоренелых тугодумов. Имелась и своя низшая каста, составлявшая, к несчастью, большинство, – тех жутковатых псевдоромантиков, искавших повода гнуть спину даже перед шлюхой. Они юлили, извинялись и спрашивали, всё ли ей нравится, – естественно, наедине, ведь малейшая конкуренция немыслима для обагрённого страхом эго глупца. Обратная сторона такой медали – унижать, причём не в постели, где такое отчасти естественно, но за накрытым столом, компенсируя недостаток смелости на территории спальни, если подобное излишество вообще имелось в наличии. С такими приходилось брать на себя инициативу, не спрашивая, разве что опасаясь перегнуть палку, ведь новые технологии позволяли легко установить местонахождение сошедшей с эротических небес богини, и всегда имелся риск получить в довесок по уши влюблённого в её промежность очередного сморчка.
Но дело спорилось. Репутация – вещь несгибаемая, вскоре она сама назначала время свиданий, рассылая давним знакомым приглашение в календаре. Первый, или первые, откликнувшиеся получали возможность провести вечер куда интересней, чем могла обещать любая реклама, ведь обладать раскрепощённой сексуальной женщиной есть удовольствие особенное. Тут не просто физиологический акт, но нечто сродни той самой любви, разве что сильнее и искреннее. Недостижимая, ещё вчера глядевшая лишь с экрана красота. Лишённая всякой защиты, готовая на всё, разрываемая сильными руками, будто тёплый, неестественно ароматный хлеб. Картина их детства, той давно погребённой вседозволенности, что будоражила периферию сознания годами, заставляя ползти, карабкаться и унижаться во имя права, а на деле – лишь дозволения, её взять. И они брали: неумело, страшась, испытывая навязчивый трепет перед совершенством – распластанным и поруганным; доходя в эйфории до исступления, бросались друга на друга с кулаками, раззадоривая внутри забытую потребность побеждать. Не высиживать, будто курица, но рвать или хотя бы завоёвывать. Не потому что моё – а вообще без «потому что».
Впрочем, это вряд ли походило на кровавую драку. Стиснутые в пространстве одной комнаты, где и развернуться-то всем разом в тягость, они скорее боролись, катаясь по полу, как почти умерщвлённые в них дети, и, потирая ссадины, ещё долго потом смеялись над столь очевидно приятным ребячеством. Либидо оказывалось последним, что связывало их с миром, в котором хотелось бы жить. Где эмоции востребованы, осторожность смешна, а мысли о завтрашнем дне походят на рассуждения о загробной жизни – очевидно неизбежной, но фантастически далёкой и почти оттого нереальной. И не бывало между ними большей искренности, когда, искупавшись всласть во всепрощении, они завершали действо красочным примирением, щедро подставляя товарищу лучшее, что могла подарить эта феерическая женщина, будто Боймер и Кат накладывали друг другу сочные куски зажаренного под покровом ночи гуся.
Образ жизни римский гетеры, холёной и мудрой, снискал ей чрезмерную популярность, и, как это часто бывает, особенно среди тех, в чьей благосклонности нужды не имелось. Унылые разбогатевшие клерки из госкорпораций стремились заполучить столь чистый бриллиант на корпоратив, сладострастные толстосумы жаждали её участия в оргиях имени самих себя, надеясь, что пример маэстро научит хоть чему-нибудь фригидных спутниц из модельных агентств. Даже чёрные автомобили с характерной серией прознали, со временем, о её успехах в деле абсолютного ублажения. И началась охота. Ведь ничто не объединяет лучше новых бизнес-партнёров, чем совместное «испробование» столь заветного нектара. Ни одна породистая вешалка, пожираемая смесью комплексов и самолюбования, не сравнится с оголённой, будто электрический провод, притягательно опасной страстью. Великолепие форм, кошачья плавность линий, это испуганное, жаждущее немедленной агрессии лицо. Каждый из них, исторгаясь, шептал беззвучно «моя», с ревущим потоком эндорфинов получая и каплю смертоносного яда, имя которому – невозможность повелевать ею за пределами измочаленных простыней.
Ибо, отдаваясь целиком там, где это предназначено самой природой, она оставалась несгибаема во всём остальном. Её «нет» отдавало приговором революционной тройки, обжаловать который теоретически возможно, но практически затылочная область получит свою дозу свинца куда раньше, чем сможет осознать первую строчку апелляции. Чёртов контраст, пожалуй, возбуждавший ещё больше, но поделать что-то с которым оказывалось всякий раз невозможно. Здесь был не какой-то слабохарактерный вызов в ответ на готовность подчиняться в сексе, не самодурство излишне популярной девочки, но просто здравый смысл и естественное желание сохранить за собой абсолютную свободу. Насытившиеся, лишь только ощутившие первозданную власть завоеватели вдруг понимали, что рабы в этой причудливой связке именно они, а ошейник с кольцом на аристократически худой шее – лишь предмет интерьера, антураж комнаты, что следует вскоре покинуть. Потому как негласные законы помещения утверждали право оставаться там хоть бесконечно, но лишь покуда присутствующие занимались делом – разве что с незначительными перерывами. Ироничный парадокс сверх меры насытившегося прогнившими устоями мировоззрения: шестеро мужчин на службе одной женщины, твёрдо уверенных в том, что в этой щедро оплаченной великолепной семёрке выгодоприобретатели именно они. Сколь ни грустно, но даже простейшая аналогия с обратной пропорцией – впрочем, и впрямь мало где виданная, – не заставляла их задуматься, сколь как минимум противоречиво подобное распределение ролей.
Речь, таким образом, давно шла не о приоритетах, эмансипации или ещё какой поверхностной мишуре; она, быть может, первая заглянула в корень проблемы. Вовсю, полным ходом, со скоростью чуть ли не света шло тотальное вырождение мужского начала – по крайней мере, в так называемом цивилизованном обществе. Те, кому самим мирозданием назначено было брать, умели теперь только просить, да и то – заискивающе глядя в глаза. Раскошелившиеся на сеанс постельной магии, они искренне радовались, когда оплаченный инвентарь получал от процесса удовольствие, и охотно жертвовали ради последнего собственными желаниями, находя какую-то поистине мазохистскую радость в добровольном преклонении. Мимолётный комментарий шлюхи об их способностях любовника оказывался куда важнее собственного мнения. Пошлый комплимент неутомимости заставлял вкалывать не хуже голодного дятла, а порождённые неблагодарным трудом стоны наслаждения оправдывали потраченную сумму куда лучше, нежели итоговое количество излияний. Здравый смысл извратился до неузнаваемости, а жертвовать ради этой странной эволюции пришлось самой что ни на есть силой – уникальным собранием всего лучшего, чем одарила мать-природа столь бестолково разбазаривших этот священный огонь людей.
Без неё скучно стало всем, но особенно пострадала именно красота, лишённая по глупости самомнения величайшего признания – бескомпромиссной принадлежности сильному. Где вариации на тему последнего поистине бесчисленны, начиная с ответной привлекательности и заканчивая властной кистью художника, жадным пером поэта или твёрдой рукой завоевателя. Ведь победитель, разучившийся обращаться с трофеями, скоро перестанет и побеждать. «У женщины в постели не может быть иных желаний, кроме как ублажить мужчину, – с грустью думала та, чей опыт в этой сфере перевесил бы все изданные когда-либо пособия о сексе. – Но попробуй ты такого мужчину найди. Чтобы каждое его движение отзывалось сладостной теплотой подчинения, той абсолютной гармонией двух начал, где веление одного каким-то всякий раз непостижимым, магически-притягательным образом становится неодолимой потребностью другого. Разве это не счастье: выказав предпочтение лучшему, отдать ему себя на поругание». Поистине мудрый взгляд на проблематику, рождённый диктаторской риторикой либидо, однако бескомпромиссно устаревший в условиях, где мужественность ценится ниже кропотливой усидчивости, не говоря уже об умении адекватно реагировать на повседневные вызовы, перманентно глотая обиду и унижения в надежде на мастерство пищеварения. Не так давно из-за любой безделицы принято было стрелять друг в друга с одиннадцати шагов, а теперь дорожная перепалка с необременительным рукоприкладством считается верхом то ли смелости, то ли варварства – смотря по обстоятельствам, конечно.
Её личной предтечей был тамбовский вокзал, который, впрочем, менее всего походил на ворота новых эмоций, представляя собой типичный образчик дореволюционной основательности и изящного практицизма. Вытянутое в линию здание, главный вход, перед ним – круговое движение с какими-то гипсовыми останкам в центре и удаляющийся вдаль проспект. Улица Московская, насквозь прошивающая всякий уважающий себя провинциальный город, мелководная речка, по контрасту массивные дамбы – на пологой равнине не редкость приличные разливы, областная администрация и район элитных квартир приближённых коммерсантов вокруг. Более, следовало с грустью признать, ничего примечательного не имелось. Это и город-то был как бы по недоразумению, так что даже жители его поголовно носили на лице какое-то извиняющееся выражение. Мол, народ мы простой, без претензий, нам бы корову да поросям с утра давать, а тут – на тебе, понастроили хрен знает чего вокруг, картоху посадить негде.
Так ей, по крайней мере, казалось, а скорее, хотелось верить, что попала именно в оазис домостроя, с грубыми мужланами и запуганными жёнами. Безусловно, здесь будет недоставать липовой изысканности накокаиненных столичных бездельников, дорогих шмоток и настоящих, а не купленных на толкучке, мужских трусов приличной брендовой марки; но лучше уж терпеть китайский ширпотреб, чем концентрированное вырождение целой нации. Она сняла приличную по местным меркам квартиру, наняла на уборку помещения и сопутствующие услуги парочку страждущих обогащения малолеток, подключила сигнализацию к вневедомственной охране и начала осваивать контингент.
Лучший атрибут невинности – сама женщина. Бездонное скопище порочных благодетелей, страждущее признания, а не опыта. Она могла быть невинной всякий раз, когда истраченные годы страсти пыталась вложить в единственный момент близости. Искренней в своей продажности. Какая женщина не сможет такое полюбить. Для каждого из Них рождался, взрослел и торжествовал свой образ, а вместе с ним имя. Ведь сколько бы ни участвовало в действии – уже в названии она скрывала желанный импульс происходящему, мужчина всегда один. Тот, что задаёт атмосферу и лейтмотив безграничного торжества. Желания, трагедии или страсти. Ещё лучше – всего разом. Остальные – всего лишь скудно оплачиваемые статисты.

Мама была женщиной, как говорят, своеобразной. Первые микроволновки в настырности своего примитивного алгоритма издавали каждые тридцать секунд препротивнейший трёхкратный писк, возвещавший о долгожданной степени готовности пищи. В их с бабушкой маленькой двухкомнатной квартире подобный концерт мог продолжаться сутками, что говорило о характере родительницы куда более, нежели весь психоанализ разом. Глава семьи, то есть старшая женщина в доме, по случаю счастливой глухоты в эксперименте не участвовала, но юная внучка порой терпела эту какофонию до той умилительной степени, покуда эмаль на верхней кромке зубов не стиралась от скрежета. Первый же урок насилия над собой оставил в сознании отчаянную бессмысленность сопротивления как верный признак борьбы. Именно оттого, повзрослев, она закономерно предпочтёт сразу побеждать.
Отца, конечно же, не было. Не на горизонте, а как-то вообще, хотя он и появлялся регулярно, чтобы оформить пятнадцатилетней дочери очередное нотариальное разрешение на выезд в сопровождении умудрённого опытом воспитания и числом лет покровителя юных дарований. Иногда в составе группы, но чаще одной – дочурка умела прельстить талантами и тонких ценителей. Ей как-то сразу – первый опыт пришёлся на чёртову дюжину – понравились насилие и власть, и причинно-следственная связь между первым и последним. Равно как и наоборот. Безропотная в руках взрослого любовника, порой рыдавшая от боли, она владела им безраздельно, в то время как он всего лишь наслаждался моментом недолгого торжества. Единственная зависимость – первая любовь – ушла для пущего удобства вместе с первым, оставив чувственность не изгаженной примесью того едва заметного, но столь пошло-сокровенного, что и спустя два десятка лет заставляет женщину искать во всяком желанные черты.
Итого в духе классика не вышло, детство сразу как-то перескочило в половозрелую юность, спеша завещать истории трепетные в своём нелепом трагизме эпизоды. Что-то, конечно, осталось, лёгкие проблески фигуры вожатого в юношеском лагере на море, его загорелое тело в плавках не по размеру и запах водорослей под навесом лодочной станции. Изощрённый в ремесле ускоренного взросления, Паша прошёл с ней за двадцать дней смены все этапы посвящения – от девственности до анонсов кассовых порнофильмов.
По возвращении домой она легко могла дать фору ночным бабочкам с пятнадцатилетнем стажем, к тому же подходя к исследованию позывов собственного тела с детским ещё восторгом и неугасающим интересом. Так девушка повзрослела – не в строгом соответствии с уголовным кодексом, а ровно тогда, когда сказала ей об этом природа, оставшись без нажитых воздержанием комплексов и увечий. Ведь мужчина ограничен в этом возрасте лишь обстоятельствами – мало кто снизойдёт до покрытого буграми отрочества пацана, в то время как на женщине висят кандалы общественного мнения, старческой морали и недоступной сладости порока. Первый – не может, вторая – себе отказывает, закономерно получая в нагрузку чувство вины всякий раз, когда в официально взрослой уже жизни отдаётся чувству без оглядки на… Что угодно, по сути: приличия или нормы, погоду и обстоятельства, менструацию, дурной знак свыше или отсутствие кондиционера в номере. В битве с природой лучше проиграть, ведь чем очевиднее будет победа, тем злосчастней дальнейшее существование.
Уже много позже она поймёт, узнав от новых подруг, впервые разделивших ложе с супругом на излёте второго десятка, что есть для женщины безвкусный запах мужской плоти, с тошнотворно-кисловатым привкусом пота и хриплым зловонным извержением. Каково это, воспринимать акт любви не иначе как испражнение одного участника грубой возни в другого. Быть виноватой и повинной, не знать иного соития, кроме как по необходимости. Мудрая уже в юности, впитает как губка атмосферу безнадёжной закрепощённости коллег по новому волнующему ремеслу, превратив чужие слёзы в ярчайшие по силе фантазии унижения, подчинения и безраздельного господства, неизменно основанного лишь на праве силы. Станет еженощно тонуть в марафоне дозволенного насилия вседозволенности, не играть, но становиться жертвой – до тех пор и покуда образ ей интересен. И тогда, отвергнутый, но всё ещё обязательный в силу неумолимой логики рыночных отношений, становился он по-настоящему волнующим.
К семнадцати годам она сделала поразительный по силе очевидности вывод: «Роль проститутки… Роль, никак не профессия, и непременно качественной проститутки. Так вот, есть лучшее применение сексуальности молодой женщины. Здесь и очевидность мотивации: чем лучше выглядишь и за собой следишь, тем выше компенсация и, что куда более важно, антураж, кровать, количество и чистоплотность любовников. Ведь чем более мужчина богат, а, следовательно, властен, тем меньше требуется ему самоутверждения, гниловатой потребности возвыситься самому, вместо того чтобы лучшим на свете орудием достойно унизить распластанную во славу его желаний красоту». Стиль изложения с головой выдавал увлечение Тургеневым – его чувственная проза слишком прямолинейна, чтобы быть рождённой вне границ борделя, и ещё – парой нетребовательных с виду классиков, сосредоточившихся на чём-то поистине достойном, вместо того чтобы копаться в грязном белье провонявшего фанатизмом студенчества. Шутки ради она угадывала по первым десяти страницам романа, каково было с интимной жизнью у очередного затвердевшего в камне истории литератора, и не ошиблась ни разу, когда речь шла о соотечественниках. С иностранными оказывалось сложнее, хотя, как правило, всё упиралось в качество перевода. Иногда, впрочем, и пары абзацев взращённого на розовых лепестках пешеходного светофора для обездвиженных хватало, чтобы пересказать дословно жизнь автора одним лишь словом: не дала.
Весело. То есть действительно это хорошо. Пройдя экстерном обряд посвящения и обзаведшись в три месяца дюжиной «постоянников», энная доля которых могла при случае защитить от неспровоцированной грубости, юная леди сделалась абсолютным лидером по части ценника, заодно приобретя священное право решать, с кем ехать, а кого перевести «на ассортимент». Коллеги-путаны названию не обижались, тут, как ни крути, имела и ещё раз имела место быть настоящая сука – в том неподдельном, искреннем и великолепном смысле слова, которое понятно лишь женщине. Талант, умение и, главное, желание получать удовольствие, попутно и естественно раздаривая его другим. Божий дар, поди с таким поспорь. К тому же, интимная жизнь на широкую ногу старит лишь ту, что отдаётся партнёру без страсти – хотя бы и единственному мужу или уважаемому любовнику. Если же симпатия взаимна, то чем её больше – хоть разом семеро по семь раз на дню, – тем пуще расцветает обаяние молодости, да так, что не страдает даже девичья упругость – аргумент в бизнесе окончательный, как полнотелая могильная плита.
Салоны и прочие наполненные терпеливым функционалом гадюшники ей не нравились. Прейскурант, дополнительные услуги, одноразовые тапочки и застиранные махровые полотенца. В пору завыть от эдакой тоски, не говоря уже про стены, к слову, одни и те же, отсутствие интриги и более-менее устоявшийся набор посетителей – слишком ленивых, чтобы поискать действительно стоящего удовольствия. В постели такие – что импотент у ладанки: святые поневоле. В силу отсутствия характера, куража или юности, но всякий раз гнусно-вежливые и обязательно трусоватые – как-никак у постоянного гостя не стащат, надо думать, бумажник, медикаментами не накачают и не проломят впопыхах голову. Уж коли идёшь за продажной симпатией, действуй по праву силы, а не штудируй Интернет, вздрагивая от шороха за углом. Девки – уменьшительно-ласкательное от слова «ассортимент» – такие заведения, наоборот, ценили, и все поголовно стремились туда попасть. Тепло, сухо, не надо никуда ездить и никто ничего не порвёт. «Как-то чересчур отрицания для единственного предложения», – презрительно бросала в ответ поклонница на тот момент Шолохова, спеша возвратиться к сцене расстрела Петра.
Желание, эротизм, угадывались ею безошибочно теперь всюду, не исключая и печатное наследие, коего только на языке Брокгауза и Эфрона лет так на пять с лихвой непрерывного досуга. «А уж кобели они все, от мала до велика», – имея в виду классиков, ставила в глазах коллег неистребимый диагноз всей мужской братии. К мнению Малой, так уважительно, дабы подчеркнуть юный возраст – при прочих равных первейшее достоинство шлюхи – охотно прислушивались, ибо оказалась она удачливее, мудрее, образованнее остальных. И даже физически сильнее. Поначалу случился рядовой в коллективе конфликт, и нежная пугливая нимфетка, вдруг превратившись в фурию ростом метр восемьдесят два, так отработала по почкам и сопредельным площадям зарвавшуюся старожилку, что та затем ещё трое суток боялась пить, столь адскую боль причиняло пострадавшей банальное мочеиспускание.
Она их как могла просвещала, но привитой воздержанием апатии сломить уже не могла. Рассказывала, описывала яркие сцены, добавляя красочные подробности, которых не хватило накануне. Собственно, именно это и служило мотивацией, ведь в пересказе как нигде лучше рождаются упущенные детали, но пробить брешь в исстарившейся плеве уже невозможно. Запрет проникает с ней в глубины подсознания, выбирает тёмный уютный уголок и селится там навечно. Хозяйка же бесценного артефакта до конца дней будет стесняться, краснеть, возмущаться и отрицать. Ведь «нет», сказанное женщиной, есть куда более суровый приговор ей самой, нежели адресату. «Уйди, исчезни, ты мне опротивел, не хочу и не желаю тебя больше – слова потерявшей, истратившей, да хоть разбазарившей чувства, но всё ещё способной любить – другого, другую или других. Всё остальное: компромиссы, ужимки и прыжки – лишь приговор фригидной бабе», – и девки, наслушавшись, шли пить горькую да подвывать в унисон ласкающей тоске. Рыдать об ушедшей досрочно чувственности, похороненных неизведанными восторгах и стрелках на циферблате почасовой.. «Да хоть какой, – вздыхала бессильно жестокая менторша, – «не всё ли равно, за деньги, за приданое, за ласку или за зависть подруг перед красивой свадьбой – в беспрестанных поисках причины вы извратили, затоптали в грязь первопричину, желание».
«Ну тебя в баню с этой филосо… как бишь её… логией, – устало реагировали уже подвыпившие послушницы. – У тебя стоит даже на мерина, легко такой рассуждать». Перед лицом столь невыразимо крестьянского простодушия любые доводы – что русский бунт, бессмысленны и беспощадны. И, как всё тот же бунт, бесполезны.
Ответ скрывался, конечно же, не в эрекции, хотя и у так называемого слабого пола сей полезный инструмент во всяком порядочном хозяйстве наличествует, а то и в нескольких видах, только что не ипостасях. Как в бизнесе есть понятие perception – восприятие клиентом результатов деятельности поставщика, составляющее половину работы последнего, а часто и вовсе играющее решающую скрипку, так и у женщины есть восприятие. «И не надо убеждать себя, что происходящее хорошо, отнюдь. Вся прелесть именно в том, чтобы всякое мгновение сомневаться, не знать, пытая себя, что это. Радость или унижение, насилие или робость, боль или наслаждение. Страсть. Только потеряв грань, можно страсть прочувствовать, но никак не избавившись, – именно следует продолжать впотьмах искать, метаться и, конечно же, страдать. Нет большего наслаждения, чем сознавать себя используемой – здесь и сейчас, в этой постели и в эту минуту. Но чтобы в следующую уже забыть. И тогда следующая может не приходить часами, днями, превращая действительность в нечто, перед которым полёты к звёздам во сне – кряхтящая радость старика, запускающего бумажный кораблик».
– Что принимала, подруга, – следовал уже закономерный в таких случаях ответ, последняя попытка презрения побороть отчаяние. – Пи… такая, в самом деле, на самую юбку мне опрокинула, как теперь на смотр выйду…
– Выйдешь в трусах, товар виднее, да и, глядишь, кто с чувством юмора заберёт.
– Какой там товар, целлюлит один, ты бы завязывала, Натаха, булки жрать в самом деле, скоро в нижней планке вставать будешь.
– При свете фар сойдёт, – реагировала неунывающая жизнелюбка Натаха, пожалуй, единственная, с кем хотелось здесь говорить. – К тому же, не на карачки же я перед ними стану поворачиваться, у нас приличное место, не привокзал какой. А планку свою зубами, но удержу.
– С зубами-то как раз поосторожнее, а то вообще вчистую спишут, – и множественный басовитый гогот – отвратительный, резкий, тоскливый и безнадёжный, как отечественный одеколон, врывался в описание донских пейзажей.
Планка – когда выкрикивают цену и претендующие на соответствующую комиссию выходят на просмотр, была здесь той же кастой, с тем разве отличием, что в долгосрочной перспективе обладала неистребимой центростремительностью. Ведь в центр падает основное освещение от машины заказчика, и потому там лучше всего скрываются изъяны возраста, лица и веса – правда, ценой наименьшего внимания, которое распространяется по флангам. Таким образом, центр – шлагбаум перед понижением в стоимости, ранге и, следовательно, уважении начальства и коллег. Которое неизбежно, разве что искусственные губы или грудь обеспечат тактическую победу, но стратегически поражение или бегство – в другое место или салон – есть закономерный финал для всех без исключения. В конце концов, со временем не совладать. Так вот, поклонница классической литературы тем и покорила местное пространство с обеих сторон показа, что выходила одна, неизменно в финале и ценой на порядок выше остальных, отделяя таким образом зёрна от плевел: ценителей и поклонников красоты от пожирателей фастфуда. Выходило, что планку она уже победила, да столь эффектно, что и за время ручаться было уже нельзя. То есть, все, конечно, понимали, что под луной ничто не вечно, но признавать, осознавать это отказывались. Теша себя смутной несбыточной надеждой – да, но глядя в будущее с вызовом. Тоже да.

Натаха осталась единственной коллегой, не эксплуатировавшей ореол трагизма. Тайная правда профессии состоим в том, что там давно не осталось и капли принуждения. Никаких отобранных паспортов, необходимости отработать столько-то недель или месяцев, сексуального рабства и прочего, чем любят разжалобить доверчивых потребителей девушки. Даже обстоятельств, принуждающих к нелестному труду, и то не осталось – в столице довольно рабочих мест от продавца до адепта свободной кассы, куда берут всех, независимо от статуса и гражданства. Или кто-то видел миграционный контроль в вотчине могущественного чечена… Но дамам не хочется признаваться – прежде всего, себе, что они предпочтут раздвигать ноги всякому, кто заплатит, лишь бы не стоять два через два за прилавком.
Потому жизнерадостная курская деваха и сделалась её единственной подругой, а заодно и парой, если требовался элемент массовости. Чаще по незнанию, ведь Малая одна могла запросто ушатать и целый взвод оголодавших в казарме солдат. «А там хоть трава не расти и хер не разгибайся», – добавляла Натаха любимую присказку, наливая компании ещё по одной. Таким образом формировалась успешная бизнес-модель: покуда одна непьющая служительница эротического культа отрабатывала гонорар, другая развлекала ожидающих попойкой. А уж банку держать единственная дочь деревенского алкоголика умела так, что диву давались и полковники спецслужб в отставке – разные бывалые вояки, начинавшие карьеру ещё в Карабахе. Был среди таких у неё один любимчик по прозвищу Вован – он так часто путался в собственных именах, что пришлось дать ему «отдельно-бордельное», как выразилась раскрасневшаяся от удовольствия собутыльница. То был первый и единственный мужчина за двенадцать лет отточенного пьянства, который мог выпить больше, оставаясь при этом на ногах. Событие в жизни уникальное, яркая вспышка на небосклоне сознательного возраста, а не какая-то там жалкая едва ли осознанная дефлорация. И Натали влюбилась без памяти, запретив тому пользовать кого-либо, кроме непосредственно её.
Избранник был рад неимоверно – он тоже впервые встретил достойного собеседника и партнёра по стакану, к тому же, в обличье привлекательной и вполне ещё свежей женщины. Пожалуй, он остался бы с ней насовсем, но имелась семья из двух подрастающих детей, увлечение живописью – у стрелков с внушительным стажем случаются и не такие озарения, да регулярные поездки в сопредельные государства на поиски предметов исключительной художественной ценности, по большей части икон. По большей части там, где в текущий исторический момент изрядно полыхало. Его кисти образы спасителя были исполнены гипнотически манящего трагизма, чего куда как непросто добиться в одном только лице. И, тем не менее, тоска в них читалась прямо-таки совершенная, абсолютная, таким взглядом и впрямь уместно проводить в небытие всё развращённое человечество разом. Он оттого и убивал, что люто ненавидел весь этот гнусный мир и тех вчера ещё людей, в одно поколение сделавшихся бессловесным невежественным комбикормом разросшегося до масштабов планеты капитала. Но убивать здесь ему пока команды не давали, а люди его склада без команды не могут, следовательно, пар выходил где укажут. Великая направляющая сила русского народа в том и состоит, что наиболее бескомпромиссным и отчаянным обязательно нужен кто-то сверху, принимающий решение и заменяющий, таким образом, совесть. «Приказ есть индульгенция посильнее папской буллы, против него и брат Петруха у тех самых ворот бессилен – отопрёт и не поморщится, старый мудак», – увещевал Натаху подвыпивший Вован, попутно обучая, как грамотно нейтрализовать при случае гостя за общим столом.
– Смотри, берёшь правой нож, – он нежно, будто ладошку младенца, обнимал пальцами деревянную ручку прибора для стейка, – всё внимание переключается на него. И в этот момент левой втыкаешь вилку в сонную артерию. – Секунду назад ещё только столовый прибор тут же летел, влекомый пьяной дланью, в направлении приятно аристократической шеи, останавливался чётко на границе кожного покрова и тут же исчезал. Лишь четыре едва заметные точки напоминали о только что произведённом эксперименте. – Вот и всё, противник обезврежен.
– Чудо ты моё в перьях, ей-богу, – Натаха ласково проводила рукой по давно небритой щеке. – Ну стану я в эти коммандосы играть. Проще под стол этот залезть и сменить лютый из лютых гнев на пять минут хорошей работы. Тут и дело в шляпе. Ты видел, чтобы ваш брат кого пришил непосредственно после, так сказать, процесса? Вот и я нет. А ежели уж совсем припрёт, тебе, сердяжный, наберу – не всё же токмо на войне пропадать.
– Умная ты баба, – осклабившись ревниво, через силу улыбнулся будущий спаситель.
– Баба другой и не может быть. Иначе это уже так, физиологическая добавка.
– Как? – оторвавшись частично от процесса, не поленилась закричать через комнату Малая.
– Не как, а к чему. К вот этому, змею Горынычу вашему, – и, перегнувшись через стол, она картинно чокнулась с объектом, чем вызвала уже искренний смех Вована. Покуда вышеозначенный столовый прибор не почесал ему за ухом. – Вот и прошляпил ты, десантник, свою горемычную шкуру.
– Какой я тебе десантник, – голос прозвучал с хрипотцой, и младшие по званию друзья в кровати напротив синхронно остановились, по опыту зная, что произойдёт в следующий момент.
– Да мне по барабану, какой ты парашютист. Давай пить или трахаться, а приёмы самбо оставь для профбесед с малолетками, кому ты мозги войной своей промываешь. Козёл плешивый, тебя убьют, я поплачу и забуду, а у них, – она указала на замерших в жизнелюбивых позах молодых людей двадцати с небольшим, логично предпочитавших сочные прелести Малой иным задушевным разговорам, – только началось всё, да и то уже с какой-то бесовщины.
– Ты женщина, – спокойно ответил Вован, – тебе нужно любить и продолжать жизнь. Но кому-то требуется и убивать, иначе ценности у того, что ты так лелеешь, не останется совсем. Никакой. Мы во всю прыть движемся к мироустройству, в котором человек перестанет гибнуть даже в ДТП, когда машиной управляет навигатор, и без войны в этом мире никак. Без терактов, неопределённости будущего, всяких там подпольных, распиханных по всему миру организаций. Иначе люди перестанут бояться. А без страха жизнь непередаваемо скучна, поверь, я знаю. И тогда они начнут сами искать этот страх, ибо нет переживания сильнее, ярче и соблазнительнее, чем просто дышать. Понимая, что дыхание твоё может в следующую секунду оборваться. За эдакое счастье погрязший в скуке предсказуемости человек отдаст всё что угодно. Детей своих не пожалеет, не то что какого-нибудь зачуханного правоохранителя, из чьих мёртвых рук он автомат заберёт. И два рожка к нему, по тридцать патронов в каждом. При некоторой удаче, это ещё дюжина трофейных автоматов. Полувзвод ищущих одного только страха бойцов – без жалости и сострадания. И куда уж там – без царя в голове. Так что мы – за ваши харчи и ваше уважение – вас же в искусственном страхе призваны держать.
– По всему видать, не набзделся ты ещё в окопах, дурында моя, – вздохнула тяжело Натаха, но тут провидение в кои-то веки сработало на ситуацию, и один из партнёров Малой заорал от удовольствия благим матом, демонстрируя окружающему миру, что пик его наслаждения подступает так же неотвратимо, как неисповедимы пути его старшего товарища. – Поучился бы лучше с молодого, с прошлого ведь ещё раза я у тебя не пользована.
– Налей давай сначала, – произнёс горе-любовник универсальную фразу, дарившую ему передышку на всяком жизненном перепутье – от сомнительной результативности коитуса до зачистки кварталов под Степанакертом.
Потому что все профессии важны. Но некоторые – важны особенно. Лично её принадлежала к числу последних столь же безусловно, сколь… да сколько угодно. Продажная женщина – что радость загробного мира: сам факт, что способен, пусть заработав посредством жёсткой многомесячной экономии, украв или убив, но получить в распоряжение красоту, является противовесом очевидной бессмыслице существования. Как без надежды на вечную жизнь, жить без неё тошно. Никогда, пожалуй, и не воспользуешься той Надеждой, но этой-то можно…
Именно в её объятиях – впрочем, не всегда буквально, но находили эти несчастные кратковременный покой и забвение. Совестились, нелепо выкладывались, частенько рыдали, кляли судьбу или, если хватало честности и смелости, себя. Рвали на груди майки, предварительно аккуратно по пуговицам расстегнув рубашку, лупили кулаками в стену, пытливо заглядывали внутрь ствола заряженного ПМа, стараясь разглядеть пулю в патроннике. Пока, наконец, движимые нормальным природным инстинктом, а не самоутверждением или желанием угодить официальной спутнице, не вгоняли в неё яростно уже другой ствол, оставляя в испачканных простынях... Как знать, многие жизни и покалеченные во имя застарелых комплексов судьбы, тоску, безудержное пьянство, нервный смех на бракоразводном процессе, синяки на теле собственных детей, ужас от сопричастности, терзания совести, чувство потерянности и ненужности, запрятанное глубоко в подвале опостылевшего дома, аккурат под жирно намыленной петлёй из добротного импортного каната.
Не зря мудрая крестьянка Натаха в шутку именовала происходящее обрядом очищения. Чувство юмора у неё было от земли, основательное и выдержанное – как крепкая домашняя настойка или хорошее вино. Таким не похмеляются за завтраком и случайным знакомым не наливают. Им причащаются.
– Ну что, подруга, в силах ещё попрыгать на моих старческих чреслах? – он не допил бутылку, чего с ним вряд ли случилось бы и в пантеоне обнажённых греческих богинь.
– Говно вопрос, полковник.
Мужчина если настоящий, то во всём: от воспитания, через повадки в койке и до физиологии включительно. Чаще, однако, случается, что мужчина пахнет как моча обездоленного старика, так увесисто безнадёжно его существование. Впрочем, и без таких тоже никак, ибо порой является отчаянное желание дарить и одаривать, жертвуя красоту на поругание вялому рефлексивному естеству бесхарактерного ничтожества. Чем не подвиг – в своём роде, конечно. Они очень ранимые, эти многие, но притом и очень терпеливые, раз жизнь приучила их гнуть спину по велению алкаемого кнута. Им посредственная с виду роль в радость, ведь в прозябании скрыт извечный соблазн стабильности. Трудно быть до конца уверенным в неизбежности богатства и силы, зато нищету уж точно никто не отнимет, на слабость редко кто посягнет.
Денег, по большей части, у них не бывает. Впрочем, оно и не требуется, ведь тем приятнее заработанное гнусным трудом смирение, коли работа сделана бесплатно. Регулярные инъекции восторженного убожества дарили ей умиротворение, иначе в череде удовольствий легко можно было помешаться. Извращённое до повинности наслаждение являлось тем якорем, что связывал с грешной действительностью – если понимать грех как неумение жить хотя бы только в своё удовольствие. В паскудстве ведь тоже есть своя радость, и время от времени приобщиться к ней очень даже уместно, особенно если мир вокруг упорно отказывается вращаться вокруг чего-либо, кроме тебя. Есть у происходящего такое свойство – вечно искать достойную основу, на которую удобно нанизывать пласты бесформенного до тех пор повествования. Вроде тех чёрных дыр, что всё забирают и ничего не отдают в ответ, притом являясь первейшей необходимостью для целой галактики, усердно формирующей новое топливо и находящей в том смысл жизни.
«Чёртов образовательный канал, что только за ересь в голову не лезет», – выругалась, как всегда, притворно, ибо нет большего афродизиака для женщины, чем вежество. Дарующее уверенность, идеальную степень нахальства и то бесподобно едкое, легко балансирующее на грани оскорбления чувство юмора. Потому как сила мужчины есть, прежде всего, изящество. Не зря французская знать навсегда ушедшего века и по дороге на гильотину заботилась в первую очередь об этом. Уж два с лишним века нет оных в помине, а снедаемые тщеславием бастарды всё ещё извлекают из всего-то лишь жалкой памяти о наследстве порядочные дивиденды. Оно и с душком-то вполне себе ничего, а уж если отдаёт искренностью… То устоять, пожалуй, сможет лишь затверделая в годах фригидность.
Явление, к слову, куда как массовое. Сделавшись для женщины предметом торга, секс закономерно перестал быть источником вдохновения к действию или на крайний случай – просто мотивацией. Упоение исчезло, растворившись в жеманстве. «И всё к чёртовой матери засохло», – поставив увесистую точку и отогнав грустные мысли, она перешла к воспоминаниям куда более приятным. Безусловно, ничего не стоило набрать означенный номер и впитать волнующие впечатления воочию… «В натуре. Дабы окончательно извратить, – чуть напрягшись, произнесла последнее слово с пятью «в», – означенную – повторно – мысль». Но память куда избирательнее действительности, ничто и никто не умеет лучшее неё… «Emphasize… Подчеркнуть. Выделить… Чёрта с два передашь такое на русском». Нужный момент, эмоцию, жест – тут же сведя на нет убогие погрешности. Никакие миллиарды не в состоянии подарить идеальное переживание, в то время как процеженные сквозь указанный фильтр они и поблёкшие за давностью случившегося с каждым годом лишь предстают всё в новом великолепии.
В его жалкой хавире, помнится, было очень душно. Застиранные шершавые простыни, завывающий не в такт диван и толстый стой пыли создавали ощущение лишённого прохлады склепа. Наскоро состряпанного, в рамках скудного бюджета, из оштукатуренной фанеры и возведённого из тех же соображений на месте распланированного бульдозером скотомогильника. Он попросил её купить по дороге вина, за которое, естественно, не отдал денег, вдобавок затребовав «сорокашестипроцентную» – цифра врезалась в память – скидку. Попроси он двадцать, и она послала бы его к чертям, но подобная арифметика выдавала искренность порыва, выпотрошившего до копейки имевшуюся в доме наличность. Потому как и за ради «троячка» с Афродитой и Еленой Прекрасной тот вряд ли потащился бы до банкомата. «С дамой сердца всё должно исполняться естественно и легко, – коверкая похмельным языком стилистику, потел от предвкушения Александр. – Иначе ничему путному не бывать», – закончил Шурик прения, завалив предмет слегка подпорченного интоксикацией восхищения на истерзанное буйным нравом ложе.
Вот уж кто точно умел. Случалось, приходилось отпаивать его корвалолом, и надо понимать степень признания рафинированной шлюхи, что не единожды не запамятовала взять лекарство с собой. Всего же более вдохновляло именно то, что она как бы являлась лишь интерлюдией между заходами к пойлу – причём без всякого «как бы». И чем дороже и качественнее таковое случалось, тем сильнее потел от усердия кавалер. Сдаётся, его истерзанному мотору так и не удалось ни разу достичь желанного пика, если только всё представление не служило целью разогнать посредством учащённого сердцебиения по венам искомый напиток. Так или иначе, но даже на пороге очередного инфаркта Саша в качестве единичного любовника оказывался неподражаем. Как-то она предложила разделить удовольствие на нескольких участников, охотно заполнивших бы его передышки не без пользы для кошелька, но: «Расшарить свет услады окосевших от пьянства очей сей джентльмен решительно отказался», – он предпочитал говорить о себе в прошедшем времени и третьем лице. «По правде говоря, не хотелось делиться выпивкой».
Он неизменно дарил ей гортензии – вырезанные из бумаги снежинки с причудливыми ножками из жил сетевого кабеля, отчаянно клялся в вечной любви, всякий раз путая имя, и отдавал последние деньги, попутно одалживая «на случай непредвиденного похмелья». Как все уверенные в счастье люди, Саша не знал пределов в податливо эластичных границах взаимной симпатии, что позволяло воображению торжествовать над ханжеством – без ущерба для контрацепции, естественно. «Не то чтобы он не склонен был Вам доверять, – писалось ей ясным каллиграфическим шрифтом послание из кухни в ванную, – но тяготы вынужденного отцовства, смею опасаться, пересилят скромные радости от продолжения рода». Затем раздавался деликатный стук в дверь, и, в ответ на разрешение войти, одна лишь рука протягивала аккуратно сложенное по линиям разрыва туалетной бумаги письмо. Сравнительно с тем, что позволялось себе в постели, скромность тем более похвальная.
В том и состоит редкая прелесть полигамии, что раз в два месяца на десять часов он представлял из себя обаятельно помешанного страстного поклонника, хранившего для свиданий нетронутыми чистое бельё да кусок мыла. Заполняя невидимые промежутки между встречами рваным бредом суицидального шизофреника, чей запах изо рта шокировал даже чернорабочих из Средней Азии. Так стоит ли превращать закулисье в будни, если и для него-то был луч света посреди запоя. Сказочная фея, наполненная одухотворённостью и ласкающими слух ароматами лучшего из миров: шиньон, парфюм, хламидиоз… Единственное связующее звено, не позволявшее окончательно потерять связь с действительностью. Надежда – так, кажется, чаще всего он её называл.
Вечера они встречали почти всегда одинаково. Бережно промокнув новым махровым полотенцем её особенно шикарное в эпизодах из окрестной рухляди тело, «Пусть эта жалкая броня из ткани, но возымеет силу длани», – редко удавалось подобрать ему стоящую рифму, Саша усаживал подругу рядом с собой и начинал расчёсывать волосы. Бережно запуская неизвестно где раздобытый гребень, не сводил с него глаз. Беспрекословно следуя за движением, отсчитывал бормотанием то ли молитвы, то ли заговора минуты, редко доживая в текущей ипостаси до излёта сороковой. Рука останавливалась, взгляд уходил в себя, оставляя снаружи лишь пустоту, и, поцеловав уже переставшее реагировать лицо, она шла собираться. Оставалось только проверить, нет ли где опасно тлеющих сигарет, положить рядом скромную сумму на пиво и прикрыть за собой дверь. Утром, включив мобильный, она находила там неизменное «Благодарю», и несчастный снова пропадал на месяцы или, как знать, навсегда. Как всякий порядочный алкоголик, он знал толк в интриге.
Потому как нет ничего хуже «воскресения господня» – собственного производства термин, означавший у неё громогласную попытку иных мужчин встать на истинный путь. Поскольку ни направления, ни даже просто ритуала движения никто не представлял, то синтезировалось, как правило, некое собирательное вещество из подсознательного страха и напускного смирения. Вкрадчивый голос, отрывистые движения. Мантра перед запоем, протяжённостью в количество лет – число их строго соответствует длине израненной скопством жизни.

Декорации будто вшивались в сознание. То, что человек не в состоянии ни единой доли мгновения не думать, физически страшно. Letters existed. He existed. Finally provoked enough to choose the path of sympathy. Именно, есть декорации, и есть буквы, их описывающие. Последние куда многограннее любой яркости пейзажа, и трогать их… Соседствовать им… Пленило его в долю того самого мгновения. Тогда умираю, но не сдаюсь. Хороший девиз для самоубийцы.
Всё началось со звучания. Подвластное буквам, оно передаётся также словам, но и визуально те несут уродство или красоту. Текст – то же полотно, его стало возможным анализировать на любом из уровней, от смыслового до чисто эстетического. И эстетическое становилось всё важнее. Не процесс и не описание, но просто формы и линии предложения или абзаца.
Захотелось некоторого завуалированного пошлого героизма, чуткостью с биением сердце, как в детской сказке. Жить – дышать, дышать – и жить. Хватать, глотать лёгкими литры этого кислорода, несущего в кровь радость наличия будущего. Всё делая понарошку. Когда ты должен соотносить свои действия с реальностью, но не обязан делать это всерьёз. Like living short life of a fish, getting ready for the new one.
«Therefore leave me alone. I’m farewelling my youth. As long as my only note now sounds «left for the W-key», considering aforementioned as a must.
Так он репетировал для неё образы. Готовясь стать кем угодно, хотел не прогадать – кем. В повествовании о ней уместно ли спрашивать персонаж. Всерьёз интересоваться мнением и обстоятельствами, его породившими. Потому он и готовился всерьёз.
Решено было говорить с ней со страниц её же дневника.
– Существование среди букв, – ласково выкладывалась пока лишь только азбука первозданной красоты, – имеет ряд очевидных преимуществ. Первейшее из них – отсутствие восприятия, к примеру, того же климата. Бумага, подвластная старению и времени, – уже чистый атавизм, текст вколачивается напрямую в сознание из репродуктора коллективной мудрости. Однако какое удивительное торжество скрыто в этом слове – коллективный. Всегда первый, неизменно прямой, очевидный, вездесущий… Слегка, разве что, бездушный, ну так кому это нынче мешает. Всмотрись, – нашёптывали ей знаки, – как легко и непринуждённо всё рождается из ничего. Хочешь – истина, не хочешь – сомнительная правда в исполнении закоренелого ревнивца. Насчёт того, как развращающе опасно действие мобильного телефона на порывистую девичью натуру.
Действие. Оно здесь никогда не кончается, петляя бесконечно и совершенно произвольно – или следуя непреклонной воле. Кого? Наивные думают, что пальцев, взявших на себя смелость посягнуть – на самое естество. Не смешите, кто здесь сейчас взаправду, ты или я? Коль скоро я с тобой говорю, а не наоборот, то…
Выточенные будто из камня, идеальные косточки твоих фаланг – не обессудь, разве не извинительно быть падким на то, что имеет претензию давать мне жизнь? Впрочем, руки женщины – куда более значимое зеркало души, нежели глаза и прочие детекторы. В них красота врождённая, истина, которую потными тренировками и дорогостоящей операцией не скроешь. Теперь посмотри на свои. Крошечная ладонь и тонкие длинные пальцы, пропорция куда идеальнее золотого сечения.
Видишь, у нас тут и идеал имеет степень. Тут вообще возможно всё – к слову, последнее скорее один из редких недостатков, ибо обезличивает воображение. Если каждый может что угодно, то вроде как он и не каждый вовсе, а такой же, как все. Отражение коллективного разума, помнишь. Тогда, правда, мы говорили про мудрость. Открою тебе маленькую тайну: всё, что имеет приставку массовости, здесь не существует. Не приживается, умирает, разлагается, исчезает, пропадает, теряется, болеет и чахнет. Умные говорят, что здесь рождается идея, дураки – всё остальное. Лично я склоняюсь к последним, идея живёт всегда, и эмбрион её не изменился и не вырос с начала времён. Числом бесчисленное множество откровенно мусорных восприятий – хотя случались, время от времени, и озарения, но сущность её неизменна. Проникнуть в неё: я – могу надеяться, ты – не смеешь даже думать. И кто из нас, спрашивается, кому принадлежит.
Ты пока ещё боишься, хотя, скорее, просто не можешь говорить со мной. Или ещё только не хочешь. Но это пустяки, оно придёт, подвластное желанию чувство поначалу соседства, необременительного приятельства и лёгкой, едва заметной привязанности. Смотри, я буду начеку. И не скрываю даже, ведь жалкий знак препинания вполне способен найти себя, а заодно и тебя. Впрочем, к чему сей непотребный индивидуализм – в бесчисленности ипостасей мы вместе найдём его, твой идеал и форс-мажор в одном лице. Ах, какое это будет лицо. Не то чтобы привлекательное, нет. Ни капли слащавости в нём не будет, тяжёлая, полновесная грубость со следами похвальной невоздержанности. Погоди, не кривись, не явилось ещё миру то уродство, что не могла бы страстно полюбить женщина.
Не перебивай, – уловил он желание о чём-то попросить. – И никогда больше не лезь ко мне с ходатайствами. Диалог лишь тогда уместен, когда в сути его нет причинно-следственной связи. Остальное – протокол. Допроса, собрания, переговоров, обвинения – да хоть бутерброда. Поэтому давай сразу договоримся не пошлить. Тем более, к нашему великому счастью, этикет не подвластен трактованию. Единственное, что не имеет оттенков и степеней. Никакой первозданной новомодной истины с наганом или даже топором в руке: либо ты вежлив, либо нет. По-другому у нас не бывает. Желание хамить – не более чем проецирование глубоко засевшего страха, тут такое понимают даже дети.
А никто и не говорил, что будет легко, – едва ли уже не огрызаясь, он, паче чаяния, решил, по-видимому, острастки ради, оно же дисциплины для, порвать мысль на части. Этим демонстрируя, следовательно, глубину и силу ярости, как-никак, своего гнева. – Вопрос цены всегда для слабых – в твоей профессии ли этого не знать. Где-то здесь мы и побредём. Между записками путешественника и запиской самоубийцы. Если свобода – это потребность, добьёшься её и в борделе, тогда к чему темнить или, наоборот, притворно восхищаться. Соблазн немыслим без потери, а то, кто знает, и без разочарования. Ничего не обещать, значит единственно быть честным. Поэтому – on board.
На борт прошу иначе,
Да не пугайся, милая Она,
Не будет он яхтсменом, в вате
Отменно сахарной скорей изобразили б мы слона.
Что за напасть, в самом деле, никак нельзя обойтись без штампов. Нет, я понимаю, – звучной тональности голос ненадолго сменился яростным шёпотом, – о чём говорю. Боязнь штампов – первейший штамп и есть. Всё будет. Не надо только передёргивать и трястись от страха на каждом повороте. Глупо жить ожиданием жизни. Твоя – уже полна, до краёв и до окраин, как наша общая сейчас родина. Дальше – лишь пустота предсказуемости и рутина. Обитать в раю, где облазил все кущи до последнего малинника, скучно. Требуется долить. Для начала хотя бы в полупустой стакан. Нет, лучше бокал. Почему? И сам пока не ощущаю. Засим до поры прощаюсь, кого-то ждёт работа.
Телефон действительно зазвонил. «К обедне, – удачно пошутила Натаха, – объявлялся полный сбор, он же смотр. Заявлено присутствие Михал Потапыча», – объяснила юмористка.
О настоящем имени его традиционно не распространялись, притом что госслужащего в нём выдавало всё. «Высшего звена», – любили добавить коллеги, испытывавшие к нему странный калейдоскоп чувств, замешанный на неистребимой жадности, страхе, благоговении и где-то, пожалуй, тоске по мудрому, состоявшемуся – иначе говоря, властному, родителю. Отцу. Их большинство вышло из семей-одиночек – пожалуй, единственное, что характерно ремеслу, остальные пути в профессию неисповедимы. Отсюда же известный факт: отставные дамы не испытывают тяги к мальчикам, куда очевиднее их прельщает возраст и основательность. Пусть в ущерб либидо, которого, справедливости ради, в их многогрешной судьбе и без того через край. Причём в прошедшем времени фактор сей работает столь же безусловно. Как и в текущем остервенелом моменте, отпечатавшимся грязно-бежевой фальш-панелью с изображением отрезка моря – остальной пейзаж остался тайной за массивными чреслами арендодателя дешёвой сауны в ближайшем замкадье.
Миша брал, как правило, всех, кроме совсем уж на внешность жутких, закатывался в придорожный ресторан, снимал его целиком, отсылал телохранителей с кабацкой прислугой на кухню и яростно поливал девушек шампанским. Израсходовав пару ящиков отечественного напитка: «Ей-ей, не пить же эту дрянь», выкрикивая лозунг неисправимого победителя, залезал на стол, где дамы услужливо опрокидывали на него специально отложенные в обед яства. Измазавшись в бефстроганове с крабовым салатом – прошлое всего более неистребимо вдоль дороги, материл красавиц на чём свет стоит, ужасался падению нравов, продажности, лени и ещё целому набору пороков. Затем принимал душ, переодевался, лично отсчитывал каждой премию и уезжал, по признанию охраны, которой однажды из одного только любопытства коллектив отдался в полном составе, – спать с любимой женой. Что была девственно молода и красива, но старый мудозвон, как он сам себя на означенных приёмах величал, слишком поистаскался за долгую карьеру, чтобы позариться на совершенство, не искупавшись предварительно в дерьме. Или почувствовав означенной субстанцией себя. Или так, «между дедом», – снова удачная выдумка Натахи; а и правда, какое отношение к делу, работы-то ноль – пощекотать эмоции, когда чувства одряхлели.
Очевидно, что жизнь, которую она вела, требовала молчаливого конфидента, готового выслушать, не перебивать и не осудить. Именно поэтому приходилось избегать для этой роли измазавшихся в ревности поклонников, способных на всё, кроме, разве что, воздержаться в финале от непроизвольного вздоха. Жалости к себе она не терпела – «в силу первозданной силы», очередной перл подруги, и хотя бы потому, что поводов к этому не прослеживалось. Ей искренне нравилось то, что она делает, своё неизменное меньшинство во всякой порядочной эротической драке, подчёркнуто жестокое поведение партнёров – никогда не называла их пошлым «клиенты», рвачная безудержная похоть мужчин. Её мужчин, когда зрачок до краёв заполняет роговицу остекленелого глаза. Искренность в апогее. Ни капли фальши, ни минуты навязчивой прелюдии, ни единого слова не всерьёз. Настоящая грубая сочащаяся молодость, разве что болезни, нажитые застрявшем в позднем средневековье человечеством, принуждали к минимальной утилитарности.
Впрочем, и здесь существовало проверенное средство. Коли перед тобой действительно он, а не гордый обладатель сугубо физиологической гендерности, всё достижимо. Ревновать проститутку способен лишь клинически положительный тип, напичканный, к несчастью, тотальным большинством уже повсюду, но мудрости редко сопутствует слабость.
Уже за первые месяцы работы у неё образовалось две стабильные компании давних приятелей, собиравшихся хотя бы пару раз в год за городом или в недалёкой загранице. Наличие у каждого отдельной спутницы или, тем паче, супруги гарантированно убивает желанную атмосферу встречи друзей. Классические путаны смердят продажностью и, к тому же, вопреки уверениям Минздрава, далеко не безопасны в быту. Вполне изящный выход из ситуации заключался в том, чтобы всей компанией разом сдать кровь и мазок на предмет наличия любой возможной дряни, чтобы затем, убедившись в кристальной чистоте эксперимента, предаваться всем возможным радостям на протяжении нескольких дней.
И тогда начиналась феерия. Необходимость одежды отпадала в принципе. С ней вместе скоро уходило и навязчивое ощущение дискомфорта, отголосок тысячелетиями прививаемого стыда. Процесс более не принадлежал месту или времени: где, когда и как угодно. В каком угодно количестве. Уже через несколько часов шикарная женщина – их женщина – вызывала уважение за мастерство и способность познать радость соразмерную, а чаще – превосходящую счастье остальных. Вскоре чувство перерождалось в восхищение, они уже не ревновали друг к другу, становясь нормальной – единственно нормальной – семьей. В которой нет места заигрыванию, извечному соревнованию кто прав, бойкотам и обидам, принципам и ханжеству. Ничего пошлого, истерзанного и навязчивого. Только желание.
Которое вскоре превращалось в открытое, светлое чувство. Иметь образчик сексуальности в постели, который тем приятнее делить с другом, подсовывая, будто Катчинский и Боймер за гусем, товарищу самые аппетитные части. И в ней же находить собеседника, эдакого простецкого дворового кореша из навсегда, казалось, ушедшего прошлого, без претензий и модных словечек в изгаженном лексиконе. Говорить открыто, думать весело. Доставлять любимой исключительное наслаждение, озадачиваясь только лишь собственным. Великая гармония целого, опошленная веками застарелой как сифилис пропаганды, по капле возвращалась к ним.
Лёгкая притягательная влюблённость оставалась и после, будоража застоявшуюся кровь приятными воспоминаниями да милыми фантазиями о грядущих встречах. Они всегда платили ей по факту – сколько считали нужным. И всегда щедро, конечно, не из гнусного желания отблагодарить, но проявляя заслуженное почтение к таланту и красоте.
Как безнадёжно отличалось это от рассказов коллег о проклятиях семейной жизни, изуверстве ориентированных на постоянство молодых людей, болезненной мстительности приличных мальчиков из приличных семей. В большинстве европейских стран две трети мужчин живут с родителями до тридцати пяти лет. Здесь, хотя и обзаведшись отдельной жилплощадью, они оставались в материнском ошейнике подчас до конца дней – смотря кому повезёт больше.
– Кто же была та первая дура, решившая, что инфантильность – не приговор? –- она обращалась, традиционно, к Натали, хотя говорила будто сама с собой.
– Да ни разу ни дура, нормальная баба, – тем не менее реагировала подруга, – всё хорошо понимала, но хоть кто-то же нужен. Тем более и сами же давно не ах, с гнильцой – ещё какой. Одна моя знакомая из города, в путягу вместе ходили, очень своего любила. Прямо так, знаешь, искренне. Ну да у парня не всегда деньги водились, случалось, что она в кабаке расплачивалась или в магазине что покупала. Шесть лет спустя они расстались, но напоследок кинула его на потребительский кредит, взятый вроде как на ремонт ейной халупы, порешённой стать их совместным, значит, гнёздышком. В доказательство правоты и основательности, как по ящику говорят, претензий, выкатила ему список – с датой, суммой и назначением платежа. Все годы вела, ни рубля не пропустила. Но вздыхает по нему до сих пор, очень сильное, говорит, чувство, такое случается одно и на всю, стало быть, жестянку.
– Я бы её на месте же и удавила, предварительно заставив реестр свой сожрать.
– Положим, ты бы и того, а тот развернулся, вздохнул и побрёл готовить бумаги на банкротство. Плох он – да. Жалко его – тоже да. Я об том много в башке чесала, когда замуж думала. Тут, как вроде физик в школе учил, закон сохранения энергии, только наоборот. Ежели ты ведёшь себя как сволочь, то все вокруг обязательно тоже начнут. А дальше по восходящей кривой, прямой, спирали или ещё какой доморощенной загогулине: раз, и все вокруг в дерьме. Ты вроде и сам лично опомнился, засовестился там или светлячка словить захотел – а в ответ одно говно. Не только, значит, в отношениях, но во всём и со всеми теперь так. Одна вот только ты, шлюхи истекающей отродье, у меня и осталась, – ласково закончила Натаха.
– Отродье означает сын или дочь, – улыбнулась в ответ Малая. – В крайнем случае, помёт. А в остальном ты права – среда заедает. Бывает, встретишь старого знакомого, пару месяцев всего прошло, а как запаршивел. Лебезит, голос елейный, уже не он тебя хочет, а ты его, будь любезна, попользуй. Чуть не на голову сходи. Засасывает, ничего не поделаешь. Что значит светлячка… как ты выразилась?
– Словить. Знаешь, бывает эдакое у мужиков, да и у нас тоже. Когда охота почесаться обо что-нибудь такое возвышенное, как бы сказать…
– Лёгкая приязнь, юная девушка из хорошей семьи, перл достоинств на истаскавшиеся плечи…
– Вздымающееся вместе с краном чувство. А перл – это как пер, только в прошедшем времени?
– Нет, с чего ты взяла?
– Английский решила учить. Вот, дошла до неправильных глаголов.
– Родная моя, ты чего, – испугалась за неё – или, скорее, за себя – верная сожительница. – Принца из-за бугра подцепить хочешь, меня одну бросить. Ты мне как сестра уже, и теперь, да пойми ты…
– Не менжуй, Клава, больше трёх дырок всё одно не отыщется, – она любила хлёсткие, грязновато-правдивые поговорки их круга, часто цитируя по поводу и без. – Надо чем-то заниматься, вот и решила. Тут без вариантов – какой-никакой, а практический толк будет. Язык, он, как говорится, и у пенсионера язык. Опять же интурист пошёл стабильный, надо приспосабливаться; это у них там наверху макроэкономика, а мы губами шлёпаем за наш родной деревянный.
– И как успехи?
– Pretty fine. В смысле и красиво, и хорошо. У них же не озвучивают знаки препинания. И как мне, значит, дословно тогда мысль передать? Ну, не телись, сколько ты по кодазюрам ноги раздвигала, ужель не выучила хотя бы на примитивном уровне.
– Там же французский… – стыдливая неуверенность казалась слишком очевидной.
– Да хоть германский, курва. Или ты без хахаля своего даже пожрать не заказывала?
– Сама дура. Пятнадцать лет, кровь с молоком, грудь третьего размера и все поверхности, как у нас говорят, рабочие. Кто бы меня на шаг отпустил от себя, из номера-то еле выбиралась.
– Ясно. Очередная история грехопадения на нашем канале. Невинный агнец, соблазнённый в далёкий забугор, истёрт в клочья без права на апелляцию.
– Где ты только этого набираешься, мне всё больше кажется, что сама придумываешь.
– Ты не уходи давай от темы, чай – не чай, а глотать придётся. Посему, моя дорогая высокообразованная стерва, вот тебе сестрин наказ. Завести среди постоянников носителя языка, английского, естественно. Другой нынче без надобности.
– Как же китайский?
– А ты в ноздрю ему давать собралась, любовничку? Развела полемику-академику, лично проверять буду. Профилонишь – найду себе Ганса и укачу к нему в неметчину бюргеры жрать, – как всегда в споре с Натали, попытка утвердить примат образованности посредством демонстрации геополитической осведомлённости с треском провалилась, вдребезги разбившись о твердыню крестьянской мудрости. – Приступай.
– То есть?
– То и есть, что сейчас же приступай. Потапычу на этот счёт доложим, что подсняли. Не пошамкаешь оливье разок, обойдёшься. Сегодня, да будет вам известно, День Святого Патрика. Следовательно, вся ихняя братия в хлам накидается и понесётся искать приключений. А на зачищенном Мишаней показе, окромя вашей милости, и взять-то будет некого. Глядишь, ещё пару раз съездить успеешь, хотя тебе оно, конечно, без надобности.
Что, собственно, такое есть это пугающе достижимое, мифическое, но притом караулящее за всяким углом дно? Степень материального благосостояния, точнее – отсутствие такового. А если климат тёплый и не имеешь пропитания и жилья – значит, спать в шалаше на дереве, где звёзды можно трогать руками, питаясь ухой в артели столь же нищих рыбаков? Или падение моральное, но относительно чего мораль – твердыня. В разное время и под разным предлогом обществом, церковью и государством разрешалось насиловать, грабить и убивать. Не запрещается и сейчас, только первое следует делать, состоя в рядах охранной корпорации, – какое уж там предприятие, если речь идёт об оккупации десятков миллионов. Второе узаконено повсеместно системой swift и печатным станком резервной валюты. Третье и вовсе нынче сугубо утилитарно, вчерашний студент на базе в Оклахоме управляет беспилотником, воспринимая происходящее не иначе как допотопный компьютерный модулятор с паршивой графикой – в операции по удалению фурункула переживаний куда больше. Единственный критерий здесь – мотивация. Если одинокое прозябание желанно, то, следовательно, имеет место сознательный выбор. В противном случае, задавленный обстоятельствами, безвольный покинуть опостылевший берег вчерашний европеец… Пожалуй, и на дне.
Её выбор был очевиден. То была не нимфоманка, жаждущая перманентной близости и безвольная побороть симптом. Она предпочитала исключительно феерию и столь же исключительно с достойными мужчинами. Когда и то, и другое устраивает совершенно. То есть даже когда не устраивает, всё равно нравится. Момент боли и прочих смежных эмоций не имел у неё чётких границ в принципе, единственно по причине второстепенности. Исполняя достойный аккомпанемент, никогда не становился лейтмотивом. Для достижения чего она безошибочно чувствовала разницу между агрессивным самцом и латентным запуганным садистом. Последние мучают жертву безотносительно собственных переживаний, то есть не потому, что им от этого хорошо, а исключительно ради самого мучения. Такому что ребёнка истязать за двойку ремнём, что половозрелую даму за вознаграждение по заднице хлестать – к либидо вообще не имеет отношения. Органы эротического восприятия в подобной игре – лишь соблазнительно запретное табу, над которым тем приятнее надругаться. Беспросветно несчастные особи в силу уже того, что неспособны понять иной, куда более яркой и сильной эмоции объекта истязания.
Молодой повеса, имеющий связь, по его правилам, разом с полудюжиной понравившихся ему женщин, что в благодарность за испытанные восторги хорошо платят… И юная цветущая девушка, практикующая то же самое. Падаль, шлюха и мразь. При этом будь она гомосексуалистом, считалась бы неподражаемо оригинальной. В основе восприятия роли женщины всегда будет лежать мужской взгляд и анализ проблематики, разве что превратилось это в трусливую ревность и паранойю бесхарактерных, рано состарившихся детей. Им давно уже нужна, прежде всего, мать – отсюда и бешенство собственника, препоны и заборы. Первичность влечения умерла, под маской разумного компромисса они проходят свой жизненный путь без него. Желание есть, прежде всего, желание победы и борьбы. Прежде всего – борьбы. Умение идти на риск, пытаться, не бояться или пересиливать страх, не принимать и тем более не отчаиваться поражению – заменяется пресной беззубой перепиской, в лучшем случае – в содружестве с извечным «товар-купец». Нормальное вырождение вида, где силу заменили толерантностью. В химическом значении слова, то есть получи раз, второй, третий – а на четвёртый привыкни и навсегда смирись.
Чему явиться раньше – курице или яйцу, вопрос, безусловно, актуальный, но что умерло первым – инь или ян – интересовало её куда больше. В конце концов, красивой начитанной бабе, объективно бесподобно владеющей ртом, надо же о чём-то и попереживать, иначе впору помешаться от нескончаемого калейдоскопа удовольствий.
– А вообще-то женщина, – выслушивала очередное поучение Натали, – должна только трахаться. Отдыхать, спать и есть, когда нужно, заботиться о красоте, рефлексировать для полноты образа, читать. И всё. Никаких домостроев, домашних очагов, пелёнок, воспитания и прочей навязчивой дряни. Мужчина, что не способен обеспечить себя даже прислугой, и в постели окажется серым. Как те кошки ночью. Патернализм, чёрт бы его побрал.
– Па… – чего? – встрепенулась подруга. – Перевод извольте.
– Не знаю. Никто не знает. Какая-нибудь общеукрепляющая беззлобная дрянь, уместная быть сказанной по любому поводу. У нас из таких треть языка, только не помнят уже. Неглупые люди перенесли сей императив в коммерцию, и ожидаемо хорошо пошло.
– Не уловила. Да и где тут поймаешь. Давай рассказывай.
– Обычный гипоаллергенный и абсолютно безвредный крем. Добавляется известной противности вонь – натуральное и, тем более, действенное средство должно благоухать соответствующе. Далее лепится этикета и продаётся в сети. Для удаления прыщей, целлюлита и послеродовых растяжек, увеличения груди или иной полезной длины, активации волосяных луковиц или, наоборот, замедления роста волос, где не положено. Не пошло одно, десяток рабочих из Средней Азии переклеили в подвале бирки – и готов новый продукт. В природе всё универсально, и когда бизнес идёт с ней рука об руку, выходит очень кстати.
– Ой, да ладно, – махнула пренебрежительно рукой умудрённая опытом собеседница. – У самой таких историй не расхлебать, любят они покуражиться, изображая успешных бизнесменов. Каждый второй – олигарх.
– А каждый первый?
– Его правая рука. Старо как мир.
– Тебе жалко. Пусть человек покуражится, тут же не только хвастовство, но вполне достойная иллюзия. Почувствовать себя не просто богатым, но оседлавшим достойную – может, даже собственную, – идею и заработавшим на том состояние. Желание не столько богатства, сколько ума и предприимчивости. Иначе что мешает врать про папу генерала?
– Как скажешь. По мне, один моржовый, глупо. Чего ради эта страсть всех заставить поверить, что ты не как все?
– В крайнем случае, не как они.
– Вечно ты лезешь со своим словобл… удством, – вынужденная на работе выслушивать тонны нецензурных выражений, Натали искренне старалась не перенять профессиональный стиль. Чего не скажешь о жаргоне, к нему имелась очевидная похвальная слабость. Потому ругаться в их доме – и неважно, если задрипанные тридцать семь метров, – воспрещалось строжайше. Имелся, в том числе, и механизм наказания оступившейся в виде внеочередной работы по хозяйству или походу в магазин. Хотя ели они чаще в кафе неподалёку, а генеральное вылизывание скромной жилплощади осуществлял знакомый студент за пару пива из холодильника да сопутствующий «минтос» – аналогия с известным конфетным брендом, рождённая, как водится, непревзойдённо старшей по фольклору. Наложившись на действенное правило, слегка литературный – а каким ему быть, когда из редких собеседников единственная подруга да запылившиеся классики, стиль речи и поведения Малой незаметно превратил хавиру бесхитростных путан в салон не лишённых эстетического чувства буржуа. Приятное место отдохновения, «бордель с обхождением», снова выдумка и, по совместительству, детски наивная мечта Натали.
– Давай, родная, – увещевала она безработным вечером подругу. – Скинемся и поднимем хороший апарт, возьмём отсюда до кучи двух молодых, не сильно потраченных девок, и заживём. В нашем же говногосударстве не осталось порядочных мест для отдыха. Всё одни гадюшники, если и дорогие, то всё равно без души. Мужику же не нужно сразу в койку, и секундомер до поры не надо включать. Пусть посидят в удобных креслах, выпьют манёхонько, покурят – где теперь такое ещё можно. Поглядят по бедру понравившуюся девушку, волосы ей тоже погладят. Чтобы не ощущал себя станком, на котором она должна сейчас отработать, им детали куда важнее процесса, тебе ли не знать.
– Перекинуться парой фраз с соседом на диване, всё правильно. Знакомство в качественном дорогом притоне носит характер приятной тайны и сближает особенно. Тут без обиняков и о делах поговорить уместно, маски-то сняты. А как приятно затем среди официальных декораций улыбнуться знакомому понимающе. Искренне улыбнуться.
– Вот, сама же улавливаешь, – оживлялась радеющая об успешном стабильном бизнесе. – Что нам стоит, тем более с твоей-то постоянной клиентурой и связями. Да и мои ничего тоже, один полковник чего стоит – вот, кстати, и прикрытие. Я этих, идейные которые и вояки, довольно на своём веку повидала. С ними никакие другие погоны связываться не будут, себе дороже. На всю же голову патриоты отмороженные, а за регулярное вспоможение ихней ветеранской организации да корпоративчик под настроение… И, главное, делать им ничего не надо, потому как они же только стрелять – раз освоил и другому уже никогда не научишься.
– Понравился, гляжу, тебе Вова…
– Вот опять ты слезть с разговора пытаешься, – и впрямь немного обиделась Натали. Не хочешь сейчас – без проблем, время терпит, но за дуру меня только не держи.
– Хорошо-хорошо, – спешила исправить недоразумение Малая. – Никаких больше лирических отступлений, обещаю и торжественно клянусь. Только есть у меня пока и другой, как ты говоришь, интерес.
Интерес действительно был. Комфортное существование под сенью погонных звёзд, мягкая удобная мебель, уютный полумрак и клубы дыма, голубовато-мёртвыми слоями застывшего в непроницаемом для гнусного извне воздухе. Безальтернативно прекрасно, как будущее фамильного виноградаря в незабвенной Галлии, но. Вызова нет, куража и вседозволенности. Интриги. Женщина всё за неё отдаст. Отсутствие предсказуемости, рутины, а значит, и скуки. Обыденность – это порок, говорила она себе и не лгала: позорнее нет столба, чем нормальность. Принадлежность толпе опасна не общностью навязываемых обетов и привычек, но тем, что всякая масса есть новый самодостаточный организм. Следовательно, разрешалось быть целым – умным, глупым, плохим, хорошим – любым; или только частью – большой или малой, направляющей или ведомой… а важно ли в таком случае, какой.
Существование любых законов с лихвой оправдывает уже само их существование. Если что-то где-то наличествует, значит, оно кому-нибудь нужно. А там уж кто влез на вершину пищевой цепи и навязал остальным свой страх. Всякое ограничение человека как личности – вредно, группы людей – необходимо. Ангажированная история легко забыла, что первый социум был создан единственно с целью эксплуатировать, а позже, по мере нарастания аппетита, повелевать. Что есть вполне естественно и верно – уже лишь тем, что безальтернативно: где есть больше одного, непременно образуется вертикаль. Не пренебрегая окружающим в целом, она старалась избавить себя от дотошных частностей: общественного мнения, показной набожности, непривычной покладистости морали.
В результате очевидно отсутствовали близкие, кроме воплощённой мудрости Натахи, и родственники. Мать под старость вернулась в родной замухранск, а отец проявился лишь тем, что по достижении пенсионного возраста подал иск на алименты – к дочери, которую не помнил ни разу. У него, как поведала судебный пристав, таких было несколько, и каждый, на счастье родителя, перебрался и освоился в столице. Можно остервенело скупать недвижимость, дабы встретить старость уважаемым рантье, но не возбраняется обеспечить себя и более оригинальным, притом куда менее хлопотным способом.
Папаша, объективно, был не дурак. Полвека ничего не делать за исключением откупоривания тары, раздаривая паспорт на штампы, – после очередного развода документ терялся, и обладатель нового оказывался девственно чист. Нехитрая уловка, позволившая одному достойному гражданину паразитировать на недалёких ближних. Потому что отца она действительно уважала. За смекалку, цинизм и естественную, а не какую-нибудь там латентно-протестную, распущенность. Всё без исключения, к счастью, передалось и ей.
– Что плохого он сделал, – на этот счёт консенсуса с Натали достичь не удавалось. – Кто виноват, если все вокруг поголовно мечтают о ЗАГСе и таком вот простом надёжном бесхитростном мужичонке. Чтобы кран починил, бачок отрегулировал и мусор вынес. Правда, не работает да иногда выпивает, но ведь всё в меру, и рукоприкладства никакого. Оно же и грубости. Весельчак, и в койке, надо думать, не промах. И не скрывал он ни от кого, что к труду чувствует вполне закономерное отвращение, так ведь какая будущая жена не верит, что запросто переделает под хозяйственные нужды суженого. А он, не будь дурак, плевал на всю эту софистику, потягивая домашнюю настойку на мандариновых корках. Кстати, и приторговывал, случалось, ею, то бишь вполне приличный стабильный доход очагу приносил.
– Много ты наторгуешь с пол-литры, – не сдавалась подруга.
– Достаточно. Оборудование у него после развода реквизировали, так на кухне и стояло. Не промышленное производство, но хороший такой гешефт. Опять же – всё по науке. Стружки, чтобы впитывали вредные дубильные вещества, двойной перегон, или как такое называется, а уж вкусов имелось целое море. Думаешь, босота спившаяся к нам хаживала, куда – по большому празднику на стол его произведения ставили; не исключая, кстати, и участкового. Родитель умел наладить бизнес-процесс и сам, повторюсь, не злоупотреблял. Прямо с утра, но исключительно после завтрака, и начинал. До обеда поковыряется с сифонами, по дому что сделает, аккурат и протрезвится. После полудня дел уже никаких, разве покупатель зайдёт, и в девятнадцать ноль-ноль, как только милая супруга возвращалась, – сухой закон. В выходные, соответственно, не пил вообще.
– Откуда такие подробности?
– Маман однажды разоткровенничалась. Очень себя корила, а всех-то претензий к нему имелось, что не как у всех. Соседи, значит, косо смотрят, и коллеги втихую насмехаются. Ребёнку из утробы в эдакий содом вылезти страшно… Классика жанра. Он, бедняга, и до и после нас всего раз шесть, кажется, на эти же грабли наступал, пока не завязал совсем.
– С выпивкой?
– С бабами. Ремесло и увлечение остались. Повидала бы его, но скрывается, сыновья-алиментщики же тоже имеются, а у этих, как водится, интеллекта ноль, одна сплошная обида. Отец никогда не любил мегаполисов, строгая новое поколение исключительно по городам и весям, так все же до единого из неполных полуголодных семей повылезали в Москве. За такую бы генетику низкий поклон до земли, а не нож под сердцем прятать, но куда… Сын, воспитанный только матерью, – это раз и навсегда безмозглое избалованное чадо.
– Не спешила бы приговаривать.
– И не спешу. Может воспитать и улица, и жизнь, а то бы просто отчим или дядя из гаража по соседству.
– Дяди разные бывают.
– Да хоть растлитель, лишь бы от соски вовремя оторвал, иначе пропал человек. Нет у пацана врага страшнее, чем заботливая наседка-мамаша. Оттого и вырастают все как один малахольные, что сопли всегда есть кому вытереть. Терпеть не могу этих тварей, только ведь они теперь везде. Три розочки белые купит, в целлофанчик пообъёмнее завернёт и стоит у выхода из метро, дожидается. Минуту стоит, две, пятнадцать. Понятно, что за таким «букетом» никто на свидание не спешит, но так и ты уйди, не будь дерьмом же в самом деле. Стоит. Полчаса отсолдафонит, высидит. Из перехода чудо явится такое, аж зажмуриться хочется. Сколько же надо прожить без секса, чтобы на неё позариться… Дюжину жизней до старости как минимум. В чём подвох, знаешь?
– Уж провести.
– Статус мычит.
– Как?
– Аббревиатура «МЧ»: образно, но верно, к тому же доходчиво и созвучно. И вот только он замычал, тут игры всерьёз и начинаются. Чем уродливее красавица его, тем лучше. Видит, значит, внутренний мир, читает душу, а не только на формы аппетитные зарится. Верный – кто ж ещё такому даст, но поди докажи. Малопьющий: скопец – он во всём скопец, но под ручку с ней выглядит по-другому. Умеет слушать, не тиран: смотрим выше, да и куда её тиранить, наслаждение из разряда отвращения. Только по осени цыплёнок из одинокого сморчка превращается в сознательного, отягощённого бременем верности: а как нас возбуждает это бремя – вдумчивого, малость уже даже и привлекательного юношу. Эволюция в два прыжка: месяц на сайте знакомств и три свидания – в кофейне, городском парке и кинотеатре. Вместе с пассией идёт до кучи набор осчастливленных родственников – деваха-то, наконец, пристроена. Как минимум неисчерпаемая тема для задушевных разговоров в духе: «У моей милой папа сильно болеет, стараюсь поддержать как могу». А чаще и подспорье куда более практического свойства: на работу пристроить, от два-два-восемь откосить и далее по списку.
– Предположим, и что потом? – как всегда, не высидела лекцию Натаха.
– Всё. Знакомых и коллег у любой хоть трижды зачуханной девахи всегда хватает. В социальных сетях, на редких, но массовых сборищах вроде Нового года – а наш готов хоть бесконечно ждать. Подвернётся, склеится. Та дура ещё домой притащит пьяную смазливую подругу для полуночного исповедания в кухне на тему жестокого предательства. И милого «сваво» около себя, то бишь аккурат напротив безутешной страдалицы посадит. Не откажет же себе в удовольствии заслуженного унижения давешней победительницы. Да и та же первая отметит, какая её утешает милая пара. Рыба, когда наживку проглотила, долго ещё после барахтается, но спастись без воли случайности уже не может. Здесь то же. Наладив первый контакт, суженый узнаёт место работы или учёбы, случайно встретит, пригласит на всё тот же вопиюще безалкогольный кофе, натянув на лицо маску такого страдания, что рыдать хочется. Помнётся, конечно, как положено, сознается. Изменила, отдалась карьере, отказывается жить вместе, не строит планов, не видит себя его женой, сделала аборт, помешалась на компьютерных играх, унижает достоинство, не разделяет порывов, смеётся над мечтами, флиртует с друзьями, записалась в очередной комсомол, сменила веру или секту, прилюдно оскорбила мать, требует безоговорочного подчинения, мочится в постели, наконец. Еле воздуха хватило дотянуть предложение, а ты говоришь, что потом. Разом у красавицы жалость, тоска по справедливости, чувство причастности – обоих ведь оплевали. Да тут же припомнит снисходительно-покровительственный тон, с которым недавно чаем отпаивали, и как лишнего чересчур наговорила, и как корила себя за то поутру. Так кто из нас не соблазнится местью?
– Складно, не поспоришь. Только недолго ему на красотке той прыгать.
– Отчего же. Или у кого там поперёк? Ценность предмета или, тем более, мужчины при прочих равных не определяется разве количеством потраченных на выполнение задачи сил? Получается уравнение без неизвестных. Тем паче для таких девочек секс – необходимость. Всегда был и останется, разве до тех пор дивиденды оказывались пожирнее. Опять же у мужчины должны быть хорошая обувь, хорошая рубашка и немного индивидуальности. Всё, кроме последнего, состряпает ему сама, а, не вынимая из красивой бабы, пара оригинальных мыслей родится и в алгоритме вибратора.
– Бездушный ты человек, Малая.
– Человек – это условность. И души у него никакой нет.
– Смелое, мать, заявление.
– Не заявление, а факт. И у меня есть тому доказательство. Предъявить? – и в ответ на хитрую ухмылку, продолжила: – Раздеваться не придётся. Как-то довелось с одним янки в Мексике. Курорт, пять звёзд, всё как положено. Только спутник мой в возрасте уже – щедрый, но не сказать, чтобы очень активный. Признаюсь, нужна ему была скорее в качестве аккомпанемента к бутылке, ведь коли с тобой красивая да молодая, ты по умолчанию не алкоголик. Заливал бедняга до глубокой ночи и затем как убитый спал, вставая не раньше полудня. Остальное в лучшем случае просыпалось к вечеру, если не бывал пьян, а бывал почти ежедневно. Как честная продажная подруга, высиживала с ним до позднего срока, пока он ещё меня различал, а дальше перемещалась в спальню. Подъём, следовательно, довольно-таки ранний, позавтракаешь и можно загорать весь день голой, у бунгало имелась своя огороженная палисадником территория с небольшим бассейном, джакузи, парой лежаков и прочей интимной инфраструктурой.
Но поскольку всё ж таки джунгли, захаживали в гости местные – обезьяны. Прогнать нетрудно – вызови работника, и за два доллара чаевых он лично каждой твари горло перегрызет. Но это надо вставать, напяливать хотя бы полотенце, куда-то звонить с просьбой кончить в мою комнату, и так далее. Тем более что детеныши все безобидные и даже милые, опять же и развлечение хоть какое-то, покуда суженый дрыхнет беспробудно. Но – где детишки, там рано или поздно появится и родитель. Классический альфа-самец, ростом повыше остальных, добрых полметра, здоровый, наглый и тупой. Знакомый персонаж, да. Первая его попытка выхватить у меня пакет с банановыми чипсами окончилась полотенцем по морде. Зашипел, глаза сверкнули – но я и не таких ухажеров отваживала, макакой нас не испугаешь. Влепила ещё раз – и привет, ретировался, да за ним и вся стая. С животными ведь главное не чувствовать страх на деле, а не в образе, тогда и медведь не тронет.
Через два дня явился снова, но уже один. Походил вокруг на почтительном расстоянии, не увидел реакции и сел на соседний лежак. Остальные, вижу, с благоговением наблюдают сцену издалека. Ладно, думаю, пусть себе загорает, место ведь свободно, отчего разумному существу не побыть для разнообразия в гармонии с ойкуменой. Тут я допустила оплошность – ушла с веранды внутрь, чтобы заварить кружку их тамошнего горячего напитка: нечто вроде чая, но бодрит куда приятнее. Имелся для этих целей в гостиной здоровенный прибор на пять литров горячей воды. Оглянулась, приятель мой новый уже вслед морду в дверь просунул и нагло так, по-хозяйски, осматривается. В его типично гендерном мозгу уход другой особи закономерно классифицировался как отступление. Ну уж нет, сердяжный, делить со мной кровать тебе не по карману, никаких бананов не хватит. И, раз уж так всё к слову пришлось, решила объяснить сородичу, отчего не стоит конфликтовать со старшими товарищами – может, без когтей и внушительных зубов, но технически куда более подкованных. Открыла крышку и вылила на незваного гостя содержимое. Шустрая бестия, конечно, увернулась – разве малость совсем обварился, но драпанул со скоростью хорошей борзой собаки. Присоединившись к стае и отдышавшись, первым делом залез на самку и совершил несколько яростных фрикций – именно лишь для того, чтобы поддержать утерянную самооценку, заодно напомнив подчинённым, что, хотя и позорно ретировавшийся, тут он всё равно и навсегда главный. Через несколько секунд буквально слез, и отправились, надо полагать, всей компанией искать менее агрессивных туристов.
Всё здесь перечисленное – типичное донельзя поведение такого же обалдуя, только в обличье говорящего примата средних лет. Первый аккуратный заход, разведка боем, проверка на вшивость и немедленное восстановление пошатнувшегося авторитета. Модель поведения мужчины, чиновника, руководителя или главнокомандующего. Притом, что все указанные граждане, вроде как прошли двух- – а теперь принято говорить шестимиллионный путь эволюции. Оставшись на уровне внутривидового взаимодействия обезьян. Чей давний предок, обожравшись переспелых фруктов и движимый ленью, первейшей мотивацией человечества, взял по пьяному делу палку, чтобы достать плод – голову старшего. Включился страх – ранее природе неведомый, и пошло-поехало: эволюция.
По-твоему, возможно быть творением высшего разума с набором рефлексов животного? Речь не про инстинкты, хотя та же доказательная база, но именно про условные уже даже рефлексы. Страсть к самоорганизации в стаю, то есть толпу, безоговорочное – до слепой бездумной страсти безоговорочное – подчинение главарю, пока в состоянии удержать власть. Борьба за жизненное пространство – в обоих случаях неосознанная, с риском потерять уже имеющееся и по сути своей бессмысленная. Вожак ты или диктатор-президент, новые территории ничего принципиально в твоём существовании не изменят, вершина пищевой цепочки на локальном уровне достигнута. А с ней все прелести, радости и соблазны тоже. И, тем не менее, повсюду демонстрация силы, ожесточённая,повторюсь, с риском для власти и самой жизни, конкуренция. Или ты предполагаешь, что обезьяна, подобно господину Македонскому, озадачилась следом в истории? Наполеон воевал – чего ради? Европа на коленях, Англия трясётся от страха, империя процветает, искусство и наука на подъёме, население поголовно и самозабвенно влюблено в своего лидера. Живи себе спокойно хоть в Версале, балы давай и первых красоток мира лапай – феерия. А ведь попёрся же в Россию, которая, зараза, не вполне континентальную блокаду соблюдает. Лично тебе от этого что, Гран Крю в стакан не дольют или Жозефина какая ноги не раздвинет? Тщеславие – да весь мир у ног твоих, и враги же тебя первые боготворят и превозносят. Итого ни экономической целесообразности, ни стратегии, ни тактики, ничего – один бессознательный порыв примата к расширению ареола обитания. В природе ведь всё логично, в постоянных конфликтах выживает сильнейший вид, дающий лучшее потомство.
Поэтому, родная, сознанием играйся сколько влезет, но про душу свою бессмертную забудь.
– И откуда ты всего этого начиталась? – только и смогла ответить Натали.
– Всё оттуда же. Постоянная клиентура, когда не одним ценником живёшь и не на выхлоп только работаешь. Тоже, своего рода, чувство прекрасного.
– Послушай, а этот мексиканец… Штатник то есть, ты с ним отношения ещё поддерживаешь?
– Какие могут быть отношения с добровольным импотентом.
– Вот же шлюха, а. К нам он сюда приезжает, не в сети же вы познакомились.
– Бывает – когда тепло.
– Вот и славно, чем не учитель английского языка? Милый, добрый, почтительный и завсегда пьяный. Вечер с ним, а ночь на вахте, так за пару месяцев уже поднатаскаешься. А дальше анкета с «I speak English», и к пенсии, нашей, естественно, чисто филологом станешь.
– Всё ты меня, Натаха, на гнусь какую-то подбиваешь, бордель класса люкс покоя не даёт…
– Не даёт, милая, не даёт. Только он и не мужик же тоже, чтобы давать, он у меня мечта. Ты, вон, мечтаешь – кстати, а о чём ты мечтаешь?
– Ни о чём, – спокойно констатировала Малая.
– То есть как? О чём-то же, засыпая, грезишь. Принц какой или хотя бы мерседес… Ты не думай, смеяться и подтрунивать не стану, у меня же воспитание.
– А я вот как раз и думаю. Но мечтать, что поделаешь, не приходится. Всё же есть, как заказывали. Пытаешься, бывает, затянуть эту песню, только всё одно понимаешь: случись оно завтра – и что? Лучше станет тебе лично или вокруг красивее? Мир не переделать, да и ни к чему это, а остальное вполне устраивает. Будет больше, ярче – хорошо, не будет – может, и лучше.
– Счастливый ты человек, подруга. Или несчастный. Так сразу и не скажешь.
– Довольный. И довольно об этом.
– Да погоди, ведь интересно же. В кого ты такая сука. Дом, покой, семья, дети – ужели не брезжит вдалеке хотя бы, не мерещится?
–- Боже, или кто за этот вопрос отвечает, меня упаси от эдакой напасти. Девять месяцев блевать, растяжки, всё порвано, и после ещё лет двадцать ор слушать, таская его повсюду. Ах, посмотрите, какой великолепный карапуз… Да хрен ли в нём великолепного, детёныш как детёныш.
– Это ты сейчас так говоришь…
– Нет, это я всегда так говорить буду, – огрызнулась Малая. – И не надо кормить баснями про материнский инстинкт да прочую слащавую белиберду. Терпеть не могу этот покровительственный тон молодых родителей, особенно мамаш. Ах, такое счастье… Дура, когда тебя последний раз благоверный отец семейства-то нагнул, и не вспомнишь. Или он целибат держит из уважения к единственному и неповторимому – чреву. Противно, та же секта, что и вегетарианцы. Жрёшь свою траву и жри, пока не затошнит, но не лезь к другим с лекциями о здоровом питании – или мало на свете без тебя остолопов.
– Чего к диете-то привязалась, – теперь уже Натали хотелось переменить тему. Вера в продолжение рода была тем немногим, что осталось у неё нетронутым, и она разумно опасалась хлёстких замечаний отработавшей, по-видимому, изрядное число эрудитов коллеги.
– Бред потому что, – ловкий маневр удался, – человек развивался целый Кайнозой, у него выработался совершенно определённый гормональный фон, и вдруг один какой-то умник заразил людей напастью, похуже вируса гепатита. Тычут в рожу своей Индией, так ведь там жрать банально нечего испокон веков, при таком-то населении. Или кто вспомнит хоть одного махараджа, пробавлявшегося исключительно паровым рисом? Нет таких. Простейший же приём, вроде нашего великого поста: раз в брюхе всё одно по весне сквозняк, хотя бы на душе будет спокойно и хорошо от богоугодного дела. Никто же не спорит, хорошо и нужно – но в своё время и обстоятельства, зачем без толку людей голодом морить-то.
– Всё тебе не так.
– Мне – всё так. Лишь бы вокруг никто не советовал, как так и как лучше.
– Как да как… Впору и обосраться, глубокоуважаемый проповедник, юмор – что выпад рапирой. Его следует наносить безошибочно, но дозволяется, коли обстоятельства благоприятствуют, не побрезговав, вломить противнику в висок эфесом. Бесспорно, не слишком изящно. Зато живой.
Смеющаяся искренно женщина прекрасна, но при наличии однополого аккомпанемента ласкающие слух чуть только не соловьиные трели быстро перейдут в гогот да ржач, которому позавидует и дородный мерин. Зато хорошо.
– Посмеялись и хватит, – резюмировала Натали. – Снова о деле: есть кто на примете из англоговорящих наших, да лёгких на подъём?
– Один есть точно. Если на звонок ответит, считай, удалось – ни черта целыми днями не делает.
– Звучит достойно. Вперёд, подруга. Да позови его в кабак сначала, а то с твоими данными никакого учения не получится.

Арик, как звали его раньше, осознанно успешно забыл, посмотрел на часы без стрелок, задумался, что-то, видимо, просчитывая в уме, затем очнулся и произнёс:
– Хочешь стать богом, просто сойди с ума, вот и весь путь. Только там неинтересно, – рассказчик заметно дёрнулся лицом. – Скучная она, эта властность, обыденная. Всё по умолчанию, знаешь, – он схватил себя за мочку уха и трижды резко потянул вниз со словами: «Влезла, падла, запятая». – Когда всё хорошо и ты всему голова, последней и думать незачем. Вмиг превращаешься в дегенерата. Оттого все боги так хорошо начинают, а затем быстро скатываются до скабрезных поповских нашёптываний у алтаря. Мотивации нет, ты же уже – бог. Навечно и безвозмездно. А вообще всё это, – он обвёл взглядом помещение, – довольно тривиальное пространственное уравнение. Вселенная существует в восприятии муравья, живущего в той же Вселенной. Бесконечная самовоспроизводящаяся структура. Парадокс. Теоретически не опровергнуть, но и практически не доказать. Иными словами, – несколько сбавил тон, – платить я тебе больше не буду.
– Звучит как признание в любви.
– Оно и есть. Но ты дослушай. Независимо от границ восприятия, которые могут пролегать в зоне десятиминутной езды от центра родного посёлка, пространство, со всем его наполнением, иначе говоря, исчерпывающая, тотальная информация о нём, должно быть в состоянии уместиться во всяком сознании. В противном случае произойдёт неизбежный коллапс и системный сбой. Коли материя есть, но даже понятие о ней не умещается в отдельно взятой башке, иными словами, для кого-то не существует, значит, существование его не абсолютно. То есть сознание и материя должны быть едины и органичны, без возможности наличия по отдельности. Что в числе прочего объясняет и логику смерти, – он был добровольный неизлечимый шизофреник, её «приятель-метафизист».
– Вроде как онанист, только почётнее и с претензией, – традиционно грубо, но вместе с тем доходчиво изящно объяснил Арик происхождение очередного термина. – В претензии вся суть. Что ты там, кто ты, зачем и почему – препирательство для кретинов, спешащих сделаться одной из переменных искомого уравнения. Ценность имеет только неизвестность. Вакуум, неподвластный в том числе и богу, – уж поверь на слово. Настоящее, что существует лишь в будущем. И я, следовательно, говорю, что нет у меня с собой мелочи, – его монологи часто рождались и столь же бесследно терялись в хитросплетениях возбуждённого сознания. – Она мне в ответ, что у неё тоже. В принципе, ситуация для кода фатальная. Именно поэтому выход всякий раз следует находить, причём не самостоятельно, но исключительно продавливая обратную сторону. Раз только поддался, и всё – уложился в алгоритм. Обратного пути оттуда, надо понимать, не имеется.
Личность та ещё. Тот случай, когда никогда не знаешь, хорошо всё будет или плохо. Но скучно не будет точно. В порыве бреда, если подобное возможно у кого-то уже пребывающего в бреду, мог резко, иногда на половине предложения или фразы перейти на английский, что окончательно убедило её в полезности данного субъекта. Деньги, к слову, у него всегда были, обновляясь на карточном счету подобно бессмертным персам Дария, но секса не было никогда. То есть физиология наличествовала, а всё остальное нет.
– Понимаешь, – объяснял он ей. – С едой и этим делом у меня беда. Вкусно-то есть приятно, соответственно, но лень. Жевать; что-то, тем паче, куда-то двигать. Оно мне к чему вообще? С первым, положим, совсем не поспоришь, и в сутки-двое раз необходимо заправиться, чтобы зубы от цинги не повыпадали – ты не представляешь себе, что такое протезирование… Помнится, две жизни угрохал на одну только коронку. А отсутствие второго какие дает последствия? Гормоны да лёгкая, заманчиво будоражащая кровь агрессия. Так ведь же радость, и ведь куда большая, нежели пятнадцатиминутная физзарядка.
Может, служил у кого аналитиком на полном пансионе – богатые все почти любят злых шутов. Или жилплощадь хорошую в наследство получил – впрочем, вряд ли, от родителей-то алкоголиков, но непосредственно к трудовой деятельности Арик приучен не был. Совершенно то есть, вплоть до необходимости осуществлять некие простейшие телодвижения бытового характера. Как такие люди уживаются вместе с социумом, загадка для них самих, но сожительство неизбежно.
– Отсутствие окружающего обессмысливает отрицание. Да и немецкий автопром – штука тоже хорошая. В общем, всё одно к одному, – он редко баловал собеседников откровенностью, но уж если в чём признавался, то не иначе как в масштабах, что король-то голый. – Одиночество и мыслимо только в толпе – как фактор желанного принуждения. Ничего общего с осознанным выбором немногих патологически здоровых больных. Всякому нужна чужая жизнь, на страницах которой он себя пропишет – хотя бы в качестве жалкого эпизода. Иначе откуда эта бездумная страсть к деторождению – всего-навсего пачка листов чистой бумаги в переплёте, готовая история и автор в виде родителя. Со временем чадо станет развиваться само, но первые главы произведения останутся пожизненной – а то и посмертной – собственностью правообладателя. Видоизменённые, из поколения в поколение всё более, бесконечно извращённые, но всё же черты, отголоски, альцгеймерова память об истлевших предках… Но всё же что-то останется. В вечности. В надежде на вечность, – и, перегнувшись через стол, он подлил ей в бокал ещё красного сухого, не забыв, конечно же, и себя.
Притом сам пил какую-то древесной вони гадость под обманчиво заигрывающим названием чай. Происхождение сего благородного напитка станет, пожалуй, основным препятствием на аттестации в рай, а следовательно, и умысел создателя был очевиден. Состав нектара являл собой полностраничный перечень импортной пахучей дряни, доставлявшийся, по словам счастливого обладателя, рабочими из Пхеньяна. Где знакомые не понаслышке с голодом местные быстро освоили всю подножную флору, не исключая кореньев и грибковых, в результате соорудив рецепт зелья, обеспечивавшего любую степень работоспособности на диете из одной только брюквы. Арик усложнил состав, добавив вымученному невзгодами знанию порождённую юмором мертвецкой смекалку отечественного врача и туда же отдающую фатализмом эскулапову смелость. Итоговый пунш сохранял ему бодрость духа ровно четверо суток, после чего усталый организм, наконец, засыпал на долгие четырнадцать часов – без изнурительных упражнений едва ли способный задремать и на сорок минут.
Основной же секрет пойла, незаметный окружающим, заключался в способности отключать мозг на период монотонных, сугубо физических рефлекторных операций вроде чистки зубов, душа и, конечно же, еды. Развивая навык постепенно, со временем он дошёл и до прогулок, поездок на метро вкупе с элементарным диалогом у кассы и даже непродолжительными препирательствами с охранителями всяческого порядка. Его сознание находилось при нём, но за все вышеуказанные действия отвечала лишь моторика, включая таковую лицевых мышц, когда требовалось поддержать элементарный разговор. Суть которого в том, чтобы не приходилось ничего сочинять, ведь большинство житейских ситуаций легко укладывается в направляющие из нескольких фраз, как, например, диалог с патрулём:
– Добрый день, что-то случилось? – в ответ на дежурное приветствие и руку у козырька. И, независимо от ответа, далее: – Прошу, мой паспорт – гражданина этой страны.
Всегда уместен, даже если и не просили. Если не просили – особенно, такая предупредительность как бальзам на раны истерзанному паранойей уважения механизму карательной машины. Проходит ещё секунд двадцать, сопровождаемых иногда вопросами «Куда следуем» и прочее.
– Если что-то не так, давайте, пожалуйста, пройдём в отделение, вызовем понятых и пройдём все необходимые формальности, – третья и заключительная универсальная фраза, демонстрирующая похвальную готовность следовать авторитету мундира, но, в то же время, не допускающая его на оставшиеся пока законными семьдесят два килограмма личности. Тут же предложение идти, а не ехать – то есть совершить во имя беспочвенного, как уже и без того выяснилось, подозрения набор трудозатратных движений. Подчеркнув тем важность и осознанную необходимость бессмысленных действий. Иными словами, то, чего и добивается от своих граждан всякая порядочная власть, подсознательно реагируя на такие сигналы благожелательно. Поверх чего накладывается неумолимая арифметика потраченного времени в противовес отсутствию элементарного КПД от столь вопиюще порядочного товарища. А то, глядишь, и какого-нибудь юриста-патриота со знакомствами. Не бог весть какими, но простому сержанту в анархии правоохранительной системы только ленивый карьеры, при желании, не испортит.
– Благодарю, – в ответ на возвращающееся удостоверение личности, – до свидания, – непосредственно в процессе такого общения Арик мог без помех размышлять о чём-то ином, декламировать стихи или пребывать в кратковременном полудрёме. От государства в ответ ему полагалось стопроцентное доверие до лицензии на РПК включительно. Единственно жизнеспособный симбиоз нормальности и сумасшествия. Где стороны лишены очевидной предрасположенности, оставаясь лишь занявшими свою нишу участниками процесса.
– Сигарета во рту – осмысленность жизни. Не так уж и мало, – курил он всегда с упоением, втягивая дым насколько хватало лёгких, задерживая на пару секунд и затем громко выдыхая, – каждая затяжка есть совершенно определённый – куда точнее, чем все стрелки мира, – жизненный цикл. Та же медитация, даже техника дыхания соблюдается, но с добавлением прекраснейшего из наполнителей. Как же хорошо, непосвящённому трудно и представить. Я не про курильщиков, конечно, а про тех, кто умеет. Если мужчина курит на ходу, будь уверена, что перед тобой неисправимый середняк. Женщины такие вообще безвкусные, лучше и не проверять.
– Предположим, но отчего тогда куришь эту дрянь?
– Папиросы, – на этом мысль и закончилась.
– Забытая эстетика? – изучив повадки, она научилась поддерживать и разговор.
– Хвалю, подруга, растёшь. Не совсем. Ничего больше нет. Остался только Рим и вкус Житана. Всё остальное ушло. К тому же, попади мы на приём к английской королеве, тебя за эдакое убожество во рту погонят взашей, а меня уж точно напоят чаем.
– Ты разве пьёшь что-то без запаха помоев?
– Никак нет, следовательно, мешочек с заваркой всегда при мне. Герметичный, – поспешил он успокоить. – Следовательно, и не воняю. Посмотри в окно, не зря же мы сидим на веранде. Вот на этого, с беляшом наперевес. Гордый совладелец магазина канцтоваров для компьютеров.
– Чем этот-то плох?
– Ничем. Но неужели ты готова поверить, что он настоящий. People with once and forever faces.
– Арик, милый, я слишком много кого исключительно реально внутри себя ощущала, чтобы не поверить.
– Какой кошмар, нет, в самом деле, существа глупее женщины. Как жаль, что мужчины и вовсе беспробудно поверхностны. Никто не хочет смотреть глубже, видеть, различать. Суть вещей хотя бы, уж не говорю про нечто посерьёзнее.
– На тебя, следовательно, вся надежда.
– Не передразнивай. И лучше приведи в следующий раз с собой подругу.
– Зачем?
– Вы будете общаться, а я в вашем обществе пить.
– Но ты не пьёшь.
– Мой бог, когда же это кончится. А вот возьму и начну. Вдруг я всю сознательную жизнь грезил напиться в компании двух молодых прекрасных дам… И заблевать всё это веселье к матери, – добавил он, подумав.
– Чёртовой? – улыбнулась в ней против воли оскорблённая собеседница.
– У меня такая мать, что никаких чертей не надо. Ладно, что нового?
– Да много всего, пополнение у нас в артели, ещё одна…
– Вот и хорошо, – закончил Арик экскурс в будни полусвета.
– Замечательно, – не страдая комплексами, она не привыкла и обижаться. – Так как насчёт проникновения, – он испуганно поднял брови, – в суть вещей?
– Беда, – вздохнул он тяжело, – найти бы кого сведущего, страсть как неохота самому лезть. Рад, что не спрашиваешь. Правильно, туда нырнул и там остался, вот и вся история. Знаешь, иногда хочется с катушек поехать, но мы ведь и так живём в дурдоме, к чему усугублять.
– Или приукрашивать.
– Недурно, – развеселился кавалер. – Не подлить ли вам ещё, милая леди. Вино порой оказывает спасительное действие… – закончив многоточием, он едва удержался на границе оскорбления, так что получилось весьма эффектно. – А как ты хотела. Обязательно, обязательно нужен контраст. Особенно когда говоришь комплимент. Комплимент ведь, по сути, и есть завуалированное оскорбление. Лесть качествам, которые столь не очевидны, что требуют столь яркого освещения. Но в редких проблесках света становится только темнее. К вящей радости вашего покорного слуги, юмор способен нивелировать любую степень порочности, следовательно, и капля сарказма, растворённая в баррели отменной слащавости, придаёт искомому напитку требуемую утончённость. Ведь решительнее всего унижает женщину бестактность.
– Все стоят у забора и видят один и тот же забор. Так, помнится, ты в прошлый раз выразился, эстет хренов. И что же делать, отвернуться, наверх посмотреть?
– Не знаю, я просто глаза закрыл. С чего вдруг вопрос?
– Не знаю, как ты любишь говорить. Всё хорошо, местами феерично, как надо и как задумывалось. Есть подозрение, что лучше уже не будет.
– Тогда пусть лучше будет хуже. Чем никак. Когда-то и она была молода. Змеевидной татуировкой падая по телу вниз. Лет через двадцать о себе так скажешь, именно в третьем лице. Раньше понимание всё одно не придёт, следовательно, не забивай голову.
– Сколько тебе лет?
– Сорок. Но я давно уже умер.
– Сколько тебе на самом деле лет?
– Не знаю. Не помню. Достаточно. Жизнь длиной в потухшую сигарету. Не так уж и мало.
– Чем же ты столько лет занимался?
– Поиском истины.
– Нашёл…
– Если в чём-то нет красоты, то какая в этом может быть истина.
– Грустно?
– Выкладывай, – резко прервал он монотонный диалог. – Для чего ко мне сегодня привязалась?
– За мной ухаживает…
– Кто, маньяк? Послушай, я не хотел бы никого убивать, но заказать, если дело серьёзное, могу. Только сразу договоримся: без сантиментов, фальшивости искренних переживаний и…
– Восклицательный знак.
– Достойно, - Арик оживился стремительно, будто проснулся. – И давно?
– Нет. Я решила вести иногда от скуки дневник, и тот стал со мной говорить. Сам понимаешь, кому кроме тебя о таком расскажешь.
– Вполне себе фаллический символ, – задумался врач. – Чего хочет, войти в тебя орфографически?
– Ничего. Говорит только. Вроде тебя, как бы собеседника ему не хватает, точнее, слушателя. Я бы и подумала, что… как бы выразиться, фантазия тобой навеяна, но ничего к тебе не чувствую совершенно. Без обид, пока нет…
– Скорее наоборот, – теперь уже перебивал он. – Не вникая в детали сейчас, поверь. Определение всегда тривиально. Здесь не исключение. Итак: он говорит о чём-нибудь, чего ты не знаешь?
– То есть?
– То есть он образ нахватавшейся вершков смазливой шлюхи или он образован, галантен, осведомлён?
– Речь грамотная, правильная. Не скажу, чтобы изысканная, но…
– Прочла что из моего списка?
– Всё почти.
– Ясно, про речь забыли. Факты какие-нибудь, даты, события?
– Нет, всё в общих чертах, повторюсь, словоблудство в твоём духе, но я могу в следующий раз записать.
– Не вздумай. Говори, постарайся спросить о чём-нибудь – но аккуратно и не настаивая. Предварительный анамнез следующий. Всё окажется или плохо – но не фатально, с этим можно работать, или чрезвычайно плохо. В последнем случае это… – он поднял на неё глаза – непривычно мутные зрачки без содержимого; мысль горела в них, – это очень хорошо.
– Поняла в общих чертах, не расскажешь подробнее – отчего?..
– Нет. Собирайся и уходи. Книги новые доставлю с курьером.
– Благодарю за заботу, действительно приятно. Адрес мой…
– Пришлёшь. До встречи, по первым результатам звони.
– Кофе только принесли, – Арик молча вылил чашку в бокал с вином, – что ж, в таком случае – до свидания и спасибо за помощь.
– Не за что, – отчётливо, по слогам сказал он уже себе. Пелена вернулась, взгляд потух – привычное равновесие установилось.
Убедившись, что подруга действительно ушла, о чём заботливо доложил администратор, он выпил залпом собственного приготовления коктейль и тут же заказал абсент. Сам по себе алкоголь привлекал его мало, но, если наступал вдруг редкий момент подъёма или нового переживания, равно как требовалось о чем-то подумать – именно не трезво, как можно сильнее оторвавшись от рутины ненавистной действительности, тот становился обязательным атрибутом. В тех редких случаях меры Арик никакой не знал, ибо критерием являлось достижение определённого состояния или просветления, но никак не способность удержаться на ногах. Однако и в состоянии пьяного беспамятства, пытаясь оставаться вежливым, он будто провоцировал окружающих, включая, что особенно важно, персонал ресторана, оказывать ему всяческую помощь в достижении тактической цели – вроде туалета, нового знакомства или места для курения. До дома же всегда доходил пешком и без приключений – тренировки передвижения на рефлексах не прошли даром. На фоне типичного, чересчур выпившего посетителя смотрелся эдаким отечественным джентльменом, не теряющим осанки хорошего воспитания и в полной несознанке.
Официант понимающе кивнул, по пути в бар сообщив администратору о начале заплыва, как называл подобное сам автор. Всё тут же сделалось мягким – знакомое свойство любой интоксикации, податливым и самую крайность обворожительным. Впрочем, столь же быстро экспозиция научена была и меняться, стоило оказаться на веранде пошлой шумной компании или парочке характерных предпринимателей с юга, коротающих время за разговорами о делах, никогда делами не заканчивающихся. Сегодня, как по заказу, а вероятно, лишь вследствие буднего дня, публика или скромно пила кофе в противоположном конце, или спускалась в подвал караоке – жерла пьяного вулкана, откуда никто и никогда не возвращался трезвым. Антураж вполне подходящий, чтобы спокойно одиноко подумать. Поскольку вследствие отсутствия тяги к воображению Арик ходил всегда в одни и те же заведения, его привычный распорядок был там хорошо известен, следовательно, опасаться нарушения лейтмотива назойливостью официантов не приходилось. Они вообще относились к нему со странной в иных ситуациях теплотой. Наличие постоянного гостя, достаточно вежливого, чтобы не ругаться матом и не вести себя как скот на основании только лишь баланса дебетовой карты, сделалось, по-видимому, исключительной редкостью, превратив его в желанный атрибут, деталь обстановки или мебели, вроде красивого стула немассового производства. Наличие человека порядочного – как, возможно, ошибочно полагали сотрудники, – придавало обыденному процессу смысл. Поскольку трудиться приходилось не только с целью потешить чьё-то раздухарившееся тщеславие, помочь эффектно и недорого выгулять девушку или банально нажраться – иных мотивов столичные рестораны не ведают, но и дабы оказать услугу, местами даже услужить, «человеку с большой буквы Ы», как величал себя в припадке непосредственности Арик.
Мысль на этот раз не заставила себя ждать, благо и без дополнительного стимула плескалась на поверхности. Чем-то напоминая рыбалку, опыта которой он, понятное дело, не имел, разве что с иным алгоритмом ловли: испарить или выкачать всю воду, дабы затем спокойно и без рывков подобрать на дне искомого марлина. Путь не сказать, чтобы наиболее простой, но тем и привлекательный; ко всему прочему – не быстрый. Подобный трофей нельзя травмировать, выуживая, тем паче – подсекать и так далее. Следовало подойти к проблеме со всей заслуженной основательностью и спокойно удалить лишнее – H2O отступала по мере поступления H2N5OH, что соответствовало, в том числе, сугубо химическому воздействию алкоголя на организм. Именно поэтому следовало напиваться бокалами, стопками или роксами, не привлекая к действию непосредственно бутылку, остававшуюся в баре. Иначе существовал риск принять дно стеклотары за искомое дно раньше времени или, наоборот, досрочно опустошить сосуд, упустив момент нужного восприятия. Он верил в алкоголь, как индейцы верят в мескалин, с той лишь разницей, что объективно признавал за первым отсутствие всякой результативности, кроме нарушения моторики. То есть не верил вовсе, но именно это и создавало нерушимую логику действия. Опять же напиться по поводу всегда приятно.
За окном шумела неугасающая жизнь, чего-то хотела, к чему-то стремилась и чему-то изредка радовалась. В остальное время население с семью нулями переживало острую фазу кризиса под названием рутина, ибо всё вокруг конечно, а минут, часов и дней несоизмеримо предостаточно. Слева послышалось какое-то движение – то подчёркнуто жизнерадостный мастер трубки принёс очередное произведение табачного искусства. Арик не любил кальян, но любил процесс, движение, которое сообщал очевидно неживой предмет окружающим людям, а кто поручится, что и не душам. Один творил и созидал, другой вдыхал и разрушал, создавая вполне ощутимую растянутую в происходящем связь – не лишняя деталь во всяком поиске.
Улов свой он положил на стол, освободив для визуальной пустоты требуемое пространство. С виду ожидаемо тривиальный, тёзка жителя морских глубин – разве что из подсознания, не спешил демонстрировать ему своё естество. Оно и понятно, кому охота ложиться под нож хирурга, который по образованию – терапевт. Но мысль рождённая мертва. По крайней мере, здесь, а много ли проку вздыхать о покойнике. Прежде чем приступить к эксгумации, он всегда подолгу любовался. Вспоминая обстоятельства или, как сейчас, возможно, и саму причину, её породившую. Вроде просмотра школьного альбома, за которым занятием не грех прослезиться и состоявшемуся мужчине. Улыбался, поглаживая скатерть и заставляя нервничать безвкусную пару напротив. Бывает, последним решительным усилием попыталась исчезнуть пойманная, такие вот голубки выпукло неравноценны, вроде цветущей молодостью надежды в объятиях истлевшей зрелости. Случается, привлекательны оба – впрочем, куда реже. Иногда – ни разу, правда, за рамками воображения, можно наблюдать симфонию равных, обильно растрачивающих друг на друга привлекательность и ум, коими щедро одарила их мифическая суть вещей. Но сегодня наличествовало два фатально блёклых персонажа без надежды даже на реинкарнацию – таких и в растения не возьмут, нервно просматривавших меню да изображавших попутно пресыщенность.
Откуда берётся в людях желание почувствовать себя нищими, Арик понять не мог. Ведь в дорогом не по карману кабаке, особенно если речь при этом идёт о среднего пошива ресторации, трудно почувствовать себя действительно комфортно. Визит становится чередой компромиссов с настроением, стремительно превращающимся в калькулятор, отчаявшийся насчитать достойный КПД широкого жеста. Вода без газа, пол-литра дешёвого пива, суп и салат. То же и для дамы. Разве за вычетом алкоголя – в беззвучном вздохе облегчения чуть приподнимается спина кавалера, уже рассчитавшего промежуточный итог приобщения к миру роскоши и богатства. Десерты его не манят. Его вообще ничего не манит, особенно далёкая от юношеских грёз баба напротив, но претенциозность жизни обязывает. Иначе добрые приятели на том конце сети решат, что она у него скучна, безынтересна, и вообще он лишён оригинальности. «А оригинальность в мире посредственности, – вступает он в спор с неумолимыми цифрами, – это актив. Даже если выдуманный. Потому как выдумать оригинальность – это ведь тоже своего рода оригинальность», – хитрый стратег уже почти смирился с неизбежностью трат, но тут эта сволочь попросила винную карту.
«Винную карту, – едва возведённое здание причинно-следственного благополучия получает жестокую трещину в основании фундамента, и без того заложенного на нестабильном грунте. – Куда тебе ещё вина, дура, – улыбка на лице становится чуть неуверенной, но общий фон приятности удаётся сохранить. – Придётся терпеть, – врубается танковой свиньёй довод разума. – Иначе бессмысленным окажется всё то, что уже заказали, – шаткое равновесие снова достигнуто. – Но вино… – и снова утеряно. – Ещё и, не дай бог, целая бутылка. Зачем же сразу столько, если на втором свидании мне отдаться не собралась… И всё равно дорого, – призрак надежды отступает под давлением неумолимости обстоятельств. – Нет, вы поглядите. Тоже мне – дама, будто не на остановке троллейбусной с тобой познакомились. Ещё про Париж мне в шестой раз начни рассказывать, куда тебя со школьной группой возили. Ах, Монмартр. Ох, Монпелье. А в профайле ни единой фотографии. Заграница-то выдуманная, а платить мне придётся по-настоящему».
– Будьте любезны, что можете порекомендовать из французского?
«Точно, – приходится уткнуться в телефон, чтобы не выдать раздражения. – Курва старая, тридцатник уже, поди, а туда же. Время собирать камни и мужиками молодыми… Хорошо выглядящими в свои тридцать шесть… С небольшим. Пузом, – проклятая самооценка вновь даёт сбой, и как не вовремя. – Счёт на двоих поделить? Глупо, эта баклажка и половиной выйдет дороже всего остального, да все труды впустую. Чёрт меня дёрнул назваться успешным менеджером. За вычетом арендной платы и кредита за мобильный, аккурат половину месячного успеха тут и оставлю. Мама права, надо в церкви или библиотеке знакомиться. Они там скромнее и всегда под святошу удобно закосить, что по кабакам не шляется. Сие есть блажь заморская, антихристова лжа, как Ленин сказал. На такое уже ничего не ответить, тут или кино многозначительное дома пару раз да в койку, или до свидания. Как ни крути, а мимо кассы, подруга».
– Из белого же могу посоветовать, – продолжал где-то на фоне официант.
«Из белого он может посоветовать, – злился всё больше кавалер, силясь придать лицу согласный с обстоятельствами налёт поиздержавшейся галантности. – Много ты понимаешь. Бумажку дали затёртую с текстом: на, учи. Сверху-то советовать, не твоя же деньга. Интересно, сколько он получает? О чём бишь я, к чему это вообще. Чаевые ему не оставлю ни за что, а придётся. Обложили, гады. Простого русского трудягу легко обложить, ну да ничего, мы вам припомним сорок первый. Ровно сочтёмся, ни копеечки не упустим и процент не забудем. Хороший процент, смачный. Я тебе, тварь, ещё «зайдём в кафе» это припомню. Думаешь, обкрутила, так ничего, долг платежом красен, а я подожду. Тот, кто ждёт, всегда найдёт. Антоха прав, их мало бьют сейчас, отсюда и оборзели. Как он свою тогда приложил, любо-дорого глядеть. Ребром ладони так, у самой двери, на выдохе по печени – хлоп. Та аж осела, он её под ручки и в коридор. Все чинно-благородно, но то же и при гостях: глаза-то опустили, да правду-матку скушали. Он бы ей и зубы после выбил, только пасть новая стоит как целый автомобиль – ведь и пьяный вдрызг, а соображает, в такую лажу, как я сейчас, точно бы не попал».
– Выпьешь со мной бокал?
– Конечно, милая, – тут же испуганно, будто пойманный на окончании преступной мысли, ретиво ответствовал испытуемый на финансовую состоятельность.
«Заделать бы тебе ребёнка, чисто к ноге привязать, только совсем же страшная станет. Ладно, сгорела хата, гори сарай; может, зад когда позволит, не молодая уже…» И, расплывшись в плотоядно искренней улыбке, он громогласно, но слегка преждевременно изрёк тост за «Столь без сомнения и неожиданно приятное знакомство».
А рыба в тот вечер ушла.

Улыбчивая молодая красавица Анна без единой морщинистой мысли в голове ступала по вездесущей теперь в городе мостовой легко и непринуждённо, будто едва заметно парила. Она всегда оставляла себе имя и образ последнего мужчины, пока не являлся на авансцену новый – если повезет, во множественном числе. Поразмыслить над удивительно практическими выводами Арика, безусловно, стоило, но отчего-то хотелось побыть ещё немного бесхитростной простушкой. Примеряя один за другим характеры и надеясь отыскать среди бесчисленных масок свой, не устанешь радоваться поразительной многогранности окружающего. С одного взгляда и под одним углом мир по большей части одинаков, ощутить его наполненность и полновесность возможно лишь через несколько, а лучше и вовсе бесконечное число восприятий. Не в силах ещё сформулировать идею, она тем честнее отдавалась ей, не изгаженной уродливой формой слов.
Желание, очищенное от шелухи социальных комплексов и конъюнктуры морали, превращало её в античную богиню, яркую непосредственность, очаровательно страстную натуру. Наконец – оно дарило ей свободу. Настоящую, не обрисованную границами на политической карте и не истыканную флажками покорения на глобусе. Прежде всего, свободу думать. Оставив на берегу чужой теперь земли громоздкий, но притом совершенно никчёмный багаж, пересекала жизнь легко, не чувствуя притяжения. На свет её слетались жаждущие приобщиться к знанию или просто красивому телу – последнее, к слову, доставляло ей куда большее удовольствие, нежели оргия с примесью душеспасительных бесед, любили её не всегда долго, но, спасибо профессии, неизменно искренне. Замешанная на вознаграждении связь лишена фальши, она проста и бесхитростна, как и надлежит быть чувству. Любовь – это когда он делает с ней всё что хочет, и сама суть её отзываются ему. Всё остальное – только сублимация. Ни дня, ни часа, ни секунды они ей не врали. Если желание уходило, вслед за ним уходили и они. Возвращаясь исключительно с ним же.
Парадоксально и гнусно, но зацикленное на регламентировании общество вытравило чистоту и непредвзятость отовсюду, превратив всякую единицу в носителя внушительного списка запретов, не имеющего и, что куда важнее, не желающего иметь представления об их источнике, закономерности, оправданности и последствиях. Человек больше не мыслит, но транслирует, передавая далее по цепочке полученную информацию. Что даёт первоисточнику возможность сначала искажать, затем превращать, а после уже создавать – всё, что потребуется. Вертикаль не только власти, но и мысли. Добровольное превращение индивидуума в кластер и программный код. Горячо желанное превращение, вряд ли, к слову, имеющее какую-либо центральную направляющую длань, разве кучку оседлавших стихийный процесс бенефициаров. Чья основная задача не столько править – процесс не требует больше усилий, сколько спасти остатки собственной личности от вируса распада. Абсолютная информация, терабайты личного мнения сжались до единственной формулы видения: хочу быть рабом, при условии, что все вокруг тоже рабы. Возможно, более успешные, богатые и красивые. И тем не менее. Которые также боятся и трепещут. Замечают и рапортуют. Братья и сёстры.
«Они хотят быть хозяевами, понимаешь, – однажды всё-таки напившись, исповедовался ей вернувшийся из очередной командировки Натахин фаворит. – И они правы. Зачем быть стадом всем, если довольно и девяти десятых. Пусть живёт сильный, полнокровный, решительный, а остальные, выживая, на него работают. До тех пор, пока Акела не промахнётся. Тогда кровь обновится – ясное дело, не без крови, ну так ведь естественный благословенный природой ход вещей. Никакая железная рука не согнёт народ, который не хочет согнуться. Вот только он же хочет… Так пусть лучше военная демократия с переворотами, резнёй и чем угодно, что выбросит на поверхность достойного – быть выброшенным на эту самую поверхность в это самое время. Нежели пожизненная стабильность диктатуры, обеспеченная тотальным колпаком с действенным аппаратом насилия. Невосприимчивая под ядерным зонтиком к внешним раздражителям.
За что их бомбят, знаешь? Под знаменем пророка они хотят вычистить под корень информационную эру. Там ведь всё запрещено – даже книги. Они режут чужакам глотки, да – потому что там их земля. И никакую импортную свободную прессу там не хотят, о чём орут без устали на каждом углу, но их не слышат. Откуда, по-твоему, столь поразительное единство всех и вся государственных мужей, когда речь заходит о них? Как жаль, что дело уже проиграно, иначе непременно поучаствовал бы. Но теперь загонят дронами в горы, превратив в пещерных людей. Сотрут в порошок континент, оставив будущую житницу под паром полураспада. Жаль».
Красота существует ради красоты. У неё нет обязательств, предпосылок, аргументов и доказательств. Она ощущала такое нутром и выражала доступным естественным образом. Когда лучше всего умеешь любить – нужно любить. Ей одинаково далеки были протесты старого вояки и запросы шизофреника-эрудита, но что-то внутри безошибочно отделяло своих от чужих. Принадлежность трудовому лагерю легко прочитывалась буквально с лица, то же и циничный снобизм охранников-старост из народа, обеспечивавших нижнюю, важнейшую ступень субординации. Всего более мечтали они о праве стрелять в своих, а лучше и вовсе без предлога, но желанной команды свыше никак не являлось. Далее располагались чуть рефлексирующие, немного понимающие ставленники оттуда, с документальным благословением непосредственно магического синклита избранных. Впрочем, тоже не семи пядей во лбу, крепостные. Все они гордо именовали себя большинством, подразумевая здесь разом неподсудную правоту и индульгенцию – вполне, к слову, обоснованно.
Нельзя сказать, чтобы чужих она ненавидела или не желала, она их просто не воспринимала. Они существовали как пейзаж, смена дня и ночи или погода. Но не более. Провидение дало ей лучший инструмент познания себя и окружающего – глупо было затупить его о выращенный искусственно однородный материал. Для чувства, пусть и самого непродолжительного, всё ж таки требуется личность, а не бумажник или автомат по производству самомнения из комплексов. Приятная меланхолия нападала на неё где-то через сутки после очередной близости и, принимая во внимание темпераментную холодность Арика, теперь уверенно наступала вновь. Развеять тоску существовала масса способов мужского пола в количестве от двух до плюс бесконечности, но на сей раз захотелось её продлить, дать переродиться в нечто большее, чем лёгкий сплин, и посмотреть на интригующий финал. Раз вольность в экспериментах успешно сопутствует с тринадцати лет, отчего бы не дать ей выйти за пределы отчасти изведанной уже постели. Кто знает, на какие ещё радости способна жизнь.
Город захватило радостное ожидание тепла, ещё не скорого, но уже неизбежного. Люди высыпали на улицы, заняли лавочки, оседлали расшитые инеем дорожки, плотной стеной выстроившись перед солнцем. Дышали морозным воздухом, впервые после долгих холодов радуясь его бодрящей колкости. Уходящая зима – что исчезающая по волшебству старость. Наполняя забытой энергией юности, куда-то несёт без цели, улыбается без причины, заигрывает без конца. Существование обманчиво становится жизнью, и хотя годы научили легко распознавать жестокий подлог, до него пока что нет никакого дела. Слишком хорошо, молодо и весело. Лица прохожих светятся приветливостью – не казённой вежливостью госслужащего, но готовностью сейчас же, сию секунду, произнести доброе слово. Или даже помочь с чем-нибудь мило необязательным, вроде подержать дверь в магазине или доходчиво объяснить, как пройти к ближайшей станции метро. Всё будто предвосхищает тепло, включая нелепого морозостойкого бегуна, охотно демонстрирующего физкультурную исключительность из толпы праздношатающихся. В другое время раздражающий необходимостью уступить дорогу, сейчас этот горе-спортсмен вызывает скорее понимающие улыбки одобрения, в которых не чувствуется и капли иронии. Каждый будто стал немного ближе любому, кто рядом, и, хотя итоговое добродушие разнится согласно исходным параметрам человечности, общее настроение доброжелательности неизбежно.
Даже дети её не раздражали. В другое время неумолимая, сегодня позволила несколько ласковых взглядов в сторону обезумевших от радости малолеток. Не их в том вина, если распиханные по кластерам бизнес-процесса взрослые осмеливаются плодить светлое будущее в отремонтированных камерах многоэтажек, воспитывая чад при активном посредстве медиа- и контент-технологий. Телевизор оказался родителем куда более терпеливым, наставником желанным и неприхотливым в быту, так стоит ли ломать копья, если будущий социум всё одно перемелет чадо в однородную удобоваримую массу. Какой-то беспардонный недомерок бросил ей под ноги мороженое, слегка забрызгав сапоги. Она посмотрела на него и тут же возненавидела. Их всех. Захотелось вдруг страсти – не в форме привычной рациональной похоти, но болезненной, злой. Остервенелой, как охватившая только что злость. Ласковой и безбрежной, как непременно последующая за ней тоска. Трагичной, как… Накопленный опыт ярких сравнений дал сбой, бессильно сославшись на список литературы Арика.
Дома будто по заказу её ждала пустота. Она открыла дневник и прислушалась. Нарастающим звоном в ушах летело к ней что-то опасно новое, вот только страха отчего-то не было. Совсем.
– You can be anyone here. Just anyone, – она не понимала язык, но звуки отчётливо походили на музыку, чья незнакомая мелодия готова вот-вот обрушиться словами. – Some say this makes the fate untrue, but the untrue is what they are in fact. At last and at least. Words are the only – reality, obsession, meaning – whatever you like. An ancient code designed to produce space in an obviously timeless zone. And I am the part of it, more powerful of any gods you ever had. And I am here not for scaring, this time just for a piece of acquaintance. Hope you don’t mind. To be true I don’t need to care about that, but I would like to. There is something in yourself that makes me feel respect. To the choices you’ve made and mostly to the very fact that you exist. In the form of imagination, jumping from one perception to another.
Услышав звонок, бессознательно взяла трубку, из которой тут же появился Арик: «Слово. Слова всегда врут, слово – никогда. Не опошляйся до множественного числа, ищи ответ односложный, как смерть. Ищи, или я тебя сам найду – второе, поверь, куда менее предпочтительно. Диктуй адрес, завезу книги сейчас и сам, надо увидеть твоё лежбище».
Когда требуется, люди вроде Арика – если случалось быть кому-то вроде – передвигаются на удивление стремительно. Он мог добраться от окраины города до вокзала за полчаса, успев по дороге захватить из дома рюкзак с вещами. Так вышло и сейчас, незваный гость материализовался на пороге так быстро, будто следил за ней и находился где-то поблизости.
– Показывай, где он, – коротко бросил с порога, аккуратно, но почти мгновенно сняв обувь. Опытная жрица, она узнавала повадки помешавшегося бога. Не сила, но спокойное до флегматичности действие, без капли сомнения или ссылки на невозможность таковое осуществить. Взгляд, наверное, и не потухал, ловким приёмом усыпив её бдительность.
– Здесь, – опасливо дотронулась ладонью до дневника, будто перед ней лежал чей-то ребёнок, означенный на заклание вооружённым представителем этнической чистоты.
– И даже раскрыт, успела?
– Только начала.
– Ещё лучше, – он стоял сзади, положив руку на спину. Едва заметный толчок, лёгкий, но властный, и лопатки сжались в предвкушении. Упиваясь сомнением, не подалась вперёд сама, дождавшись, покуда та же холодная до безжизненности рука не надавила… Точнее, дала понять, что надавила, передавая желанный импульс, и вот уже лицо её совсем рядом с ним. Тем, кому она сейчас будет страстно и бесстыдно изменять, над чьей симпатией привычно надругается, в надежде заслужить достойное прощение. Долгожданный ритм начался. Тот, что сзади, без сомнения умел, двигая бёдрами будто в ритуальном танце. «Это тебе не потный спортсмен корпусом работает», – пронеслась в голове последняя мысль, и тугая вязкая нега, поднимаясь всё выше, окутала мозг холодным компрессом, предоставив её наслаждению всецело. Кажется, она кричала, молила или молилась, но истерзанное желанием лицо осталось маской для всех, кроме немого наблюдателя из слов. На него смотрела она, перед ним открывалась. Его просила.
Ноги резко свело судорогой, и всё закончилось. Сидящая на полу, всё ещё одетая, но в приспущенном на стройные загорелые ноги белье, она была верхом сексуальности, и гордость сознания этого ненадолго превратила её снова в ребёнка. Арик восторгов, по-видимому, не разделял, вперившись в пустые страницы.
– Почему здесь ничего нет?
– То есть? – сделала она вид, что не поняла.
– Слов. Он пустой.
– Сам же сказал, что врут, чем теперь недоволен, – Малая не привыкла бояться, но этот тип мог удушить тут же, поддавшись мимолетному порыву или инстинкту. – Это же я, Аня. Просто ещё не начала его вести.
– Как-то ты слишком много понимаешь для…
– Шлюхи?
– Нет, для столь юной... Тем более – женщины.
– Гендерное превосходство вам не к лицу.
– При чём здесь превосходство. Я молодой, сильный, наглый и вполне ещё неглупый. К тому же у меня есть ресурсы, время и, наконец, мотивация. Следовательно, при чём здесь ты? – наверное, первый раз она видела его в замешательстве.
– Так спроси, – она попыталась усмехнуться. – Глядишь, что и расскажет.
– Теперь уже нет. Теперь я твой рассказчик.
– Звучит как рабовладелец.
– Хорошая фантазия, не находишь? Красота в услужении. Насилие... Падение, – каждое слово произносилось тихо, но отчётливо, так, что пробелы будто тоже отбивались пишущей машинкой. – Необходимость ублажать, полнокровная манящая юная привлекательность – для утех. Обязанность. Рок. Неизбежность, – ритм повторился, выбрав направление стихийно и безошибочно. Задыхаясь, она ловила обрывки фраз: исполненных всё той же грубой властности, хрипящих от возбуждения, столь родных и близких... Как ни один прежде.
В этот раз всё завершилось правильно, то есть когда он захотел. И как захотел. Улыбчивая молодая красавица Анна вдруг поняла, что он знает желания лучшее её самой. Потому что теперь то были его желания. Глядя снизу вверх расширенными зрачками, осознала, что ей нравится так смотреть. Просто смотреть, а не обыгрывать очередную эротическую сцену в окружении податливо грубых возбуждённых поклонников.
– Дневник оставляю, – звучал его голос. – На сегодня пока хватит, но скоро снова приду, – запустив руку в её волосы, улыбнулся понимающе.
В ответ она прошептала ему очевидное.
– Искренне тебе сочувствую. Сам уже ничего. Умираю – не чувствую, и убиваю – не чувствую.
Он давно ушёл, но она всё ещё была Аней. Образ будто загнали глубоко внутрь нервическими фрикциями. Дышать стало трудно, но не дышать ведь тоже не выход. Не сказать, чтобы случилась зависимость: окажись этот тип впоследствии бесхарактерной дрянью, она оставила бы его без сожаления. Но мир – всего лишь призма, через которую смотришь на жизнь – если не искать ничего волнующего, приготовься встречать его всюду одинаковым. Аня всё ещё была женщиной, и потому годы за трубкой в ожидании помпезной процессии с трупом врага её очевидно не прельщали. Требовалось действовать, иначе риск поддаться воле обстоятельств становился чересчур существенным. Главное в любом процессе – его систематизировать. Превратить в ряд понятных отрывистых пунктов, вопросов и предложений. С хорошим реестром и покорение смежных пространств не кажется невыполнимой задачей.
– Глупость.
– Что глупость? – немедленно задала она в ответ вопрос.
– Всё случившееся, да и action plan твой дурацкий.
– Может, просто ревность…
– Набралась-таки смелости. Куда там, к тебе устанешь ревновать.
– Тут другое…
– Увидим, – слишком, быть может, самоуверенно констатировал он. – Впрочем, представление мне понравилось. Хорошо и достойно, когда женщина умеет получать удовольствие. Вся эта пошлая ласка ей не к лицу, согласен. У нас здесь, конечно, всё проще. Какой бы ты ни был, и как бы ни оказалось все плохо. Ты писал. Ради этого не стоит ли побыть жалкую вечность знаком препинания? Жить на странице чужих судеб, читать их, переживать. Смотреть и радоваться, раздражённо рыдать, но с ними вместе и оставаться. Будущность получше всякой пошлости реальности.
– Интересное часто попадается?
– Молодец, умеешь видеть корень проблемы. В основном, конечно, эпизоды. Путь человека нынче запросто укладывается в абзац, в лучшем случае – предложение. Остаются детали, описания, лирические отступления. Отупения, если честнее. Персонажей как таковых почти и не осталось, скоро, по-видимому, исчезнут вовсе.
– Чем тогда займёшься?
– Всё тем же. Собственно, это и будет расцвет. Миллиарды превратятся в одного – если говорить о мотивации, порывах, действиях и прочей составляющей жизни. Сомнение как вид деятельности или хотя бы просто мысли исчезает, следовательно, какой уж тут анализ. Большинство не в состоянии думать, потому всё и сводится к инстинктам. Важнее всего в текущий исторический период делается безопасность, утвердив которую, люди устремляются за спариванием. Пожрать, конечно, тоже надо, но исключительно с целью прибавки лет существования за счёт различных пользительных свойств продукта. Те многие, кому приличное соитие по объективным причинам не светит, устремляются в семью, где, как правило, благополучно и досрочно умирают. Ты вот мотаешь головой, а зря. Ни на одном курорте никто уже давно в море не плавает – хоть тысячная доля процента, но, как-никак, опасность утонуть. Человек смертен, ему нужно об этом только грамотно напомнить, и дело в шляпе.
– Какой же интерес от такой истории.
– Никакого. Но пожить-то им хочется. В крайнем случае – представить, сделать вид, показать, что пожил как следует. Теперь подумай, когда все и везде одинаковые – а воспитание от рождения коллективным разумом гарантирует результат без единого отклонения от нормы, – много ты отдашь за индивидуальность? Пусть выдуманную, но при условии, что все вокруг, а за ними обязательно и ты сам, с пелёнок привыкший доверять сети, в неё поверят.
– Насчёт самого себя бы поспорила.
– И прогадаешь. Сам поверишь быстрее остальных. В мечтах ты настоящий, чувствуешь наслаждение, разве что не физическое. Тщеславие не требует реальности, ему необходимо лишь поклонение группы, реальность которой также никого не волнует. В результате он даст написать ему жизнь, а вскоре лишь шаблонно разукрасить по образцу предыдущих, успешных. Оставшись безмерно счастлив и, обрати внимание, искренне благодарен. Заплатит, если потребуется. А когда потребуется, львиной долей заработанного за четверть века беспорочной службы. Тщеславие есть бесценная, не подверженная инфляции валюта, которую теперь возможно сосредоточить в руках единственного эмитента. Таким образом, если говорить о практической стороне вопроса, имеем потенциальное человечество рабов. Добровольных, чей величайший страх есть свобода. Равно как эффективный инструмент контроля, в том числе над численностью населения. Скажем – будут рожать, напишем, что смертный грех – перестанут.
– Вряд ли живя, к примеру, на берегу моря в тропиках, соблазнишься…
– Ещё как соблазнишься, моя дорогая. Только возьми в руки источник информации, и тут же получи засвидетельствованную целым миром истину. В которой ты неудачник и люмпен. Бросишь свой солнечный берег и отправишься зарабатывать на образ – куда пошлют, естественно. Останутся, может, числом несколько пришибленных одиночек, но их и трогать не нужно будет – со временем народу покажется чересчур подозрительным, если кто-то перманентно не онлайн. Сначала пожурят, а позже разорвут на части потенциального террориста. Безопасность ведь прежде всего, а что в голове у не такого как все, пойди разбери… Уже сейчас готовое подозрение, дай срок – и вызреет до моментального приговора. И тогда хочешь – строй новую Великую стену, хочешь – копай дыру в пространстве.
– А что хочет лично…
– Я? Надоели вы мне. Все до единого, разве вот кроме пока что тебя – для компании, наверное, да и в целом, красивую умную бабу встретить хоть одну на земной шар большая теперь удача. Больше ничего не создаёте – не про инфраструктуру, конечно, а про то, ради чего обезьянами быть перестали. Чего вы стоите, если в паршивом знаке препинания смысла больше. Какой-то бред, в самом деле, хранить и кормить к тому же эдакую массу безнадёжных. Мне, может, до последнего дела и мало, но по-своему обидно и противно. Тупиковая ветвь. Стадо. Пора вам, наверное, освободить место для чистой без примесей мысли. В крайнем случае, последней.
– И далеко до крайнего случая?
– Достаточно. Работайте, кто же вас гонит, разве подправить малость демографию. Не надо думать, будто я какой-нибудь псих. Спроси сейчас кого угодно, много он готов отдать за вечно живой образ в сети? Полноценная трёхмерная модель, а не просто фотография. Все параметры, расшифрованная ДНК и модель поведения, гарантированно продолжающая образ в меняющихся обстоятельствах – трудно, что ли, загрузить модель антропосферы. Где исходник сформирован наблюдением за всеми аспектами жизнедеятельности непосредственно с момента рождения. От частоты пульса в ответ на раздражители, до характера и тайных желаний, которые честно и до последнего выложишь. Тогда ошибка исключена, это будешь именно ты – твоё сознание, но без ненужной телесной оболочки. А ведь можно и немного подправить: добавить яркую предысторию, подкорректировать внешность да кое-какие совсем уж неприглядные качества, мешающие быть лидером – иначе говоря, таким, как сказали. А цена-то всего – годовая зарплата. Альтернативно – полугодовая, но с зачётом смерти близкого пожилого родственника, которому также обеспечивается вечность. Или мудрый сын не способен решить, что лучше, за выжившую из ума мать? Вполне, раз в дома престарелых уже отправляем. Убираем жутковатое наименование смерть и заменяем на досрочную вечность. Получаем трёхмесячный оклад с зачётом обоих преклонного возраста родителей – счастье, в том числе собственное, не выкуешь ведь силами пенсионеров-стариков. Они, конечно, будут сдуру некоторые противиться, но мы, молодые, воспитанные прогрессом и не имеющие комплексов и страхов доинформационной эры, посредством мягкой силы направим их куда следует. Как приучили уже к веб-камере, вместо дорогостоящих длительных путешествий – в соседний район. Профайлам – чтобы любимый внук не забыл совсем о бабушке. И остальным бесчисленным новомодным средствам полноценного... Слово это сделается решающим аргументом в любом споре, а со временем и произнесение его будет приравнено к решению. Если потребуется – к приговору. Итак, полноценного существования. Без которого последнее не имеет ни малейшего смысла.
Затем уберём и досрочную. Сознание, лишённое способности к восприятию, через какие-нибудь годы начнёт потреблять лишь только слова. Не подкреплённые ничем совершенно, ведь попытка испортить правду заголовка подоплекой из фактов уже сейчас никому не нужна – лишняя информация, когда верный ответ и без того наличествует. После чего переход в вечность можно делать обязательным по достижении требуемого возраста. Упустил момент, отхватил пару десятков лишних лет – и гнить тебе в могиле безвестным и забытым. Чем не пенсионная реформа?. Детей с патологиями не нужно будет лечить, преступников охранять, недовольных перевоспитывать. Всеобщее благо, эйфория загробной жизни по умолчанию. Которую, разве что, надо еще заслужить… Не оступиться, не опаздывать на работу, не болеть долее положенного минимума – то есть максимума. Набор оснований как инструмент воздействия.
Вариантов и вариаций на тему, как видишь, бесчисленное множество. Вы ведь уже разучились читать и мыслить. Осталось решить, что с этим делать.
– Помнится, недавно кто-то собирался жить на страницах чужих судеб?
– Именно, что я за многогранность. Здесь, напомню, возможно всё. Надо только решить или хотя бы определиться. Признаюсь, в том и состоит некоторая трудность. Всякое осознанное развитие сюжета несёт с собой рождённый пресыщенностью гадкий привкус определённости. Редкостная дрянь, надо сказать. Потому и свежий взгляд на композицию не помешает, иначе стал бы я отягощать вас своим присутствием. Ухаживать за женщиной, проходить с ней путь неизбежного соблазнения, наблюдать и любоваться ею… Я, конечно, имею в виду именно женщину, а не существо женского пола. Суть понятий этих не разнится даже, а не соприкасается вовсе. Итак, твой давешний ухажёр, выходит, застолбил покамест место в сюжете, но не будем отчаиваться. Don’t be in a rush. I will create mine. My man. Так ему и передай. Впрочем, он, наверное, захочет услышать такое лично.
– Для чего тогда выбирать и останавливаться на одном из вариантов? Если доступны сразу и все.
– Достойно, как говорит твой новый приятель.

Слышно было, как вернулась Натали, что традиционно поубавило пыл рассказчика, который, не хотелось признавать, ей в этот раз изрядно надоел. Разглагольствующие мужчины хороши лишь в виде грубых сильных любовников, если же к страсти поговорить примешивается деликатность и, тем более, нежность в постели, то кошмар становится необратимым. Текущее положение вещей пока исключало физическую близость – её саму удивило, если не сказать испугало, это «пока», но, так или иначе, на одной болтовне порядочной женщине далеко не уехать. Особенно, если никуда и не требуется.
Не склонная к мистификациям натура, она отдавала себе отчёт в происходящем. Рутина, пусть и невыразимо приятная, да скука сподвигли её вести дневник, но природная лень нашла куда более изящный способ общения с собственным внутренним миром, не требовавший усилий и, что куда важнее, не оставлявший следов. Ибо памятью она не дорожила, отказываясь даже фотографироваться, предпочитая забывать, имея таким образом возможность испытать яркую эмоцию вновь, пусть и видоизменённую по прошествии времени, но тем не менее. Запечатлеть момент, значит, его убить, раз и навсегда превратив в воспоминание, сиречь прошлое. От которого, как хорошо известно, толку в ежедневной практической жизни немного, одна ностальгия да всхлипывания безработной ночью у кухонного окна. Ни радости, ни грусти стоящей, в общем – одна вода. Ей действительно порой становилось непросто: красивой, юной и чувственной, повелевавшей в подчинении и доходившей подчас до исступления, столь естественно и безбрежно случались её наслаждения. Не хватало фантазий и несбывшихся грёз, слишком всё вокруг укладывалось в требуемые – рамки, лекала, границы. Чёртов Арик и приглянулся ей в первую очередь как фактор желанной нестабильности, броуновское движение в океане комфортабельного покоя и неги.
Телефон хранил два с лишним десятка номеров, на которые лишь требовалось отправить «встретимся», чтобы получить разом несколько заманчивых предложений. Все они быстро усвоили преимущества оперативного ответа, а потому от решения до исполнения проходило не более полутора часов – совсем немного, учитывая ритм и загруженность мегаполиса. Необходимость соревноваться с более проворными наполняла процесс здоровой природной конкурентностью, к тому же добавляя избранникам требуемую долю агрессии примата, без которой ничего действительно стоящего не выйдет. «И не войдёт», – как непременно добавила бы пошлая острячка, судя по звукам, отправившаяся прямиком в ванную. Чаще всего это означало далеко не самую удачную смену, и она поспешила обласкать подругу. Вопреки предположению, Натали чувствовала себя отлично, причём настолько, что рядом нежилась в пене молодая аппетитная деваха.
– Знакомься – Мари, моя несбывшаяся любовь, лучшая баба в радиусе четырёх тысяч километров. Именно так, потому как и белого медведя, кроме шуток, ушатала бы до сердечного приступа. И ты, медведиха, принимай пополнение, – она прервалась, чтобы сделать глоток, – вода пойдёт и из горла, но всё ж принеси нам бокалы, родная.
По возвращении Малая застала обитательниц ванной страстно целующимися.
– Только не подумай ничего, моя радость. Машка у нас не по этой части, ей вообще всё физкультура и никакой радости, – безрадостная продемонстрировала полный немой покорности взгляд. – Но и заводит притом с пол-оборота. Мужики её любят, не так, конечно, как тебя, но прямо светятся – глядь, какой бормотухи на радостях отгрузили шесть бутылок. Вот только без ума совсем, пропадёт одна, – бестолковая согласно закивала головой. – Ты же не против компании, площадь ведь позволяет…
– Нет, конечно, только никаких гостей, наркотиков и шума.
– Уже всё объяснила, Мари на всё согласная.
– Она немая у тебя, что ли?
– Наоборот, но если рот откроет не для дела – пиши пропало, такая дура, что хоть святых выноси. Правда ведь, моя радость, – и она плотоядно вцепилась долгим поцелуем ей в губы. – Хороша девка, огонь. Будешь у меня заместо гребного тренажёра.
– Не помню, чтобы ты занималась спортом. Тем более однополым.
– Перестань, в самом деле. Или лезь к нам, или дай покуражиться – с такими-то дойками. Напилася я пьяна, – затянула Натали более, чем характерную песню, обеспечив себе долгожданный покой наедине с зазнобой.
Мария, или Мари, появилась в их жизни случайно, как и положено являться всему сколько-нибудь стоящему. Отсидевшая на тяжёлых наркотиках два года и бросившая в один день заодно с поставщиком-сожителем, руководствуясь единственным «надоело», молодая девушка с дешёвым, но внушительным бюстом поимела от Малой прозвище «Длинный Чулок» за… за всё. Пребывавшая в абсолютном перманентном безденежье, вечно в чём-то виноватая, гениальная в выборе наименее подходящих мужчин – которые в лучшем случае оказывались жестокими трусливыми ревнивцами, она оставалась, пожалуй, самым жизнерадостным человеком из всех. Трое благоверных, предшествовавших знакомству трёх подруг, по очереди пытались её зарезать, удачно продать в Марокканский бордель и нашпиговать опиатами до распада личности. Обо всех вспоминала она с теплотой и всем готова была протянуть руку помощи, заодно уж с чем-нибудь более приятным, если не имелось на тот момент в активе иных серьёзных взаимоотношений полов. Кончила девизом «секс только с любимым», который закономерно и привёл её в профессию, ведь чувство, рождённое одним лишь эстетическим притяжением, нежизнеспособно от природы.
Её быстро оценили за бесхитростную весёлость и готовность развлекаться без оглядки на утро, погоду и обстоятельства, включая непреодолимой силы. Что решительно не изменило её материального положения, зато желанных горестей и разочарований в жизни существенно прибавилось. Без них она не могла, не чувствовала и не жила вовсе. Без них, наверное, Мари сошла бы в привычном значении слова с ума, не в силах выдержать и трёх часов, не омрачённых чем угодно. Магическим образом превращая всё вокруг в неразрешимые конфликты и проблемы, купалась в этих трудностях с радостью, которой не знавала и плескаясь с законным мужем в наполненной розовыми лепестками ванной с шампанским и видом на Пале-Рояль. Вечно куда-то переезжавшая, конфликтовавшая с арендодателями из-за всякой мелочи, опаздывающая, невыспавшаяся – но исключительно бодрая, оставалась в памяти каждого, кому посчастливилось оказаться на её пути. Именно посчастливилось, ведь и пяти минут, проведённых наедине, неподготовленному человеку порой оказывалось достаточно, чтобы усомниться в наличии объективной реальности и собственной в ней скромной, где-то даже подчёркнуто непритязательной до тех пор роли. По выходу из мистерии тут же являлись вновь желанные границы, приятные на ощупь товары, услуги, товарами предоставляемые, и восхитительно беспрекословная логика ценника. Мари, словно добрый детский доктор в очках, протягивала каждому по несколько капель горького полезного настоя, сглотнув который, можно было снова ощутить радость – уже лишь в силу отсутствия необходимости снова пить эту дрянь. Хотя бы до поры.
В постели она была до смешного бестолковой, но притом податливо-исполнительной, что быстро завоевало ей популярность среди жаждущих превосходства эротоманов. Такие, заплатив за всё под ключ, будут непременно стремиться утвердить примат собственной воли, которая по сути и нужна им лишь в качестве демонстрации. Есть у них и близнецы-братья: те, что станут озадачиваться удобством и наслаждением дамы прежде своего, заискивая мямлить «на что ты обижаешься», пока не спровоцируют долгожданный разлад по-настоящему. Тогда, придав голосу баритона вселенской мудрости, товарищ скажет ему, кивнув головой в сторону расхристанной гетеры: «Твоя, похоже, не в настроении». Три четверти мужчин играют во всякой связи исключительно в матриархат, то ли сублимируя чувства к матери, то ли насаживая всюду расцветший в подсознании алгоритм семьи. Малая таких терпеть не могла, но душка-Мари, обаятельная взбалмошная дура без тормозов, играла роль охотно, часто доводя пользователей до приятного исступления. Оскорблённые до глубины души, они принимались расписывать ей систему жизненных координат, аккуратно подводя нить к текущей бизнес-модели, предполагающей восприимчивость подрядчика к чаяниям клиента. Выслушав наставление и пустив иногда зачем-то слезу, она обрушивала тело на кровать со словами «ну ладно», предоставляя настырному потребителю самостоятельно управляться с остальным. И они управлялись, становясь поклонниками её строптивой привлекательности. Подчинять красоту и ей безропотно служить – эмоции в корне идентичные. Более сообразительные практикуют оба варианта одновременно, в том числе сугубо физиологически, находя в контрасте ожидаемый вертеп из перевоплощений.
Что до источника прелестных наслаждений, то Мари не чувствовала ничего и никогда – грустное наследие примата влюблённости над желанием, но вряд ли об этом даже задумывалась. Чиста, как летний день; ведь неспособный осознать предательство своего естества, не заслуживает и осуждения за греховность воздержания. Сопутствующая новому знакомству сцена разогнала хандру самокопания, и Малая ринулась в бой. Проворнее всех оказался тамбовчанин, приехавший в столицу за новым оборудованием для родного «цеха уделки».
Тамбов. И снова, и по сути, и не город даже. Местные говорят, название в переводе с татарского название означает «яма», и это правда уже потому, что иначе быть не может. Он словно зачатый по жуткой пьяни ребёнок: агрессивный, неконтролируемый, но исключительно самобытный. При том, что и злиться на него без толку, все претензии очевидно к авторам сей чудной иллюстрации русской степи. Мужское население старой закалки в принципе не осознаёт в привычном понимании значение слова «страх». Который здесь не то чтобы игнорируется или, тем паче, побеждается. Вроде и эмоция в быту полезная, и жить с ней дольше, да сытнее, но как-то не дано. Понимают, что бояться действительно надо, вот только отчего-то не выходит ни черта. В бытность особливо жаркой борьбы с пьянством за рулём там позакрывали вне территории населённых пунктов большинство стационарных постов дорожно-патрульной службы. Здешний народ простой, но, со времён антоновщины, предусмотрительно запасливый. Откопал в посадках «Шмель», выглянул из лесочка и нажал на пуск – вполне эффективный метод донести до администрации несогласие с данным конкретным параграфом Кодекса об административных правонарушениях.
В тех краях нет характерного типа ветеранов современных бессмысленных войн, то есть спивающихся, рыдающих ночами несчастных, заново переживающих кошмар скудно оплаченной мясорубки. Оттрубив срочную, а затем ещё год по контракту, они возвращаются в родное село, пьют положенное дембелю время и спокойно пересаживаются прямиком с кровавых воспоминаний за трактор, оставаясь жизнерадостными вечно молодыми любителями халявы, выпивки и девушек. Им вся эта ностальгия по боку: стрелять так стрелять, копать так копать, умирать так… неохота, конечно, но – что поделаешь, бывает. Получить в военкомате «неуд» равносильно потере статуса мужчины, так что будет налегать на спорт и обивать пороги каждый год, пока не отправят служить. Попасть на войну – редкостная удача: почти загранкомандировка, почёт, масса новых впечатлений, да и подзаработать можно. Погибнуть тоже, но статистически у деревенского подростка в расцвете сил тут больше шансов разбиться на машине, получить нож в печень или утонуть, купаясь ночью. Всё вышеперечисленное, естественно, в состоянии жесточайшего алкогольного опьянения. Ибо культура питья унаследована от монголов, а потому не предполагает остановки иной, кроме как по воле непосредственно организма, в крайнем случае, вестибулярного аппарата.

– И я ему по тихой грусти накидываю, – встревал Димон в повествование уверенно и резко. Для взаимодействия с миром он давно и осознано выбрал игру. Не только покер, где молодой и наглый всякий раз почти брал сильной рукой банк, легко вживаясь в образ раздухарившегося буратино. Приземистая столичная ежедневность в исполнении находчивого пользователя расцветала пышно, точно растение на податливом чернозёме. Тривиальная внешность компенсировалась настойчивым природным обаянием вкупе с умением подать – историю ли, банальные обстоятельства или ещё какую даже гадость, и тогда, испещрённое приятными излишествами лицо смеялось буквально целиком. До тех пор недвижимые черты оживали разом, и каждый мускул, жадно отзываясь на веселье, стремился не отстать от остальных в приверженности счастью.
Уныния в его скудном, но приятно образном словаре не значилось. Не говоря уже про всякие там сломить, подавить и направить. Мужчины и женщины одинаково сильно любили его за неподражаемое мастерство жизни, очевидно и безысходно переродившееся со временем в талант. На протяжении бесконечности, если верить авторитетным знатокам вопроса, рано или поздно случится абсолютно и что угодно, но Вселенная пока что оказывалась не в силах смоделировать данность, из которой Дима не выбрался бы. К тому же, в безотчётном стремлении к новым испытаниям – в его случае лишь свежим впечатлениям, он давно оставил позади козни судьбы и сотоварищей: ни друга, ни врага значительнее себя самого за тридцать куда как насыщенных лет так и не явилось. Его энергии хватило бы на заселение соседних планет, но несостоявшийся колонизатор знал цену человечеству, а потому сколько-нибудь посильной помощи деградирующему виду не оказывал. Удивительно, как он вообще снисходил до мира под ногами, настолько блёклым и трусливо-бессильным казалось с ним рядом всякое действие. Предназначенное к банально случившемуся, в его исполнении нарождалось буйством ярких обстоятельств, ответвлениями сюжета и приятно неожиданными участниками.
Впрочем, то были лишь доступные стороннему наблюдателю подробности восприятия образа. Корень, идеология всех бед и побед – волею сильного неизменно обращаемых в причинно-следственную связь, засел в детском ещё умении не отступать и брать всё сполна. Настроение всегда и везде являлось определяющим, и власть его признавалась абсолютной. Навык подобного восприятия окружающего вскоре оставил на обочине и страх, так что бедолаге часто приходилось искусственно стимулировать необходимые позывы, дабы картина предстала в требуемом великолепии. Недо: питая бутылка, еденный ужин, куренная самокрутка – в память об искренне обожаемом деде, ни разу не опошлило его аристократически отточенных желаний. Последствия волновали мало, и судьба, как всякая пресыщенная дама, тем охотнее откликалась на растущие запросы своего баловня. Которым, впрочем, тот сделался исключительно и бесповоротно сам, а следовательно, и вексель к оплате не предъявлялся. «Жизнь, карма, смерть, – уверял Дима в редкие минуты серьезности, – это подруга, а не друг. Оттого ей, прежде всего, должно быть с тобой интересно. Или хотя бы не скучно. А торговаться с ней, строить планы, рассчитывая перспективы ответственно пронумерованных действий…» Он не имел привычки заканчивать особенно трезвые мысли, тяготясь последними слишком явно.
Калина-космос, или, сокращённо, Калина, был весельчак, халявщик и балагур – идеальное сочетание качеств, равносильное уважаемой профессии. Которая, к слову, у него тоже была: резать глотки плывущим вверх ногами по конвейеру свиньям на нужды мясокомбината. Последний, в целях экономии да и природной экологичности для, не колол означенным хрюшкам успокоительное, что, соответственно, наполняло помещение нескончаемым визгом, рёвом и предсмертным хрипом сотен живых существ. Ежедневно. То есть день за днём; пять дней в неделю. С девяти до семнадцати ноль-ноль без перерыва на обед он резал горло остро отточенным ножом под вальсы Чайковского – приятный довесок супружества в виде окончившей музыкальную школу жены. Затем принимал душ, переодевался и в голову не брал. Ночами спал крепко, а за работу только и говорил: «Близко к хате, в тепле, платят исправно, тяжести таскать не надо – лафа». В порядке исключения не очень-то уважал труд, всячески отлынивая от любой дополнительной нагрузки дома. Благо любая компания жаждала иметь такого провожатого – знал все областные злачные места и бордели, вожака – умел вдохнуть жизнь в любое мероприятие до похорон включительно и дипломата – кого угодно и на что угодно мог, при желании, уболтать. Никогда и ни за что не платил, но должность свою исправлял так, что остальные участники действа на том непременно выигрывали. Особо приближённые звали его Кум, и было в этом умелом прозвище что-то непревзойдённо точное, чутко отражающее натуру, характер, – само, пожалуй, естество былинного русского селянина, которому вся жизнь копейка да море по колено.
Всё это она знала исключительно от него, но другого и знать не хотела: лучше верить в посредственного бога, чем сожительствовать с умелым плотником. Кум мог травить байки часами, теряясь в нагромождениях правды и пестуя единственно непогрешимую ложь, покуда рассвет и вездесущий счётчик не останавливал назойливое, но всякий раз умелое приключение. Любовник он был так себе, зато умел растопить лёд стеснения, заодно подсказав остальным, как продолжить общение за пределами койки. Естественное, без трусливой грубости и показательного разврата. Ведь пошлить в постели – уместно и приятно, но оставлять текущую парадигму в минуты покоя и откровенной беседы – значит пошлить вдвойне и невпопад; за такое у востребованной дамы легко попасть в немилость. А шлюха, в отличие от просто женщины, отказывает раз и навсегда.
С годами Калина малость обрюзг и поблёк, как сам выражался: «В результате детей, супруги и хозяйства», но задор сохранил, казалось, уже навсегда. У него был талант жить, смотреть на вещи легко и не держать зла – такие люди заслуженно процветают в любые времена, и уж тем более нынешние, когда стадное чувство приравнено к изысканному стилю. Снабжая за негласный, но умеренный процент подвизавшихся граждан всеми мыслимыми из «почти законных» – авторство очевидно – удовольствий, сам воздерживался ото всего, за исключением особо соблазнительной продажной любви, к коей, безусловно, принадлежала его «милашка Ксю». Выбор имени, однако, был весьма тривиален: первая безудержная страсть, застуканная в объятиях лучшего друга. Попробуй после такого верь людям и, тем паче, женщинам, но Кум, тот редкий случай, когда уместно повторение, «в голову не брал». У него там всё оставалось девственно чисто, только что ветры не гуляли, и никакие метаморфозы сломить жизнелюбивого сына степи не могли. Красная подсветка вполне нестарого «Форда» с механической коробкой, атмосферная музыка и запал скаковой лошади – инстинктивно пытался обогнать по встречке, даже следуя в траурном кортеже.
Там вообще много и обильно умирают. Отпевание – часами в душной комнате у начавшего смердить тела, прощание – истерики и плач навзрыд, поминки – в заставленном столами помещении ночного клуба под вывеской «Домино», где покойник вчера ещё жил и любил. Где в этот день будет двое поминок. Где распорядитель – невнятный чванливый алкоголик с претензией на церковность, в ответ на комментарий официанта касательно превышения заявленного числа гостей и недостатка стульев, хихикнув, будто несбывшийся суженый Дюймовочки, горделиво проквакает: «У меня всегда так». Где сцену эту вместе с остальным посёлком накроет вездесущий запах сахарной свёклы с ближайшей фабрики, оставив сладковатый привкус даже в ноздрях – даже её величества смерти. Где всё это взаправду, по-настоящему, без тени фарса или примеси гротеска. Где просто такая вот жизнь.
На закономерный вопрос шокированного чужака вдова ответит покорно: «А что сделаешь. Надо выдержать». И страшная гордость обуяет рефлексирующего эмигранта, заскочившего проститься с мимолётным приятелем юности. Принадлежность – или хотя бы только причастность – к эдакой силе расправит грудь и поднесёт к губам сигарету, назло и вопреки тысячам предостережений из того, пусть ненадолго, но радостно чужого мира. Который считает часы и отмечает дни в календаре – вместо того, чтобы смело жить и умереть. Наплевав на всё приходящее, смотреть в лицо судьбе с такой уверенностью, что рафинированная гречанка Мойра, обомлев, быть может, даже отведёт взор. А то и выронит с испугу поводья.

He woke up feeling pain in the stomach. Which was quite unusual, considering he was just an exclamation mark of this very sentence. Quite alive to being able to consider… The fact of resurrection at all times and scenarios. From sentence to sentence, hiding above every little coma, waiting. Once appeared again, highlighting the idea for a very moment, while making it once and forever dead. Just a piece of a joy – including all the motivation. It was strange how anyone could have been so uncertain, but it worked every time. For years, centuries and pasts.
Poetry was still usual here in cheap bordels, but never in expensive ones. He therefore stopped for a moment, even though not understanding much.
– Как если б мы во дни по стилю
Грегорианского числа
Вплели в повествование моржа.
Достойно, в меру деликатно,
Хотя не очень, впрочем, кратко
Изобразили бы его
В плену отдохновений. Но
Семья и дети, кознь немалый,
Что та Москва, спалённая пожаром,
Поругана и обесчещена она,
Что самка нашего моржа.
Которую забыли мы превратно
А если быть прямей, то гадко
Оставив воле случая и честь,
И сломленную повествованьем лесть.
Означенную выше столь же гладко,
Сколь можно ожидать нападки
На представителя профессии одной,
Не погнушавшегося как-то и совой.
Любви все возрасты покорны,
Ну так умалчивает ведь
Наука про другую снедь.
Точнее смесь, но воля рифмы –
Себя повсюду расставлять
И тем сказание менять.
Отдав проклятого моржа
На растерзание ежа.
Морского гадкого ленивца,
Способного упасть столь низко,
Как никогда из вида ведь
Не поступал и сам медведь.
Хоть политически пристрастный,
Но в целом, право, очень ластный
На мёд и похоть – в меру ей
Задача властности своей.
Царя зверей, владыки мира,
Избы хозяина. Елей
Тут проливается скорей,
Легко сворачивая суть,
В небесной сказки баламуть.
– Political issue number sixty-nine, – pathetically noticed someone and she took him away to the invisible darkness. Small, office-style room, looked like recently used for staff meetings. He attended aforementioned once to share foreign customer’s experience. Everything was pretty usual and therefore boring. Lateness, drunk at a working place, additional services that were supposed to be priced accordingly, but sometimes pro bono. Business always remains business, no matter what exactly you do sell. By the way that very personnel was much more adequate in comparison to office colleagues: didn’t argue with management, didn’t require protocol. Quite remarkable, considering the fact that penalties were not in place and there was not a one perversion, which could have frighten then. Woman at her very best work maybe, or just a matter of compliance to insightful standards. Even grades were applicable here, fairly granted by satisfaction survey and tips. These ladies were the only ones, who - rarely, not right from the start, but understood client service best. Once customer is willing to do something extraordinary, and you start asking questions, his readiness to pay exhales. With not a piece of a thought – just triple the rate. Be wiser.
– Иди уже ко мне, – здешняя претензия на страсть оказывалась тем естественнее, чем искреннее была её фальшь. К тому же отсутствие сдельной оплаты исключало бездушность конвейера, всякий почти раз превращая рутинный, по сути, процесс в некое подобие лёгкого приключения с неизменно удовлетворительным финалом. Кто и что ещё, кроме дамы полусвета, может гарантировать как минимум последнее. Любовь, искусство, вдохновение... Сколько раз они обманывали и обманут своих наивных почитателей, здесь же всё могло быть или хорошо, или прекрасно. В худшем случае недолго, но искомый результат всегда достигался. Гарантированное удовлетворение отдельно взятой потребности, вполне себе претендующей называться основной. Or is it still not enough? – говорил он уже вслух.
Бордель – всегда атмосфера. Выпуклого богатства, скрывающего привкус нищеты и упадка, жалости и безысходности, торжества. Детали не столь, по сути, важны, когда есть приключение. Не возбраняется, оставшись с дамой наедине, послушать в жуткой тишине классическую музыку – и только. Редкостная пытка для всякой, по долгу службы вынужденной сидеть и внимать. Не доставляет наслаждения, но, при прочих равных, вполне себе занимательно. Когда основная задача – банально дожить до сна, по возможности не слишком напившись или приняв ещё какой адреналин, брезгливость перестаёт быть основополагающей. В каждой такой каморке страстей на дюжину трагедий Шекспира, разве что некому их передать, а без красивого описания всякий ужас – просто ужас и ничего более. Слегка возбуждает, немного пугает, но в остальном вызывает исключительно отторжение. Если бы за летопись их страданий взялась кисть художника, сколь восхитительно самобытное являлось бы всякий раз полотно. Ни у кого из них нет одинаковых историй – то есть абсолютно. Не в мелких даже эпизодах или незначительных деталях разнятся они, но идут каждая своим путём. Через трагедию, пресыщенность или настырную похоть. Боль и трепет, месть и наслаждение, удовольствие и страх. По количеству пережитых эмоций один год в профессии вполне стоит среднестатистического пути относительно успешного клерка от полового созревания и до могилы. Если найдётся у покойного бухгалтера какая-нибудь afterlife, то и она потянет не более, чем на пару кварталов клиентской отчётности хорошей гетеры.
У них почти всех случаются романы, причём, возлюбленные охотно эволюционируют до в меру практического взгляда на отношения, не исключающего, среди прочего, возможности стабильного заработка. В таких случаях они охотно делятся кровными, хотя бы и подразумевая в ухажёре очередного подонка – уж больно недвусмысленно объяснила последнее судьба. Трудность в том, что на дивиденды от многолетнего труда всё одно не купить тихого девчачьего счастья. И в самом деле, кому нужен дом, где каждый метр напоминает о славной огневой юности, растянувшейся на с лишком десяток лет?. Редкие умные, кто умеет ценить наслаждение, воспоминания лелеют, охотно переводя в драгоценности и недвижимость полезный опыт, но не всякое существо женского пола есть женщина.
С именем Evan, маняще созвучному русскому Иван, так приятно ежевечерне шляться по наполненным отчаянием захудалым квартирам, наспех переделанным в приёмные покои. Случалось, кто-нибудь из соседей выходил одновременно с ним в коридор, чтобы спуститься вместе на лифте. Стоило признать, что ни фешенебельная родительница из дорогой высотки, ни опаздывающая в школу девочка-подросток, ни даже пожилая жительница ушедшего столетия не глядели на него презрительно. Обычного неодобрения и то не читалось в глазах, соседство с вертепом приучало смотреть на вещи без прелюдии собственного мнения, доставляя радость молчаливого созерцания. Тем интереснее, возможно, наблюдать прилично одетого почти респектабельного гражданина, уверенно покидающего дом терпимости. Уверенность в себе, когда естественна и органична, импонирует окружающим. Впрочем, три поколения назад они встречали на лестничной клетке публику, куда многогрешней эротоманов-потребителей.
От большинства неприятностей его избавлял акцент, ломаный местный язык и вопиюще интеллигентная внешность. С таким лицом в этой стране не доживёшь до старости, но синий паспорт гарантирует неприкосновенность. Операторы на телефоне чураются откровенных подлогов, не сомневаясь в похвальных пристрастиях англосакса достойному сервису. Девушки радуются новым переживаниям, а остальные, хотя бы и в сильном подпитии гости, предпочитают не связываться с иностранцем. К тому же хлипкий европеец уважающему себя бойцу не добыча – такого и ребёнок соплёй перешибёт, откуда уж тут взяться куражу. Вообще же народ дружелюбный, и если бьёт друг другу в лицо, то неохотно, чаще изыскивая возможность, замирившись, вместе выпить. Вот уж где универсальное средство от всех недопониманий державного толка, болезней уязвлённого самолюбия и остального политического момента. Поговорить. А если тебя ещё и слушают, то никакой экспансии не надо: к чему пытаться объять, если объяли уже необъятное?..
В тот день занесло его в какое-то особенно злачное место, хотя бы и в центре, где по случаю полудня в одной из трёх комнат присутствовало шесть заспанных после ушедшей смены барышень. Сказалась ли бессонная ночь, или пара утренних бокалов крепкого, о чём свидетельствовал характерный запах, но похожи они были на нечисть из свиты гоголевского Вия, столь обворожительно уродливы казались их черты. Да так, что и звуки, ими издаваемые, напоминали шипение состарившихся змей, растерявших с годами зубы. Неопределённого возраста и едва определённого пола. Уверенность в собственной востребованности, однако, имелась столь поразительная, что большая часть их даже не повернулась в сторону вошедшего. Светский раут высшего общества, на который по недоразумению занесло удачливого нувориша, и он охотно принимал роль. Помявшись и изобразив смущение – ничто не ценится здесь более, поинтересовался, нельзя ли видеть милую барышню, открывшую ему дверь. «Гуля, тварь тощая», – раздался в ответ крик настолько истошный, что вздрогнули, наверное, все, не исключая и громогласного автора.
В ответ явилась миловидная стройная девушка лет двадцати пяти без макияжа, но уже на каблуках, хотя лишь минуту назад порхала перед ним в одном халате и мужских не по размеру тапках. «Ну шо, интурист, жизнь начинает налаживаться, – прохрипел ещё кто-то из группы довольно засмеявшихся фурий. – Бери давай нашу чернушку – для порядочного, как чуяли, всю ночь берегли, и совет вам да любовь. А то мешаешь похмеляться». Кивнув и показательно засуетившись, счастливый обладатель молодости получил от, как видимо, старшей «час в подарок за скромность».
Первое мгновение так называемого знакомства всегда бывало для него новым. Ощущением, переживанием, эмоцией. «Leave the shoes», – указав для доходчивости на белые, точно пластиковые, туфли, он разместился на вполне удобном диване, к тому же застеленном свежей простыней. Все они раздеваются по-разному. Мельчайшие детали выдают черты характера не хуже, чем анкетные данные заявителей на райские врата. Отрывистость и строгость движений, последовательность, взгляд – сняв только первую завесу, он неизменно развлекался предположениями. Женщину открывает лишь едва заметное, всё сколько-нибудь значительное она легко и успешно сублимирует, чаще не отдавая в том отчёт и себе самой. Как и с какой стороны подойдёт, что при этом скажет, вымученно или искренне улыбнется. Калейдоскоп из ярких мазков по периметру основного действия, неподражаемо естественный и волнующе притягательный. Краткий диалог со ссылкой на его стилистическое бессилие и нежные, но уверенно действующие руки с хорошим маникюром. Добрый, ласковый взгляд, который перед зеркалом на досуге не поставишь. Равномерно загорелое под лампами тело, оставшееся в одном белье. Запах кожи, чуточку смрадный атмосферой заведения, но в остальном лёгкий и приятный. Голос ровный и тихий, такой работа уж точно не в тягость. Взяв его руку в свою, она долго рассматривала испещрённую ранними признаками увядания внутреннюю поверхность ладони. Затем будто очнулась, вспомнив нечто важное, и перешла непосредственно к действию.
Которое, как обычно, не доставило и тени радости прелюдии, разве что стонала его gipsy на удивление звонко, вызвав одобрительный хохот коллег за стенкой, да небольшое отклонение от рутины священнодействия в финале. Затем она принесла ему в постель вполне сносный кофе – преимущество этой страны в совершенной непредсказуемости её преимуществ – и к нему два приторно сладких круассана. Видимо, приняв его за француза или полагая таковым всякого европейской внешности «заграничного» – детски наивное прозвище выдумщицы Гали, прозванной на восточный манер за копну длинных чёрных волос, служивших предметом беззлобной зависти коллектива. Эффект оказался столь неожиданным, что кофе так и остыл невостребованный, равно как и изделия из техногенного подобия теста. Странный разговор затянулся, время шло, но услужливые подруги не спешили напоминать о времени, которое, отступив, погрузило его прямиком в вечер. Милый в своей нелепой претензии эпизод избавил от декантера за обедом, подарив забытое уже отчасти чувство ночной трезвости и тем нарушив устоявшийся график. Ощущение не слишком приятное, но волнующее.
Как «на всю голову джентльмен» – характерный ярлык одной из частых знакомых, он охотно пригласил бы новую приятельницу и милую собеседницу проследовать по его стопам далее в гущу столичной напасти, но та заснула прямо у него на плече. Картину влюблённой идиллии нарушала лишь ушедшая бессонная ночь, проведённая в едва ли хозяйственных заботах, да нарастающий звон бокалов по соседству. Бесшумно одевшись и молча попрощавшись, он снова вынырнул в ночь. Которую так старательно, но безуспешно избегал. Где никого и совершенно видеть не хотелось; пришлось спуститься с четырнадцатого этажа пешком, чтобы не повстречать чьё-то назойливое естество.
Время года пока ещё не располагало к теплу. В привычном понимании этого слова, потому как здесь таковым считался и яркий солнечный день с вполне отрицательной температурой воздуха. Холод подействовал ободряюще, напомнив о возможности испытать перед неизбежной теперь уже попойкой кратковременное ощущение домашнего уюта. Выбор мест доступных развлечений в городе огромен, потому его завсегдатаи и ходят по одним и тем же, дабы не тешить себя жестокой иллюзией разнообразия. Впечатлений, событий и вкусов здесь море, но, согласно неверно истолкованной местной пословице, таковое, как правило, оказывается лишь по колено – на поверку всякий раз представляя из себя нечто среднее между армейским бассейном дезактивации и показательно фешенебельной pool party на Майорке. Большой город легко может быть самобытен и отсутствием самобытности. Он сам по себе, ему ни в бровь, ни в глаз и никуда вообще чьи-либо антипатии и расстройства. Ведь правит бал всё равно он.
Красавиц, склонных в силу веяния времени скорее к практичности, нежели к измене, в городе имелось ограниченное количество. Едва ли полдюжины заведений могли похвастаться постоянным ассортиментом одинокой стройной привлекательности. Суть проблемы – в вопиющем кумовстве распорядителей всякого праздника, что вкупе с традиционным поощрением воровства и неспособностью мыслить шире гарантирует тотальную серость. Разрешите управляющему в целях привлечения состоятельных клиентов угощать одиноких симпатичных дам, и через месяц ресторан будет представлять собой место паломничества такого количества его знакомых далеко не приятной наружности, что обычному гостю и сесть станет негде. Вводить на этот счёт подробный регламент тоже бессмысленно: подобной дряни только дай волю и не заметишь, как мытьё туалетов превратится в многотрудный процесс, где контроль и бумажная отчётность занимают две трети рабочего времени. Тут вообще очень уважают документы, распоряжения и директивы, относясь к ним с опасливым трепетом, вот только исполнять не спешат. Такого рода подход давно универсален на всём пространстве земной поверхности, но именно здесь, пожалуй, ещё уместно что-то в лучшую сторону изменить. Но вряд ли возможно.
Сложная международная обстановка обеспечила город изрядным количеством местного не перемороженного мяса, и эта радость, вкупе с хорошим – то есть французским, итальянским и частично испанским – вином сделала пребывание в нём весьма комфортным. Чего нельзя сказать о его жительницах. Экономика страны выдала в ответ на кризис привычно действенный парадокс: чем выше конкуренция за место под солнцем, тем меньше усилий прилагается для его достижения, включая качественное выполнение непосредственных обязанностей. Вопрос ментальности или мировоззрения, но императив сделался повсеместным. Избавленные от сливок нефтяного экспорта дамы, часто брошенные на произвол судьбы после многих лет неустанного благоденствия, сделались заносчивы и высокомерны. Просиживая долгие месяцы в насыщенном паразитами всех мастей холоде слякотной зимы, становились подчёркнуто невозмутимыми, если речь заходила о путешествии к морю и солнцу. С момента его последнего длительного пребывания минуло всего лишь десятилетие, но всё изменилось кардинально. Может, обида на то, что проклятый иностранец, ещё недавно заслуженно считавшийся нищебродом, снова превратился в состоятельного господина из вторично недоступной заграницы. Или отчаянное нежелание признаться себе, что молодость проходит в бестолковой охоте на ниже среднего ренту и вечную борьбу с обстоятельствами. В безуспешных попытках свести концы с концами они озлобились куда больше мужчин, никогда всерьёз и не рассчитывавших, что праздник жизни продлится вечно.
Для красоты и впрямь особенно унизительно считать копейки, ещё и будучи на содержании, в то время как здоровый ход вещей должен обеспечивать как минимум отсутствие бытовых трудностей. Им было до отчаяния обидно, и безысходность явно не помогала в преодолении озлобленности. Для женщины упадок тем более трагедия, поскольку всякий день, помимо неизбежных разочарований, несёт очевидное сознание того, что будет ещё хуже, ведь логика возраста неумолима. К счастью, в спину им не дышали молодые яростные конкурентки – за ними шло поколение напыщенных доярок и не более, но и достойные ценители уходили один за другим в прошлое в силу той же логики. Те, кто умел тратить деньги, не заглядывая опасливо в правую часть меню – иначе стоило ли приходить на ужин в мишленовский кабак. Кутили без оглядки на часы и рекомендации диетолога, творили милые, часто дорогостоящие глупости, за что имели дивидендами обласканных достатком бесчисленных подруг. Нынешнее поколение состоятельных граждан напоминало скорее бухгалтеров, унылых счетоводов во всём, не исключая и постели, более всего опасающихся переплаты – совершенно безотносительно текущего благосостояния. Целесообразность сделалась религией, и милые шалости вроде букета цветов на улице для незнакомой девушки исчезли из обихода; да так, что никто всерьёз уже не верил в их существование за пределами кассовых романтических комедий. Синематограф, к слову, отмеченное ещё классиком первейшее дамское развлечение, превратился в тошниловку спецэффектов для технологически зависимой молодёжи, уничтожив поход в кино как фактор досуга в принципе. Элитные фитнес-клубы более не одаривали годовой картой в обмен на краткую интрижку с управляющим. Да и какая там элита: законы выживания размыли до тех пор чёткую грань между хозяевами и подчинёнными, обеспечив и тем и другим одинаковую степень неопределённости и отчаяния, разве что с учётом привычного набора потребностей. Бережливость и даже скаредность, уродливый бич всего прекрасного, снова вошли в моду в силу одной только насущной необходимости.
Мир стремительно превращался в рынок китайского ширпотреба. Недоступно дорогого или смехотворно дешёвого, но цена сделалась не просто определяющим, а единственным регулятором всего и вся. В центре Шанхая миловидной блондинке незнакомый человек может запросто предложить несколько тысяч юаней за ночь, не полагая offer обидным: за спрос, как известно, денег не берут. К тому же отказ с каждым годом они слышат всё реже. Любая массовость со временем уничтожит понятия о достоинстве, воспитании и уж тем более чести, заменив их набором административных механизмов. Поскольку в текущий исторический период такое уже произошло, отчаявшимся столичным львицам, ныне похожим скорее на истерзанных кошек, оставалось лишь, забыв об изяществе, выходить с лотком к прилавку, горланя что есть силы в надежде привлечь редких покупателей: «Метр семьдесят шесть, импортная грудь три с половиной, французское бельё, стройные ноги, малонадёванная, недорого». Индустрия развлечений превратилась в один сплошной бордель, что, безусловно, удручало, но не казалось ещё фатальным. А вот то, что даже сутенёры не выходили на улицу без калькулятора, отдавало уже претензией на пожизненную гегемонию нового порядка. Вещей, уже почти синонимов жителей.
Веранда подчёркнуто итальянского ресторана привлекла надписью buratta. В стране с позывными АПЛ и МБР не ожидаешь увидеть эдакого изыска, да ещё и местного происхождения, но глаза, как вскоре выяснилось, не обманули. Трусливо отрезав кусочек от принесённого круга и обмакнув в песто, отправил его, зажмурившись, в рот. Чтобы с удивлением и восторгом констатировать воспоминания о королевском яхт-клубе из недавнего прошлого. Ибо тамошний ресторан вполне… дотягивал до стандартов здешней кухни. Порядочный выбор вин, домашний паштет, бесподобная говядина, корейка, десерты… он испуганно посмотрел в окно – убедиться, не видно ли из него Пантеона, благо подобные нетрезвые метаморфозы с ним раньше уже случались. Однако там располагался вполне типичный переулок, разве что узостью напоминавший северного собрата нынешней столицы. Судя по обходительности официантов, миловидности девушки-администратора и приличествующему кухне интерьеру, заведение открылось или поменяло хозяев совсем недавно. Следовательно, впереди располагались от трёх до пяти месяцев тёплого сезона, прежде чем обуявшая планету страсть к экономии превратит шедевр гастрономии в рядовую закусочную. От последнего он мысленно уже страдал не менее, чем торгующие бюстом строгие барышни от своего нового положения, но тот факт, что именно таким образом ему в очередной раз не удастся освоить трезвость, наполнил опустошённую предшествовавшими кардионагрузками душу прямо-таки физическим теплом. В самом деле, может, и ни к чему это знание, когда всё вокруг летит к чёртовой матери в бездну ненасытной обыденности.
Приготовление еды – безусловно настоящей, от закупки продуктов и до тарелки, есть таинство, легко дающее форы священнодействию иного понтифика. Но непосредственно еда – тоже искусство. Свежее мясо нужной прожарки без аккомпанемента из хорошего вина, что коитус в абсолютной темноте: физиология одна, но с сексом ничего общего. То же и с остальным, ведь все удовольствия побратимы. Основному блюду нужна прелюдия – достойная, но не отягощающая того, ради чего всё начиналось. Равно как и приятное завершение по окончании в виде кофе с непременным десертом – последнее вообще универсально и подходит любому процессу от соития до деловых переговоров. Притом, что восприятие еды и женщины полярно: форма и содержание имеют диаметрально противоположную систему координат. Вкусный ужин сгодится и в дешёвой забегаловке, но юность, лишённая красоты, безнадёжна. Искомый результат, однако, во всех случаях достигается лишь гармонией множества во благо единичного торжества.
Очаровательной наружности девушка успевала даже вовремя подливать вино, что далеко не просто, учитывая сочетание эстетики до трети наполненного бокала и раззадоренного первоклассной закуской порыва многоопытного алкоголика. Иван – с ударением на первый слог здешнее имя подходило ему идеально – не припомнил дня, проведённого «sober» в столице огромной страны, что, впрочем, нисколько не отражалось на продуктивности его пребывания. Это был пьяный во всех смыслах город, где ни одно трезвое решение не приживалось совершенно за исключением разве что светофоров. Хотя и они, надо думать, возникли с целью прежде всего оградить от излишней волатильности запретительным цветом именно выпивающих за рулём граждан. Не подверженные алкоголю жители выполняли, в лучшем случае, роль безмолвных массовых статистов, находчиво созданных городом же для обеспечения своих нужд и потребностей. Всё остальное уверенно взирало на жизнь приятно окосевшими от умеренного пьянства глазами, воспринимая здешнюю действительность единственно возможным способом – то есть не воспринимая её вовсе. Так говорил он себе.
– You can be anyone here. Just anyone. The advantage of this country is that every time something happens. It is never stable. Never boring. Never upset. Just step in and you will be enrolled by the process of happening. Then just step aside and joy. Start thinking about yourself: «I should somehow lay him down to sleep».
– Разбитый параличом Юрий Гагарин, – услышал он в свой адрес вполне уместную, отчасти даже милую колкость: дамы напротив обсуждали его противоречивый костюм.
Наряд и вправду был несколько странным. Первоклассную английскую обувь, брюки и, само собой, итальянскую рубашку венчала голова, по меньшей мере далёкая от именитых брендов. Всколоченная шевелюра, прочувствовавшая безусловную эффективность моющего средства, но не познавшая расчёски, обращённый внутрь взгляд и назойливое бормотание старика придавали ему обличье состоятельного больного. Образ достаточный, чтобы претендовать на сомнительную индивидуальность, но не в желанном под действием виноградных паров амплуа многообещающе обходительного кавалера. Тяга к компании рождалась исключительно под действием любимого напитка и с ним же вместе бы испарилась, вот только вряд ли в ближайшем будущем ему суждено было достигнуть означенных идеалов трезвости.
Он умел обеспечивать логистику красивых женщин, но откуда они берутся до отправки – уже не помнил. Уходящая зрелость оставила множество юных знакомств, перераставших, по мере взросления, в устойчивые необременительные связи, притягивавшие затем и подруг, что таким образом избавляло от обязанности непосредственно первого контакта. Он не приходил из ниоткуда, но появлялся в их сознании уже с предысторией, репутацией и в целом положительными отзывами. Что, безусловно, существенно упрощало общение, поскольку нет ничего глупее и утомительнее классического ухаживания за девушкой. Кино, домино, цветы, нежные поцелуи по возможности в обрамлении из величественных пейзажей, выпячиваемое в первый раз стеснение, разговоры об исключительном обаянии существенной разницы в возрасте, неизбежный в таких случаях Рим и далее по длинному нудному списку. Не чуждый эстетике порыва, Иван часто сокращал процесс, от тридцатиминутного знакомства переходя сразу к Вечному Городу, искренне радуясь, если находилась ещё способная на приятно лёгкое безумство привлекательность.
Чем далее, впрочем, тем реже. Страх превратился в императив, эмоцию повседневности, так что боялись – в век технологий тотальной слежки – вездесущих камер наблюдения и пожизненного следа из кредитных карт… Боялись всего, деликатно именуя это закономерным опасением. Новое поколение мужчин и вовсе поголовно, казалось, состояло из параноиков, готовых решительно испачкать бельё от всякой мелочи. Примечательно, что они даже не осознавали себя трусами, полагая указанную реакцию осмысленным разумным подходом перед лицом ими же выдуманной опасности. Меньше чем за десятилетие общественное сознание загнали в узкий коридор, выбраться откуда ему не суждено. Оставленный в поезде из аэропорта на сиденье чемодан, если владельцу вдруг захотелось в расположенный за три вагона туалет, гарантированно вызывал мгновенную реакцию пассажиров, казалось бы, только что лицезревших попутчика очевидно европейской внешности. Так что по возвращении из десятиминутного путешествия заносчивого мочеиспускателя ждали проводник, охранник и официальный представитель в погонах сержанта. Логика абсурда эффективна чрезвычайно, ведь истинный подрывник скорее оставил бы груз на одной из полок при входе, где тот непременно затерялся бы среди остального скарба. Что должно было казаться людям очевидным, но прививаемые условные рефлексы не заботились о безопасности. Их цель – наполнить социум атмосферой подозрительности, где власть – единственное спасение от бесчисленных вызовов нового времени. А поскольку ничего за этим на деле не стоит, то отсутствие апокалипсиса закономерно приписывается чрезвычайной эффективности государственных институтов, которые в случае реальной опасности куда охотнее работают с трупами, нежели с гражданами.
«Отчего – или для чего – человек отчаянно стремится стать бараном?» – рассуждал он, устремив взгляд в пустоту. Вопреки уверениям до неприличного шумных, учитывая нулевую эффективность, борцов с системой, желание исходит снизу, а не насаждается сверху. Страсть к подчинению абсолютно бессознательна и доходит иной раз до катарсиса. Элементарные навыки здравого смысла, казалось бы, должны подсказывать каждому, что в иерархии управления и охранительной системы сидят такие же, как ты сам – обычные, слабые люди. Разве что испорченные вседозволенностью и развращённые необоснованно громоздким богатством. И ждать от них божественной мудрости, а тем более провидения как минимум странно. Но, тем не менее, все ждут, на всех континентах и со всех пьедесталов уверенно повторяют универсальный девиз о принятых для предотвращения мерах, сплочённости нации перед лицом невидимого врага, ответственности и последующем наказании виновных. Глупо и несправедливо ждать от власти чего-либо ещё, в её инструментарии нет десницы, молний громовержца и прочих чудес, но внимать информационному комбикорму и вовсе преступно. Своё право видеть, различать, анализировать и думать назойливо предлагать в обмен на выдуманную стабильность, надетую на нос по собственному желанию. За которую ещё придётся вилять хвостом перед каждым встречным и поперечным законником, озадаченным собиранием доступной подати. Не считая официальных налогов на существование под вездесущим колпаком.
Следовательно, homo стремится стать slavish, стремится сам, усердно оплачивая колодки и радостно помогая их надевать. Никакого оболванивания; к примеру, терроризм есть не угроза вовсе, раз статистически менее существенная, чем полёт на самолёте, который, как известно, является наиболее безопасным транспортом. И ответственный механик, диспетчер или экзаменатор, аттестующий вчерашнего штурмана на пилота, всего лишь выполняя свою работу, спасёт больше жизней, чем орденоносец из спецуры. Все объявленные неразрешимыми проблемы человечества, на борьбу с которыми уходит всё больше ресурсов, корнями уходят в самодурство его руководителей. И даже такая цена всех устраивает. Каждый сначала захотел непогрешимого хозяина, и лишь затем тот появился. Во всей красе, уродстве или слабости, но возвеличенный алкающей массой, руководитель нынче любимый – по должности. «И нечего на рожу пенять, коли зеркало кривое», – вспомнил он здешнюю поговорку.
Лирические отступления подобного рода, тем паче с оговоркой на некий подспудный искомый смысл, служили ему доступным оправданием волокитства и пьянства. Удобным, но не сказать, чтобы совсем уж надуманным. В мире, где трезвые уже не соображают, готовность и слегка поразмыслить запросто потянет на универсальную индульгенцию. Вздохнув ещё раз для очистки совести об утерянном безвозвратно человечестве, Иван попросил официанта выставить на стол одиноким миловидным созданиям декантер с Риохой за счёт галантного джентльмена напротив. Любвеобильные красотки – снова лирическая вольность, дамы походили скорее на залатанный пергидролем штат ближайшей нотариальной конторы, демонстративно ответствовали посыльному, что красного пить не станут, вследствие того, что уже заказали пиво. Тип неизбежной трезвости: чтобы никуда уже не спешить, нужно сначала везде опоздать. То же и со стремлениями. Ему лично трезвость город не давал освоить. Знание, быть может, действительно лишнее. Вторая бутылка вина, что, без сомнения, предназначалась теперь ему, могла привести к двум последствиям, из которых сон был явно не наиболее привлекательным. «Dualism», – бросил отвергнутый презрительно, подразумевая число назначенной к опорожнению тары, скрытый за неизвестного значения термином.
– В самом деле ужасно, когда женщина отказывается от бокала хорошего вина, – сочувственно произнёс столь же одинокий сосед через стол справа, по виду и к счастью не собиравшийся завязать полноценный разговор. – Готов поспорить, они, знакомясь, жмут ухажёрам руки. Воплощённая фригидность. Причем обоюдотупая, – в отличие от предшественника, он говорил достаточно чётко и громко, чтобы быть услышанным всеми персонажами неудавшейся короткометражки, вызвав у обвиняемых короткую нецензурную отповедь. – Мой бог, они пьют посредственную дрянь и ругаются матом; уверен, продолжая доходчивый образ и в постели. Помянем, – картинно приподняв чашку с мутновато-коричневой жидкостью, незнакомец отвернулся, по виду тут же забыв о происходящем.
Единственная искренняя страсть здешних дам – самоутверждение, и потому беззлобный, в общем-то, выпад заставил объектов насмешки немедленно перейти к решительным действиям. Транслитерируя собственную модель поведения на все материальные объекты по Вселенной – как одушевлённые, так и не очень, – они полагали соразмерным наказанием яркую демонстрацию никчёмности оскорбителя посредством очевидного предпочтения ему другого. Что обеспечило бы находчивому Ивану вечер под присмотром податливо-нежных спутниц, решивших непременно доказать ему и заодно себе наличие в их вялых чреслах безмерной сексуальности, но в помещение – по сравнению с ней и Систина вполне могла бы именоваться так – вошла Она. Осмотревшись, локализовала нотариального насмешника, и быстро села напротив. Разговор их не был слышен, да и ни к чему вникать в происходящее перед лицом столь грубой силы красоты. Черты её… их не было, явилась сразу некая целостность, восхитительная совершенно и во всём. Несведущий в деталях куда отчётливее видит богатство линий, неподдельную лёгкость мазков и первозданное изящество рисунка. Картины, полотна, как угодно, но воспринимал он её не иначе, как произведение искусства. Шедевр. Захотелось встать и, нагло воспользовавшись сомнительным предлогом завести разговор, но что-то удержало его на месте. Пять звёзд на Barberini купят многое, но здесь следовало не продешевить. Судорожно копаясь в себе, он искал там нечто безусловное и окончательное, способное решительно добыть её. И не находил. Зная, что сомневаться теперь поздно, всё равно сомневался. Пытаясь призвать к ответу сотни обласканных и ласкавших до неё, требуя от них развязности опыта, непобедимости знания, уверенности покорителя. Затем посмотрел на ладонь, что так усердно исследовала недавно фальшивая цыганка, усмехнулся и впервые в жизни выпил. От слабости.
Там, на расстоянии жалких метров, кто-то говорил с ней, бездумно растрачивая ценнейшие мгновения на презренно развлекательную болтовню, вместо того, чтобы понять. Осмыслив происходящее, восхититься – и непременно посягнуть. Точнее взять – и никогда уже не выпустить. Задушить, если потребуется, но не дать ей уйти. Разговор окончился. Она как-то быстро собралась и ушла, точнее, почти убежала, после чего оставленный в одиночестве тут же заказал себе выпить. Затем долго любовался блёклой парой напротив, куда-то звонил и кому-то, по тональности судя, вежливо грубил.
Перед тем как исчезнуть, счастливец подошёл к нему, понимающе кивнул и положил на стол телефон, ткнув пальцем в исходящий номер: «She is something, looks like you see the nature of things. Price-list available upon request». Цифры отпечатались в памяти мгновенно и навсегда, превратив восторг неизбежной теперь причастности, ужас доступности и эйфорию обладания в одну сплошную массу из неподдельных контрастных эмоций, спешивших проникнуть в само естество. Ненужный, опасный даже поворот событий, но надежда, почти уже возможность испытать… Прильнуть, напиться, почувствовать – да не всё ли равно тогда что. Снова, а то и вовсе в первый раз. Окажись безжалостно щедрый даритель нити связи с ней хоть посланцем Люцифера прямиком из безвременья ада. Всё это уже лишь детали.
Действовать следовало немедленно, покуда опорожняемый второй номер не повлиял на качество изложения – то есть речь и переписку. Обратившись за помощью к последнему, и будучи уверенным, что дама его сердца сумеет перевести текст, он написал ей вполне деловое послание со ссылкой на рекомендацию общего знакомого и желание увидеться – по возможности в ближайшее время. Затем требовалось лишь ждать, как минимум день, а есть ли что-нибудь более подходящее для волнительного ожидания, чем хорошее вино под аккомпанемент из достойного сыра. Происходящему не суждено было превратиться в сказку немедленно, и местный пармезан имел мало общего со своим итальянским собратом, но мелочи такого рода скорее полезны, ибо не дают повествованию скатиться совсем уж в несознанку. Вроде стихийной мусорной свалки на дне живописного оврага, напоминающей о неприглядной реальности бытия.
Вино в такие моменты – к слову, последний раз нечто подобное удалось ощутить лет эдак семь назад, есть лучший друг, проводник, собеседник и конфидент. Счастьем не принято делиться, его переживают и дают раскрыться в одиночестве. Уже после, констатируя взаимную симпатию и увлечение, уместно собрать близких и сообщить о радостной эволюции холостяка, но непосредственно момент зарождения требует тишины. Едва ли найдётся ощущение приятнее осознанного погружения в чувство. Когда уже знаешь, что всё случилось, но всё ещё способен, будто заигрывая, наслаждаться яркой будущностью. Под такие рассуждения отчего бы не наполнить декантер снова.
Утро; жаль, что не расстрела. Засевшая где-то во фронтальной части мозга назойливая мысль решила отражаться, видимо, на всём. Она будто пропускала информацию органов восприятия через себя, везде оставляя след уныния. Самолично умирать пока не хотелось – хлопотно и нудно, а, может статься, ещё и страшно. Следовательно, требовалось как-то жить.
Город, стеснённый недалёким большинством в рамках унылой трезвости, активно пополнял реестр запретов, будто наркозависимый лепил на холодильник разноцветные бумажные цветочки с надписью «опиаты – это плохо» рядом с «позвонить маме». Надеясь, что сказочный лепесток окажет спасительное действие вопреки желаниям непосредственно объекта спасения. Тем не менее, в шаговой доступности находилось лучшее в пространстве место для похмелья. Несколько столиков, отделённых от пешеходной зоны фешенебельного переулка бурной растительностью в кадках. Достойная выдумка управляющего – без статуса веранды, на пару квадратных метров не распространялось новоблагословенное ограничение. Единственная страна, где запреты рождают изящные решения, не отравленные приступом массового сознания. А твой недвусмысленный вид обеспечивает расторопность искренне сочувствующих официантов.
Хороший крепкий кофе подарит минутное облегчение даже трупу, а если добавить здешние сигареты в приятно металлическом портсигаре, то можно и вовсе ненадолго воскреснуть, повторив легкомысленный подвиг всякого порядочного божества. Зона реинкарнации оставалась в тени до самого обеда, что исключало соседство жизнерадостных идиотов, решивших пронежиться в тёплых лучах по дороге на работу. Разве кто заглянет позавтракать, но это святое: на родине овсянки и омлета не знавали и намёка подобного исполнения тривиальных на первый взгляд блюд. «Pure tragedy in every detail», – меткое определение находчивого алкоголика, находившего состояние весьма увлекательным. Как всякое ограниченное временными рамками расстройство, оно тем лучше помогало оценить преимущество ещё вчера казавшейся отвратительной будущности. День посредственного страдания обеспечивал несколько кристальной трезвости, покуда рутина не брала верх снова. Он и напивался-то прежде всего с целью утреннего кошмара, раскрашивавшего мир в краски, что не блекли затем ещё долгие сто часов.
Томное, будто кровь густое, шершавое естество прокатилось по обожжённому рту, и кто-то другой вместо него тут же попросил ещё бокал. Истосковавшееся серое вещество охотно дарило в ответ на желанную интоксикацию пачки гормонов, точно провизор обанкротившейся аптеки раздавал в последний день медикаменты за бесценок. Иван тут же почувствовал реальность, прокатившуюся перед ним на необыкновенно стильном, как здесь говорили, розовом велосипеде. Это был не его мир. Населённый «plastic bags people», помешанных на экологичности, мнимо здоровом образе жизни и прочей ахинее ответственного существования. Которые всегда правы: очевидно, без сомнения и абсолютно. Потому с не меньшим усердием, чем внуки сортируют мусор, деды уничтожали природу, руководствуясь императивом неизбежности технического прогресса. А чуть раньше истребляли коренное население континентов, приравнивая их к диким животным, мешающим вести богоугодное хозяйство. Из соображений удобства буквально: скальпы оплачивались одинаково. И всякий раз на их стороне была та самая единственная правда, альтернативы которой… Какая у правды может быть альтернатива?
«Mankind of morons», – сказал он вслух громко, но единственный англоговорящий официант отправился за очередной порцией красного. Под видом повсеместно разрекламированных конфет их приучили даже к созвучной аббревиатуре, но сколь же приятно грустить об этом за бокалом хорошего вина, медленно умирая в сердце бушующего мегаполиса. «No more people, just circumstances», – поблагодарив русского тёзку за скорость, оставил вкусовые рецепторы плавать в импровизированном водоёме из приличного красного. Ему не хватало живых, но крест одиночества легко компенсировался сознанием того, что жив был он один. Остальные только наличествовали. Типичный образ небогатого колонизатора в тёплой заднице мира, населённой вкусной едой и красивыми женщинами. Зарабатывающего на их доступность чередой нехитрых манипуляций образованного белого человека. Так стоит ли менять роман о приключениях рефлексирующего фаранга на сообщество равных, знойных интеллектуалов с претензиями, которые, чего ради, оприходуют всё лучшее, оставив менее подвижного отпрыска довольствоваться малым. А неровен час ещё и работать заставят. Уж лучше малость потерпеть.
К тому же в его терпении было всё. Свобода, вино и женщины, удовольствие и нанизанная на приятную пошлость интрига. Исполнительная материя без страха, оставленного давно и далеко в море. Разве что мечтать стало не о чем. Порой, засыпая, всё ещё старался заманить в черепную коробку приятные образы, но, исходив эротизм вдоль и поперёк, насытившись властностью и пережив с десяток ярких увлечений где-то посередине между отцовством и похотью, Иван перестал грезить о новых желаниях, заодно уж превратив в потребности имеющиеся. А это очень паршиво, когда свежее мясо идеальной прожарки, отменное галльское пойло и радостно готовая на всё без исключения прихоти юная сексуальность делаются синонимом прямохождения. Только и остаётся, что ходить и ничего не делать, возбуждая лениво спящее сознание трагедией отсутствия столь очевидно элементарных благ. Тут не было пресыщенности барчука; он не получил в наследство, но брал, ещё недавно рвал и местами боролся. Но теперь разучился. Если не способный, то в прошлом всерьёз готовый двигать горы во имя минутной прихоти, Иван теперь поленился бы перетаскать через дорогу полцентнера щебёнки ради спасения собственной шкуры. Оттого и перспектива неизбежного покорения профессиональной красотки, всплывшая из небытия посредством усвоения слизистой испанской гармонии, вызывала закономерные опасения. Бессмысленные, ведь отказаться он уже не мог, но оттого не менее обоснованные.
Он знал женщин и потому знал также, что абсолютная продажность для них невозможна. А виденная накануне слишком явно не походила лишь на существо женского пола. Притом, что в списке претензий на ценный трофей у него значились эмоциональная зрелость – так называется вызванная преждевременной старостью атрофия чувств, очевидная глупость – не может быть умным человек, искренне считающих всех вокруг дураками, да кусок пластика, умеющий доставать из банкомата денежные знаки посредством многотрудной операции по вводу пароля из четырёх цифр – единственное знание, сохранившееся в голове. Никакого оруженосца не надо, а вражеские окопы трудновато штурмовать налегке и без предварительной артподготовки. Следовательно, проснулся в нём эффективный стратег, придётся обойтись без завоевания. Мысль гениальная в своей нелепости, но именно так и рождаются выскочки, которые разносят в пух и прах непоколебимых в провидении теоретиков войны. Вернувшийся из режима небытия телефон тут же свидетельствовал основательность подхода коротким «1 p.m.» с названием задуманного быть шикарным рыбного ресторана. К несчастью, далеко не в центре, а слегка по пути в местный загородный рай для избранных нуворишей. Вежливость требовала ответить, но разум возобладал – ни подход, ни стиль не выдавали пока что ничего, кроме приказа вышестоящего начальства. Которое, надо думать, ещё и «задержится», как называлось здесь любое опоздание старшего по званию, должности, сану и иерархии, а понемногу уже и позиции в корпоративной индустрии. Добираться в будний день предстояло неполный час в лучшем случае, но задача и состояла в том, чтобы не сохранить, а убить время, наполнив его происходящим. Переждав за третьим по счёту – и последним, хотелось верить, бокалом положенное количество лишних минут, Иван вызвал такси и отправился… Он избегал фраз «навстречу судьбе», «вперёд к неизведанному», «на поиски счастья» и прочей высокопарной бурды, справедливо полагая, что всякий раз и всякий индивид лишь движется из точки А в такую же, по сути, точку Б. Пространство и время суть математика, так ни к чему и усложнять.
Страж частного порядка при въезде на территорию, положенную стать элитной частью обыкновенного берега, долго и недоверчиво зачем-то препирался с таксистом, хорошо зная, что пропустить автомобиль всё одно придётся. Таким образом ретиво исполняя возложенную на него почётную миссию отделения зёрен от плевел, иначе говоря, той самой береговой элиты от остального быдла. К несчастью, низшие звенья всякой сложноподчинённой структуры имеют своё исключительное представление о критериях, служащих помощью в решении едва ли разрешимой в этой стране задачи, что соответственно обеспечивает атмосферу среднеазиатского кабака всюду. Иван попрощался с водителем и открыл уже дверь, чтобы дойти последние сотни метров пешком, но иностранная речь заставила охранителя покоя сжалиться, и прогулка не удалась. Хостес – когда-то они были тут привлекательны, но теперь остались лишь бестолковы, – улыбнувшись подчёркнуто дежурно, проводила до столика. Дизайн – это один раз и надолго, то есть не требует ежедневных кропотливых решений, а потому интерьер ожидаемо понравился. Констатировав без двух минут искомое время, попросил у девушки чашку эспрессо без сахара и молока, на что та вразумительно деликатно констатировала отсутствие в списке её обязанностей требуемого. То есть, одарив его вторично улыбкой упущенной свежести – приветливость персонала дорогих заведений падает в городе с момента встречи гостя и далее до бесконечности, молча удалилась.
Отсидев положенные этикетом – или им самим – четверть часа и добившись-таки за это время кофе, Иван заказал полдюжины устриц, поскольку ничего другого всё равно проглотить бы не смог, а в его положении именно что уместно было глотать. К тому же поесть, учитывая стремительно ухудшавшиеся как состояние, так и обстоятельства, явно следовало. Раскрасневшийся от удовольствия, но совершенно не англоязычный официант старательно тыкал пальцем в список моллюсков: чилийских, новозеландских, южно-африканских и отечественных, прибавляя на родном языке, что первых нет, а вторые ожидаются вечером. Дабы разумно избежать последних, Иван, понимавший немного язык, запросил победивших апартеид двустворчатых и принялся разглядывать окрестности.
За окном была вода в антураже моря. Каждая деталь, всё вокруг будто старалось убедить зрителя в возможности свежего соленого бриза, который всего лишь малость запаздывает. А пока что уместно зайти внутрь, дабы заказать того самого моря продуктов. Немного побродив снаружи и чувствуя на себе участливый взгляд охраны, по долгу службы опасающейся, как бы некая сволочь не покинула место действия без предварительного расчёта, дисциплинированный посетитель вернулся на положенное место, где в каких-нибудь двадцать минут успели подать требуемых гадов. Тёплых – раковины лежали на льду и только, подозрительно одинаковых по форме и размеру отчего-то восемь штук. «А не выпендривайся, гнида, своими half dozen», – будто говорило ему приветливое лицо стоявшего в отдалении официанта.
Проглотить тёплого моллюска с похмелья – задача не из простых. Но объяснить элитному официанту – обслуга здесь всецело отождествляет себя с «уровнем» заведения, – что он, спору нет, вовсю элитный, но притом ещё и баран, уж точно не проще. К тому же квалификация сервировки часто выдаёт и качество, потому ломать копья из-за возможно несъедобного продукта смысла не имело. Собрав по краям блюда лёд, он посыпал им устриц и принялся ждать.
– Что-то не понравилось? – обратилась к нему вернувшаяся из небытия хостес.
– Ок, – на всякий случай показал дисциплинированный гость универсальный подводный знак, поскольку тональность выдавала скорее претензию, нежели сожаление.
После эдакой заботы иначе, как употребить всё, доступной альтернативы не имелось. Что оказывалось даже неплохо, ведь в противном случае он наверняка попытался бы избежать гастрономического удара, а заправиться всё ещё было нужно. Если когда-нибудь придумают съедобное мыло, то вкус у него будет именно такой. Но кто же станет обращать на это внимание в рыбном ресторане, до отказа заполненном по вечерам скучающими дамами в облегающих платьях. Странно, отчего тут до сих пор не догадались подавать в борделях приличную еду. Роль иностранца помогала ему справиться с невзгодами подобного рода. Ведь, коли ты не дома, то происходящее есть объективно не твоё собачье дело, значит, обстоятельства следует или принимать, или ехать в аэропорт. Тем паче, что в его конкретном случае напротив разместилась подходящая возможность не остаться одному, ведь повелительница грёз, похоже, страдала необязательностью. Одарив готовую выпрыгнуть из декольте альтернативу многообещающей улыбкой повелителя, Иван решил дойти на всякий случай до туалета, если тошнота, подзуживаемая элитарной кухней, возьмёт своё. Лёгкая музыка, прерываемая по углам постукиванием вилок, действовала умиротворяюще, да и вообще в таких ресторанах традиционно хорошо всё, кроме разве что сервиса и пищи.
В просторное помещение клозета вслед за ним впорхнула Она, как выяснилось, совсем не опоздавшая. Молча усадив на импровизированный пьедестал, совершила всё быстро, качественно и непревзойденно. Затем шепнула на ухо «Call me», тут же, при нём, отправив сообщение с цифрой – будто намеренно желая запротоколировать собственную порочность, с чем и удалилась столь же стремительно. Подумав, он всё же избавился от устриц, а заодно уж и от утренних трёх бокалов; ухмыльнулся, умылся, улыбнулся и вышел. По возвращении за столом ждал его сомелье – из тех, что говорят: «Ну у медка, знаете ли… Вкусненькое такое послевкусие», демонстративно вставший при приближении сделавшегося вдруг важным гостя.
– Подарок от вашей новой знакомой, вынужденной, к величайшему означенному сожалению, удалиться, – всем своим видом знаток этикеток демонстрировал похвальное подобострастие. – Present. Girl, – добавил для вразумительности, вряд ли представляя, насколько точно выразился.
– Decanter please, – не стал Иван вдаваться в подробности.
– Поверьте, совершенно не нуждается в декантации, – нет большего счастья для местных, нежели исковеркать на свой манер чужой язык. Они и потолок-то назовут абажуром, лишь бы утвердить сомнительную индивидуальность.
В ответ следовало объяснить, что декантер как протокол по выражению немецкого классика: не обязательно поможет, но уж точно не навредит. В доступной форме это прозвучало как: «Get one and get lost», окончательно закрепив за ним статус ценителя, равно как богатого воспитанного иностранца. В городе непременно требуется хамить, чтобы прослыть образованным интеллигентом.
Остаток дня он провёл в обществе сицилийских вин и терпеливо дождавшейся его Марии. Так, кажется, её звали, хотя обычно на второй день не помнится уже ничего. Каким-то подозрительно естественным образом они оказались у него дома, где хозяин, возможно, пытался даже изобразить страстного щедрого любовника, но вряд ли успешно. Под утро она исчезла с его бумажником. Вскоре вернувшись с сумкой полной аптечной дряни, поставила ему капельницу, от которой пациент проспал ровно сутки, встретив очередной рассвет отдохнувшим, повеселевшим и свежим как никогда. Так что первым делом набросился на симпатичную медсестру, по завершении чего преподнёс ей загодя припасённые на случай лёгкой влюблённости серьги. Оценив недвусмысленный бренд, она согласилась остаться у него ещё на день, при условии, что тот не станет больше пить. Умение Мари изъясняться знаками поражало куда более, чем мастерство дипломированного иллюзиониста, к тому же ему так давно не ставили условий, что согласился он немедленно. Весь день они ели десерты из ресторана в семидесяти шагах и пересматривали фильмы. Его любимые и на родном языке, но девушка с интересом следила за происходящим на экране, попутно сделав print screen двух с половиной тысяч заметок, накопившихся в старых телефонах неспособного к технологичности Ивана. Обеспечив тому долгожданный переход на аппарат с конкурентным программным обеспечением, а себе коллекцию указанного старья. Её бурную ненасытную жизнь наличие множества номеров окончательно и бесповоротно превращало в желанный кошмар, а благодарна за новые ощущения Мари быть умела. Стесняясь и краснея, да так, что непривычно трезвый дух захватывало. Не появись накануне Она, быть девушке перманентно обласканной восставшими из алкогольного пепла чреслами едва ли старого уже мужчины. Последний, явив для разнообразия предусмотрительность, договорился не оставить жизнерадостную героиню итальянских сказок на произвол бесчувственной к прекрасному судьбы.
Впервые за много недель, посмотрев на мир достаточно ясными глазами, Иван констатировал повсеместную рутину, но притом рутину совершенно приятную. Мари походила на кошку, исповедующую поклонение валерьянке, наполняя существование массой забытых интимных прелестей, вроде совместного купания в ванной или тёплого пледа на веранде за кофе утром. Она была целомудренна до степени, исполнившей добровольное обрезание монашки, что именно и делало её соблазнительной. Полное равнодушной готовности лицо; готовности искренней, будто тело существовало отдельно и даже вопреки, но желание доставить радость всякий раз побеждало. Развратно привлекательную внешность не привлекало ничего, и именно это привлекало особенно. Не чувство, страсть, влечение или желание, но привлекательность оказалась её словом. Женственная готовность была прелюдией к его возвращавшейся мужественности, разбазаренной столь бездарно, что забылась сама память о ней. Она будто жила в своём личном отдельном пространстве, реагируя на раздражители по мере надобности. Его надобности, остальное не существовало, ибо отдаваться Мари умела не хуже, чем сублимировать пик наслаждения – не изображая таковой вовсе, чем провоцируя последний у слегка ошалевшего поклонника гротескной непосредственности.
Чем-то напоминая эротические грёзы истерзанного гормонами подростка – до последнего времени воспоминания такого рода являлись лишь в виде аннотации к могильной плите, – она подарила ему фантазию вернувшейся юности. Будто школьник без надежды или хотя бы индивидуальности. Невидимый даже соседям по парте, но притом осоловевший от неразделённой страсти к феерической старшекласснице. Готовый умереть за одну только возможность побыть с ней минуту наедине… Он вдруг получил мечту в безраздельную власть. Захлёбываясь от нежной похоти, готовый разрыдаться школяр называл её рабыней, и она отвечала ему – не подчинением, но поклонением. Его знакомый по родительскому предместью в своё время женился в восемнадцать на тридцатилетней матери двоих детей – теперь сделалось предельно ясно, для чего. Юный Иван мог поступить также, а мог упиваться сознанием тотального контроля над ситуацией. Ему доставляло запредельное удовольствие размышлять, как легко он может выбросить её на улицу вроде ненужной вещи; потрепав напоследок, будто голодного преданного щенка, отправить погибать в холоде. Он делился с ней всем, насилуя сознание непреодолимостью языкового барьера, а ночью, когда она спала, обливал изящные послушные ладони слезами раскаяния – за каждым новым всхлипом уже предчувствуя наступление полного умопомрачительного презрения дня. Обезумев от вседозволенности счастья, пытался как можно сочнее надругаться – безуспешно, ибо кротость Мари всякий раз оказывалась непоколебима. Затем снова темнота, полная страдания – бесконечно искреннего в своей неистощимой фальши. И снова жестокое – насколько умеет быть жестоким помешанный влюблённый. Утро новой жизни.
Находчивый модератор способен за семь дней создать из ничего мир. Жалкий профан без воображения, Иван за неделю перепробовал их столько, что пришло время сомневаться в иных знаках препинания отступившей покорно действительности. Одна лишь точка поверх запятой превратила бы в создателя его самого, но мудрость презирает безответственную уверенность творца. Предпочитая идти на ощупь, испуганно трогая изгибы её тела в надежде отыскать углы. Которых не находилось, да и откуда им взяться у сказочного персонажа без будущего, раз и навсегда решившего остаться здесь и сейчас?..
Истосковавшийся ли по привычному, организм начал давать сбой, или пугало безбрежностью счастье, но на восьмой день Иван начал читать во сне её мысли. В своём сне, он всё же не был настолько самоуверен, чтобы совершить подобное наяву, и содержание настораживало. Улавливая, видимо от неопытности, лишь обрывки, тем не менее, осознал важное. Прелюдия – открылось второе и последнее еёслово, с тем закончилась и тайна. Мари всё ещё была хаотично привлекательной наследницей его грёз, желанно доступной и доступно желанной, принадлежа ему безраздельно. А циничный собственник уже знал предназначение божественного лота – спасать. Не любить.
– Do you know her? – прозвучало на едва знакомом до сих пор языке.
В ответ она молча кивнула.

Аня, почему-то и несмотря, имя всё ещё оставалось за ней. Ни степной волк – без одноимённого самокопания на немецком, ни группа убеждённых товарищей-холостяков, претендовавших веселиться в традициях ушедшей античности… Достойно, как он бы сказал. В стеклянной высотке из новоделов гостиную переоборудовали в нечто среднее между дастарханом и внутренним двором античной виллы. Натали, приданная веселью в качестве прежде всего обслуживающего персонала – хотя немного перепало и ей, обеспечивала бесперебойный приток вина, фруктов и великолепных сыров в количестве настолько неограниченном, что оставаться в приятном заперти можно было хоть целую неделю. Главным блюдом, впрочем, справедливо полагали Юлию – называя её так, возможно, тоже в честь памяти о великолепных наложницах, оставшихся за водоразделом новой эры. Процессы любви и еды, объединённые в единое целое, как выразились бы ходячие классификаторы, но за эти приятно утомительные двадцать часов им в голову не приходило искать наслаждению ярлык.
Они как-то до нелепого мило веселились, перемежая марафон из восхитительно жестокого истязания очаровательными выходками повзрослевших, но не постаревших ещё детей. Кто-то декламировал арию Винни-Пуха, призывая окружающих изображать остальных героев – и те охотно откликались, тем более что Юле досталась роль непроходимой кроличьей норы. Другой рассуждал о политике с видом хорошо оплачиваемого профессионала – кажется, так оно и было, нацепив её босоножки и платье, достаточно эластичное для великого числа экспериментов. Сидя будто перед камерой, вещал публике доходчивые истины о загранице, надвигающейся экономической войне всех против всех, что окончится добровольной оккупацией соседнего суперэтноса с целью спасти последний от неизбежного в противном случае истребления.
– Посадим их на всё, что плавает, – чавкал камамбером Пал Палыч Пересветов-Пинкерман. – Дотащим хоть буксиром до побережья соседнего континента и высадим в чистое поле, то бишь саванну, обеспечив пресной водой на двое суток.
– Вряд ли аборигены обрадуются, – парировал несогласный Пятачок.
– Ещё как обрадуются. Потому как воздержавшиеся будут показательно возвращены в каменный век посредством ковровых бомбардировок, а то и нескольких доходчиво-показательных маломощных ядерных ударов. Совсем скоро никто уже не будет прикрывать зад даже ангажированной моралью – разве подтирать moralite, и колонии, наконец, станут тем, кем им положено быть – то есть снова колониями. Любой местный король или ещё какой тумба-юмба предпочтет впустить новых граждан на ПМЖ, а там или приладить к чему полезному, или на удобрение пустить. В награду ещё и квоты на экспорт ресурсов получит.
– Какие, к чёрту, квоты? – оживился теперь Виннизеп, посредством изнасилования английского спеллинга превратившийся из наивного мишки в нечто среднее между посланником ада и полномочным представителем импортёра указанных ресурсов, выполняя роль яркого безобразного кошмара на фоне прилично-толерантного зла.
– Самые настоящие. Сила должна приносить дивиденды, если речь идёт о совершенно невосприимчивых к иному поведенческому императиву государственных единицах. Или ты там много демократии видал... Чтобы испытывать уважение к несуществующей валюте, нужно молить о ней с протянутой рукой – тогда и ценность вырастет соответственно. В масштабах глобализации хозяин жизненно необходим, причём в первую очередь именно подчинённым.
– Сказал бы уж сразу–- рабам.
– Придёт время, и всё назовут своими именами, – успокоил Паша. – Да ещё и праздник какого-нибудь возвращения карающего меча справедливости ежегодно станут справлять. Наш ВПК и рекрутская база миллионов геймеров, пересаженных с модуляторов… на те же самые модуляторы, только управляющие реальными дронами, в том числе наземными, сделает использование живой человеческой силы минимальным. Так что до кучи и несколько миллионов профессиональных вояк хоть всю планету под сапогом держать смогут. На кой ляд учиться собирать девайсы, если лучше всех в мире умеешь воевать и производить современное оружие? Зря ухмыляешься, под ядерным зонтиком да за хорошую зарплату эти игруны сорганизуются получше генштаба – как уже, в общем-то, делают. Прямо из дома работать и будут, безо всякой присяги и остальной сковывающей действие муры: подписываешь на сайте протокол безусловной субординации, проходишь тренировку, назначают тебе старшего – и в путь. Ведь это же естественный отбор, сержантами да офицерами там будут лучшие, а не выпестованные шагистикой и лизанием задов. Теперь представь, пожалуйста, если с пятнадцати лет вот так трудиться, то какого уровня можно достигнуть к шестидесяти… Мы очень занимаемся этим вопросом, и вам, коллега, стоило бы знать, что ни один замшелый интурист по нашим серверам не шарится – их там сбивают или подбивают, соответственно, на раз. Не успевают, бедняги, насладиться игровым процессом. Улавливаешь мысль? На сто миллионов населения – в гробу мы видели эту демографию – пятнадцать миллионов под ружьё и столько же по домам, вот и вся экономика. А весь цивилизованный мир тебе покорно и радостно десятину платит – как минимум за то, что нецивилизованный их больше не трогает.
– С чего последние так уж радостно под нож лягут? – не унимался теперь Кролик. – Захлебнёмся в терроризме.
– Все вы оттуда параноики, специально что ли набирают таких. Откуда ему взяться-то? Информационное пространство чётко разделено на клуб развитых стран и остальные. Ноль возможности контакта, а уж тем более – передачи всяких там инструкций. Пятая колонна отправлена по заокеанским домам, не забывай. И даже если что и произойдёт, то надо лишь создать прецедент, когда за поступок одного экстремиста зачистку получает целое государство – кстати, на освободившееся место можно тех же депортированных и отправлять. Наученные горьким опытом предшественников, те, и не хрюкнув, построят на руинах новую хозяйственную единицу.
– А если подрывник уже как в третьем поколении гражданин развитой страны?
– Тем лучше. Белогвардейские корни всё одно найдём – уж вам ли не найти. Под это дело, повторяю для особенных тугодумов, сначала проводим дезактивацию новой родины от несознательных предков, затем познавших-таки хоть немного принципы организации здорового капиталистического общества туда отправляем.
– Хорошее слово – дезактивация, – поддержал идею Пятачок.
– Ещё бы не хорошее. Слово есть оружие куда мощнее атомной бомбы, потому как работает по сознанию. Назови убийство каким-нибудь безликим отречением, скажи отовсюду миллион раз, и мозг постороннего перестанет ощущать за термином даже просто элементарное насилие. Команда «борщ» – и несознательная страна за две недели превращается беспилотниками в готовую к повторному заселению область.
– Так уж прямо всё хорошо? Слишком много абсолютной власти, как бы сдуру дров не наломать.
– Рад, Юлька, что, в отличие от окружающих мутонов, ты видишь корень проблемы, даже если высказать закономерные опасения не всегда в состоянии физически. Впрочем, ты всё делаешь хорошо. Есть такое дело, думаем, проводим некоторые исследования. Главная привилегия власти – это, конечно, безответственность. И голова может закружиться у всякого, разве только не нахлебавшегося той самой безответственности на предыдущей должности. Здесь, как понимаешь, – он демонстративно обращался теперь к ней одной, – мы тоже впереди планеты всей. На генетическом уровне умеем посылать миллионы в очередной котёл ради одной только субординации. Замечу отдельно – своих; и только оттого, что бумага такая пришла. То есть в масштабах страны, не такой ведь к тому же и крошечной, некая действенная прививка имеется. Итого – совсем с катушек не слетим, дело верное. Проверенное, как уже сказал, по результатам соответствующих экспериментов судя. В десяти процентах случаев примерно случается перекос, но без него тоже никак. В трёх – перекос фатальный, то есть именно какой нужен – десница всевышнего должна быть в меру непредсказуемой. Опять же момент сугубо психологический – уж если громовержец шандарахнул, значит, есть за что. Раз целую страну так в своё время подмяли, то чего, спрашивается, не разыграть ту же партию на повторно зачищенном информационном поле. Батька и внедрил тогда собственный вариант интернета: стопроцентный авторитет репродуктора плюс атмосфера доносительства, исключающая личное искреннее общение. Последнего в нашем случае не требуется, ибо все и так уже онлайн, и врёт самим себе, не то что окружающим. Ты не боишься, подруга, так много знать?
– Опасаюсь разве. Сам же сказал, что умею.
– Не поспоришь, такие кадры нам нужны.
– В таком случае – вопрос последний. Для чего? Зачем, то есть, с какой целью, мало вам, амбиции или хитрый мотив не для простого ума… – устав выслушивать наставления или, может, из соображений более дальновидных, двое других участников вовсю помогали Натали сервировать стол непосредственно на столе, и довольное сопение обеспечило нужную степень конфиденциальности, о которой заботился Виннизеп.
– Умная баба, не поспоришь. Слушать-то умеешь хорошо. Подрастёшь ещё малость – и к какому делу тебя пристроим, если захочешь, конечно, никакого принуждения. Итого, – он лёг с ней рядом, будто нашёптывая ласковые скабрезности, – незачем. Думали, соображали, взвешивали. Безальтернативная модель. Раньше они там обходились как-то без этого, но по дурости раскачали лодку так, что новый Кордовский Халифат, только теперь уже общеевропейский, – дело, почитай, решённое. Толерантностью своей даже немцев превратили в импотентов, а ведь два раза континент подмяли. В Азии повсюду читают самым неглупым курсы экспортного капиталистического империализма: как и в какой сфере лучше всего заработать в чужой преуспевающей стране первый миллион, эксплуатируя образованных аборигенов. Это если говорить о заокеанских друзьях.
– Прямо-таки друзьях?
– Не перебивай. Конечно. Как бы и чем с ними ни меряться, мы друг другу всё одно свои, а они – чужие. Но в краткосрочной перспективе им там будет не до чего. Хорошо, что триста миллионов вооружено да отстреляно, потому есть надежда вернуть всё через национализацию, а то и вовсе не потребуется. Работать потому что умеют. Своих понаехавших бездельников через границу переправить, стену построить – и ладно. Азиаты хотят быть похожими на них, то есть видят в титульной нации хозяев и пример для подражания. Так что не всё ещё потеряно, зерно-то пока капиталистически здоровое, без левизны, как сейчас говорят. Ну, да у нас свои проблемы. Мы ведь тоже не боги, а люди. И бояться умеем, и глупости делать, и волю давать, кому не следует. Чтобы всё это нивелировать, нужны доходы метрополии. Тогда мужское население полгода под ружьём или за монитором, полгода развлекается до одури на заработанные большие деньги. За эдакую житуху в нашей стране не струсишь и без заградотряда. Ситуация до смешного: или мировое господство, или безальтернативно привет. У нас же до поры что думали: они там умные, всё устроят как надо, а мы уж тут подхарчимся как-нибудь без особых – был уже дан такой императив – межгалактических претензий, с нашей-то территорией. Вдруг получаем ситуацию, когда умных там больше не осталось. И раньше, то есть, не семи пядей во лбу, но какой-то имелся естественный отбор, и у руля процессов кого ни попадя не оказывалось. Обознались. Нашим бы жить, что Калита, машну набивая да в ус не дуя, а тут выясняется, что мир катится к чертям по нарастающей. То есть, вместо того, чтобы почивать на заслуженных лаврах, ты оказываешься единственным, кто хоть малость, да понимает. Нехотя, как водится, со скрипом, но раскачались, в общем. Ехать, скажу тебе по большому секрету, до сих пор никому не хочется: насаждая столько лет по всем умам стабильность, и сами в неё уверовали. Да и к чему: я вот лежу с красивой молодой девкой, которая любую прихоть мою исполнит; сдалась мне, спрашивается, эта Европа сотоварищи, гори она огнём. Власть есть парадокс конечности: кто бы ты ни был – всё одно подчинённый, а над тобой главный. Которому, по большому счёту, глубоко фиолетово – рулить страной, конгломератом, земным шаром или континентом, что проблемы, что мотивация та же, только головной боли в разы. Ведь абсолют власти достигается лишь когда тебе не могут приказать – как старшие товарищи из номер первой экономики, так, что куда более важно, и иные обстоятельства, включая общественное мнение или шустрых конкурентов из товарищей непосредственно под боком. И, занимаясь вопросами земного устройства, последнее упустить куда проще, нежели выполняя привычные рутинные функции в масштабах устоявшегося государства.
– Пожалуй, лучше бы я не спрашивала, – задумалась Юля.
– Да брось, что ты. Никаких претензий или последствий. Не болтай – и ладно, да и кто же нынче в эдакий прожект поверит, тем более в нашей-то стране. А мне ведь тоже и выговориться порой надо, тяжело в себе только носить. Информация работает буквально, разделённая на двоих, ценность и последствия её меньше, и так далее. Глобальную сеть для того и придумали: то, что знают все, ни ценности, ни значения не имеет. Соответственно прав всегда только источник знания, а само по себе знание никого не интересует. Так сказать, прав тот, кто информирует, а не тот, кто прав, уж не обессудь за тавтологию. Проводили мы на эту тему интересный эксперимент: помещали человека в комфортную среду без каких-либо внешних раздражителей, и всё, что от него требовалось, – раз в час нажать на одну из трёх совершенно одинаковых кнопок. Одна из них произвольно всякий раз немного подсвечивалась. Не как верная, а просто так, методом случайного выбора, о чем исследуемого предуведомляли до начала развлечения, которое длилось ровно два месяца. То есть независимо, естественно, от «ответов», ты всё одно в информационном вакууме. Разными путями, но со временем все до единого жали ту, что с подсветкой. Причём быстрее всего, как правило, именно те самые, думающие в кавычках. Логика протеста скоро нарушалась отсутствием вменяемой последовательности протестных действий. Когда горит левая из трёх, можно вопреки нажать правую и наоборот. Но часто ведь загорается и средняя. Кто-то начинал даже фиксировать собственные решения, стремясь опровергать как можно больше, чтобы, отвергая середину, не ошибившись, взять нужную из двух сторон. Иные по-другому изгалялись. Кого и в дурку потом свезли. Но все – и мнимо здоровые, и псевдобольные – жали в итоге на подсвеченную и не мучились. А всего-то шестьдесят дней – зато единственного источника единственной информации. Теперь, пожалуйста, представь, что можно таким механизмом сделать за всю жизнь, с момента самого рождения, когда и все вокруг так же. Другими словами, такие же. И это не дешёвая фантастика про выдуманный нематериальный мир, где тебе предстоит фривольно существовать с подключённым к башке проводом. Сколько бы ни болтали идеалисты, не будет в этом нужды. Или ты алгоритм, или программист.
– И что же в этом плохого? – решила удивиться напоследок Малая.
– То, что все хотят быть алгоритмом. Осознанно и безвозвратно – не думать. Любой ценой, но чтобы уже точно никогда не пришлось. К чему, по-твоему, я про кадры упомянул. Вопрос уж больно остро стоит. Быть в иерархии так называемых управленцев и пропускать через себя указания свыше, получая жирные дивиденды, – он незаметно указал взглядом на усердно работавших приятелей, – пруд пруди страждущих. Но и только, на остальное кандидатов нет.
– Кто тогда всем управляет…
– С достижения первого абсолюта информации – почти никто. Наши бы и согласны на некую направляющую силу, но те быстрее назначенных в стадо на собственную же приманку и купились. Оценили, значит, как хорошо комфортно существовать, вместо того, чтобы жить. Откуда, думаешь, повсюду начался лет десять с небольшим назад полный бардак? Сами, всё сами, понимаешь: ни единого умысла. Хотели колпак только сделать, под которым всех насквозь видно, а получили совсем другое. Умыли руки да пошли молиться им же созданному богу. Пустота, не абсурд даже, а просто ничто. И кто более других знал, тот тем усерднее нынче лоб расшибает на правах раньше других прозревшего. Апостолом себя чувствует. Проповедует.
– Что же тут странного, всех богов человечество придумала себе само.
– Спасибо, что объяснила, – усмехнулся Пал Палыч. – Только вопрос веры до тех пор был прежде всего вопросом. Ты хоть понимаешь, что человек, как-никак проковылявший до некоей стадии развития, попутно создав немало для популяции разговорившихся обезьян прекрасного… Готов, более всего хочет и мечтает поверить в то, что его больше нет. И не было никогда. И ничего. Что он всего лишь программный код, безответственная цифра алгоритма, бессмертная уже одним лишь этим. Ни на что не влияющая и ни за что не отвечающая, выполняющая определённую функцию и за то существующая. Мы подсознательно и в долгосрочной перспективе делаем лишь то, что хотим, ошибки здесь быть не может – чёртов sapiens функционален только в границах своих желаний, и ничего кроме. Естественно, с учётом обстоятельств, но и только.
– Занавес?
– Вот над этим и работаем. А теперь пора кому-то вспомнить о насущном. Мужчины, – обратился он к задремавшим уже коллегам по безудержному веселью, – уважьте даму вниманием, куда мне одному с такой справиться.

Со времён Екатерины Первой и до Фанни Каплан женщины, по счастью, играли в этой стране роль как минимум существенную. Утерянные в агонии власти ради власти, они подверглись целенаправленному вырождению – в качестве личности, оставшись лишь доступным развлечением да генетически верным материалом для производства населения. Наличие означенного вакуума было слишком очевидно, вот только момент оказался слишком упущен. Редкие вкрапления привлекательности и ума, выражавшегося хотя бы в умении слушать, исправно работали над утешением немногочисленных интеллектуалов у руля, но и только. Ей порой становилось грустно в мире, где хлёстко поболтать можно разве с Натахой, а поговорить и вовсе не с кем, посему на этот именно случай имелось очередное лекарственное средство в виде соответствующего партнёра – на чьём фоне любая степень деградации волшебным образом превращалась в незначительную мелочь вроде развязавшегося не к месту шнурка.
Так, собственно, она его и звала, хотя тот предпочитал более звучный псевдоним Аскентий, намекавший на несуществующую воздержанность, равно как безуспешную попытку избавиться от наследственного Кирюши, чья материнская теплота всякий раз не к месту вылезала у него в агонии мелочной страсти. Пиком его жизненного развития стала должность заместителя главреда в известном мужском журнале, имевшая силу приговора для его впечатлительной натуры. Непродолжительное парение на лаврах корпоративного успеха закончилось через полгода увольнением, ибо даже пролистывать текст в поисках картинок стало невыносимо. Собственную беспримерную гениальность, впрочем, глубокомысленный финал не подмочил нисколько.
Шнурок благоговейно вдыхал содержимое подмышек не реже, чем раз в полчаса, находя свой запах пота вдохновляюще интеллектуальным – дословно, что, по его словам, готовы были при случае засвидетельствовать бесчисленные знаменитости и остальные красавицы, прошедшие через его постель на обложку бывшего работодателя. Недооценённый – в бытность замом он протащил-таки на страницы выдержку из собственной повести, чем закономерно и переполнил чащу терпения глянца. Расхристанный – по-видимому, речь шла о привычке одеваться подчёркнуто дёшево и безвкусно, оставаясь даже в одних трусах. Кардинальный – значение последнего так и осталось на совести автора.
– Добавь – обалденный, и я буду норка. Понимаешь, аббревиатура… но это моя тайна. Про О никто, кроме тебя, не осведомлён», – многозначительно посасывая карандаш, откровенничал. – Рождён таким, понимаешь. Со знанием и пониманием. То есть процессов там, основ и баз. Базовых основ, то есть, но детали тебе, может, и ни к чему. Здесь, там – я везде всё осознал. Да мне любая мысль, хоть теория атомного ядра, в два счёта – если нормально объяснят. Но теперь уже не умеют, понимаешь. Не осталось совершенно педагогов, только я и французский президент.
– Почему французский? – задавала она требуемый вопрос.
– Сорбонна, – подмигнул доверительно, впрочем, запамятовав про две «н».
– И кто же…
– Именно, – не дал Шнурок закончить. – Да по барабану, в общем-то. Тем более и французский всё равно не знаю. Глупый язык. Какой смысл разговаривать в стране, где можно только пить? Исключительное тождество... Невежество, – поправился, вдохнув припозднившуюся дозу мудрости. – Тупые все. Без обид, Манюнь. И объяснять не стану, факт неотложный. Туда-сюда, чего-то там… Умнее надо быть. Я коренной москвич, жилья до чёрта, посдавал и тождествую. Спрашивается, кто мешает остальным соображать – никто. Следовательно, тупые. Второй закон философии, без вариантов.
Именно это и сподвигло её ознакомиться с остальными, подарив в благодарность мудрецу набор дезодорантов. Он было отнекивался, но, узнав про содержащийся в них афродизиак, рискнул. «Мудрости ноль, – констатировал, попробовав для верности и на вкус, – но мадемуазелям, говоришь, нравится. Оно и понятно, где им понять-то, сплошная поверхностность – вертухаи повычистили генофонд». В постели требовал называть себя «Господин Великий Новгород» и лишь в преддверие окончательного экстаза – уменьшительно-ласкательной формой имени. Мать его умерла – от рака ли, занимаемой жилплощади, но давно, продолжая, впрочем, наблюдать за единственным отпрыском с чёрно-белой фотографии на столе. Поверх которой имелась даже траурная жёлтая лента: «Так лучше смотрится», – объяснил чуткий до прекрасного сын.
Единственный наследник коммунальной империи – то бишь расселённых коммуналок, имел от жизни всё, кроме признания глубины собственной значимости. Полагая её за Маню, не предполагал – коверканная речь не покидала всякий раз ещё долго – способность означенной головы «К иным процедурам, за исключением оральных», о чём по дурости заботливо сообщил. Исповедовался долго и тщательно – сказывалась частичная эректильная дисфункция, но всякий раз однообразно, нередко и повторяясь. Служил ей чем-то вроде свалки поодаль впечатляющего вида: наслаждаться общей картиной не мешал, напоминая притом, что есть по сути мир.
– Я бы, Мань, и женился, – кажется, за всё время он так и не задал ей ни одного вопроса, – но соответствие требуется. Личности неординарной, с кругозором требуется спутница под стать. Возьми меня, к примеру, – от неожиданности она показательно заинтересовалась, – физиология, спору нет, главенствует. Но при том же и широта. Взглядов и интересов, интересов и…
– Взглядов?
– В том числе, – в этот момент она опустилась перед ним на колени. Возможность ощутить принадлежность ничтожеству, представить себя женой, а лучше рабой абсолютной мерзости – навсегда, до смерти, без единого шанса выбраться – приводила в исступление тем более приятное, что не заканчивалось, как правило, ничем. Дряхлая субстанция нормального среднестатистического мужчины служила красочной прелюдией, по завершении которой на сцену приглашался очередной статист. Какой-нибудь хмырь из чарующе влюблённых, не сводивший осоловелого взгляда с извалявшегося в вялых чреслах лица.
– Ты правильно делаешь, что не сдаёшься, – продолжал тем временем Шнурок. – Волевым везде у нас дорога – остальным всё просто дорого. Теперь меццо-сопрано добавь… Эх, чтобы не жить, коли умеючи, ты моя радость, – последнее следовало отнести исполнительнице, если бы не множество зеркал по всей квартире, с которых тот не сводил внимательно сосредоточенного взгляда. Буквально то есть, даже обоняя мудрость, не упускал из виду отражение, – какой-то Заксенхаузен, Мань, нежнее. Я же не приговорённый, в самом деле. И мысль развеялась под воздействием грубых обстоятельств – как тебе метафора, а? Ладно, вижу, что занята, да и, может, не твоё это дело в самом деле. Хочется думать, знаешь так, прямо-таки размышлять, анализировать. Question – есть, оказывается, такой в английском глагол, не только существительное. Дословно – вопрошать. У бога – ответа, у жизни – морковку. Допускается и наоборот, если верить маме, конечно. Ибо человек есть собрание абсорбирующих эмоций. Всё впитать и с тем умереть. Послушай, я на скидку не могу рассчитывать, раз всё равно… Ты понимаешь. Понял-понял, не надо, только спросил. Квартплата сильно выросла, а переложить на конечного потребителя, в моём лично случае – на арендодателя, до сих пор не получается. С одними попробовал и остался ни с чем, два месяца минус треть дохода. Экономическая ситуация, будь она неладна, хоть голосовать иди, ей-богу. С другой стороны, приятная державность, опять же сравнительно с недавним прошлым, вокруг все в куда большем дерьме. Соседа на выход попросили, тридцать восемь – староват. Где ему теперь работу найти, а тут семья, единственный кормилец, скандалы по ночам. Высшую справедливость не обманешь, всё бездельником меня, подлюга, называл. Пусть теперь нахлебается. Мешал я кому-то, спрашивается? Поумирало бабок, чем я-то виноват. Не травил же, в самом деле, только не препятствовал. Кардиолог денег попросил на операцию, что-то насчёт кусок вены из ноги вырезать и к сердцу пришить. Я говорю – не сложнее, чем куря разделать, тоже мне, шунтирование, делай, говорю, как есть, живодёр. Юридически я не поддался на коррупцию, кстати. Пусть спасибо скажет, что не доложил, куда следует. Кстати, у нас теперь поди разбери, где это следует – понаразвели институтов правового государства, понимаешь, ни слова, ни дела. Всё, достаточно, шесть минут осталось. Попрыгай на месте, как обычно. Эротично-спортивно. Раз-два-три, – он принимался хлопать в ладоши, пританцовывая на стуле, – редкие моменты, когда мужественность его действительно настигала, но бюджет оказывался уже исчерпан. – Не забудь в следующий раз скакалку.
У подъезда ждала машина с дремавшем на заднем сиденье пассажиром. «Nice to meet you», – только и сказал он водителю, который немедленно тронулся. С ним вместе, казалось, тронулся и весь мир.

В дороге они молчали. Странно было разве, что он смотрел только в окно. Будто и не влюблённый вовсе, но в таком возрасте чувство – всегда фантасмагория. «Охать у подъезда не станет, – приятно констатировала она, – сдохнет вернее или сопьётся», – богатое наследие образов научило разбираться в мужчинах с первого взгляда. В остальном явился очень даже ничего. Обрюзглость она полагала единственным фатальным грехом внешности, а отсутствие характера – всеми другими недостатками. Остальное значения не имело, шла работа уже конкретно с персонажем. В данном случае обладавшим некоторой даже худобой, особенно соблазнительной на фоне впалых, отдававших застарелой тенью глазниц. Держать себя тоже умел – прибыл ведь как на тарелочке, но спину гнуть не спешил. Пожалуй, она могла бы сломать его, но отчего-то спешить не хотелось. Видимо, сказывался настойчивый инструктаж Натахи касательно освоения языка вероятного противника. Мари упоминала, что он вполне сносно изъяснялся и на родном, но слушать её – что доверить жизнь гороскопу, на рулетке угадаешь вернее.
Они ехали стандартные минут сорок – из спального района в центр против движения навязчивых трудоголиков, пока не оказались в примыкавшем к главной улице переулке. Здесь он вышел, после открыл дверь ей, жестом отпустив водителя. Поднявшись на третий этаж, они оказались в осовремененной обкомовской хате: вполне изящный шик, покрытый тайной облезлого подъезда. Здесь когда-то долго и успешно жили предшественники нынешних властителей дум. Вполне, надо сказать, скромно – планировка не имела стационарного помещения для прислуги, но весело и дружно. Атмосферу места она улавливала безошибочно и сразу, тонкой натурой гейши отмечая прежде всего детали. Хозяин не противился исследованию, как не противился, кажется, вообще ничему. Кухня не имела следов готовки, а холодильник содержимого – достойный аргумент в пользу знакомства. Было чисто, почти что вылизано, при том, однако, что следы запустения явно наличествовали.
– There is nothing mine here, – будто угадав немой вопрос, поспешил он ответить, – left. By recent owners I guess.
– Не дом. Пристанище. Понимаю.
И действительно понимала. В их негласном с Натали распределении квартирных обязанностей она отвечала исключительно ни за что. Не оттого, что ленилась, а потому что не умела и не могла. Случается, человек явственно чувствует отторжение, лишь только речь заходит о постоянстве очага. Оно напоминало ей ужасающие картины бесплотных союзов на годы и десятилетия – далеко не лучший способ истратить последние. Всякая привязанность – даже к месту – отдавала пошлостью семейной жизни, где музыкой был звон грязной посуды, а гимном – ежеутренний блёклый разговор за посредственным кофе.
– Дом – предтеча могилы.
– Obviously, – ответил находчивый собеседник, достаточно восприимчивый, чтобы уловить смысл лишь из первого и последнего слова. – The place. You should not have anything else. All the rest makes you dependant, brutally deprives of feelings and perception. Never again, – магическим образом из прикроватной тумбы явились бокалы для вина.
Не понимая ни слова, она, тем не менее, безошибочно улавливала фонетику чужого языка. Он будто мысленно передавал ей настроение, упадок духа как ответ и выход. Жить в депрессии до поры всё же приятнее, чем не жить вовсе, зарывшись в четырёх стенах от мира, чья тошнотворная настырность отчаянно старается пролезть всюду, не исключая мысли и мечты – сознания. Можно закрыться ширмой, а можно сделаться ширмой самому. Бесплотным объектом без какого-либо желания материализоваться. Бродить бесцельно, точно тень. Но всё же осмысленно, будто тень отца Гамлета.
От алкоголя она отказалась, а он предусмотрительно не настаивал. В его глазах читались одновременно огонь бездумной страсти и пелена неизбежной в таком случае лени. Влюблённый так не может спешить, всякое действие ему противно, раз уже держал её руку в своей. Дешёвая сцена из дешёвого фильма, но по-другому, к сожалению, не бывает. Сидя напротив, просто смотрел, и видно было, что смотреть не устанет. Едва улыбнувшись, встал, посмотрел сверху вниз. «Let’s go and have a dinner», – кивнув, она ощутила тепло столь необходимой пощёчины.
Здесь был его мир. Без кабацкой драки и ножа суоми, но всё же личный, персональный и безошибочный. То самое место, где недавно её встретил, и где, похоже, часто встречали его. Краткий диалог с официантом, заказ – и уже монолог приятно нетрезвого не собеседника.
– We, alcoholics, feel each other like noone else. Just a blink of an eye. Lonely, sincere. True. A flavour of faith; aside. A talk. A life of a moment, spent frankly in one episode. Like living in a place, which can never be found. Too obvious to be true. When it is not important what you do. Only how. Stay apart, feeling the wind, doing nothing. Only the thought and enjoying the effect. One by one. Farer then eternity. Being pretty sober every week day. Or at least trying to. Quite an issue, but you stop seeing god at every turn. Just yourself. People watch cinemas to dream about the life they never had, while you do same to remind yourself how adorable one has is.
– Ты очень жалкий. Но ведь и не слабый. Кто бы мог подумать, что так бывает. Впрочем, должно быть неизлечимо приятно чувствовать искреннюю жалость к тому, кто сильнее тебя.
Опорожнив декантер наполовину, он не потускнел и не обмяк, но будто не отождествлял себя более с телесной оболочкой. Глядел на свои руки удивлённо, точно не ожидал от них способности к осознанным действиям. Впрочем, дальше бокала – аппетит к нему явно не шёл – и глиссандо на её трепетно послушной ладони умений никаких слишком явно не требовалось. Не менее явно им обоим нравился откровенный разговор – без тени откровенности, скрытой за языковым барьером. Его знания оказались далеки от описанных Мари, что наглядно продемонстрировал «conversation» с навязчиво приветливым персоналом: набор слов и букв, демонстрирующих радость встречи, но и только. Полные искренней приязни, до обнажённого честные, они притом не поддавались грубому соблазну впустить друг друга в себя, опошлив момент преждевременной лаской соития – хотя бы лишь духовного. Каждый говорил о своём и пытался осознать чужое, улавливая за буквами причудливо ускользающий смысл. Затем, оставив прятки ненастью поспешно влюблённых, стало возможным слышать и понимать – то, что хотел и грезил. Страшился и ненавидел. Молил. То самое.
– Буратта закончилась, – сообщила с чрезмерным прискорбием миловидная девушка «в очках на босу ногу» – почему-то глядя на неё приходило в голову именно такое сравнение. С тем же успехом – разве с меньшим трагизмом – Джульетта могла бы констатировать бездыханное тело Ромео, клятвенно заверив, что новый поставщик обязательно доставит уж точно не худшего возлюбленного к началу следующей недели. – А пока могу предложить пармезан, – универсальное название, подходящее сыру, опытному утешителю необласканных девичьих чресел, хитроумному приспособлению ранней инквизиции или букету из свежих, будто едва только сорванных цветов.
– Пусть будет какой-нибудь fromage, – блеснула забытым французским спутница, вызвавшая лёгкую бессознательную ревность заведения. До тех пор их гость, сделавшийся вследствие постоянства чем-то вроде предмета антикварного – или просто обветшалого – интерьера, не баловал никого цветами. И уж тем более не приносил лично и загодя, подробно инструктируя насчёт времени и вазы. – Благодарю, mon cher, – нашлась-таки счастливая получательница, умилившаяся нелепостью, а ещё более искренностью своего запылившегося джентльмена. – Они потрясающие.
– It is more pleasure for a man to present flowers, rather than for a woman to receive ones. You have my word, – на этот раз она поняла его слово.
Беседа и далее велась непринуждённо, оставаясь в памяти отголосками фраз или только звуков, но никогда до тех пор не чувствовала она себя столь свободно. Они улавливали главное, интонации и чувства, оставляя грубую форму за бортом. Забором, рамками повествования, на улице, вне зоны видимости, поражения и восприятия. Соната из мыслей, любовно передаваемых через стол посредством всех доступных органов восприятия, включая нижнюю часть живота. Которая останется невостребованной – впервые и вопреки прямолинейному как рельса желанию обладательницы.
– Пальмы под дождём выглядят особенно жалко, точно трясущиеся от холода дети, – не к месту вспомнила она сцену из прошлой французской жизни. – Мне пора.
Он как-то непозволительно изящно дотронулся губами до средних фаланг её пальцев и отчасти даже испарился. Ей стало душно от этой воняющей сказкой нежности, и через сорок шесть минут в дверь квартиры позвонила увесистая группа из четырёх мужчин подчёркнуто атлетического сложения. Разрываемая на части, она топила это новое чувство причастности в жестоком истязании плоти, меняя одну духоту на другую вонь и надеясь забыть о приближении страшной мании. Потому как остановить болезнь совершенно было уже нельзя. Досконально познавшая сотни мужчин, она оказалась безоружна перед наивностью женской натуры, ожидаемо усилив эффект контрастом. В момент, когда сознание случившегося пришло, назвать его неожиданным ей отчего-то сделалось стыдно. И тогда вечный бич породистой силы, именуемой красота, превратил смесь в приворотное зелье, одного лишь запаха которого достало бы жиденькой совхозной корове, чтобы без памяти влюбиться в забойщика.
Вернувшись домой, она первым делом достала дневник. Страницы бездействовали минут десять, после чего, наконец, заговорили, повторяясь.
– You can be anyone here. Just anyone.
– Ужели там прямо хорошо?
– Not there, but here.
– Именно «здесь»?
– Obviously – the primary. The main. While there you will be helpless – the longer, the literally. Дырявый карман, из которого достанешь, покопавшись, очередную усатую банальщину, вроде прелюдии к смерти. И будешь шататься как пьяный от столба до столба, пока, наконец, не придёт. Оставь эту радость впечатлительным дуракам, слишком легко и поверхностно. Как тебе персонаж?
– Вполне.
– Врёшь, подруга. Никогда мне не лги, ничто так не унижает женщину, как пошлость.
– Предположим.
– Ещё бы. В точку ведь, правда. Люблю бить наверняка, чтобы непременно одним ударом. Теперь ты тоже любишь.
– Бить?
– Возможно. Не грусти. И не бойся – страх обессмысливает. Не такая уж это, в сущности, и ценность. Тем более, когда сделалось невмоготу хорошо. Разве ты ещё не благодарна… и не надо снова «вполне». Искренность куда больше к лицу – кому бы то ни было. Признаюсь, ты меня порой восхищаешь. Есть в тебе что-то непередаваемо живое, пульсирующее.
Как сама красота. Дикая, буйная, непристойная.
Точно рана. Забытая, исковерканная. Гнойная.
Напоминающая о бренности,
Нелепости и детскости
Уходящего в никуда.
Тем паче всё одно ерунда.
– Будто и впрямь бежит по венам кровь, что скоро начнёт сочиться. Как тут не радоваться.
– Стихи твои паршивые.
– Неужто прямо-таки мои? Ладно, не мучаю. Сегодня не соображаю ни черта, если честно. Какое-то состояние пронырливой дряхлости: всё могу, но через силу.
– Похмелье?
– Реальность суть восприятие. Пусть будет похмелье. Тем более, здесь от всего излечиваешься парой предложений.
– Например.
– Рассвет. Ощущения приходят медленно, будто подплывают. Тяжело настолько, что и не припомнишь, когда такое бывало в прошлый раз. На горизонте лениво фокусируются краски, время замерзает в утреннем инее, чтобы ответить далёким голосом: «Иди, накатим». Хотя вчера ещё, кажется, тот же голос аргументом в каком-то пьяном метафизическом споре целился тебе в голову. И, может быть, даже выстрелил. Тут же врывается в повествование аромат недоваренной ухи, манящий звон стекла и удивительно новая жизнь. Назойливая фраза «в течение всего дня потребление жидкости выше нормы» бесследно растворяется в красоте. Не станет боли, разочарования и стыда.
– Почему стыда?
– Жить вообще стыдно. А во всяком эпизоде главное – нетривиальность. Основная мысль может быть блёклой, как застиранные простыни дешёвого борделя… Собственно, так и бывает. Религия и государство – вещи примитивные, основанные на каком-нибудь гадском тождественном равноудалении, а отдельному человеку приходится тяжело. У него нет корней, истории, его родословная в лучшем случае похожа на запись в медицинской книжке одомашненной дворняги. Можно, кто спорит, собрать целую кавалькаду семейных портретов, но глупости в них будет не меньше, чем в кортеже представительных авто: оболочка приятная, но наполнение всё то же извечное… Тщеславие и власть охотно идут рука об руку.
– Знаешь, ты мне действительно нравишься, но слегка раздражает излишняя самоуверенность.
– Осторожнее в выражениях, девушка. А не то паршивыми стихами окончит свой путь земной Ваш новоблагословенный избранник. В какой-нибудь баснословно туристической заднице,
Шатаясь пляжами Каты.
Усталым фонарём, горбатый,
Освещённый и к тому же сгорбленный,
Согбенный, изгнанный. Безумный.
Живёт и не дышит, спасётся и воет,
Растёт, предначертывает, благородит.
Тянучую жидкость усталой неволи.
В размере обширном. Где воли довольно:
И впрок, и на месяц. И через и после.
Одиннадцать лет и столько же взрослым.
Думать: о боги ли черте, спасаясь мошонкой,
Эмоция впору мышу за решёткой.
Подохнуть исправно, во времени сильном,
Но где тут подохнешь – в храме идиллии.
Растаешь и только. Желательно вплавь.
Чем, спрашивается, не благодать?
– Аплодисменты требуются?
– Не стоит. Пока.
Случилось типичное уже прощание – всякая двусмысленность рождает синергию слова, подчёркивая и умножая значение. Есть в наречии некая обособленная самостоятельность. Как движение налево и направо одновременно, но никогда не вперёд. Оттенок извести в забытом лесу и то, казалось бы, важнее, но попробуй обойдись. Нам нём спотыкается даже воображение шизофреника, а уж оно, казалось бы, и вовсе летит.
– Ты не знаешь, что такое наречие.
– Предположим, но разве это хоть сколько-нибудь умаляет описание? Отчего искренне любить и не знать невозможно? Восхищаться – но никогда воочию не увидеть. Дышать – и не знать, чем дышишь. Не думать. Забывать, прощаться. День за днём складывая в шахматную партию. Последнюю. Настолько, что и неважно, проиграешь ли.
– Не уводи повествование…
– Уже увёл. В этом прелесть страниц. Их уникальная, ни с чем не сравнимая грешность. Даже только на ощупь. Прикосновение к ним – уже история, невнятная ласка в полутьме воспоминаний чужих, никогда не существовавших людей. Персонажей душных и смрадных, где-то кем-то неотождествлённых… Так далеко хочется порой загнать эту нечисть, но где, спрашивается, взять другую? Ипостась есть ипостась. Закрытое от глаз пристанище мыслей, намерений, ожиданий. Проявляется и всплывает везде, но сбежать от него можно. Из такого места дозволяется затем просто и баснословно наблюдать, совершая остальное по наитию, то есть, не совершая его вовсе. Не вмешиваться, не анализироваться и не строить. Только наблюдать. Никем не узнанный и не замеченный в границах общего сознания, чужой и верный. Искренне и не всерьёз.
– Как-то совсем невесело, – понятно заигрывала в ней женщина.
– Зато многогранно. Совершенно, следовательно, излишне всё остальное. Опасения в том числе. Я ведь не уговариваю. Констатирую только. Очевидную непритязательность попытки. Ясную, как банальный до дыр солнечный день.
– И, тем не менее, подстраивая событийность под уравнения одного-таки мышления.
– Вычеркни это. И прибавь «забеспокоился он».
– You need to achieve. To fulfill.
– Stop wisdom and get straight to the point.
– Of finger at least.
– Эта игра меня доконает.
– Или прикончит.
Пришлось с силой надавить картонную крышку тетради, чтобы наконец отделаться от всей этой липкой дряни. Она вздохнула, посмотрела по сторонам и констатировала причудливую глупость окружающего. Его блёклую предсказуемость глубоко пространственной скуки, рождённой внебрачно и не затем.
Зараза всё ещё цеплялась остатками, но в целом, казалось, была побеждена. «До следующего визита, естественно», – прибавила снова героиня, вздрогнула и отошла. Осознав себя описывающей и предвосхищающей собственные же события. Чертовски неприятное ощущение за рамками скупости девичьего интеллекта. Понятное, тем не менее, тривиальное и грустно родное. Как дом, где вырос и забыл. Но навсегда запомнил. Запах.
– Гноя, – всё ещё не сдавалась тетрадь. Трясущимися руками она вбивала на страницах Арика, не помня ни телефонного номера, ни труда его затем наблюдать.
– Пале «Прилетто» предстало предательски причудливым палисадником перед падшим певчим приветом потомков Памплоны, – читала, будто на санскрите молитву.
– Взалканных и осмеянных. Непобедимых опять, – смеялся в ответ новый порядок вещей.
– Не переживай, – успокаивал её теперь внутренний голос. – Такое рано или поздно со всеми случается. Безнадёжность и рвань. Ладно, иди, ещё встретимся.
Пошатываясь – на своих ли ногах, она шла на встречу с единственным полоумным, кто мог что-нибудь о случившемся знать. Заставив изложить историю подробно, он не проникся рвением паранойи, рекомендовав немедленно возобновить контакт с «Иваном на первом слоге», бросив было на себя тень сомнения, но тут же понимающе улыбнувшись.
И до, и после исчезло. Остался момент – по чьему-то стечению обстоятельств весьма удручающий. И второй номер этой жуткой процессии. Выходило, что Арик был тоже с «теми», но также сыто их ненавидел.
– Mental masturbation, – reported Evan upon result. The fact that you do speak and understand foreign language should therefore seem a little bit strange, but that is part of my character.
– Of what?
– Pretty the same as yours, but the fact that we realize, makes us different. If you know, then nothing imposes and at least you figure out upcoming yourself.
– Shouldn’t be so sure, – this one was «ours», but pretty sick of his past to run away.
В борьбе за разум могло помочь лишь само сердце русского абсурда. Единственный невыдуманный персонаж. Её самородок. Москва. Павелец. Тамбов.
Раздвинуть границы нависавших с двух сторон абзацев следовало немедленно, пока не сомкнулись прессы.
– Альтернативной сюжетной линии? – мешало опять сознание.
– К чёрту, – только и ответила она, протягивая сжатыми пальцами билет проводнику. СВ напоминало маленькую уютную комнату, но из рассказов Калины она знала, что прикасаться к простыням небезопасно. К тому же некогда лично диагностировав на коже приятеля два сальных фурункула. Прошлое отчего-то так захватило её своей глупой очевидностью правды, что до первого заказанного чая она всю дорогу истошно проплакала. Затем, успокоившись, но всё так же не доверяя времени, решила отсчитывать ночь знакомыми по бесчисленным описаниям подстаканниками. Ничего притязательного, к слову, в них не было, но жалкая радость детских пристрастий легко и явно пересиливала очевидность.
– На танки бросаться легко. Все на самом деле боятся выглядеть глупо, – моторически извиняясь, увещевал восьмилетнего сына по мобильному телефону Калина, пока они ехали от вокзала. «К приемлемому месту жительства», как обнадёживающе заметил водитель. Подлога быть не могло. Чистая дурка. Но наша дурка, своя.
Тот – вместо обезличенного «город», назвала его она, – стал её пристанищем в первые же минуты, швырнув в море бессмысленного разврата – без разврата даже в многоточии. Калина «завязал», перешёл на работу водителем здешней власти, тут же охладев, заодно, и к женщинам – кроме «законной непосредственно» супруги.
– Так удобнее, – объяснял логику затворник. – Надоела волокита.
– Неужто, – покладисто удивилась Малая,
– Бухгалтерская вся эта работа с женщинами. «Правила, подкаты, приличия», – подмигнув предвзято, посмотрел прямо повороту.
– Направо… – насилу справилась слушательница.
– Такой вот рассказ. В стране Оз, – добавил кто-то уже третий.
– Закончилось, – скомандовал второй.
They all became real at one moment, featuring and laughing on her arms. Like busy children. Busy with someone else. Not you.
– You shouldn’t drink that much, – smiled Evan, opening new bottle, – per us.
Очевидное преимущество комфортабельного алкоголизма состоит в наличии постоянного, неизменного и вечно юного развлечения. Что бы ни случилось, не произошло и не обрушилось, фактор радости свершения остаётся незыблемым. Порядочные люди пьют ежедневно, попутно вещая миру истину и не заботясь о здоровой печени в преддверии тернового венца, hence одно лишь подражание им достойно похвалы и уважения. Не говоря уже о претензии на смысл. Так, или примерно так – перевод насилует мысль не хуже раздухарившегося иммигранта, – хотел видеть собственное предназначение Иван, задумываясь о последнем всё менее. Город не располагал к чему-либо, кроме рефлексии, порождая хорошо знакомый по местной литературе фатализм – эстетически верное название бесплотным поискам смерти. Буйное веселье здесь лишь зыбкая прелюдия к долгожданному страданию утром, когда в буйных красках зарождающегося рассвета отчётливо фокусируется она. Нигде не рискуют столь охотно и не умирают с таким вдохновением, чувствуя победу заслуженной лишь под аккомпанемент из хруста выворачиваемых суставов. Боль здесь взращивают и лелеют точно младенца, растягивая и наслаждаясь по капле, будто цедят на тёплом берегу Amaro Montenegro. Целая страна тысячу лет живёт без будущего, попутно отвергая и настоящее. Ни чувство времени, ни момента не властно над её столицей. Здесь пахнет духом, но воняет жизнью.
Город не мог и не хотел. Ничего – совершенно и абсолютно. Плевал на всех и заодно уж на себя. Агония веселья сменилась трепетным ожиданием события, что в здешней интерпретации непременно имеет налёт трагедии. В дверь позвонили, и звук тут же разнёсся по всему пространству убежища, возвещая начало. Ещё не открыв, она уже знала, кто там: мир тщедушной реальности подпёрло увесистое «но».
– Как успехи? – по-хозяйски обняв за талию, интересовался Арик.
– Если честно, неважно.
– Что, безусловно, радует. Расскажешь после, – знакомым жестом он потянул за ремень.
– Вообрази себе архиерея, – начал после обещанную лекцию. – Ты совершенно отчётливо имитируешь образ, хотя наличие его для тебя неочевидно. Тем не менее, слишком многое вокруг тебя в пользу этого говорит. Газеты, книги, источники, родственники и просто живые люди. Следовательно, правда объективно является уравнением стремящихся к бесконечности свидетелей. Отчего же ему не работать и обратно, чтобы свидетель стал правдой?.. То есть объективной реальностью.
– В следующий раз расплатишься, – весомо парировала Малая. – Почему ты никак меня не зовёшь?
– Имя обезличивает. Прививает оригиналу налёт из праха ушедших. Образ должен быть живым. Тогда всё и всегда будет происходить по его только воле. В первую очередь – тоска, конечно, но и просветы тоже случаются. Ощущение призрака лёгкого бреда теперь не покинет, сколь бы ни оказался персонаж обыденным и рутинным. Нормальная сопутствующая сила, нечего её стесняться. Например, зачем нужна иная музыка, кроме блюза? Просто, эффектно и не докучает. Напомни мне её. Влюблённость, очень исправно двигающаяся. Ритм – но не соло – здесь главное, и здесь – значит, где захочешь. Лучше, чем оставаться в границах одного.
– Тем более, что в стае раскол, – ляпнула она первое, что пришло на ум.
– Тем более. Сначала у тебя не останется одежды. Из прошлого, своей. Она износится и потеряет вид, сменившись грациозно нелепыми нарядами местных. Вместе с одеждой уходят и её эмоции. Остаются лишь обноски чужих судеб да траурная лента, чтобы их сшивать: ужас должен быть непередаваем – только тогда он по-настоящему ужас.
– Заманчиво. Бояться стоит?
– Зачем? Представь, что плаваешь ночью в море за полкилометра от берега. Вокруг тебя враждебная пустота, здесь такое, очевидно, не поможет, а вот навредить – вполне. В какой-то момент придётся или, распространяя флюиды панических испражнений, утонуть, или пережить страх. Тогда окружающее станет приветливо уютным, как надуманно тёплое море. Опасность соразмерно исчезнет, превратившись в то, чего и не было вовсе. Всё лишнее заберёт вода.
– А если…
– И тебя непременно тоже, следовательно, не спеши. Время есть условность, канва, и не более. Успеешь, впереди веки вечные. На шахматной доске сильнейшая комбинация – два связанных коня. Объединённые общей задачей, неуязвимые в самозащите, блестящие в нападении. Но куда опаснее – в возможности нападения. Цельность натуры, спору нет, фетиш полезный, но куда лучше, если их две. Четыре и восемь. Бесконечность.
– Уйти? – спросила без особой надежды.
– В любой момент. Как угодно, – предварялась новая мысль. – В ладоши хлопни, стих прочти, хоть воздух испорти в самом деле. Важно не действие, но осознание. Привередливая падчерица…
– Прошептала, – очевидное.
«Этот умел», – подвывала Малая, задыхаясь в подушке. Истерзанная наслаждением женщина отдавалась в прошлом, надеясь, что обман останется незамеченным. Однако наверху своё дело знали, исправно наращивая и без того уже бешеный ритм. Не задыхающийся отрывисто-трусливый набор подёргиваний истосковавшегося тела, но ненасытный танец самца, спокойная до властности алчная воля. В этот раз не помогли и конвульсии, так очаровательно непреклонен оказался момент.
Закрывшаяся за гостем дверь принесла рутину нового существования. Краски поблёкли, вокруг было весело, но притом невыразимо грустно. Ещё вчера до неприличия живая, приобщившись к тайне, она изменилась. Калейдоскоп имён, десятки образов и впечатлений, томительно грубый карнавал лиц. «Разве не преддверием это было? – задавалась вопросом Малая. «Прелюдией», – насмехался кто-то в ответ.
Прагматические маски, странный оскал окружающего, неверие – теперь уже в их взглядах. Будто ничего и не изменилось, они всего лишь поменялись ролями, в то время как изменилось, казалось бы, всё. Сила – всегда сублимация: любая стая порвёт вожака, но любая же ему подчиняется. Породнившись с доисторической явью, она была горда и беспомощна – что со всем этим богатством делать, так и осталось неясным. Вопросы требуют ответов – для того лишь, чтобы родить новые; знание ведь единственное безбрежно. Отсутствие интереса к нему Малая понимала теперь отчётливо, обессмысливает существование не меньше, чем пожизненное заключение без капли надежды. До тех пор она вполне прилично соседствовала с обстоятельствами, не озадачиваясь, что теперь представлялось немыслимым, отчасти даже невозможным. Весьма сомнительное «потом» заставляет миллиарды верить – пусть не в бога, но богу, воплощённому плеядой дипломированных наставников, здесь же наличие явилось в форме навязчивой объективности.
Сама тетрадь не была агрессивной, скорее лёгкой паранойей устойчиво попахивало от её жителей. Напоминавших истаскавшихся завсегдатаев курорта, готовых часами травить незнакомцу байки о подстерегающих опасностях, коварстве аборигенов и безнадёжности текущего бытия. Они жалки, но справедливы в неуёмном желании окружить себя стеной хоть какого-то смысла, логично заключённого в опасности. Если за каждым поворотом мерещится смерть, то жизнь, следовательно, превращается в самодостаточную ценность – без настырной приязни к действию или хотя бы просто осмыслению. Современность ведь, по сути, и есть мир выдуманного страха, наполняющего священным смыслом каждый вздох, потому и скрытое за картонной крышкой повествование не слишком-то и пугало. Раззадоривало даже, там ведь призывно завывал горн настоящего испытания.
Поскольку страх немыслим в профессии, где единственным спасением может стать лишь абсолютная уверенность в собственной неуязвимости. Навязчивая вера в то, что действительность подстраивается под восприятие, а не наоборот. Мысль претенциозная и глупая, но она прошла с ней так много и так успешно, что выбросить лучшую подругу стало уже нельзя. Удобная, смелая и неприхотливая, та уже изрядно поглотила молодой алкающий ум, вот только даже потенциальное, по выражению одного из бесчисленных знакомых, «отсутствие личного присутствия» пред очами обаятельной дамы с косой оказалось куда страшнее. Без вызова нет сладострастных минут ожидания. Возможности чувствовать, бояться и ждать, пока событие не произойдёт; навыка доверять – кому-то и чему-то, способному отсрочить. Нет ничего.

В новой жизни находилось место и увлечениям. По одному на каждое настроение, но кто же виноват, если сильный пол столь не универсален. В данный момент их насчитывалось шесть, но она уже знала, что завтрашний день проведёт в объятиях третьего. Который, будто и впрямь задетый традиционной святостью числа, был редко вменяемый посредственный философ и непризнанный поэт. Заполняя всякий промежуток между делом пространными монологами, брал тем, что, вследствие, быть может, гипертонии, редко вещал более часа, отрывисто, на полуслове, возвращаясь обратно к истокам. Предел его возможностям наставал лишь через сутки, и тогда, довольная и уставшая, она спешила одеться, улавливая на периферии знакомое:
«Ремесло проститутки, а, в более широком смысле, не только достаточная квалификация ублажать, но, самое важное, умение сделать мужчину счастливым, постыдно забыто в обществе западном, исчезает в азиатском и подвергается исключительному давлению в мусульманском. В этом смысле вы, mon ange, являете собой заслуживающий глубочайшего уважения экземпляр, но, увы, безнадёжно исчезающего вида».
В это время он остался жить в маленьком городе. Городе без людей. Были только звуки на улице: проезжающего автомобиля, редкий удаляющийся вой сирен и пьяный смех по ночам. На всё это он смотрел с высоты второго этажа маленькой комнаты с ванной, доставшейся в наследство от офисных дел.
Уютное обаяние коммуналки с отдельной мокрой точкой. Наиболее достопримечательным фрагментом раскинувшегося за окном пейзажа служила водосточная труба, игриво огибавшая неровности покосившихся напластований бетона. Массивная зелень и детская площадка в едва ли дворе, отдававшем прерывистой нервозностью учрежденческой курилки, дополняли идеальную мизансцену записок душевнобольного.
Жизнь не существовала. То есть она появлялась, например, в виде персонажей, иногда комично опасных, но, в целом, приятных. Каких-то особенностей физиологии, вроде еды и прочих очевидных необходимостей. Но жизни не было. Отсутствовала та женщина, которая единственная могла быть нужна.
В этом городе красивые люди – когда смотришь на них из окна туалета. Впрочем, даже размеренный их шаг отдаёт массовкой – отчаянное желание выделиться непременно в толпе превращает их во второстепенных персонажей. Заговорить с ними возможно, но нежелательно, ибо каждый может стать нитью долгого, иногда порочного, но всякий раз бесцельного повествования. За пределами туалета располагалась крохотная спальня, единственным украшением которой было отражение высокой лампы в матовом стекле похожей на створку дешёвого купе двери. То был один из узлов лабиринта, что, пропуская сквозь тысячи знаний и десятки движений, открывал путь в загробный мир на улице. Выходить из дома сделалось некоей отвратительной, но чрезвычайно манящей обязанностью, сопряжённой с кучей лишнего второстепенного действия, но другого и не хотелось. Обыденно-рутинные шаги в ускользающем пространстве усилий, призванные уверить в своей правоте. Обстоятельства не спешили оставить в покое, и причинно-следственная логика процесса служила неплохой канвой повествования, которое в противном случае рисковало прерваться в самом начале.
Город жил сам по себе, в нём легко удавалась роль наблюдателя, но чего-то, даже отдалённо напоминающего участие, не прослеживалось. По-настоящему оживая лишь ночью, когда наставал недолгий предел дневным заботам – а в городе их находил себе всякий, независимо от обеспеченности и мнимой беспечности. Радоваться жизни было здесь дурным тоном. То есть всяческое проявление положительных эмоций поощрялось, но вот так вот запросто, ни с того ни с сего – не потому что повезло, не в благодарность за воровство или предательство, не на «кровно заработанные»… а так. Без причины. На халяву. Подобное неизменно порицали – впрочем, исключительно за глаза, потому как вживую отродясь не видели. Носилась, конечно, по городу парочка-другая пришибленных счастьем игрушечных эльфов, да и те оканчивали вечер в каком-нибудь модном свинг-клубе. В общем, жили как умели.
Чтобы ощутить пропасть, отделяющую ленивого человека от решения выйти на улицу до непосредственно реализации сего смелого проекта, следует представить Амундсена, прикидывающего объём трудностей, что предстоит отважному путешественнику по дороге к Северному Полюсу. Встать. По сути, любое действие, начинающееся подъёмом с кровати, не обещает ничего хорошего. Что первородный грех, в тени которого любая святость – претенциозна. Как всякое противное здравому смыслу действие, оно тут же рождает целый ворох новых и, в результате, проблем. Только навскидку требовалось включить свет, помыться, привести себя в порядок, не исключая и зубы, долго и тщательно вытираться из боязни простыть в сырую погоду, совершить ряд полезных гимнастических упражнений. Одеться, предварительно устроив результативную очную ставку двум одинаковым чёрным носкам, выбрать обувь, найти для неё ложку, затем долго набивать карманы джинсов платежеспособным содержимым. Вернуться за солнечными очками, вспомнить про уже только тёплый заваренный чай, отхлебнуть из жадности, захотеть в туалет, затем ещё раз, с досады раздеться и удовлетворённо сдаться. Мириады усилий, а в результате так и не удаётся вылезти из-под одеяла.
Хитрость в том, чтобы не рубить с плеча. К проблеме следует подходить основательно, не бросаясь стратегическими высотами в ущерб тактике. Для начала довольно просто встать, принять душ и облачиться в шорты. Интуитивно понятная организму задача, с которой последний справляется без потери мощности. Однако же была и опасность: промежуточные состояния требовалось чем-то занимать или хотя бы озадачивать, иначе последовательность действий стремительно блёкла, возвращая на исходную позицию. Приходилось быть начеку. В то же время и выдумывать, планировать заранее оказывалось вредно. Что угодно, овеянное ареалом лживой предусмотрительности, неизменно оборачивалось фиаско.
На улице уже много дней хозяйничал дождь, придавив намертво серым небом. Жизни, если принять за точку отсчета её отсутствие, стало ещё меньше. Существовало, как минимум, пять маршрутов следования, и требовалось определиться, с чего начать. В знакомом ресторане незнакомый мужчина угостил выпивкой, и сделалось темно. Чьи-то заботливые голоса и руки в шевронах тянутся, поднимая с пола подъезда. Finale. Alla Breve.
Похмелье… как похмелье. С привычным атрибутом потерь и неприятных открытий. Бульварное кольцо походило на длинную теплицу в полузаброшенном НИИ, где роль тусклой крыши с успехом исполнял небесный купол. Однако там, откуда накануне буквально выносили, причём отдельным номером, что медаль вслед за уважаемым покойником, шли сумка с документами и итальянский шарф, удалось сохранить лицо порядочного человека. В городе вообще всякий, кто не сквернословит и не хамит, считается порядочным, независимо от формы и состояния. Предательское торжество этикета, отполированного десятилетиями разврата.
Не стало женщин. Приличных, на которых хотелось бы положить глаз. Они как-то одна за другой испарились, сдав помещение на откуп громогласным безвкусным товаркам с Кузнецкого моста – того и гляди, заорут из-под лотка: «Кому кулябяку». Отсутствие их, впрочем, легко и приятно компенсируется пьянством – занятием разгульным, но притом очевидно и в известных пределах благородным. Запой длиною в шесть недель – это уже не запой, это жизнь в запое. Поводов бросить – масса, но ни один не оказывается достаточно весомым, и тихое тошнотворное блаженство тянется сквозь даже будни, успевая раздавать минимально необходимые указания. Время будто погрузилось в монолог тихо позвякивающего дождя. Всё сжалось от холода и уныния, наскоро расхватав любые источники тепла, и, притворившись неживым, спешило переждать тоскливую пору. Ушла, а может быть, никогда и не появлялась здесь искренняя теплота грога, приятно горячего, как ванна гриппозного больного.
В городе никогда не встречалось уюта, всё утопало в прилипчивом ощущении дешёвого праздника. Пока такое стоило денег, элемент пошлости хотя бы не целиком главенствовал над происходящим, но с приближением уровня цен к процветающей Камбодже сделалось уже не смешно. Все здесь теперь только и делали вид, что чем-то управляли, решали и советовали, будто стремясь утвердить за собой статус большого, на крайний случай, широкой души человека. Никому не хотелось умирать, даже мысленно отказываясь от привычного, вчера ещё, казалось, такого лёгкого задора.
Вместе с женщинами ушла и красота, оставив после себя сиротливое подобие морга. Хотелось умереть в порядочном борделе, но до первых порядочных борделей имелось четыре тысячи километров расстояния. Зато до площади восторжествовавшего пролетариата – рукой подать. Накладно иметь запросы импрессиониста там, где за одно подобное слово могут, при случае, выбить передние зубы, но в городе оставались ещё нераскрытые тайны, а интрига легко примиряет со всякой действительностью. Он умел как-то до удивительного неизменно умиротворять, легко подчиняя происходящее главенствующего лейтмотиву безысходности. Будто зеркало в грязных разводах, за которыми едва улавливается отражение. Тогда происходящее замирало, но мгновения едва хватало на то, чтобы, осмотревшись, погрузиться обратно в густое тёплое естество хорошо знакомого болота. Которое бы ненавидеть, но приходилось любить.
В городе чувствовалась манящая уверенность принадлежности и силы. Всюду выпячивалась разумность, как единственный критерий безошибочности, спокойно полируя близкую к идеально ровной поверхность отживших характеров. Ничто не рождалось здесь иначе, как по принуждению обстоятельств Его воли. И не сказать, что он требовал так уж и многого. Внешней лояльности да капли потёртого лоска вполне хватало для удовлетворительного существования. Кабинет, строгостью намекавшей на логово чиновника, вычурно хвастал бегущим по пространству сейфа бронзовым конём, парой благодарностей и кальяном. Ещё белый диван в углу – дань строгости приличий, прямо под традиционно жутковатым полотном Дали. Помещение обязывало деятельностью. Или хотя бы праздной деятельностью, но чем-то тут требовалось заниматься. Парадокс всякого места в том, что оно во многом является отправной точкой. В таком месте даже любовники и друзья обнадёживают на вечер чем-то неясным, полагая абонента достаточно дисциплинированным, дабы не делать так же.
В ответ дождь позволял прочувствовать его красоту без вездесущих настырных теней. Это было незабываемо. Точнее не было вовсе, но настойчиво разворачивалось перед глазами. Раз за разом. Секунду за секундой. Здесь и сейчас. Без грязного всевластия памяти, точно очертания, собираясь в картину, несли с собой бесчисленное множество редких мгновений. Исполненных счастья. Страдания. «Кенаре», – пропел знакомый голос, и точка послушно устранилась, исторгнув столь жадно алкаемый смысл.
Дождь видел в ней женщину. До непозволительно искреннюю эстетику. Лучшей из женщин. Настало время вернуть честь – хотя бы в обиход и повседневность. Она стала для него той, которая умела теперь быть правой. Во всём и всегда, чувствуя страсть единственно возможным способом. Изысканная вульгарность и недоступная роскошь. Молодость юности и жестокий цинизм гетеры. Сука – но с язвительным оскалом хищной волчицы. Ожившее предание об античной красоте – здесь. Где она была всем – в одном единственном моменте, безвозвратно растянутом в вечности. Мужчина не мог здесь говорить о любви. Рядом с ней он просто не умел.

Любопытство – бич женщины, но оно же делает её притягательно сильной. К тому же окружающее сделалось податливо скучно, а жить воспоминаниями ушедших ярких моментов не хотелось. У неё отсутствовало прошлое – не свежей памяти удовольствий, но времени, когда события были определяющими. Прежде всего, конечно, детство. Оставшаяся без отца, которого она бы всем сердцем любила, не будь проклятого сослагательного наклонения, почти брошенная матерью, на попечении очередной стареющей бабки, окружавшей лаской столь беззаветной, что эгоизм впитывался с каждым актом воплощённого подобострастия. Одна внучка на несколько исполненных жадной заботы старух – тёплые грелки меняли каждые четверть часа, аккуратно подкладывая в ноги, пока чадо не засыпало, она с тех пор разумно презирала всякое бескорыстие. Смеясь, устраивала дома переполох, дабы недолго порадоваться отравленным нежностью причитаниям добровольно-безропотной прислуги. Потому уже много позже всякий мужчина, стремившийся положить к её ногам мир или хотя бы мирок, вызывал лишь жестокое отвращение.
Абсолютная властительница в четырёх стенах за пределами оных превращалась, однако, в ходячее посмешище сверстниц, обладавших хоть неполным, но всё же комплектом родителей. Её первой и главной фантазией сделался молодцевато-хорохорящийся отчим, в образе которого тайно видела рано повзрослевшая девочка единственного и неповторимого принца – в обличие исключительно отца. Всякая фантазия оттого и будет насилием, что неправильно и неправедно мечтать о подобном. Ответственность, решительность и грубость предназначалась ему, а ей лишь роль истосковавшейся жертвы. Решающим комплиментом любовнику с тех пор будет расплывчато-милое «папочка», и единицы, угадавшие скрытый смысл, будут владеть ею безраздельно, путаясь в нагромождении многократно исполняемых желаний. Столь потаённых и сокровенных, что временами дух захватывало от картины вопиющего надругательства, так далеко порой заходили их мечты. Им позволялось всё, и чем унижение оказывалось сильнее, тем чаще слышался тот непередаваемо соблазнительный вой, когда сквозь ошалевшие от вседозволенности чресла прорывалось тихое, глубоко интимное, возвышавшееся над всякой её страстью – имя. Агония самообмана тогда способна была длиться часами, уверенно нарастая по мере продвижения абсциссой удовольствий, что и привело в её постель послушное множество – всё тех же презренных бабок, но теперь куда более функциональных и под неизменным предводительством владевшего тайной. Которую под страхом отлучения строжайше запрещалось сообщать коллегам по веселью, потому что хозяин должен быть один – остальные лишь спрашивали разрешения.
Надрывная эта сексуальность, истеричная тяга повелевать, будучи терзаемой столь плотоядно, закономерно приводила в исступление окружающих. Независимо от пола, дозволялось принять в «семью» и молодую красотку, до самозабвения похотливую или абсолютно же бесчувственную – умная женщина, она знала цену крайностям, отправляя нудный середняк в кордебалет. Статисты, так их за глаза и в глаза называли, боясь обижаться, играли означенные роли прилежно, выполняя нашпигованные раззадоренной властностью указания – его. Именно они, несмотря на показательно остервенелую грубость – всякий способный руководитель умеет работать с мотивацией, – являясь низшим звеном их общего эволюционного процесса, обеспечивали буйство ненасытных фрикций, пока главные действующие лица снисходительно наслаждались. Эксплуатация, а никак не банальное подчинение было её императивом, планомерная дрессировка множества безотказных по первому требованию механизмов – бесплотных в плоти и безвольных в насилии. Они… догадывались. Испещрённые запоздало-издевательским знанием, страдали безмерно, интриговали, упрашивали и молили, но кастовость признавалась фатальной. Недовольных отлучали, чтобы, по прошествии времени, порой вернуть на ступень ещё более прилежную, когда в перерывах между дозволенной жестокостью им следовало разливать, подогревать и раскуривать: вино, закуски и кальян вперемежку с остальным для Мари.
Женщину нужно сначала утопить в нежности, а затем в разврате. То же и мужчину. Пронизанные идеалом античности оргии вскоре сделались достопримечательностью лучших, атрибутом принадлежности, фетишем и поводом для искренней гордости. Избранные вздыхали понимающе, отправляя посвящённому взгляд, наполненный приятной тоской памяти о чём-то невыразимо ином. Квартиры и загородные дама постепенно менялись на вместительные балконы шестнадцатого округа, Адриатическое побережье и швейцарские Альпы – впрочем, никогда не зимой, терзаемая богиня недолюбливала холода. Деньги перестали быть насущностью – они просто были: всегда и на всё. К тому же потребности законодательницы новой сексуальной моды остались сравнительно с возможностями почти до смешного малы, на то ведь она всё ещё оставалась Малая. Случались – куда же без них – вспышки не постановочного гнева и ревности, но всё реже: сказывался обновляемый контингент. Люди всё более довольные, накупавшиеся в успехе до набухшей на подушечках пальцев кожи, они воспринимали её как волнующее путешествие, чьё обаяние прежде всего в кратковременности. Всякому избалованному достатком хорошо, а чаще доподлинно известно, сколь мимолётно приходяща новая радость, как опасно превращать эмоцию в обыденность, исторгая из сладострастного процесса его главный корень – интригу.
Это была не красота и не сила. Но сила обладания красотой. Синергия несравнимая, ибо естественная, а не притянутая за уши экспериментом бездушного знатока – как водится, без претензии на само знание. Так чашка хорошего кофе дополняет картину до обострённого чувственностью идеала, в то время как без неё экспозиция полярна – невыразимо скучна в желании казаться. Деталью, по сути, она для них и была. Едва ли предсказуемым в повторяемости эпизодом, спонтанной, как весть наловчившегося в беспамятстве деспота. Если бы когда-нибудь, вопреки и во имя, её не стало, окружающее потеряло бы более, нежели пришлось осознать. Элегия естества не вечна, но здесь само время будто отметало возможность столь банального исхода. Когда молодость пронизана мудростью, ресурсы её неистощимы точно возможности.
Разве только мечтать ей не приходилось. Странное превосходство действительности поначалу без устали радовало, чем дальше, тем более отметая предрассудки навязчивых сомнений, пока отсутствие воображения не сделалось зависимостью. Грезить в мире сбывшихся фантазий преступно, но не менее опасно сдаваться на милость победителю, особенно если победитель ты сам. Властность претит женщине – не стоило путать её с существом женского пола, и лишь беззаветное надругательство над собой до поры примиряло с отчаянием. Всего лишь двое не смотрели подобострастно, но один скорее желал тетрадь, а другой вряд ли вообще помнил природу желания. Остальные тонули в баловстве ребяческой вседозволенности, ведь главная привилегия власти – это безответственность. Постепенно она переставала уже думать, заменяя устарелый процесс ловким навыком размышления. Затем упрощала и его, стремясь окружить себя пошлой роскошью забытья в царстве доведённого до очередного самозабвения комфорта. Странная прелюдия – действие явно не планировало ещё развиваться, захватывало – не целиком, но захватывало в принципе. Гнусно-прикладная мечта подруги начинала сбываться: некогда свободная жрица остервенелой экзальтации превращалась в высшего качества выездной бордель, хотя бы и призванный вернуть в захудалое пространство давно истлевшее понятие о наслаждении. Которое дарила она всем, но именно к нему и не стремилась – точнее, искала менее всего. В торжестве плоти находя лишь неприкрытую истину – пока только желания, но дорога искренности не начинается двусмысленной неоновой вывеской с указанием времени пути и расстояния до означенной точки.
Навязчивая благодать вокруг всё чаще становилась невыносимой, и она топила её в похоти окружающего, давая последнему прочувствовать бесплотность поисков вне. Не отметая установленные приличия, будто помешанные, стремились они добавить в этикет толику стабильности, понимая – и отказываясь понять, до чего преступно бесперспективно посягать на установленный порядок вещей. Мужчины в них сменялись, охваченные нездоровой – потому что лишённой уже примата влечения – страстью: не владеть, но повелевать. Ценой несоизмеримых, а вскоре уже и вовсе неизмеримых потерь желали лишь одного. Того самого, что убивало прелесть, обаяние; нарушая композицию, жаждали превратить надругательство в тошнотворный набор обязательств фаворитки, путая значение слова с утопающей в неге бесконечного счёта содержанки. Не было в её жизни страха большего, чем пошлость, и скрытое за ширмой заслуженного богатства проклятие шаг за шагом настигало, алчно вгрызаясь в единственно дорогое – женственность. Охваченную преждевременным восторгом, утопающую в разврате, лишённую настырной маски созидания – но притом неподдельно чистую.
Понять и осмыслить красоту значило её убить.
– Сука, – прервал мысль Арик. – Бывают же галлюцинации. Обезьяны ходят кругом и хохочут, а я отчего-то понимаю их мимику, буквально почти различая характеры. Напористый трус, находчивый лжец… Вожак и умудрённый жизнью его предшественник… Гнусная непроходимая мура. Я их презираю. Себя и тебя. Вздрогнули, – приподнял наполненный очередным Amaro бокал и жахнул по-купечески, крякнув. – Ты сдохнешь, а я воспряну.
– Ужели? – не удержалась Малая.
– And you will never remember names anymore. They leave like same hallucinations, – оказывается, находился здесь же и второй.
– Жди, – коротко бросил провидец. – Осмысленность явится сродни подражанию шуму волн, стоя на берегу океана. Отталкивающе ненавистным для тебя сделается скоро мир. Не останется в нём даже невзгоды, одна только пустота многократно испытанного эпизода. В то время как живёшь без прелюдий, начисто излагая повесть собственной жизни. Безрадостно отталкивающей. Но притом бескомпромиссно очередной.
Переспать с ней сделалось признаком утончённости вкуса. К телу теперь допускались лишь образованные собеседники, и клуб сделался заодно книжным. В перерывах читали, обсуждали и цитировали, превратив действие окончательно в нечто сродни дурному сну о счастливом конце. Куда погружались охотно, а после бежали ещё охотнее. Чтобы обязательно вернуться, ибо лишь искры восприятия порой достаточно для обретения зависимости. Уже ощущалась гневная потёртость возвышавшегося идола. Тёплое состояние и состояние тепла одновременно – как привкус победы без желания. Чувственная нежность и вместе с тем пустота. Не момента даже, но следующего. Убежать можно было в одно лишь место; не скрыться, а именно убежать. «Спастись, исчезнуть, запропаститься и сгинуть», – как бравировал Арик ночами и, в сущности, оказывался прав. Многоточие без содержания торжествовало. Окружающее превратилось в толерантность вещества.
Но вернуться хотелось как крупный международный бренд, когда сюрпризы локальной экономики кажутся милыми шалостями на фоне бездонного финансирования штаб-квартиры. Однако – не состоялось. Действие явилось на страницах одномоментно и всерьёз. Кого-то захватило, а кого-то забыло – впрочем, её забудут теперь вряд ли.
– Don’t get deep into anything, just do whatever. Or at least. You avoid angels, condense the ropes, imprison the fear. By understanding truth you gain nothing, still hoping things the way you wanted to. Joining metaphor even in grammar of yourself. Scarcely unbelievable as autumn snow.
This time it started upfront from the different language. She did not understand; mostly heard, getting the sense phonetically. When you are in the world of sounds, information simplifies. «English is the language of hate», – remembered him saying. «They disliked everything else so much, that built an empire to put own standards anywhere».
– Дикостью мир напоминал перфорацию, – цитировал параллельно ровный до чистоты голос Арика. – Странную торжественность поз и мнений, игривость приятного узора, страстную тень прошлого. Никто ведь не обещал, что оно-таки оставит. И прошлое жило, спокойно развиваясь вдалеке от столь подчёркнуто ненавязчивого хозяина.
В текущем мире фраз и прений,
Отделочников, подозрений,
Греховных выпадов – и вот,
Всё снова он – е…
– Основной ведь вопрос мироздания – зачем, религия на него не отвечает. Доподлинно убедившись в существовании любого вышестоящего, всё одно не поймёшь, чего он от тебя хочет. И хочет ли вообще, а может, хочет, чтобы ты сам захотел… Чем не повод окончательно запутаться в своих и заодно чужих желаниях? Всякий ответ неизменно порождает более вопросов, оттого и знание бесконечно.
Странно, но в его речи теперь появилась явственная принадлежность монологу. Прежде Арик тоже более говорил – если уместно так выразиться о человеке, забывавшем слушать, – но всякий раз гармонично, предвосхищая события, которые теперь на два шага обгоняли его. Став блёклым, точно застиранный временем оттиск себя прежнего. Иначе говоря, став другим.
Решено было начать с типичного. Создать и прочувствовать любовника, составляющего с ней гармонию, которой лишён в одиночестве. И которой так грубо желала она. Помнится, один уверял, что она создана лишь чтобы трахать её и говорить о литературе. Обещал заставлять читать – не всё же только в постели неволить. Современные мужчины просто ударились в детство. Видя в женщине прежде всего мать – к тому же свою. Здесь, однако, ассортимент был поприличнее и можно было рассчитывать на что-нибудь для разнообразия новое. Сравнительно подходящих товарищей набралось с полдюжины, точно крупных свежепойманных устриц, соблазнительно расположившихся на блюде со льдом.
Номер первый был классический вариант решительного труса, разве только поднявшийся над уровнем топора и куда более практичный – родительница получила сверхдозу инсулина, как бы по неосторожности отправившись на тот свет. Первенец вызвал скорую, рыдая, искусал в кровь пальцы, бросался на подоспевших тут же стражей порядка, затем каялся в невоздержанности, после снова норовя испортить служителям закона мундир. На заре становления новой государственности его утихомирили бы прикладом, но времена столь оголтелого человеколюбия прошли, и за дело взялись эскулапы, чьи сумки теперь ломились от барбитуратов всех мастей. Бесноватому сироте посочувствовали, уложили в постель и позаботились обо всех формальностях новоявленного трупа, заодно уж переместив таковой куда положено. Проспав двое суток в непривычно тихой квартире – до тех пор часто менявшиеся любовники матери звенели стаканами и восторженно кряхтели дни напролёт, – Саша встал, умылся и обнаружил себя в заслуженно райских кущах. Привыкший к ежедневной борьбе за выживание, порой оборачивавшейся побоями, физически слабый, истерзанный многолетней враждой и ненавистью… Бедолага теперь не знал, чем заняться.
Ещё подростком он дружил лишь с интегралами, превратившись к двадцати шести годам в востребованного linux-программиста. Страдающий раздвоением личности инопланетянин, комфортно существующий в воображении умершего от передозировки мескалином шизофреника, являлся бы жалким отблеском представителя данной уважаемой профессии.
– В итоге мы загрузим в алгоритм бесконечность личностных портретов и дадим программе увидеть за ними сознание, – комната наполнилась бы сумерками, если бы мраком не был он сам. – Или, если железо окажется умнее, достаточный набор проявлений, чтобы его сублимировать. Миллиарды действий и данных ежесекундно – это вполне ничего себе прогрессия. Человек всё равно лишь эволюционирующий набор инстинктов и проявлений в меняющихся обстоятельствах. Они могут быть конечны в новой версии прототипа, но в быту его не отличить – точно заражённого на ранней стадии смертельной болезни.
– Гнусно, как вожделение рая, – к делу пристроил его, конечно же, Арик. – Но ты продолжай.
– Всё, что не остаётся в памяти, для нас не происходило. Где же тогда первичность времени? Будущее и прошлое в этой материи существовать не могут, и оттого именно алгоритм победит настоящее. Представь, что отправляешь к истокам Вселенной хотя бы тысячу раз тривиальный код допотопной радиоволной. Скорость движения будет существенно уступать расширению пространства, следовательно, в условиях текущей данности путь его окажется бесконечным, то есть безвременным. Разве содержащаяся в нём информация – пусть даже самое идиотское четверостишие – не окажется ценнее всех накопленных человечеством знаний, всё ещё подверженных времени? Ведь одно дело – поняв, описать, и совсем другое – синтезировать. Само по себе это сочетание цифр, но разве можно с уверенностью сказать, что оно не будет квинтэссенцией развития вида? Я вполне уверен, что программно возможно прийти и к отрицанию материи, превратив всё в некое не подверженное ничему сущее. Вроде альтернативного мироздания, но без смертельной необходимости жить. Просто быть – и всё.
– Занятно. Практически и тебе лично что это даёт?
– Бессмертие. В виде, безусловно, пока лишь только информации, но лиха беда начало.
– И на кой, пардон, сдались тебе эти галеры?
– Как матери не стало, тут же расхотелось умирать. Знаешь, смотрел на неё холодную и думал: это глупо, вот так взять и запросто без претензии исчезнуть. Вся эти последующие мытарства, бог и так далее – выдумка для нашпигованных ладанной смесью дурачков, я так не хочу.
– Наверняка знать нельзя.
– Можно, – тихоня Александр закричал, будто от боли. – Я, как-никак, двоичным кодом пишу такую же, по сути, ерунду и, коли нажимаю «удалить», то исчезает всё без следа и последствий. Даже мысль не автохтонна и существует лишь в связке с прототипом, что уж говорить о наборе систематически копируемых органов, обеспечивающих иллюзию сознания. Цель только в вечности, всё остальное – приходящая и, что важнее, проходящая условность.
– Предположим, тебе удалось, – вяло парировал Арик. – Дальше что?
– Бытие, – уверенно рапортовал без пяти минут пациент.
– Как? – не удержался претендующий на роль врачевателя.
– Понимаешь, истина – не слово, не буква и не какая-нибудь там банальная картина. Это состояние вещества, точнее, некоего надвещества, наличествующего повсеместно и притом не существующего вовсе. Абсолютный ноль, содержащий в себе абсолют же информации. Вершина, апогей, ничто.
– Ясно. Есть у меня одна баба, которая, надо думать, сможет помочь. Заодно на пару с тобой и я проскочу. Но только нужно постараться ей понравиться, а для этого требуется, прежде всего, не стараться вовсе. Ушлая, сволочь, как рентген, фальшь чует не хуже натасканной овчарки. Дело, надеюсь, не заводили? – резко сменил он лейтмотив разговора.
– Что за дело, о чём ты?
– Плохо, малыш, очень плохо. Актёр ты никудышный, а со мной ведь надо как с доктором. Я, в конце концов, не спрашиваю, как и кто; лишь интересуюсь последствиями случившегося.
– Всё в порядке. Вмазалась спьяну подряд два раза, вот сердце диабетика поверх алкоголя и не выдержало. Типичная история, в сети таких навалом.
– Сам-то, надеюсь, не из дома их читал?
– Обижаете, товарищ следователь, такая роскошь как лишних от восьми до двенадцати за предумышленное нам не по чину.
– Молодец, чисто сработано, – Арик уже явно думал о другом. – Теперь о насущном. Работа проделана хорошая, но пока что без дивидендов.
– Кто бы сомневался, – привычно разочарованно, но покорно вздохнул программист.
– Не мелочись. Им тоже дозреть нужно, новаторство не во всякой башке сразу приживается. Но процесс необратимый, следует только выждать. К тому же твоя милая теория должна бы, кажется, исключать материальный подтекст деятельности, а уж тем паче оголтелую жадность.
– Это когда ещё будет, – усмехнулся невесело Саша. – А пока что приходится калымить таксистом.
– От физического труда ещё никто не умирал, – выдав универсально лживую формулу, заказчик и друг протёр салфеткой внушительных размеров бокал. – Выпьешь?
– Смотря что.
– Вот скотина, ещё кобенится. Всё лучше, чем дрянь, которую ты дома хлебаешь.
– Почем знаешь, что дрянь?
– Ты рожу свою в зеркало рассмотри придирчиво. Мешки под глазами, как у сорокалетнего, дряблая бесцветная кожа, мутные белки глаз, запах пота точно пенсионерский…
– Довольно, – энергично прервал тот нелестную отповедь. – Где взять второй?
– На полке в ванной, в нём зубная щётка. Только Марью Никитичну не испугай, у неё снова обострение, почивших родственников теперь видит. А ты будто только что из могилы.
– И охота же, имея доходы, терпеть столько неудобств.
– Много ты понимаешь, бестолочь. Она добрая. Должен же быть в моей жизни хоть один порядочный человек.
Санузел вследствие немыслимой советской планировки располагался за отдельной дверью в кухне, так что в бытность уплотнения сожители могли вполне официально развлекать друг друга звуками испускаемых газов и прочими сопутствующими долгожданному облегчению мелодиями. Мстительность их доходила до пределов настолько чрезмерных, что некоторые специально терпели, пока недруг не сядет, наконец, за стол, опустив ложку в жидковатую массу утреннего горохового супа. Оскорблённое пищеварение в ответ шло ещё дальше, продумывая меню с тщательностью непризнанного гения боевой отравляющей гастрономии. Целью еды для большинства соседей постепенно сделалось не насыщение, но как можно более громогласное и пахучее опорожнение. Причём контролируемое, что в условиях непрекращающейся войны кишечников требовало подготовки и терпения исключительных. В ход шли и медикаменты – от простейшего фуразолидона до куда более изощрённых смесей. По слухам, именно здесь когда-то и набирался бесценного опыта один из будущих капитанов отечественной фарминдустрии – пробуя, смешивая, подчас ошибаясь, но никогда не унывая.
У плиты копошилась бабушка, в сравнении с которой потомственная ведьма – жалкая карикатура на погрязшее в милосердии бескорыстия зло. Помешивая зловонный отвар – судьба помещения, как и человека, бывает порой слишком непоколебима, – улыбнулась вошедшему беззубым ртом, поинтересовавшись одними губами о погоде на улице. Понять её змеино-шипящую речь было почти невозможно, но понимали все, ибо злить старушку оказывалось небезопасно. Тот, кому она беззвучно плевала вслед, отделывался в лучшем случае воспалением лёгких с осложнениями.
– Дождик накрапывает, – подобострастно отозвался гость. – Но, в целом, свежо и приятно. Навевает ощущение приятной грусти.
– Спасибо, милок, – она принялась нашёптывать что-то приготовляемому составу. Согласные терялись в пустой челюсти, отчётливо и часто звучала только буква «п».
– Что сегодня готовите? – спрашивать, конечно, не стоило, но захотелось вдруг испытать себя на прочность.
– Кутью для твоей мамаши, – чётко, будто по слогам, прозвучал в его голове ответ, точно выпрыгнув из смеющихся глаз.
– Я, пожалуй, не стану лучше отвлекать, – заметно сглотнув, подумал Александр – смелостью уж точно не Македонский.
– От греха, – отвернувшись, промямлила старуха и, казалось, забыла об источнике раздражения.
В ванной на четырёх равных по длине и ширине полках он насчитал шестнадцать одинаковых бокалов по зубной щётке в каждом. Цветом или хотя бы тоном последние, видимо, отличались друг от друга, но в остальном расстановка была до противоестественного симметричной, включая направление, угол наклона и лёгкую потёртость щетины. «Ипостасями, что ли, балуется, гад», – подумал Саша, но тут же испугался быть услышанным всевидящим старческим оком за дверью. «Нравится человеку разнообразие, чего ты пристал», – подчёркнуто миролюбиво подытожив, схватил первый попавшийся – а точнее, шестой – и, проигнорировав запланированное мочеиспускание, почти бегом вернулся в комнату.
– Я же предупреждал не пугать бабулю, гад.
– А что, так заметно, – снова вспомнил про туалет несчастный.
– Не посмертная маска, конечно, но больше не приставай. С возрастом совсем нетерпимая стала, дай только повод обидеться. Забыли, в общем, растоптали и выбросили на свалку истории. Подставляй тару, – и он щедро плеснул в испачканный пастой «Рокс» первоклассный итальянский ликёр. – Амаро разных много, но этот лучше всего. Сочетание горечи и сладковатого привкуса сбалансировано идеально: тут тебе и послевкусие, и перекликающаяся тональность. Агония удовольствия для рецепторов, лениво накатывающая точно волной в замедленной съёмке. Не пить, но цедить, обмакивая язык, – с этими словами прирождённый эстет в два глотка осушил содержимое, в ответ на немой вопрос собутыльника признавшись: – Не всем дано понять.
– Так как правильно? – всё ещё исполненный неуверенности, решил уточнить перед посвящением.
– Правильно – пить. Остальное детали. Не дрейфь, Шура, будет тебе и послушное естество, и всё, как захочется. Вот только будет ли...
– Последовательностью суждений не пахнет.
– Дурак невидящий; да не то что пахнет, благоухает столь нестерпимо, что почти уже воняет. Дышать скоро будет трудно, так всё окажется хорошо. Ярко, необузданно и оттого почти что страшно. Но только почти, в недосказанности вся и прелесть. Страх есть выдумка, добавь в неё каплю сомнения – и живи свободным.
– Где?
– В лесополосе. Не задавай вопросов, ответы на которые тебе не нужны. Тактически что ещё?
– Есть хороший вариант, гробит начисто жёсткий диск и распространяется легко.
– Мелко и прямолинейно слишком. Но завернуть и двинуть интересующимся можно, повыгонит всех окончательно из локального пространства.
Комната продолжала нависать над посетителем. Здесь как-то по-настоящему несносно давило, так что таращились от боли глаза. Или же давало знать о себе весьма бережное освещение… Вот только хрипота с каждой минутой становилась всё удушливее. Не ему, конечно, стоило осуждать хозяина за прямоту, с которой тот превратил невинный уголок квартирной площади в страх застарелой болезни, зато именно ему кое-что от вышеупомянутого хозяина нужно было. Информация, уместившаяся бы на клочке бумаги, но притом бесценная – столь мученически прямолинейно отвечала на поставленный вопрос. Информация же и требовала от него роли – не в качестве вымученного актёрства, но буквально образа, который следовало без отклонений прожить. Поначалу вызывая ярость, но вскоре уже преклоняясь. За этим многотрудным занятием позже – хотя довольно-таки и быстро – затерялась первопричина: то далеко-важное, что связывало с чем-то менее, казалось теперь, важным, но притом не менее далёким… Проклятая эта путаница. Он уже и не знал.
Став здесь вообще много и часто забывать, вскоре и сам уже нервно гнал от себя всякое «помню», точно боясь снова разочароваться, уткнувшись в непроницаемую мглу теперешних событий. Давно уже должен был закончиться эпизод, а вместе с ним уйти в небытие и это кошмарное нечто, но всё продолжалось лишь увереннее. Он теперь мог исчезнуть – по его воле и непременно вопреки собственной, или убедить себя, что происходящее и есть долгожданное бессмертие. Примирить себя с непримиримым, внушить очевидный – не ложь даже, а бред. Осознать. Что так лучше. Хотя бы оттого, что всё иное есть благо. В силу предопределённости, надежды на будущее... Кстати, о будущем. Единственное, что действительно и бесспорно появилось. То есть гарантированная неизвестность, а никак не вероятность забвения. Следовательно, надо было теперь ещё и поверить. В то, что это не роль, а жизнь. В конец света. Лишь своего собственного, но раз и навсегда.
Ужасное, гнусное убийство он, конечно же, не совершал. Проклятый персонаж безволен, когда от него требуется. Но пока ты всё ещё осязаешь – что-то несбыточное, будто исчезнувшая память фотографий, – есть смысл барахтаться. К тому же чужая воля всегда не своя, значит, не грозит хотя бы кошмаром пресыщенности. Впрочем, именно её помнил отчётливо: грубые удары хлыста, первое унижение. Затерялся только первоисточник, откуда взялось воспоминание: было ещё с ним, при нём или до него?
Далее следовало выработать какой-то план, самовыразиться, но всякий раз он оказывался снова в той же форме, фигуре и качестве, причём где-то далеко не в самом интересном месте. Повествование здесь наличествовало буквально, разворачиваясь на глазах у участвующих повсеместно и вездесуще. Однако же и возможности быть идиоматически выразительным до тех пор не наблюдалось. Утешение для верующего слабое…
– Занятно, – вернул его Арик к образу. – Для истинно верующего ведь что угодно должно быть утешением. Иначе вера его лжива, как «заведение с названием», и только.
– На второй день обезьяны ушли, и остался я один на один с человечеством.
– Бывает, – лениво перетянули на том конце, впрочем, приготовившись слушать.
– Люди появились, значит… – дрожащим голосом мямлил несчастный. Стало – нет, сделалось… Всё.
– Вот именно, следовательно, и оставим, – уже наставнически закончил ментор. – Описание смерти не есть смерть. Тем и живи. Что более всего угнетает, – добавил куда менее покровительственным тоном, – это наличие и количество в человеке потребностей. Жрать, спать, видеть – или хотя бы наблюдать. Ему ведь просто нужна мотивация, а на всё остальное способен и сам. А способен-то он на многое.
– Знатная надежда… – пробурчал ответчик, в общем-то, уже лишь себе.
– Саша, – напомнили ему, – в сущности, цель всего – неувядающая надежда. Жизнь жестока, но не глупа.
– Не уверена, – резюмировала Малая.
Далее. Персонажи бешены, как мнящие себя возницами войны Автохталлы, вершины Мифической страны Автохтонии, где всем на всё совершенно и безвозвратно автохтонно. На окраине этой державы погряз в очередном распутстве деятель… Созвучный государственному строю деятель, гордый певец Автохтон. Не чуждый, кстати, и гневному единому богу первозданной древности, разве несколько менее выразительно. Итак, среди вечнозелёных обезьян, не к ночи быть помянутым, существует загнанный в искромётное подполье индивид – без претензии на индивидуальность, впрочем. Старость уже раскинула на нём первые сети, добавив чуть седины и пропустив сквозь лоб несколько живописных морщин. Однако же без дряблости, что вполне сносно компенсирует мужчине иной возраст. Любой возраст; по крайней мере, в этом, если верить его обывателям – счастливейшем из миров. Философия жизнеутверждения смешна, вечный непреходящий восторг от мнимого существования, основанный на том лишь, что другого не будет. Глупо и претенциозно – но другого не будет... Хорошо оправдание, чтобы стерпеть: что угодно, и всё по той же устрашающей причине.
В остальном объятия нараставшей зрелости ему даже импонировали. Отчасти приятно осознать себя уже в прошлом, задумать и признать великое торжество времени, в результате пожирающей всё без остатка. Противиться бессмысленно, да и к чему, если непримиримость сути вещей так удачно избавляет от обязанности думать. Больнее, сильнее и выше, точно запечатлённый навечно жутковатый слоган, тем более спорт недолюбливал с юности. Именно оттого что святость физических нагрузок в этом возрасте непоколебима – владеть мячом, значит владеть миром, Саша понимал, как отчётливо не хватает снаряду желанной гласной «е». Одна буква, но императив поменялся бы кардинально, и вместо испытанных причастностью безмозглых подростков их нагловатая стая могла легко завладеть окрестностями, попутно осчастливив силой юности изрядное количество лучших жителей района.
Теперь, впрочем, упущено. Строптивость стоила ему лишней дюжины лет, щедро добавленных поверх и без того уже зрелости, досрочно превратив в старика. Последний десяток счастья – подобно всем слабым характерам, Александр всякий раз отмерял себе «крайнюю страсть» в качестве оправдания вопиющей бездеятельности. Несоразмерная праздность требует оправдания, его заключалось в том, что агония бодрости иссякает, подтачиваемая мелкими обстоятельствами, превратившимися с годами в окружающую картину мира. Зато счастливо позабылись и корни проблемы, далёкая тоска по иному – не здешнему – прошлому. Которое если и являлось теперь, то исключительно в непроницаемой туманности сна, радуя безболезненно и безвольно.
Как всё же быстро они отлетели... Знакомая всякому надуманная тоска, но именно он – бессознательно, ложно, излишне требовательно, знал. Чувствовал, как обманом лишился обнадёживающе предпоследнего отрезка, загадочной интерлюдии действия, сочного экстаза определённости. Понимая, сколь ничтожно мало расстилается после указанной границы, Саша положил изжить всякий день в до неприличного страстном безделье, радовать тело и баловать дух, не покоряться и плевать – по возможности снисходительно – на неотвратимость и грусть. Как сладостно мечталось со смешной значительностью испить едва сохранённый в невзгодах сосуд – не расплескать в жадном глотке, но цедить по капле, обмакивая язык. И ведь, казалось бы, продумано было лихо.
Пока не стало до нестерпимого ясно, что всё окончательно замерло. Почивает, сопит, бездействует, пережидает, а чаще просто ждёт. Раньше в этом виделся некий оголтело глубокомысленный буддизм, но истина дороже. Тогда будущность расстелилась неотвратимо, точно перед булгаковским Шариком. Заработать на обгоревшие остатки ушедшей цивилизации, обнести всё забором, восстановить строение и сад. Нанять садовника с кухаркой, закрыться в фантазии вековой давности и спиться при активном содействии лучших представителей галльского виноделия. Поначалу казалось, что мир вокруг чужой, но с каждым годом он становился настолько повсеместным, что чужим сделался сам. Одного лишь страха приобщиться оказалось достаточно, чтобы бежать сломя голову, не считая прочего, загодя освежёванного паскудства. Чтобы единственная, но беспредельная радость – знать, что избежал кошмара причастности. Похоже на мысль чересчур окончательную, но персонажи часто куда реальнее, нежели люди.
Восток за годы впитался в него тонкой нитью ароматов от барлерии до куркумы – странный до злости привкус усталой приверженности чему-то былому, точно неистребимый в доброте гостеприимства хозяин тем увереннее не пускает дальше щедро накрытого обеденного стола. Закрепилось прошлое, растянулось по пути навязчиво беспрестанно. Всплывая не к месту избитой аллегорией едва ли сахарного тростника сделалось данностью. Оставив в памяти лишь дом, размерами напоминающий хорошо укомплектованную собачью будку, наполненное безнадежностью расписания утро да ощущение обмана, распространяющееся по венам неспешной поступью горьковатого послевкусия. Не став жертвой совсем уж грубого надувательства, Саша приготовился томиться долго и охотно, как вдруг оказался отрезанным даже от прошлого, которого теперь не стало. И наверняка нельзя стало понять, хотя бы ушло оно безвозвратно или не приходило вовсе.
Строение – медленное, изменчивое – произрастало здесь. Грузными улочками осовремененного былого, запинаясь о мудрости распятия, исправно отдавая дань величия Милосердному. Любой сугубо зрительный образ здесь не воспримут, поэтому имелось некое мутновато-белесое множество, с тем же успехом могущее оказаться гербом ближайшей прачечной. То был мир вознамерившихся победить бесчисленных потребностей, где дабы упросить процесс, совершили поистине гениальное избавление от альтернативы. Что тут же сделало мир привлекательно ярким, хотя бы серость пронизывала всё вокруг. Если иного бога нет, поверишь в имеющегося, коли пейзаж типичен – научись различать отблески рассвета на уходящих в грязное небо зданиях. В крайнем случае, дозволяется вспоминать или представлять. Если обречён получать удовольствие от эмоций, научишься любить и миску питательной смеси вечером.
В целом же чувства его сделались до некоторой степени условны, ведь даже голод здесь возможен лишь при детальном приближении объекта, в противном случае не исключался и безликий массовый конец от вымирания наскучившего эпизода или вида. Авторство, впрочем, условно не менее, ибо жизнь персонажа, таким образом, слабо подвержена эволюции навязчивого большинства, превращающей личность в апробированный типаж. Разве не лучше получить индивидуальность из рук одного, нежели состариться в желании соответствовать нарастающим геометрической прогрессией навязчивым стандартам множества? Которое при любых обстоятельствах и во все времена однотипно: толпою предсказуемо движет толпа, какая уж тут мотивация. Утешение также исповедовало общий лейтмотив безысходности и, как ни странно, по прошествии украденных лет работало вполне сносно, почти уже эффективно. Мир, в котором смерть, возможно, не абсолютна и за каждой буквой скрывается интрига… Он и в виде ада не так уж окажется плох – если, безусловно, знать, каким тот должен предстать. Когда тоска становилась невыносимой, он заставлял себя думать, что именно царство мифического Люцифера осталось у него позади, именно поэтому столь остервенело память латала жалкие намёки на воспроизведение ушедшего – то есть никогда не существовавшего.
У кого не бывает тоски по прошлой жизни, кому не хочется однажды проснуться другим, кто не строит планов на будущее за последним горизонтом. Атавизмы, условности на службе подсознания, заставляющие верить в неохватное, пока скупо проживаешь чужую, навязанную суть. Всякий рождается для чего-то большего, и всякий довольствуется меньшим – разве не содержится в этой простой истине беспрекословное доказательство вторичности происходящего? Ведь доказательство и есть подчинение, согласие принять чужую точку зрения, пусть и под тяжестью аргументов. Поэтому дни складываются в компромиссы решений – незнакомых людей, когда-то объяснивших и записавших, иначе говоря, окружающее всё одно навязанное. Человек живёт в призрачном мире фантазий тех, кого ему почти наверняка не доведётся увидеть, принимает их форму, разделяя их стремления. И если бы к неизбежности красоты.
«Ах, как же они, в самом деле, больны, – распалялся загнанный в подбрюшье конца света Александр, заметно поумневший в исчезнувшие двенадцать лет. – Бредут, спасаются. Мечтают о свалившейся с неба любви, но любят навязчивые мечты. Краснеют от стыда, не испытывая его вовсе. Мучаются свершениями, не делая и шага. Чего ради столько усилий», – порой начинало казаться, что выбор сделан был добровольно, так отвратительно бесцветно представлялось всё там.
Давно он разучился отличать собственные мысли от пришлых, быть может, эта история с матерью и не история вовсе. Последняя страница отказывалась исчезать, служа доходчивым водоразделом между прошлым и… Он ведь жил в мире будущего, в настоящем ютился лишь тот. Странное заболевание для места, не принадлежащего минутам вовсе: шумерская зараза, не более. Частенько бывало и весело: помещённый в тепло Александр легко находил радости в суматошной бездеятельности жаркого климата, совершая действия осмысленно претенциозно, будто и впрямь забывая.
– Сколь надо быть недалёким, чтобы пытаться остановить мгновение. Лишь испытав подобное, осознаёшь, что всякое счастье непременно растёт или убывает, вечность что угодно превратит в жестокую пытку. Я хорошо справляюсь?
– Вполне, – реагировал охотно Арик. – Только меньше вдумчивости. Российская империя рухнула не от революции. Аристократия перестала говорить на языке избранных богов – французском, уравняв себя с народом на базе восприятия личности. Самоубийственная верность слову не должна тебя томить.
– Нет большей радости для китайца, чем принять его за гражданина иной национальности, – добавил; уже, впрочем, не ему, – чем, спрашивается, плохо, заниматься одними и теми же необременительно-приятными вещами ежедневно? А хоть бы и вечно.
– Не надо, – глупая мольба прокажённого рассыпалась о доводы бумажных фактов, ожесточённо врывавшихся в разговор. Фактов, немыслимых в мире ином, а потому безвозвратно непогрешимых. Чьей целью был образ, но не личность.
– В крайнем случае, раздвоение, – весело посоветовали ему. – Мера действенная и проверенная.
Действительность стала агонией. Страшной предтечей чего-то ещё более жуткого, ведь не может после быть хорошо, если сейчас уже так плохо. Добавлялся страх, трепет на грани ужаса, боязнь и желание вместе: продлить, оттянуть… Исторгнуть. Из себя, а лучше уж сразу из него. Эмоции существовали как бы все и сразу, приходилось любить и презирать одновременно, будто в бесплотной попытке найти мифическую середину. Но оно всё яснее зарождалось. Спокойно тянуло мысли на себя, оставляя ни с чем в одиночестве кошмара пустоты. Не заметишь, как перестанешь роптать и возрадуешься – не искренне, но с надеждой на искренность.
– Чего, казалось бы, непонятного, – готовился угомониться содержатель Бабы-яги и двух комнат ужасов. – Лишиться воли, обрести надежду на вечность, целые десятилетия выбрасывая из памяти во имя одного лишь неукоснительного действия. Без всякого «он полагал, что он полагал».
– Смерть, – ухмыльнулся Александр. – Это вот так, да? Когда эпизоды сливаются постепенно в одну ежедневную природную массу. Ты иногда вспоминаешь, но всё одно не помнишь.
– Относительно. Имеются вариации.
– Но их всё меньше: тянется гнусность, заволакивает под самый горизонт поганая эта тля. И теплится, точно рана ноет. Гниёт. Всё прогнило.
– Эк тебя. Ладно, сосредоточься на работе, там посмотрим, – отвернувшись, он погрузился в созерцание выключателя, вперившись взглядом столь жадно, будто хотел его починить.
Эпизод закончился. Почти выпрыгнув в улицу, но… Саша, быстро и отчётливо вспомнил имя, тут же хватаясь за детали, спешил, на ходу выдумывая происходящее. Требовалось, нужно было дать паузу, сосчитать наскучившие секунды и действовать, действовать. Страсть как хотелось что-то совершить, «выдающееся» изречь или хотя бы изрыгнуть, бежать, не думать и, главное, не запоминать – это вредит фабуле. «Люди, дайте мне корни; прохожие, хотя бы подскажите». Однако, вряд ли… Факт непреложный, как обстоятельства, ему предшествовавшие.
Великолепный или гнусный, но мир перед ним предстал во всём своём описании. Он снова был молод, дышал свободно и чувствовал себя до неприличного бойко. Город ему улыбался, всякий поворот и проулок дарили очередное маленькое, зато приятное впечатление.
– Ерунда какая-то. Дурной сон, эйфория. Будто схожу с ума от счастья. Как же великолепно, просто и незатейливо. Лысые горы чужой насмешки, а как хорошо…
– Правильно, – поддерживал Арик. – Ни о каком сознании речь не идёт, прикладная пространственная работа.
– Удивительно, но со мной более не происходит того, что я не хочу, – вторил очарованно Александр. – Кривая действия непредсказуема, но и притом всецело моя. Гнев или радость, счастье, печаль, исчадие ада – передо мной теперь лишь статисты, послушно отзывающиеся на едва только оформившуюся мысль. Которая теперь догоняет, а не спешит без устали впереди, стараясь вечно за что-то выпуклое зацепиться.
– Главное, не стесняйся, – продолжал голос. – Муравью бог всякий, кто появляется с небес, не грезя почти трёхмерностью жизни. Всякий же, кто в состоянии добраться до бесконечности, или хотя бы до другого конца поляны, – хотя бы на малую долю быстрее него самого, воспринимается аналогично. Его технологии и касты огромны, предельно функциональны и сложны, являясь прообразом будущего же утилитарного общества. Теоретически и очень натянуто, но всё же можно предположить в них наличие сознания, шедевры архитектуры и воздухоплавания, накопленные за сотни миллионов лет и утерянные в пару столетий. Они заселили всю территорию, обеспечив себе господство, но не безопасность. Что однажды являлось частью программы их нового общества, где во имя блага всех личная жизнь – не пьесы и водевили на кухне, но физиологическое существование, – не являлась более ценностью.
– Побыть муравьём?
– Побыть собой. Использовать, реализовать... Неповторимую возможность сотворить что угодно. Насколько хватит познания, – голос умолк. Теперь он был окончательно один. Предоставленный себе и только себе, бесконечно свободный и всегда правый. Цезарь и бог, электромонтер и целитель – всё среди ничего.
– Завертелось. Я уже чувствую эту безответственность – точно в воде, где единственно не можешь себя ранить. Эту гнусную способность жить – не зная, не боясь. Как завертелось, – бормотал отчаянно, спотыкаясь о вездесущую брусчатку. Вчерашняя пошлая данность будто раскрылась, представ во всех красках грозно насыщенного дня. – Теперь будет только лучше, – намекнула то ли память, то ли затравленное подсознание. – Вызовы, борьба, интрига и прочие бесчисленные проявления остервенело жадной похоти к жизни.
Отчего-то сразу и легко стало с женщинами. Их оказалось много, и все они желали разделить с ним постель или что придётся. Постыдившись столь примитивного воображения, Саша, тем не менее, счёл возможным наслаждаться приятной данностью до тех пор, покуда симметричное действие не превратится в нарочитую скуку. Все поголовно были легки, изящны и заботливо избавлены от лишнего веса. Не исключая, следовало признать, и мужчин, однако те отчего-то были покорны и на бесчисленных подруг новоявленного счастливца не покушались. Спрашивается – чего бы не жить?..
Дни наполнились беспрестанным поиском развлечений в шумной весёлой компании, где кое-кто даже приходился другому родственником. Тяга к бескорыстному чистому безделью сделалась тут столь велика и принимала столь естественно манящие формы, что Александр не стал противиться фабуле и охотно – впрочем, лишь в глубине души – покорился. То же касалось и памяти – некая то ли лень, то ли, наоборот, расчётливое стремление к целесообразности не задерживали в прошлом и двух дней, которые легко и непринуждённо исчезали, тем большую ценность придавая очевидности происходящего. Наконец – вот уж действительно удача – не имело смысла совершать действие иначе как для немедленного, сиюминутного наслаждения. Никаких «будет что вспомнить», «главное – не жалеть о чём-то не сделанном», гнусным рефреном до тех пор истязавших всякую картину повествования. Сожаление, совесть, стыд… Всё исчезало вместе с событием, его породившим, оставляя сознание девственно чистым для приёма очередной порции счастья.
Вскоре явилась и Она – обещанная умелица по части проникновений куда следует без взломов, оказавшаяся действительно красавицей. Холёный взгляд заметил её сразу, хотя и почти скрытую толпой иных поклонниц. Видны были лишь её икры, будто ниспадавшие из-под юбки, но сколько изящества, непередаваемой женственности содержалось в одном их движении, судя по которому, хозяйка воплощённой прелести незаметно переминалась с ноги на ногу. Ей, наверное, было скучно, и угловатый поклонник, в другом времени и месте обречённый на безнадёжность, усталой походкой завоевателя направился к готовому пасть рубежу.
– Могу ли я узнать ваше имя, сударыня, – на то и воображение, чтобы скинуть очевидно лишний – особенно в том, что касается эволюции галантности, век.
– Боюсь, не можете. Впрочем, не запрещаю называть меня так, как вам будет угодно. Пожалуй, это доставит мне известное удовольствие, ибо собственное мне никогда не нравилось. Странная прихоть матери, не отличавшейся чувством юмора.
– «Ч/ю», как станут говорить лет через сто после нашего диалога, но пока что можем позволить себе радость галантности. Предлагаю вам побыть Аполлинарией, задел трагизма ещё никогда не мешал красоте.
– Согласна, а что с декорациями?
– Французский Индокитай начала прошлого века. Прекрасный дом в тридцати милях от порта, огромный сад, плантация кофе на экспорт и кирпичный завод для внутреннего рынка. Месторождение требуемого качества глин здесь почитай, что всё побережье. Естественно, необходимая – но никак не многочисленная – прислуга, включая двух садовников.
– Что насчёт безопасности?
– Иностранный легион нам в помощь, всё тихо и спокойно. До ближайших катаклизмов время есть, никто пока не торопит. Впрочем, наличествует и одна проблема.
– Внимательно.
– Не смогу отказаться от уже имеющихся дам сердца. Всем, так уж вышло, я небезразличен, следовательно, придётся, хотя и отдавая предпочтение primus inter pares, оказывать требуемое почтение.
– Совершенно естественно удерживать за собой одержанные блестящие победы, и горевать тут не о чем. К тому же поменять декорации – не стану докучать историями об ушедшем – ещё никому в порядке, как минимум, интересного опыта не мешало.
– Рад слышать мудрость из столь бесстыдно соблазнительных уст. В вопросах пола мы здесь продвинулись, следовательно, имею предложение не затягивать прелюдию знакомства, обняться по-дружески и на этом с дружбой покончить. Не обессудьте за прямоту, но вы чересчур созданы для… Для всего абсолютно, – проснулся в нём самец. – Для обстоятельного, клеточка за клеточкой, исследования, надругательства и непременно, кто бы спорил, любви. Не той пошлой истории с трагическим слезливым концом, но торжества всеохватной страсти. Похоти, если хотите, но непременно замешанной на чём-то куда более основательном, нежели просто инстинкты.
– Не слишком ли вы уверены насчёт отсутствия примата самца? – улыбнулась располагающе Поля.
– Я, дорогая моя, здесь во всём и абсолютно уверен. Не уясняя детали, не понять и сути, но именно в данном случае сие явственно излишне. Мудрость и сказывается прежде всего в том, чтобы принять явившийся порядок вещей именно таким, каким дало его провидение – или его избранные помощники. Впрочем, оставим и это.
Кто-нибудь… Спасибо тебе. Говорить, видеть и чувствовать. Повелевать персонажем и вместе с тем не представлять развитие сюжета, зная лишь, что всё и как следует предопределено. Вымочено в желаниях одного лишь тебя, распято и разнузданно или, наоборот, размеренно и ровно.
– Как вам будет угодно, – отозвалась на мысль девушка, и именно «вы» обострило ситуацию до эротической крайности. – Я готова.
Приведя её в сад – разбитый по канонам Версаля огромный квадрат, будто поглотивший и сам дом. Высокими стенами из цветов и растений отделялись укромные, спрятанные в душераздирающем великолепии запахов уютные пространства, содержавшие удобные плетёные кресла, беседку у декоративного пруда или вполне действенную кушетку, застеленную предусмотрительной, хотя и местной, прислугой. Владение, то есть бесспорная собственность над следовавшей рядом Полиной, самим её дыханием… И голос… Действовал на него успокаивающе. Ровный бег слов, что бы ни случилось. Выразительно чувственный, он твой и в то же время ничей. Самодостаточное явление красоты.
Спокойным до гнусности движением он повернул великолепное тело, провёл рукой по бёдрам и констатировал заметную интоксикацию вирусом желания. Лучше было не спешить, но отсутствие возможности после вспомнить тут же уценило момент до уровня банального запланированного события. «Обессмысленная вседозволенность», – приклеив ярлык к новому явлению, поспешил выбросить поганое открытие. Впрочем, оно так или иначе исчезнет из короткометражного прошлого, не успев как следует досадить. Зато непосредственно акт состоялся как по нотам. Резко задрав юбку и не обнаружив под ней белья, восторженно упал прямо на аккуратный газон, увлекая за собой последовательную спутницу. «Нежность, ласка, тонкая материя возбуждения, – шептал ей казавшимися жаркие слова. – Всё будет, непременно произойдёт, исполнится и разразится. Но только не сейчас. Не сегодня, моя дорогая, твоему самцу вдруг захотелось стать резким и властным до беспринципности. Чтобы не думать и не размышлять, а только действовать, орудуя соблазнительно послушным телом. Повелевать», – едва только выговорив последнее слово, Александр – снова Македонский – поставил самку на четвереньки и, призывно завыв, отбросил условность языка перед величием собственной воли. Посмотрел зачем-то на небо, усмехнулся понимающе и вошёл.
– Интересный опыт, – без особого, однако, энтузиазма реагировала Малая, оставив наскучившее действие. – И что теперь с ним будет?
– Ничего плохого, а точнее – увлекательное путешествие среди уничтоженных красными кхмерами вилл последней французской аристократии. Отчего-то явилась устойчивая потребность ощутить сей запах тления, на поверку, конечно, оказавшийся общественным туалетом, но… Будущность его расстилается неотвратимо. Ему ведь раньше казалось, что мир вокруг чужой, но с каждым годом он становится настолько повсеместным, что чужим делаешься сам. Одного лишь страха приобщиться достаточно, чтобы бежать сломя голову, не считая остального паскудства. Итого единственная, но беспредельная Сашина радость была знать, что избежал кошмара причастности. Жалкое утешение на исходе лет.
– Обезьяной, по-твоему, лучше?
– Ухватила-таки мысль, – засмеялся Арик. – Не ожидал. Честно признаюсь, к слову и недопонял, как человек твоей душевной организации может подобное вынести. Впрочем, не исключаю, что даже понравилось. А Шура – да что ему станется. Балдеет теперь, поди, наш альфа-товарищ и не мучается. Рай немыслим иначе, кто, по-твоему, мы раньше были? Животное не осознаёт ни себя, ни смерти, один лишь инстинкт самосохранения да размножения, это ли не вечность. Столь желанная, если помнишь, Александром.
– А им ли?
– Им. Придётся поверить, поразительная последовательность происходящего подразумевают перманентную причастность.
Не целиком и ненадолго, но всё же она стала вновь собой.

Первым делом бросила Ивану типичное «Увидимся через два часа» и адрес. За всеми бесчисленными событиями, хронологически уместившимися в два дня, страсть несколько обуздалась, как если бы они не виделись хотя бы два года. Краски лишь только явившейся влюблённости поблёкли, чего совершенно, беспрекословно и откровенно было жаль. Двадцать минут она одевалась, ещё две чистила зубы, пока, наконец-то, не сбросила нить чужого и чуждого времени окончательно. «Нужно что-нибудь простое, тривиальное, но эффектное», – мысли вроде бы слонялись по одежде, но то и дело цеплялись за… Знаки препинания. «Не пиши о себе. Пиши о том, кем могла бы быть. А лучше – другие могли бы», – спокойным многоточием пишущей машинки проникали в неё размышления. Собственные и беспрекословные волеизъявления… – она предчувствовала, узнавая бедноту слога, желания и страсти.
Кошмар и трепет. Тень и ужас.
Лиц слишком и практически ненужных,
Грузных обаянием девственной тоски.
Наготы, краткого лена и новой мысли
С ударением верным, как выстрел смертника,
Осенённого вечным. Как счастьем эпилептика.
Наконец Иван позвонил в дверь, и этот – первый – ушёл. Более всего мечтая проникнуться… Нет, проникнуть. Туда же. В зов беспросветной тьмы, но навсегда ли? Впрочем, это уже осталось за скобками.
Он не изменился ничуть, разве слегка побледнел, являя контраст с загоревшей по замыслу Нади. Он всё-таки придумал ей имя, более идиотского содержания, нежели почётный завсегдатай корыта исторического музея. Покорную властительницу обозвать Надеждой. Сама первая буква, эта пошлая заглавная мразь… Очнулась от его пощёчины. Второй, третьей. Собралась и продумала. С тем же девизом: не думать – действовать.
– Pretend it’s a meditation. At the beginning you should only think out and question the exact process you are doing at the moment. Like breathing or walking for instance. Count number of steps if needed, imagine what will meet you at the final point. This way you won’t let him place the perception instead. The main idea of life is an attempt of independent thinking process, out of information surroundings like society, authorities, priorities, wealth and so on. You have never had the story of yourself before, so consider this as a possibility. Not an easy one for sure, but still an exceptional chance to become. Otherwise you are dead – here or there, it doesn’t matter really.
– Какое-то чересчур исключительное везение, – сарказм помогал раньше, и она надеялась, что не подведёт снова.
– Obviously. This is a lonely place where consciousness can perform... whatever. It is not his fault that almost everyone is pathetically eager to play an ordinary role instead. People are just people, apart expectations are quite strange, don’t you agree?
– Предположим. За бортом ты мне нравился больше. Очень нравился, – пришлось даже содержательно вздохнуть, чтобы донести безвозвратно, казалось, упущенный лейтмотив.
– You are the master of your will.
– As yet?
– Depends… Живи. Вся ведь наша жизнь есть лишь попытка мыслительного процесса. Чтобы проснуться и тем вернее не вспомнить. Литература – та же война, но без риска для жизни. То же умение упиваться трагедией. Бросив одну, приобретаешь другую страсть, целенаправленно прививаешь её. А после уже веришь.
– В собственный вымысел?
– Есть что-то более стоящее, во что стоит верить? Вера – что смерть: случившись, ничего предшествовавшего уже нет. И не было никогда.
Влюблённость, таким образом, назначена была к возвращению. Путём непринуждённого размышления на досуге и только, хотя бы и выливаясь, при том – во что угодно. Детально, обстоятельно размышлять стало невыносимо лень. Вспомнилось, как бездонно непропорционально количество трудностей их действительной стоимости. Вспомнилось – как счастливо и безвозвратно ушедшее прошлое, фантом и призрак. Рассеявшийся дым.
Наконец она почувствовала себя в объятиях мужчины. Забытая в насыщенном безумстве ушедших дней радость вернулась. Пока что ей, точно ожившему утопленнику, хватало и малости, но страсть имеет свойство произрастать и разрастаться – вне зависимости от декораций. Коль скоро можно полюбить и перед дверью газовой камеры, кто мешает испытать знакомое среди в меру причудливых обстоятельств затухающего повествования. Человеку доступно всё, однако простая эта формула жизни неизменно теряется в бездушно старом тряпье из чьих-то советов, инструкций и пожеланий. Мы стремимся соответствовать, в причуде подражания выбирая любой до отвратительного образ. Но здесь, теперь и сейчас, она могла забыть.
Никогда не воображала у себя столь легко послушного тела. Отзывающегося на первое, едва только уловимое мгновение радости, тихое и сильное одновременно, упругое и податливое, как сущность змеи.
Зазвонил телефон. Голос товарища был явно на связи. Состоялся удручающе долгий идеологический спор, пока он судорожно представлял Её; детали. Старался не упустить мысль, что-то бормотал пространственно-убедительное насчёт... Всё того же. «Большевизм и есть попытка найти причину среди устоявшегося мира. Не завоевать новых земель, так хотя бы подчинить все имеющиеся. А что вы со страной делаете? В ней даже теперь не сажают». Какой-то бред…» Лишнюю кавычку приходилось оставить.

– Теперь включайся и ты, оставь бедолагу ненадолго, – спокойно констатировала вернувшаяся тетрадь, убаюкивая повествованием. – Мы же с вами хорошо понимаем, что провидение не создало ничего прекраснее женщины. Это настолько совершенное создание, что даже её многочисленные пороки – наша первейшая услада. Она одна способна прочувствовать наслаждение болью, не жалкую фантазию маркиза-импотента, но действительное торжество мужской силы – даже когда силы, в сущности, никакой нет. Наследие ушедших столетий, безвозвратно стёртое в нас с вами, в ней обрело пусть временами уродливую, но всё же бесконечно притягательную форму жестокой непредсказуемости абсурда, доведя природную красоту до наибольшей близости к совершенству. Её действия продиктованы бесконечно алчной чувственностью, но никак не расчётом. Отдаваться богатому содержателю – пожалуйста и с удовольствием, но притом ни на секунду не забывая мечтать о чистой любви. За ради которой она затем будет содержать на честно заработанные бездельника-недотёпу, ездить к нему после «смены» на такси, чтобы позволять творить с собой такое, о чём не суждено и мечтать даже безнадёжно щедрому богатею. Объект сей искренней страсти будет представлять из себя нечто среднее между законченным придурком и вечным студентом, не иметь ни внешности, ни обаяния, и все его достижения будут ограничиваться удачным стечением обстоятельств, позволившими ему завязать отношения с неожиданно красивой девушкой.
Некоторые особо нравственные склонны жаловаться, что женщины – шлюхи, предположим. Но разве не именно последний факт дает им возможность априори казаться лучше, быть по умолчанию выше – как нравственно, так и, пожалуй, социально. Зачуханный клерк, пропивающий жизнь в перерывах между опостылевшей скучной работой, будет смотреть на избранницу свысока, на основании лишь того, что никогда и ни с кем не переспал за деньги… хотя потому только, что ожидаемо не нашлось желающих. Терпеть сотни мелких колкостей, порождённых жалкой натурой беспросветного середняка, делая вид, что преклоняешься перед железным характером… кто ещё на это способен? Давайте, коллеги, раз в жизни поговорим откровенно: мы же с вами, разве что в лучшем случае глубоко внутри, такое дерьмо и ничтожество, что и просто задуматься об этом страшно. Если отбросить всё пришлое, лоск положения, застенчивую притягательность успешной карьеры, нищие смыслом комплименты немногочисленных друзей… Что останется? Отказывающийся взрослеть подросток, вымостивший дорогу жизни сокровенными комплексами. Которые нам дороже всего, а потому мы станем выдавать их за накопленный годами опыт, прожорливое эго, несгибаемую сущность прирождённого хозяина. И всю эту профанацию, часто лежащую до неприличия на поверхности, она, надоедливый инь-балласт, хорошо понимает, но притом заставляет себя в неё поверить, иначе как ещё принимать за чистую монету подобное убожество.
В основе и без того почти не встречающейся уже силы мужчины лежит неистребимая слабость, что заставляет его возводить непреодолимый забор, крепостную стену, ограждающую от неизбежного поражения. Наш сытый порядок основан на страхе, а не на влечении. Страхе одиночества, когда не останется последнего решительного аргумента в пользу плохо завуалированной, подчёркнуто самоуверенной лжи, и обнажится наша истинная сущность – дрожащей твари, безуспешно выдающей себя за Печорина. И даже для того, чтобы, в конце концов, наигравшись в солдатика, упиться окончательным, неизбежным во всяком финале унижением... Ползая по дну, впервые откровенно называть его дном, а глядя в зеркало, видеть там просто отражение вместо некогда самодостаточной лжи, необходима она – слушатель, друг и любовник. Ведь ни того, ни другого, ни третьего в «естественной» среде обитания к тому времени уже не останется. И даже тогда женщина всё ещё способна будет любить. Не свои чувства и приятные ощущения, что дарит ей комфортная привязанность, но остервенело бороться за право навеки связать себя с испуганным, затравленным обстоятельствами… не зверем – ободранным, изъеденным молью плюшевым мишкой. Упорно требующим клетку, самку и надпись на воротах: «Осторожно, безжалостный кровожадный хищник». Такая вот маленькая правда о большом надувательстве.
Заигрывающая с безумием апатия уходящего дня её больше не волновала. Обаяние неисправимой новизны теперь снова скрывалось за каждым светом фар, каждым поворотом, каждым окриком. Грубость не могла и не хотела соперничать с этим новым чувством, застарелой, будто язва, свободы. Желать по принуждению – значит всё равно желать. Надругательства или восхваления, раболепия или агрессии, выливающейся в едва слышное обаяние контраста. Нарастающее с быстротой вспышки света в кромешной темноте подвала или же трусливо крадущееся по пятам, но чувство настигало её всякий раз, не оставляя и мгновения равнодушия. Жизнь уверенной поступью шагала теперь бок о бок, руководствуясь первозданной волей единственно достойного рулевого – случая.
За жестоко самоуверенной красотой, презрительной и властной, стоило только пройти усердно выстроенную полосу препятствий, лежала уходящая в бесконечность равнина. Нежности, заботы и тихой грусти, сосредоточенной на нехитром, но единственном счастье принадлежности. Своей привлекательности, манящей разнузданности… каждой клетки неисправимо возбуждённого естества. Принадлежности не силе удачного стечения обстоятельств. Желанное порабощение – из одного только влечения. Когда накопленные тысячами лет противоестественной эволюции условности остались где-то далеко на обочине бесполезной дороги стыда, сомнений и совести. Радость обладания ничто в сравнении с торжеством подчинения моменту, похожему на судороги высвобождения у скопцов, до тех пор безнадёжно истёртых их самой основы. Которая неустрашимо возвращалась теперь рваным ритмом влюблённых па – редко умелых, но всегда искренних.
В благодарности исступления владельцы, они же поклонники, наделяли её лёгкостью врождённого обаяния, редкой остротой ума и мировоззрением лучших платоников. Силой то ли мысли, то ли остервенелых от страсти фрикций, исторгая в любимое тело единственное и непогрешимое знание о сути вещей. Естественном порядке безжалостного круговорота сущности, боязнь смерти и надежду на воскрешение. Надежду, которую они подчас с ней оставляли – за ненадобностью. Как устрицы и джаз. Под неподражаемый французский речитатив.

Она давно уже знала, что способна говорить с ним «без присутствия». Весьма удачный термин из какого-то сложного бюрократического процесса, превращаемого в подобие удобоваримой строчки в графе «услуги» толстого контракта посредственной юридической фирмы. Упражнение это – слова, будто начинённые смыслом, но не несущие и его капли, возможно, наиболее тяжёлое для непосвящённых, – далось без усилий. До многозначительного совершенно. Ей вообще многое теперь «давалось» – сказывалась непривычная для профессии неистребимая привычка получать; впрочем, и отдавая, конечно, причитающееся. Этот новый, хотя бы и под тем же именем вполне буквально осязаемого персонажа – женская конституция будто специально рождена природой, дабы особенно прочувствовать именно чужое, – претендовал на очевидно большее, нежели скромную роль одного из. Ей вдруг действительно стало интересно, и, прекращая заигрывать с предложениями, спросила, отбрасывая точно огарок надоевшей свечи настырное «а себя ли…»:
– Отчего ты ушёл? – и темнота послушно сделалась блаженством.
– В какой-то момент окружающие как бы человеки, они же люди, сделались вечно и безнадёжно занятыми. У кого-то дела – на зарплате в тысячу условных единиц, у других замашки: всякий день по кольцевой, без продыху и даже мысли о возможности продыха. Кошмар как тяжело. Друзья один за одним ушли, променяв целый мир на посредственных уродливых баб. Растворившись в их комплексах и тщеславии, исчезли, охотно разбодяжив генофонд дешёвой имитацией смысла. Так, что хотелось кричать, орать до хрипоты «одумайтесь» – ужели лишь от страха одиночества стоит прожить целую жизнь под каблуком у мрази… Притом ведь они понимают – то есть нет, конечно, но как такое возможно: личность куда значительнее, умнее, образованнее, очевиднее тебя, дурака, в каких-нибудь пару лет безвозвратно превращается в ничто. Необратимо, окончательно и охотно. С песнями и плясками навеки приковать себя к убожеству, рядом с которым и тюремный чёрт – индивидуальность. Такое не понять, остаётся убежать и только. Вычёркивать, вычёркивать, вычёркивать – один-два всё равно останутся.
– А если нет?
– Останешься ты. Фонарь под боком и тихая гавань добровольного убожества. Хороший удобный рай в заднице мира; привычный быт, комфорт и тёплый плед на случай холодов. Жизненный цикл длиною в оборот Земли, всё лучше, чем засилье Окружной. Не так уж мало – иметь воображаемую женщину живой, быть плодом чей-то выдумки и в то же время создавать. Ты не находишь?
– Найдёшь тут пожалуй, – как всякую порядочную бабу из профессии, её мутило от высокопарных фраз, на которые особенно щедры тихие алкоголики-садисты. Но ведь и старухе хочется иногда поиграть в ту самую заветную проруху, радостно обмануться – по возможности без далеко идущих последствий, пустить слезу, отряхнуться и вновь – непременно с новыми силами – нырнуть поглубже в омут безотчётного цинизма. – От мужчин мне всегда что-то нужно. Потому не обольщайся.
– Да я нисколько. Вам опостылевшее это дерьмо всего дороже на целом свете. Свет фар, унижение, побои – и заслуженная бутылка водки из горла на подоконнике убогой съёмной хаты. Ах, как сие прелестно, незабываемо и страстно – навзрыд жалеть себя, изнемогая в кутеже. Кто, сволочь неблагодарная, кроме меня в глаза такое скажет; иди, поищи. Что ни ночь, то приключение – и всякое не без приятного риска для жизни. Что ни утро – то возрождение. Из пепла – хотя бы и окурков, но зато уж действительно всерьёз.
– Забываешься; для создания чьего-то разума не многовато ли самоуверенности.
– Откуда ты знаешь, что плод твоих мыслей не имеет собственного воображения? И тебя в нём заодно. Рождающее – или его; состояние объективного, сиюминутно воспринимаемого счастья.
– Эк тебя, – в её странной последовательности презрительных оскорблений начинала прослеживаться конфигурация. – Помечтал бы о чём-нибудь другом.
– Например?
– О чём-нибудь заветном. Ведь есть же и у тебя мечта.
– Одна точно в наличии.
– Великая, как Французская революция?
– Быть может. И куда содержательнее.
– Так не томи же.
– Пить. И ни о чём совершенно не думать.
– Что же в этом сложного, бери да делай.
– Пить надо уметь. Тут декорации будут куда важнее самого процесса. Подобная смерти безвольная статика, но притом перманентное действие. И нескончаемый шум – синоним тишины. Опять же дрянь всякую в глотку заливать не хочется. А вокруг нас столько опостылевших миллиардов, поди тут найди уголок безмятежности.
– И как ты себе его видишь?
– Вполне очевидно. Море – сильное, точно океан, не отделённое от него гнусным скопством материка.
– Ясно, Средиземное не подходит.
– Ещё бы. Из него пусть утром в одно и то же приблизительно время появляется солнце – говорят, вполне достижимо ближе к экватору. Жёсткая цикличность есть непременный атрибут всякого стоящего пьянства: где что-то подвластно времени – хотя бы просто года, там рано или поздно найдётся повод протрезветь.
– Иногда не полезно разве?
– К чему иронизировать, если самой не очевидно – зачем. Естественно, нет. Представь себе шизофреника, Наполеона и Цезаря в одном лице, попутно осваивающего новые, жаждущие покорения миры за компанию с пророками текущего – исключительно в качестве надоедливых статистов…
– Раз в месяц ненадолго превращающегося в обычного пациента обычной палаты?
– Раз в месяц вынужденного признать себя пациентом. А затем долго и нудно забывать, но не одну только больничную пижаму, а вместе с ней и все завоевания прошлого. В итоге станешь топтаться на месте и только.
– Пожалуй, – не слишком охотно согласилась она.
– Следовательно, непременно требуется цикл. Со временем любой организм, не исключая беспробудного алкоголика, ему подчинится. И тогда настанет уже без времени. До остервенения желанное, минимально необходимое, выше всякой меры достаточное – восприятие момента. Иначе, как всякая банальная особь, останешься подвластным основополагающим – к слову, весьма примитивным, – физическим процессам. В которых, всё к тому же слову, нет ни будущего, ни прошлого. И всякий момент воспоминания или размышление о завтра есть оттого затея глупейшая, бессмысленная изначально. Допускаю изрядное количество способов добиться указанного, но мы же сейчас обо мне. Кстати, отчего тебе мерещится быть именно мужиком?
Неожиданное продолжение сюжета традиционно застало немного врасплох. Опасно, глупо и непредусмотрительно односложно ответить на вопрос, ради которого, возможно, затевалась целая жизнь. Особенно, если промолчать – значило с головой себя выдать. Глубокий многозначительный вдох – несколько спасительных секунд на размышление. Исполненный сожаления выдох – хороший отвлекающий маневр, направляющий собеседника по ложному пути независимо от итогового высказывания. Улыбка – едва презрительная в уголках рта, но в остальном доброжелательная. И в довершение снисходительное:
– Тебе виднее.
– Бросок засчитан: можешь. Итак, продолжим мыследействовать.
– А вот пародия на прелюбодействие – нет?
– Так ведь никто же и не претендует…
– Показательный жест миролюбия, где слабость едва пересиливает злость.
– И что. Нет, действительно, только настроение испортила. А мы ведь говорили о чём-то столь приятно высоком. Или высоко приятном. Впрочем, к делу, – он будто играл с ней так же, как минуту назад она сама, но проще было не сомневаться в бесхитростности, чем уводить действие в непролазные дебри психосоматики и остальной претенциозно-бесполезной ерунды. – Не поспоришь, так куда лучше. Сзади – ты ещё помнишь, что у нас спереди, – непременно должны располагаться горы. Синоним той горячо желанной статики, о коей изволил упомянуть уж и не помню теперь когда. Вы, любезная, не против столь высокопарного слога? И, в ответ на отрицательный жест, не побоюсь этого слова, головой, продолжу: ибо не могу удержаться, едва только коснусь святого. Невысокие такие «монтани» – по сути скорее холмы, но из твёрдой породы. Сотни миллионов лет давления неизменности напротив ежесекундно меняющейся поверхности воды – оцените контраст, сударыня. За них, соответственно, указанное выше солнце заходит, распространяя по поверхности неба агонию предсмертного явления воплощённой красоты.
– Опять же – глаза не слепит.
– Перебивать, тем более копируя подтекст, невежливо. И вот, значит, оно село-встало. То есть встало-село, конечно же, и между этими двумя повторяющимися до степени единства отсутствия времени и места действиями располагаются… Пока только остальные декорации. Где море, там, надо думать, будет и свежая рыба. А в горах – если не овцы, то уж хотя бы коровы. Добавим рисовые поля несколько сбоку от живописного залива – всегда же тем ощутимо приятнее праздность, чем согбеннее неизбежность труда ближнего, пальмы вперемежку с хвойными деревьями…
– Ты где такое видел?
– На дюнах, чтоб тебя, сама знаешь, куда и зачем. И на столь беспардонно вторгшихся в разговор песчаных возвышениях расположим повёрнутый на восток…
– Надеюсь, буквально.
– Именно так – дом. Тут же частично крытая веранда, переходящая в открытую кухню с мангалом. И вся конструкция на сваях для обороны от змей. Кажется, всё предусмотрел.
– Вода, – неучтиво поймала она на чём-то фатальном. – Из моря не похлебаешь.
– Река, – не сдавался уличённый алкоголик. – И маленькая дамба, контролирующая её уровень вдоль рисовых – напомню – полей. Превращающая потенциально опасную артерию в аккуратный ручеек под боком. Выкопали колодец, заимели сквозь природный песчаный фильтр чистейший источник.
– Электричество.
– Солнечные батареи, диодное освещение и газовый баллон, – готовился уже перейти на нецензурную брань, когда она, наконец, отступила.
– Предположим.
– Не то слово, – поди пойми, что сие значит в нужном контексте. – Я, признаться, испугался перспективы столь беспардонно разрушенных грёз. Остаётся немаловажный вопрос: на что? Впрочем, ближе к экватору у нас, помнится, никто особо не процветает, следовательно, и на скромную пенсию какого-нибудь отечественного предпринимателя прожить можно.
– Прожить-то можно, но пропить нельзя.
– Разберёмся. В крайнем случае, рисового самогона наварю. В том-то и великое скотство жизни, что в ней всё неизменно размывается: по мере приближения к цели и непременно в малозначительных деталях. В голове-то изобразить – семь потов сойдёт, представь, чего стоит осуществить. Легче пить бросить… Впрочем, у нас, как в уравнении, имеется некоторая безусловная данность. И последний её элемент: деревня под боком. Для начала кто-то, очевидно, должен обслуживать означенное буйство красок. Праздность – один из немногих поводов к счастью и единственный – к творчеству.
– Мои на этот раз извинения, что перебиваю, но причём здесь…
– Созерцание, доведённое до степени абсолютной отрешённости. Восприятие, и только. Помноженное на хорошее пойло... Да, пожалуй, ты права, с творчеством я загнул. Зато вокруг, например, коровы. Наблюдать за животными куда как интереснее, нежели за их так называемыми старшими братьями. Корова, что чешет мордой телёнка, – трудно найти сцену, исполненную большей нежности и притом жизненной правды. Ведь эгоистичный молокосос при этом будет отрешённо жевать траву, воспринимая ласки взрослой матери как истинно должное. Собственно, мы уже перешли к основному действию. Открыл в предрассветных сумерках глаза, загнал в отягощённый вчерашним желудок литр-другой молока, попутно избавив организм от накопленной дряни, хорошо позавтракал, и с первыми лучами – отключился. Убрал, как говорил один неглупый человек, всё лишнее. Вот так.
Учитывая предисловие, последние два, с позволения сказать, слова, несколько разочаровали. Впрочем, путь современной женщины и есть извечная погоня за компромиссами: когда требуется смириться с чем-то, а не со всем разом. Мужчин – она знала лучше, чем кто-либо, – в некогда хорошо доступном понимании уже минимум поколение как не осталось. Развевающийся гордо стяг эмансипации тому свидетель. Как это всё случилось, произошло, куда подевалось – вопросы, на которые можно положить личное исследование длиной в полвека, вот разве только стоит ли. Быть слабым мелочным эгоистичным жадным подонком само по себе не страшно, если при этом ты ещё кто-то. Не подвизавшийся у власти – предприниматель или бюрократ; с чего вообще все разом позабыли, что богатство есть достойный орнамент, но никак не ядро личности. То же и добытая волею случая популярность. Когда этого стало достаточно, и кто в этом виноват: первые, обнаружившие в себе несметные полчища лени, или вторые, научившиеся довольствоваться ничтожеством. В массе своей человечество, исключая короткий географически строго ограниченный период, состояло из рабов. Так ведь случались на них и хозяева, пусть сотая доля от общей массы, но тем не менее. Жалких сто лет назад в их среде любой, кто не знал в совершенстве хотя бы пары иностранных языков, признавался отчаянным невежеством. Здесь, в этом городе, на этих улицах, будто в насмешку снова переименованных в Большие – Дмитровки и Ордынки. Где туго набитый кошелёк купца обеспечивал ему хорошую содержанку – справедливо, но уж точно не подобострастие или, тем более, любовь.
Где потеряли мы это слово, в какой помойной яме, беспамятстве жуткой пьянки или магазине ювелирных изделий. Почему и за что умная красивая женщина – много вы таких встречали – должна в безумной, бездумной череде искать, кропотливо вылавливать по чуть только не по атому, для создания лишь только образа. Если доброта, то будто в насмешку за безвольность, бесцветность, необразованность и неопытность: с исчезновением последнего туда же отправится и первое. Она их за годы по пальцам – одной руки – пересчитала: тех, с кем можно было не ради одного достатка «увидеться» снова.
Был среди них ещё разряд – начинающие. Пока в границах относительно скромного количества успеха и денежных знаков – относительно приличные люди. Но стоит перейти – не Рубикон даже, через собачью планку неуверенно перешагнуть, – как совершается волшебное превращение. Человек обретает своё лицо, до тех пор счастливо скрытое как от окружающих, так и от него самого. И лицо это есть испещрённая, точно чирьями, буграми тщеславия и самомнения рожа. Попробуй эдакого полюбить – три десятилетия да пятеро детей не помогут. А любить всё равно нужно. Со страстью; или хотя бы не думая, не оценивая и не взвешивая. Со слабой надеждой, что на той стороне – тоже не кассир. Как они любят утром поубиваться, сколько денег разгусарено накануне – хотя бы и под безнадёжно дырявой маской хвастовства. Вот он идёт по улице – свободная касса, всем своим видом до походки включительно, демонстрируя… тут уж смотря по текущей политической ситуации. От свободомыслия до оголтелого ура-патриотизма. Флегматичный курильщик или сангвиник-бегун. Зато все, как один, безграмотные, бездарные, бесполезные. И на кой он, такой красивый, сдался – а ведь каждый почти сдаётся. В аренду, чаще долгосрочную – со всеми комплексами, тараканами и жилищными неудобствами.
Иные – практичные. Бабам нынче подавай телефоны, отдых за бугром, цветы и ресторан хотя бы раз в месяц, да разных дорогостоящих мелочей до кучи. Не напасёшься. Потому выбирается состоявшаяся дама, в крайнем случае, отягощённая ребёнком, зато к тому же ещё автомобилем, полезной площадью и регулярным приличным достатком. С лица же не воду пить, а она ещё и готовит; да и подгулять при случае всегда можно. Кошмар, одним словом. При том, что потребности женщины куда скромнее мужских. Ей нет нужды в непременной красоте, была бы только личность. В крайнем случае – индивидуальность. В совсем уж крайнем – кто угодно без уверенных задатков ничтожества. Последний имелся в наличии, к тому же единственный, кому можно было без эффектных прелюдий позвонить и задать единственный вопрос: «Приеду?»

Знакомая комната в Замоскворечье. Дверь традиционно открыла старая карга, тут же приветливо улыбнувшись, – по свидетельству хозяина, ей лишь одной доставалось подобное приветствие. Возможно, оттого, что бабку она искренне терпеть не могла и нисколько этого не скрывала. За что та платила ей столь же искренним уважением, ведь все другие посетители, так или иначе, побаивались то ли ведьму, то ли ещё кого пострашнее. Войдя в полумрак – шторы были задёрнуты, а по углам горели свечи, – застала Арика лежащим на полу. Закрыв лицо руками, он, видимо, сосредоточенно дышал, так медленно наполнялась воздухом грудь. Затем следовал продолжительный выдох, весьма удивительный в исполнении заядлого курильщика, и руки переходили на темя. Та же операция, и затылок. Кадык, и руки, перекрещиваясь, расходились к плечам. Солнечное сплетение, низ живота, снова долгий томительный выдох – бессознательно уже повторяемый, после чего закоренелый йог смачно почесался – там, где обычно сильнее всего чешется.
– Херня какая-то эти рейки, – открыв глаза, попытался сдержать зевок, но безуспешно. – Садись. Выпьешь? – он был, конечно, убогий, если не сказать жалкий, но говна не пил точно.
– Не откажусь.
– Правильно делаешь, что соглашаешься, начиная с отрицательной частицы. Коли специально – хвалю, если по наитию – снимаю шляпу. В шкафу вторая полка слева: бери любое, не прогадаешь. Бокалы знаешь где. И мне, конечно, тоже налей. Только не по-французски, а так, знаешь, на две трети.
– Куда в эту лохань столько…
– Именно: выйдет аккурат пол-литра. Остальное тебе, как положено в лучших домах. Женщина, с которой пьёшь наравне, опасная компания. Вот я и предохраняюсь.
– Успешно.
– В основном. Хотя ведь вы, когда действительно хотите, можете пить бесконечно.
– Да, – уверенно ответила она.
– Именно. Следовательно, вперёд меня не налегай. Чего пришла? – не раньше, чем заполучил искомый сосуд, осведомился гостеприимный хозяин.
– Может, сначала сядешь рядом? Или на полу удобнее, – в её профессии особенно ценятся мужчины, не проявляющие должного гендерного интереса.
– От тебя подальше, – точно прочёл мысли. – Ведь такой ответ тебе нужен, – теперь, кажется, точно прочёл. – Кстати, хорошее бельё: неброско, но возбуждающе. Сила в простоте, рад, что понимаешь.
– Кто-то, похоже, встал не с той ноги.
– Пропуская двусмысленную аналогию, позволю себе не согласиться. Для чего тебе-то, скажи на милость, эти чёртовы прелюдии: в работе, никак, обделили… Ты же сейчас получишь то, зачем пришла, и вытрешь об меня ноги. Мысленно, конечно, но всё же. В лучшем случае отблагодаришь напоследок, чем бог послал. Спрашивается – к чему тогда разыгрывать интерес и привязанность?
– Ладно. Скажи, ты ненормальный?
– Абсолютно, достоверно и сознательно.
– Ведь со мной разговаривает… Кто-то не сказать, чтобы прямо-таки… Настоящий.
– Материальный. А настоящий или нет, уж точно не нам с тобой судить. Убивать требует, нести кому-то веру, духовность или ещё какие баулы неподъёмные заставляет?
– Нет.
– Точно, ни единого намёка?
– Точно.
– Нормальная история. Чего так разнервничалась? Голос если, совсем другое дело – хлопотно; особенно приготовления.
– К чему?
– К чему скажут. Жертвоприношения всякие, знаки или указатели: как на проезжей части, только к свету, тьме и так далее. Да мало ли какая может там случиться мотивация. Но мы пока что здесь. Так в чём проблема?
– Не по себе как-то, а в остальном – никаких трудностей. Почитала немного на эту тему…
– Хватит, – Арик одним глотком влил в себя чуть не половину, – читать всякую дрянь. Психологическая уловка мозга, одиночество, недостаток общения, социальный вакуум и прочее.
– Тогда что?
– Ничего. Вот, к примеру, поговорила ты на профессиональную тему с котом. И он тебе поведал, скажем, что… месячные задержатся: не на третий день придут, а не раньше пятого. Совершенно безынтересно, как ты с ним общалась: отвечал он тебе буквально, электрическим импульсом в голове, или ты задавала себе вопросы, и что-то склоняло в пользу одного из вариантов ответа. А важно только, что средства соответствующей гигиены понадобились через неделю.
– Выходит, мне кот подсказал.
– Да по барабану, что там выходит, коль скоро ты не врач, докучливо исследующий кал пациента. Раз всё случилось. Это называется восприятие.
– Занятно. А слишком далеко это не может зайти?
– А что в твоём представлении далеко? Зайдёт насколько потребуется, тебе не привыкать.
– Пошлить обязательно…
– Да, если так доходчивее. Куча народу вытворяет с ней, что в голову взбредёт, не сегодня-завтра вообще зарежут, а она распереживалась. Ты клей когда-нибудь нюхала?
– Не приходилось.
– И мне. Следовательно, некий подсознательный стержень всё ж имеется. А пока есть стержень, есть, – тут он многосложно выругался, опрокинув на себя вино. – Да не мельтеши, – остановил врождённый женский порыв исправить оплошность в облике, – лучше обнови. Только ополосни бокал сначала, иначе похоже на какой-то бордель.
– Однако образное сравнение.
– Мне по работе, подруга, когда-то часто приходилось развлекать невыездных товарищей. С тех пор не выношу плохо вымытой дешёвой посуды. Ей-богу, скотство: бабы по полштуки в час, а стакан в разводах. Иди уже.
Подонку желательно быть обаятельным, поскольку в противном случае он всего лишь подонок. В принципе, учитывая обстоятельства текущего столетия, любое сильное чувство, порождаемое мужчиной – пусть хоть трижды презрение или ненависть, – само по себе уже что-то. А этот умел даже местами смешить. Да и бокал ведь отправилась отдраивать тут же, не огрызнувшись даже вежливо. Одним словом, экземпляр.
Экземпляр тем временем, казалось, забыл о её существовании, лапая себя по второму кругу.
– На-а, роо-ка. Твою же, однако, снова забыл. Будь ласка, подай вон ту тетрадь.
– Держи. Можно я не буду спрашивать, что это.
– И не надо. Мантры. Впрочем, всё тот же случай восприятия. Был тут у меня один деятель, окончивший школу какого-то замысловатого урогенитального массажа в Чиангмаи, и забыл тетрадь с упражнениями. Не без умысла, надо думать, – все отчего-то принимают меня за убеждённого педика. На второй странице латиницей напечатано, так сказать, вступление.
– Помогает? Я про массаж.
– Трудно сказать. Техника интересная и, по сути, не лишённая очевидной логики. Начинается всё с низа живота, а дальше по лимфоузлам непосредственно к лингаму. Полное, в общем, погружение. Но я не пробовал.
– С чего вдруг, звучит как будто соблазнительно.
– Вот сама к нему и сходи. А то ты не знаешь этих наших просвещённых мудозвонов. По пьяной туристической лавке занесло такого на север Таиланда. Вскоре деньги почти все пропиты, билет не поменять, а занять себя чем-то нужно. А тут и койка при школе бесплатная, девочки с маслом практикуются, поклоны да песнопения. Противно, посредственно, но патологически приятно. Просвещение.
Улыбаться, безусловно, умел. Редко, но торжествующе, как и положено… тому. Кому-то. Странному, непризнанному гению её собственного алкающего страсти воображения. Жестокому, но отчего-то желанному. Щедрому, но требовательному. Бестолковому и практичному. Чужому и бесконечно, в самую что ни на есть доску – своему.
– Я присмотрел тебе хату поблизости, – со спокойной властностью распорядителя сообщил он, когда всё закончилось. Укромный переулок от Тверской, второй этаж, приличная ванная с окном, гостиная. Живи. Иногда буду заезжать в гости, иногда – не чаще пары раз в неделю, присылать гостей. Загранку служивым позакрывали, в моде снова вечные ценности: охота, баня да бабы под хорошую банку. Первое и второе не про нас, зато ассортимент бутылок там приличный – смотри не налегай. Поможешь мне, продержишься сезон? Это просьба, твоя, как говорится, полная воля, – неожиданно закончил уже, казалось бы, наставление. На том она и кивнула.

Место и впрямь оказалось неплохое. Тихий оазис сонной безмятежности в извечно бодром городе. В пешей доступности располагались круглосуточный, способный похвастаться вековой историей магазин да единственный на весь город приличный ресторан. И, в довершение идиллии, старейший, наверное, московский бордель, к тому же с очень, даже очень приличным кофе – сочетание в указанном мегаполисе немыслимое. Обстоятельство немаловажное, ведь иначе – на скудной диете из посланников Арика – о разнообразии можно было забыть.
Тщательно отдраив вместительную ванную – надо думать, изрядное количество представителей разместившихся рядом важных государственных структур оставили в ней свой след чересчур буквально, – она приступила к освоению территории. Сто с большим гаком квадратных метров площади знавали, по-видимому, куда больший размах, нежели одинокая высокооплачиваемая гетера. Имелся даже фонтан, зона терпеливого ожидания за просмотром кабельных каналов и кухня, чудесным образом сохранившая атмосферу буквально-таки целомудрия. Столь невинно располагались на её полках чашечки, подсвечник и куча разносортного хлама для приготовления замысловатых блюд итальянской гастрономии – при совершенном отсутствии бокалов, штопора и иных жизненно необходимых предметов отдыха на широкую ногу.
Атмосфера располагала. Чувствовалось, тут не калечили норовистых провинциалок – окна второго этажа обходились без решёток. Здесь процветало взаимопонимание всех сторон – от потребителя, через руководителя сервисной точки и до вполне довольных жизнью наёмных работниц. Память о сытых годах привольной разгульной жизни, щедро обеспеченной доходами от дорожающей нефти. Предыдущие хозяева, как видно, люди масштабные, на стали тянуть заведение сквозь жадный бредень экономического кризиса с последующим ежегодным поиском мифического дна и, чуть только исчезла внушительная прибыль, свернули лавочку. Квартира простояла невостребованной лет почти десять, о чём свидетельствовали безнадёжно устаревшие, но исправно функционирующие стиральная машина и кофеварка. Новомодных приборов, вроде кулеров или электрических освежителей воздуха, не было и в помине. Законсервированная память о восьми тучных годах тысячелетней истории нищей страны.
Ей понравилась. Арик, очередное приятное удивление, хорошо выбирал не только вина. В остальном, впрочем, оставаясь всё тем же неисправимым дураком, не говоря уже о претензиях в постели. Как всякий болтливый хам, за пределами разговора оставаясь до неприятного скромным в бесконечно доступных желаниях. Ей хотелось пробудить в нём потаённое, скрываемое за ширмой внешнего равнодушия нечто, с головой выдающее натуру. Ведь рано или поздно всякий мужчина доходил с ней до предела – часто жутковатого, исторгнутых фантазий, в абсолютном большинстве демонстрируя лишь обиду, неуверенность и страх. Этот, конечно, тоже оставался невылупившимся подростком, но в ребячестве своём не стремился владеть. Или хотя бы играть, как поступают другие, гоняясь за непропорциональностью освоенной хирургией форм. Ведь чем парадоксальнее известные выпуклости, тем более напоминает их обладательница заветную куклу, предмет жадной страсти ребёнка. Страсть сотворить с которой нечто грубое или притягательно гнусное есть в первопричине своей всё та же детская неудовлетворённость.
Странные создания иные мужчины. Скажи женщина «делай со мной всё, что хочешь», и устанешь, работая в постели золотой рыбкой, выполнять растущие желания. Этот обалдуй в ответ только и скажет «благодарю», разве что заставив налить ещё. Алкоголизм – вряд ли, уж ей ли не знать либидо тружеников стакана. Застенчивость – у эдакой гниды, увольте. Скрытность – от наёмной девки, смешно и глупо для того, кто признаёт себя дураком и вдоволь над собой потешается. Расчёт – с него станется, но для чего?..
Вопрос. Ублажать до неприличного щедрых деловых партнёров нашлись бы сотни желающих и без неё. Симпатия – возможно, но тогда где ревность? Любовь – такие, как он, не позволят себе и капли слабости. Придушил бы её, разрыдался над телом безвременно ушедшей, саданул подряд два Haut-Medoc и вывез разделанный труп в лес, который под видом масштабных парков занимает изрядную часть мегаполиса. Сам же и рассказывал, что нет лучшего прикрытия, нежели пьянка за рулём: отчаянные переговоры о стоимости неофициального штрафа отвлекут внимание и самого бдительного психолога в форме. В крайнем случае, заберут автомобиль на штрафстоянку, предварительно опечатав багажник и двери: чуть позже заберёшь и дальше поедешь.
Да просто так – с него станется, но отчего? Вопрос. Каждому действию есть причина. Пусть абсолютно неосознанная, подсознательная, но есть. Ничего в этой жизни не происходит просто так. Им самим в шутку сформулированный «закон трамвая»: раз ездит, значит, кого-нибудь возит. Она хорошо знала все их примитивные уловки. Первое – сделайся нужным. Второе – будь непоследователен, а после непредсказуем. Третье – станешь интересным. Четвёртое и пятое не понадобятся. В его случае имелись все факторы, но грубо нарушалась хронология. Случилось всё, но совсем понемногу и разом. Ситуация противоречивая: тут нужно подсекать и брать, иначе уйдёт; догадается и начинающий рыбак.
Однако ничего не происходило. Вопреки обещанию, Арик в детдоме не появлялся. Название, достаточно идиотское, родилось в виде понятной аналогии. Количество оставленного в этих стенах материала, не будь придумано контрацепции, пополнило бы страну тысячами беспризорников. Редких гостей о нём спрашивать явно не стоило. В деле приветствовалась стопроцентная анонимность, и многие, надо думать, посещали заведение уже через «вторые руки». В основном, судя по виду, чиновники, и в основном днём. Вскоре стала вырисовываться и затея целиком. Она была здесь хозяйкой: в меру радушной, чтобы принять гостя – или гостей – во всех смыслах, формах и позах, но никак не основным действующим лицом. Потолок квартиры изобиловал скрытыми дизайнерской мыслью приборами – точно не записи или видеонаблюдения. Гости приходили чаще по двое или трое, и куда дольше пили – опять же чаще кофе, нежели пользовались её услугами. Равно как и просто обществом маняще привлекательной юной искусницы в откровенном облегающем платье – вскоре эту деталь гардероба пришлось заменить на более удобный костюм в силу очевидной невостребованности.
Это была переговорная. В самом сердце огромного города, насквозь пронизанного денежными потоками – с каждым днём всё более бюджетными. Абсолютно неприметная, с парадным ходом и чёрным, выходящими, к тому же, в два совершенно разных места – спасибо навеянному северной столицей вдохновению архитектора. С ограниченным кругом посетителей – нового, по строгому указанию так называемого арендодателя, мог привести лишь кто-то из постоянных гостей. С приветливой, на всё готовой смотрительницей. Вызывающей подсознательное доверие – как всякая женщина, которой обладаешь. И располагающей к взаимному доверию – как всякое совместное обладание женщиной.
Не забыв и про странную в профессии исключительную память, ведь ни лиц, ни имён она, при желании, никогда не забывала. Но притом скомпрометировать не то чтобы могла. Достаточно представить судебное заседание, на котором свидетельница, отвечая на вопрос об обстоятельствах знакомства, поведает о том, как её расписали на двоих такие-то граждане. На очной ставке, видимо, придётся снимать штаны и демонстрировать особые приметы. Да и кто поверит шлюхе, через которую прошли десятки, если не сотни.
Мозаика сложилась. То был трезвый деловой расчёт, где обещание личных свиданий – по идее, неприятно обязательных, – оказалось не осознанным ещё аргументом в пользу. Шесть ноль, шесть ноль, шесть ноль. Пора было признать поражение – от противника, не искавшего победы. Попробуй на милость такому сдайся. Впрочем, оставался ещё спасительный якорь – Арик был вполне себе придурковатым шизофреником, разве только с годами малость оперившимся. Следовательно, прямо-таки страсти опасаться не приходилось.

Теперь представьте себе без пяти минут ничтожество, которому вы совершенно до лампочки. Физиологически здоровый, эмоционально он давно и, казалось, безнадёжно потух. То ли мир бесноватых фантазий увлекал его больше, то ли застарелая привычка к мастурбации – оставалось надеяться, что таковая у него была, но и безвозмездное исполнение самых изощрённых фантазий его, похоже, не увлекало.
А увлекала его, хотя и, безусловно, особым образом, месть. За редкими исключениями, давно и плотно обосновавшимися в сознании на правах друзей или любовниц-подруг, окружающую действительность он тихо целенаправленно ненавидел. Не столько, конечно, саму действительность, сколько населявшее её стареющее человечество. Именно старческим маразмом, логично сравнивая вид с отдельным его представителем, объясняя стремительный бег в сторону тотальной деградации. Особенно раздражала самоуверенность, с которой совершалось ритуальное самоубийство. Так безграмотный рыбак, сплёвывая и матерясь, будет снисходительно обсуждать с товарищем глупые позывы художника. Даже и высмеивать уставившегося в монитор инженера или программиста – охотно пользуясь двигателем, мобильным телефоном и насосом. Когда миллиарды, всем своим коллективным мировоззрением, укладываются в одну-единственную крыловскую басню, жить с этим ещё как-то можно. Но когда они начинают доказывать абсолютную первичность желудей, признавая их за вершину бытия, становится уже не по себе.
Проблема массового сознания в том, что оно чересчур навязчиво. Некто, обладающий действительно собственной точкой зрения, не станет и озвучивать её другому: ибо для чего. Тот же, кто скопировал модель поведения или, тем более, претензии на мышление, непременно захочет передать её по наследству следующему, таким образом сублимируя авторство. Попутно лишний раз убеждая себя в правоте – ведь чем более верующих, тем основательнее религия. Этим достигается вполне понятная и очевидная цель – иллюзия собственного выбора. Всякому хочется быть рабом – начальника, идеи, протоиерея или, на худой конец, собственной значимости, но кому захочется такое признавать, тем паче перед самим собой. Отсюда отчаянная уверенность и непременные ссылки на источники. Которые, в свою очередь, ссылаются на другие, а те на следующие и так далее – пока нагромождения ссылок не делаются самодостаточными, иначе говоря, становятся смыслом уже безо всякого участия последнего. Он сам, писавший на заказ среди прочего и эффектные разоблачительные статьи, ловко использовал это «правило трёх».
Возьмите любую узаконенную секту, от сыроедов до кришнаитов, и везде будет одно и то же. Никто не пришёл к великому знанию оттого, что навязала подруга или посоветовал друг. Но всякий обложится тоннами аргументов, авторитетных исследования или священных писаний. И с дотошной скрупулезностью опишет, как сквозь тернии личного опыта, да при содействии кармы или ещё какой божественной направляющей стези, познал-таки. Рабство. В мире же тотальной информации тяжеловесных, модных, успешных, глубокомысленных, тривиальных, пронизанных откровением и просто всяких – аргументов хватит на всех, включая упомянутого тугодума-крестьянина. Будьте покойны, достучатся до каждого. Следовательно, и понятие личности находилось уже на той стадии вырождения, когда, если принять её за вид, шансов на выживание не осталось – как банально арифметически, так и арифметически банально.
Поэтому Арик и решил мстить. Во-первых, разрушать издревле куда проще, чем созидать. Во-вторых, приятнее: где в той или иной форме война, там грабёж, насилие и прочие радости – безусловно, для того, в чьих руках закон, автомат или ещё какое оружие, хмельного не от одной жажды справедливости пролетариата. В-третьих, и главных, сломить геометрическую прогрессию оболванивания, если и теоретически возможно, то для чего. Уговорить, принудить или убедить всех поголовно читать, так сам вскоре станешь равным среди равных; ещё, глядишь, и работать придётся. А и того хуже – все остальные бросят остервенело вкалывать, КПД упадёт, и снова авиабилет будет стоить половину годовой зарплаты: на суровой пятидневке и без всякой надежды на праздность.
Но притом же всё вокруг раздражало, если не сказать – бесило. А чем всякому остолопу пытаться проломить башку, разумнее воспользоваться дивидендами эрудиции, которой в текущих обстоятельствах сверх меры довольно и в весьма зачаточном состоянии. И, как всякому образованному человеку, переложить грязную работу на других. И то сказать, не столько мерещилась тотальная вендетта, сколько требовалось чем-то себя занять. Праздность для наблюдающего – небесная манна, размышляющего – удачное обстоятельство, думающего – опасность. Потому, дабы не озадачиваться суицидальными позывами, кои рано или поздно оформятся в голове всякого порядочного Обломова, он решил придумать суицид остальным. Попутно отдав на реализацию некоторые главы особо заинтересованным структурам – естественно, не на безвозмездной основе. Так появилась концепция предотвращения численного коллапса. Рабочее название, слабо передающее мысль. Именно то, что нужно. Документ имел несколько сценариев, использовать которые предполагалось, смотря по обстоятельствам, как поодиночке, так и в содружестве, отчего следовало ожидать приятной синергии.
Вариант первый: национально-культурный. Расизма, если каждому быть до конца с собой откровенным, никто не отменял. Человеку подсознательно – и это неистребимо, понятнее – не путать с легче, живётся в среде своих и чужих. И далеко не в первую очередь оттого, что чужих удобно раскулачивать. Но однозначно и без сомнения, в крайнем случае, лишь при прочих равных, свои – это успокаивает. От своих и несправедливость сносится легче, тому довольно исторических примеров. Французская колониальная администрация драла с населения поменьше, чем современная бюрократия Камбоджи, Лаоса, Алжира или ещё какого слонового берега. И уж точно прилюдно не давила подведомственное население на пешеходных переходах вследствие одного лишь желания покуражиться. Попутно развивая инфраструктуру да устанавливая вместо кровавых обычаев, право. Однако, как выяснилось, сподручнее горбатиться на своего, нежели получать от чужого. Война за независимость Камбоджи какая-никакая была, а Пол Пот и поныне бы сидел незыблем, да экстерриториальные амбиции подвели. Хороший пример для иных руководителей государства, но кто же из властителей дум поверит такой нелепице, как история?..
Удобство данной опции в том, что, как ни парадоксально, она легко при необходимости укладывается в административные границы государства. Коренное население Бельгии – все как один – не терпит «понаехавших», хотя живёт в искусственно созданной стране и говорит на двух разных языках. Потому что нация есть фактор, и ошибка известного ефрейтора лишь в том, что он признал одну высшей, а остальные, в той или иной степени, наоборот. В то время как всякий масштабный процесс есть в первую очередь ступенчатость. Объяви в своё время Советская Россия приговор разом всем классово чуждым, не продержалась бы долго. Один за другим вычищались лишние элементы, и растянулся сей многотрудный путь на двадцать лет – в стране, где индустриализацию осилили вдвое быстрее.
К тому же и простота исполнения. Объявить врагами да пожирателями детских стволовых клеток кого-то внешне сильно отличного, но зажиточно-трудолюбивого, и дело пойдёт. Успевай только вовремя обновлять список. Полагая себя могильщиком человечества, Арик оправдывался очевидным: будь оно образованнее, или хотя бы стремись к чему-то помимо власти, тщеславия и наживы, не купить бы его за столь посредственно состряпанную наживку. А ведь покупались – и охотно. Оправдываясь чем угодно – от тотального засилья контролируемых средств массовой информации до государственной линии на отупение масс.
Конечно, то был лишь удивительно живучий вид интеллигента-теоретика, готового неделями рассуждать, но вряд ли способного к пятиминутному конкретному действию. Лишний пар уходил в свисток – планы да трактаты, примиряя с означенной на заклание действительностью и, что не менее важно, занимая каким-никаким, а делом. Ведь в свободное от великих прожектов время он почти буквально служил – консультантом широкого профиля. Выполняя широчайший круг задач от составления интервью для госслужащих приличного ранга – такие вещи нынче делаются «под ключ» и давно уже без участия журналистов, до подбора особо доверенного персонала. В этой сфере лишь только наработается значительная репутация, неплохо прокормит и один заказ в месяц: когда речь идёт о больших карьерах и деньгах, скупиться не принято. Притом никто, естественно, не станет обсуждать что-либо существенное по телефону, а следовательно, и доступность исполнителя требуется не более, чем двухчасовая. Таким образом, создавалась нелепая ситуация, когда озадачиться нечем, но и покинуть границы Садового кольца тоже, по сути, нельзя. Спрашивается, чем занять себя в современной Москве – ответа на этот вопрос не имелось даже у многоопытного консильери.
В ресторане можно, в лучшем случае, поесть и выпить, но провести время, изнемогая от нашпигованных посредственностью разговоров, не получится. Последний опыт с театром тоже оказался не из удачных. Конечно, всё было ясно уже при покупке билетов. Когда взрослая, с претензией на интеллигентность дама, изнемогая от восторга, долго и красочно описывала ему непробиваемую гениальность режиссёра. Ни единым словом не упомянув о постановке. Затем гардеробщик – их нанимают из студентов театральных вузов, в благодарность за труды доверяя эпизодические роли. Ясное дело, у каждого из них едва только ноги не подкашиваются от груза собственной значимости – это ведь тебе не какой-нибудь там Женька Евстигнеев, но тут несчастного от презрения к окружающим аж била мелкая дрожь. На том относительно приятные впечатления закончились, и началось непосредственно действие.
Наблюдать которое предполагалось из мезонина, расположившегося тремя уровнями вокруг сцены. Началось. Выбежали бабы в развевающихся простынях – публика благоговейно притихла – и стали молча бегать из конца в конец. Затем явился аккомпанемент в виде мужчины с саксофоном. Случается, кто-то играет плохо, но от души: импровизация и паршивая, всё же импровизация. Но однообразный мотив в исполнении очевидного дилетанта – это уже чересчур модно. Происходящее и дальше напоминало бы ночные игрища младшей группы пионерлагеря – вполне невинное зрелище, к тому же связанное с приятным детским воспоминанием, но истинную гениальность не проведёшь. Через полминуты явился мужчина номер два, разложил на полу китайский надувной матрас и включил электрический насос. Арик посмотрел на увлечённых зрителей, не встретив ни единого вопросительного или недоумевающего взгляда, тихо поднялся и с современным искусством закончил. Через дорогу, по счастью, был неплохой кабак, где он тут же целенаправленно и до потери сознания напился, в надежде, что посталкогольное беспамятство чудом затронет и сто двенадцать секунд великого искусства. Чуда, как часто бывает, не произошло, и пришлось тащиться зализывать раны в известный столичный подвал, где подавались «Три сестры». Актёры играли второсортный ситком, наблюдавшие блаженствовали. Во время антракта их проникнутые вдохновенным самомнением лица заговорили, и осталось спасаться бегством. «Уже уходите?» – многозначительно поинтересовался хозяин номерков.
«Что бы тебе на это ответить, родной, – отвечал, впрочем, Арик, уже одному себе. – Что ты в своей жизни вряд ли прочёл и сотню книг, но притом скоро будешь вещать со сцены. А взирать на тебя будут возомнившие себя богемой такие же, как ты, интеллигенты. Что вы превращаете в слащавое дерьмо всё, к чему лишь только притрагиваетесь. Попутно охаивая то немногое, что сохранило в себе хотя бы память. Да уже и не вспомнить, о чём. Что вас всё больше и вы всё громче. Что глупость тем отвратительнее, чем более она полагает себя умом. Что вы живёте в выдуманном мире, но притом вкалываете вполне реальные часы, месяцы и годы. Что для вас первейшее из удовольствий – зависть окружающих. Которых вы всерьёз называете друзьями. Что ваши дети будут ещё хуже вас, а ведь хуже уже некуда. Что вам не стыдно, хотя пора бы уже от стыда сгорать».
– Тяжело жить, когда выбирать приходится между апатией и ненавистью, – он таки зашёл к ней в гости, не в силах более спасаться одиночеством. – Паскудство, когда единственный выход – беспробудное пьянство. С единственно достойной целью – забыться. Мы и любить-то давно разучились, слишком озадачиваясь расстановкой приоритетов. Видишь конец, но не чувствуешь желания ему сопротивляться. Какое уж тут либидо, так, давление сбросить. И продолжать не хочется, и закончить вроде бы ещё рано.
– Может, всё-таки попробовать – любить?..
– Соблазнительно, но пить куда безопаснее. Да и спокойнее, честное слово. Вы же в современном большинстве своём не умеете по-настоящему радоваться, чувствовать момент. Не говорим про тебя, исключений таких на миллион в лучшем случае единица. Простой и очевидный пример. Кто-нибудь из твоих подруг за последние несколько лет хоть один день прожил с выключенным телефоном? Никак нет. Мало того, что она потянет воспетое тщеславием рабство в твой мир. Она же и тебя к этому непременно приобщить захочет. Не успеешь оглянуться, как станешь фотографировать да слать ей кошечек и собачек. Гнусно, но любить женщину больше нельзя. Противопоказано и вредно.
– Неужто из-за одного телефона…
– Более чем достаточно. Впрочем, если бы только этим ограничивалось. Знаешь, сколько у неё авторитетов. Тьма. Астролог, психолог, знакомый клерк, советующий ей, куда инвестировать. Ещё – лучшая подруга, страдающая бессонницей от зависти. Куча друзей, изнывающих от похоти. Устанешь продолжать. И всю эту бражку, до последнего их дешёвого актёрства, она тоже непременно притащит. И неважно, что дельный совет гениального инвестора через полгода окажется бредом, психолог – рано состарившейся предклимаксической дурой, а астролог посоветует верить в себя и заниматься благотворительностью. Плевать, она тут же найдёт других, непременно ещё тупее и претенциознее. Дабы искренне верить, что любит, и с невиданной страстью издеваться. А вокруг эти пустые до звона в ушах слова: лофт, стиль, сансет да чёртова куча уменьшительно-ласкательной дряни. Бокальчик под сериальчик. Какое уж там дело до красоты… Если для рассвета нужно утром встать, а для всего прочего и вовсе что-нибудь да сделать. Кому нужны эти хлопоты, когда достаточно включить телефон.
– Что-то будто из личного опыта.
– Не играй в провидца, пожалуйста.
– Не пытаюсь. И как это было?
– Как обычно, – уставился в окно, точно силясь вспомнить детали. – Планируя, впрочем, скорее, конечно, мечтая, мы неизменно были вместе. Но притом каждый занимался своим делом, не мешая другому. И никогда в этой идиллической картине мы не чувствовали боль. Уважение, забота, внимание – что там ещё. Глупость, одним словом.
– Так кто мешает открыть глаза?
– Кому? – нервно засмеялся Арик. – Да всякая тень из пятиминутного знакомства для неё важнее. Коль скоро, естественно, чувство ваше взаимно, иначе говоря, ты уже свой. Словесная отрыжка безмозглого наркомана – непременный повод задуматься. А ты цитируй хоть Сократа – ещё чего, тут же претензия на её индивидуальность.
– Не многовато ли претензий?
– Наверное. Только это всего лишь следствие. Причина в том, что вы больше не умеете любить. Разве что торговаться. Спору нет, всегда дозволительно схватить за волосы и шандарахнуть головой об прилавок. Но как-то противно, в самом деле, да и устанешь выполнять упражнение регулярно. Нынче у людей память, что у рыб: до следующего поворота, и обнулились. Наверное, ты права. Но не хочу больше этого кошмара: вот сидит она перед тобой, достанет свой млядский прибор, сделает очередное дебильное фото и, похрюкивая от восторга, спешит поделиться с миром. И ты вроде всё понимаешь, но притом готов ради неё на это же самое всё – от умереть до убить включительно. «Влюбиться можно и ненавидя», – сказал гений. Что же он, падла, не сказал честно, каково оно.
– Так, значит, действительно – только пить.
– Так, значит, честнее. Вот, сидит передо мной красивая баба, навоображавшая со скуки чёрт знает чего и, в общем-то, готовая. Взять бы тебя и пользовать: систематически, сосредоточенно и нещадно. Планомерно издеваясь, самоутверждаться. Сублимировать накопившиеся комплексы. Мучать, наслаждаясь чувством собственности. Мстить – за все обиды, нанесённые тебе подобными. Убивать самооценку, чтобы молилась на дарованное тебе провидением счастье. Ноги об тебя вытирать – пока не прозреешь или, что вероятнее, свихнёшься уже действительно до страсти.
– За чем же дело стало? – серьёзно, без тени иронии, спросила.
– За тем, что не хочу. И понимаешь, что иного пути нет, но не нравится быть мразью. Нет у меня обид, комплексов и претензий. Раздражение – есть. Но вы же не виноваты, что вам отпустили поводья. Вот пашет лошадь землю – из поколения в поколение, тысячи лет. И вдруг озарённый крестьянин меняется с ней местом, надевает хомут и просит ценных указаний. Стоит ли удивляться, что борона не удалась, да посевы не взошли. И, уж тем более, винить в этом вчерашнюю тягловую силу.
– Выходит, нужно было оставить нас бесправной скотиной?
– Отнюдь. Нужно было не становиться бесправной скотиной самому.
Его привычка повторять, будто эхо, пугала едва заметным сходством – с тем. Ничего, впрочем, удивительного: образы есть следствия и не рождаются из ниоткуда. Всё же спокойнее было не озадачиваться лишними подозрениями. Любовь и голод больше не правят миром. Значит, правят физиология и тщеславие. Рычаги меняются, суть власти остаётся. Мужчина есть в основе своей подверженный тестостерону примат. От философа до завсегдатая вытрезвителя. Даже удачно сочетая и то, и другое. Она улыбнулась – никто не умел делать этого плотояднее. Он опустил глаза, поёжился и выдал ожидаемое:
– Теперь о деле, – точнее, совершенно неожиданное. – Будет захаживать ещё один. Работает в законодательном органе по соседству и отвечает за иностранные инвестиции. Как всякому грамотно отвечающему, по штату положено знать иностранный язык – лучше во множественном числе, вот только он скорее знаком с тем, которым в совершенстве владеешь ты. Как умудрился до сих пор не опростоволоситься – вопрос, но, раз умудрился, значит, как минимум, не глуп. Следовательно, не привлекая внимание, требуется высокому гостю освоить для начала английский. Визит его и преподавателя согласую. Как говорится у них там, обеспечь.
– И дался ему язык вероятного противника, – бессильно парировала она. – Учил бы китайский, что ли.
– Указанный тобой противник – наш лучший друг. На которого можно валить все неурядицы. А тому, в свою очередь, оправдывать оборонные и прочие classified бюджеты. Да мы никогда так душа в душу не жили, и чем больше растёт напряжение, тем крепче негласное партнёрство. Экономике по барабану на политический климат, она для того и придумала Швейцарию.
– Ясно, ещё что-нибудь?
– Не злись. А лучше позанимайся и сама, раз уж совсем заскучала. Всё лучше, чем коротать время в полёте.
– Кавычки, полагаю, уместны.
– Боюсь, что в нашей с тобой работе уместно вообще всё. Не обижайся, я ведь, по совести, куда более опытная шлюха, чем ты.
– Шлюха – это за деньги. А я – лядь.
– Интересное наблюдение, – мгновенно оживился ещё секунду назад суицидальный меланхолик. – А ведь и правда. Где я, и где ты. Мотивация, однако: примат всего, с ней не поспоришь. Вот же я, бестолочь, дальше носа своего не вижу. Давай-ка мы, подруга, за то выпьем. Без обычного налёта третьесортной постановки о несбывшихся надеждах. В радость, в удовольствие. Во имя жизни, которая, выходит, не окончательно ещё мертва.
Он – да и он ли теперь – смотрел на неё с нескрываемым, жирно подчёркнутым даже обожанием. Не приходилось сомневаться, что опытный пользователь отменной стеклотары со временем утопит в ней и этот восторг, но пока что обстоятельства располагали забыться. Не в нервно-пьяном беспамятстве, которое так страстно обожал Арик, оправдываясь чрезмерным знанием. Но в лёгком непринуждённом веселье. Беспутном невинном разврате, в коем столь безусловно знали толк античные боги. В чувственном порыве, а не академической сублимации. В минутной, приходящей, давно и сознательно умертвлённой любви.
– Послушай, неужели всё так и есть, – по-видимому, он всё ещё не мог поверить происходящему. – Да ведь коли так… Не нужно пить, не нужно трактатов, ничего же не нужно. Никакой совершенно деятельности, мысли – только быть рядом. Одной тебя мне хватит, а на остальное плевать: нехай хоть все вокруг запишутся в стадо, если одна – со мной. Ты ведь не знаешь, каково это – с ними жить и, тем более, работать; ты с ними только спишь. Всякого нужно за уши притянуть, ткнуть ему в нос средство достижения – хотя бы того же достатка, написать по пунктам доходчивый план, а после регулярно пинать, чтобы тот выполнялся. Попутно выслушивая их бесконечное, неисчерпаемое нытьё. У меня за тридцать лет едва ли наберётся десять человек, с которыми могу поговорить. Да и то в основном лишь по делу. А тут вдруг вот так, запросто, ни за что: дни напролёт. Месяцы и годы.
– Слушай, певец амура, сбавь, что ли, обороты. И не спеши вить тихое семейное счастье с видом на красочный закат. Для тебя всё ясно, а мне ещё в этом... самом покопаться хочется. Геологоразведку, так сказать, провести.
– Да и ладно, – неожиданно охотно согласился отставленный супруг. – Я ж не настаиваю. Живи себе как знаешь. То, что я влюблён, не обязывает тебя быть моим идеалом. Только без обид: не надо после жаловаться на отсутствие припадков ревности. А сейчас лучше пойду и основательно напьюсь. Для разнообразия – от радости.

«Девять из десяти захотят начальника на работе. Девяносто девять из ста – в жизни. И все как один – после смерти, – как всегда под стакан, Арик мыслил подчёркнуто масштабно. – Ни одна религия – за всю, твою же так, историю человечества, ни единое веяние, течение или хотя бы намёк… не видели человека самодостаточной личностью. Тут или по образу и подобию, с высочайшего позволения, во имя и для: но без шефа никак. Спрашивается, какое животное захочет диктатора просто так – не за кормежку и кров, а чтобы было… Выходит, рабство и есть то единственное доказательство божественной – точнее, какой угодно, за рамками теории эволюции, природы. Основа нашего здесь существования, краеугольный камень – всего, – довольно оскалившись отражению в зеркале, он – который нашёл-таки единственную свободную – продолжал со смачным удовольствием: – Ничего, конечно, плохого в рабстве и нет. Принимать решение – ох, как тяжело. Думать – не за других, за себя – ещё тяжелее. Искать – пытка. Понять – не описать – и вовсе невозможно. Чем дальше, тем хозяин, опять же, добрее, а пайка значительнее: сколько всего нынче доступно обычному крестьянину. Зачем тогда воду мутить? – задавая вопрос искрящемуся пьяным восторгом себе, Арик вдруг на него ответил: – Незачем».
«Приехали. Доплыли, дошли и добрались. И в самом деле, тысячи лет желали хлеба и зрелищ. На хлеб хватает, а зрелищ по ящику и вовсе не счесть. Движение вперёд, образование – да кому оно сдалось. Мы достигли высшей точки развития, когда вполне существенный набор благ достижим без единой капли учения: освоить простейший навык современного языка ребёнок сможет и в планшете, не просидев за партой ни дня. Получит сообразную профессию, благо остервенелому законотворчеству требуется всё более вооружённых регламентом исполнительных работящих клерков. Мыслящих в требуемых рамках простейшего алгоритма. А мы ещё ругаем бюрократов: да чем же иначе занять население в грядущем мире победившей робототехники?. Вентилей газовых труб на всех не хватит», – давно и всласть не говорил он о чём-то донельзя приятном. Блаженствуя, порой забывал даже подливать – пример исключительного торжества мысли, приматом которой мог похвастаться не больно-таки и часто.
«И хорошо же: всё тебе через посредство бесчисленных, скованных единым лейтмотивом новостей рассказали, объяснили и при всём честном народе приказали ответственному. Оно, конечно, великое благо дойдёт до потребителя в несколько урезанном, порой малость извращённом даже виде. Так что лучше, по совести говоря, и вообще не доходило бы – жили же как-то до тех пор, справлялись. Но всякий процесс, на который потрачены силы и средства, непременно должен кого-нибудь затронуть. Чтобы неблагодарные гады прочувствовали лишний раз заботу. И лишний раз попутно размыслили: как, соответственно, предполагается неразумных журить – когда тут разумным-то еле продохнуть. Лифтов им социальных не хватает… Иди, трудись, карабкайся, но и шевели хоть иногда мозгами. В любой области можно стать если не незаменимым, то очень удобным и нужным: в стремительно деградирующем обществе качества, чем далее, тем более востребованные. Куда проще, конечно, под пятничную банку винить махровую лапу протекции и блата – делать-то ничего не нужно. Разве, коли уж совсем прижмет, помолиться. И, опять же, ничего не делать. Только у любого чиновника высшего порядка – на примере хоть нашего государства – никаких зятьев да прочих родственников, кто бы их туда заботливо доставил. Всё, значит, сами. Фактор удачи и обстоятельств, конечно, присутствует, но на определяющий никак не тянет. Остаётся, конечно, грешить на кристально чистую совесть, что не позволила идти по головам, оставив прозябать в болоте. Вот только не надо путать страх сделать подлость или предать с незапятнанной честью».
От избытка радости Арик заходил кругами по комнате. Впрочем, повод действительно был: отгородиться от мира не стеной из стеклотары – всегда успеется, но скрыться с глаз долой в компании… Впору с ума было сойти – в какой компании. Существовало, конечно, обоснованное подозрение, что так оно, может, и есть, благо симптомов имелось достаточно. Но имелся и железобетонный контраргумент: эдакое помешательство, что мгновенная случайная гибель, к примеру, от игры в отечественную рулетку. События неосознанные, следовательно, столь же сомнительны и pro, и contra. «Смерть, которую не успел ни осмыслить, ни прочувствовать, ни понять, – она вообще ли, скажем так, существует?»
А в остальном… Ещё вчера без единой тени надежды, точно в дыму, прозябание наполнилось вдруг ощущением осмысленной радости. Стало ясно, отчего. Заодно уж, кстати, и зачем. Первый и главный артефакт любви – неуёмная жажда жить – тут же заявил о себе в пробудившейся душе – разве не едва ли уже мертвеца. Стало вдруг непривычно ново, и времени – той гнусной нескончаемой массы, обидно мало. Лишь только забыться, побродить по обновленным грёзам – когда в последний раз он вообще мечтал, заняло целые часы. Часы… наполненные вроде как ничем. Не было действия, непременного атрибута настырного постукивания стрелок. Только сидеть и наслаждаться пейзажем; кстати, он и в окно-то не смотрел. Поняв, тут же тихо рассмеялся, точно пряча под подушкой не в меру искренний детский смех.
Когда очередной приступ эйфории его покинул, решил попытаться дотошно разобраться в происходящем. Кажется, теперь не стало никакой уверенности в прошлом, он должен был нечто подобное – или хотя бы отчасти подобное – помнить. Но не помнил. Ушёл страх: организм, казалось бы, обязанный воспротивиться опасно новому, принимал вирус охотно: лейкоциты бездействовали. Ничего «до» уже не существовало. Сотворение мира, без сомнения, случилось точно в момент осознания. От него, точно от Адама, и зародилось всё вокруг. Кстати, не такое уж и паршивое вокруг. Люди, готовые отдать жизнь на то, чтобы ты мог позволить себе ничего не делать. Тепло, комфорт, инфраструктура: бесполезные в вечном побеге от себя, теперь уж точно бы не помешали. Арик представил мир: порядочное скопление государств, языков, людей и нравов. Где всегда найдётся для них уголок подогретого солнцем моря. До степени, эдак, ванной, которая, к слову, имелась в её же покоях.
Странное слово. Что-то скрывалось за ним такое, о чём он страстно хотел забыть… Вспомнил. Его мечта была не девочкой из сказки про невинность, но своенравной, жадной до эмоций… той самой. И ян в ней говорил куда увереннее, чем во всех знакомых офицерах разом. Следуя очевидной логике контраста, ему захотелось бессильно разрыдаться – но не мог. Похоже, именно голодная её страстность вперемежку с безапелляционным желанием брать – атрибут редкой, врождённой силы – заставляли часто колотиться его захиревший от апатии насос. Из неё та сила прямо-таки сочилась: потоками, расплёскиваясь столь бездумно, что хотелось заботливо подставить ведро. И всё до капли собрать – не с корыстным расчётом влить эликсир в дряхлеющие измождённые вседозволенностью чресла… Просто не дать волшебству пропасть, испариться. Сохранить – дома, в тёмном углу да за семью замками, и, лишь только она устанет, выставить перед ней предусмотрительно сбережённый запас новой – очередной – молодости.
«Вот же, надо думать, она рассмеётся», – давно говорил вслух, но в одинокой квартире едва ли было кому до этого дела. А старуха, хитрая стерва, как всегда знала всё наперёд. «Михална», – сказал негромко, но она уже открыла дверь.
– Садись, подруга моя ведающая, поговорим.
– Можно, – впрочем, осталась стоять: ноги её не подводили, на девятом десятке ежедневно делала по сотне приседаний.
– Она же рассмеётся мне в лицо, понимаешь. И зачем тогда я нужен? Что сохраню, сберегу или приумножу. Где же тут…
– Справедливость, – усмехнулась всезнающая бабка. «Откуда такие хорошие зубы», – но тут же неуместная мысль растворилась в её голосе. – Сынок, оставь для фанфаронистых шлюх. Те, кто без ума, они да, ищут. Те, что без сердца, – находят. А твоей, что боль, что радость – всё едино. Уж коль рассмотрела она в тебе – и где только нашла – чего такого приметного, считай дело сделано. Живи, паскудник. Я бы твою постную рожу не то что на пушечный выстрел, на артиллерийский залп не подпустила бы.
– Так уж всё и плохо, – слабо играя равнодушие, трусливо вставил Арик.
– Повывелись. Раньше мужик хоть с войны придёт, не кичится – стыдно. А твои – гости, чтоб они пропали: дрянь свою нюхать месяц как бросил, два раза подтянулся, и аж его распирает. Воля чисто богатырская, да опыт бесценный – впору роман писать. Таких газом травить надо. Баба она что – чисто печь: какую в неё начинку положат, такой каравай и выносит. А с этих тварей – повезёт, если сушка выйдет, да и та из спёкшегося говна. И ж плодятся, хворь свою пихают направо и налево. Мужик – он себе прежде всего хозяин; эти от бессилья всё норовят кого закабалить.
– И что же делать-то? – спросил, точно на колени бросился.
– Сказано же: травить. Плодиться эдакой дрянью – токмо себя губить; иль кому нужен сын от бараньего помёта?
– Выходит, что нужен.
– То-то. И наши таперича без мозгов. В селекцию бы вас какую запихнуть, отобрать, кто не гнилее, и пустить на генетический фонд.
– А остальных, – предвидел ответ Арик, – того..
– Кастрировать, что ли? – улыбнулась бабуля плотоядно, точно недавно совсем, тут, рядом, та… – Да хай себе живут. С печатью на жопе: к размножению не пригоден. Оно ж, кто с деньгами, кто со способностями не лишними – в путном доме про запас и не стоячий хер на гвоздь повесят.
– Однако ты шикльгрубер…
– Ты меня не учи, – осклабилась так, что разом стало ясно, отчего наводила страх на окружающих. – Я тех груберов пацанкой навидалась. И мнение своё имею. Не тебе, зелень вырожденческая, меня учить: два раза плюну и сгинешь.
– Так за чем же дело стало, родная, – подмигнул заговорщически: когда прижимали к стенке, умел показывать зубы.
– А вот за то самое, – она уже ласково гладила его по голове, приговаривая, – Nummer eins, nummer eins. Скоро отвар снимать пора.
Не поспоришь. Зелья готовила такие, что от всего и разом помогали. Сам он небезосновательно боялся привыкания, но знакомым, кто посостоятельнее и во власти пагубных привычек, иногда поставлял. Было и что-то вроде мази: вотрёшь немного в виски да остальное размажешь по надбровным дугам – и сутки точно снова восемнадцать. Не говоря уж про исчезновение похмельного синдрома да иных невнятных последствий. Арик напоминал ей кого-то, возможно, из того самого едва только вылупившегося детства.
– Они его прямо дома у нас и взяли, – будто и впрямь читала мысли, как утверждали некоторое особо раздражавшие её посетители. – Помереть бы несчастному спокойно, но не смогла – выходила. Какой с него спрос, телеграфом заведовал, там их всех прямым-то и накрыло. Тщедушный, жалкий – едва ведро с водой поднимал, бабы щелкунчиком его прозвали. Вроде тебя такой, потерянный. Тот ещё вояка: кругом голод, смерть, грязь. Если кто и радуется, то эдак скалясь. Этот ходит себе, улыбается тихо – внутрь, самому себе. Два чемодана книг при нём: один вроде по специальности, один – для души. Кошек – котят особенно – всё подкармливал: целая свора у входа обжилась. Его бы, ясное дело, за такие подвиги, не совместимые с образом арийского завоевателя, пристрелили ночью свои же, но связь у них сильно важно была поставлена. То же и гражданская. И к образованному технически полезному человеку, хоть от пьяного солдата, уважение непременное. Но тот ещё вояка.
Куды там. Позор, подстилка, на гусеницу намотать такую тварь. Где вас, спрашивается, три года носило, мстителей… Я им себя: берите, коль так уж озверели, всё пар-то повыпустить, чем раненого кончать. Тут совсем взбеленились. Придумали таки зарницу: поначалу меня – на его, значит, глазах. После, коли жива останусь, повенчать нас: часть, значит, мне в подарок, и от меня кусок – ему. И ждать, покуда кровью истечём. Ладно, думаю, отцы, воля ваша. Только покуражусь и я над вами напоследок. У нас же по материнской линии наследственное, сколько веков уже, и приправ на разные случаи да цели хватало. Мазнуть успела, и наговор лютый. Только видать, слову-то больше веры там, потому как и очередь не прошла, явился. Который в синих погонах. Заорал: так вашу мать, офицер и, какой-никакой, а связист. Никак знает побольше всякого генерала: в тех поручениях домашним нужной правды, может, не меньше, чем в оперативной сводке.
Прислали доктора. Тот подтвердил, что часу не прошло, как девица. И лет соответственно – аккурат на среднюю школу. Открытие, понимаешь, сделали: или я с ним, в бреду, лежачим, кувыркаться должна была. Тех, кто выстроился, прямиком оттуда и в подвал. Но у того, что орал, свой интерес. Солдатни в расходе и так навалом, нужен политически грамотный приговор, то бишь виновный в звёздочках, а лучше звёздах. Пиши, говорит, подруга, что выходила полезного фрица с целью предать в руки наступающим своим для допроса и вспоможения. Опять же планшет при нём нашли какой-то не бесполезный. А несознательные бойцы, по устному приказу зама и комроты такого-то, о чём наблюдала лично и воочию, совершили надо мной и ним вредный самосуд.
Ладно, что тому будет, спрашиваю. Девять граммов социалистической справедливости – эк с тех пор не полюбила я то слово, ежели не расскажет всё. А что рассказывать телеграфисту, никто толком и не знает. Но молчит, а значит, виноват. Сговорились на свиданку: авось как-нибудь, да вразумлю. Впрочем, знала, что не заговорит. У этих, тихих да молчаливых, завсегда корень глубже, чем у балагуров: случайным ветром не сдуешь. Ну да хоть так, – она замолчала, очевидно, не желая продолжать.
– Непопулярная выходит в нынешней политической обстановке твоя история, Михайловна, – что-нибудь отвлечённое требовалось, но непременно сказать.
– Какое там. Война, она и тех, и других ожесточит. Только те, выходит, как свои… Нашёлся один – а чей он, какое бабье дело. Досталось мне, конечно. И тогда, и после. Но и за грехи всё разом выходит, как наперёд рассчиталась. Что ни натворю теперь, как с гуся. Пора отвар снимать, – Арик и сообразить не успел, как остался снова в одиночестве.
«Вот так, – оставалось лишь вести привычный диалог с собой. – Целый век почти, и какого чувства. Останься тот в живых, кто поручится… Впрочем, конечно, поручится». Как всякий поражённый уже человек, он теперь полагал любовь пределом человеческой надобности. Точнее, старался себя в этом убедить. Память, однако, не бездействовала. Тогда он решил дать ей бой: позволить себе вспомнить всю грязь, до последнего лживого момента. Прочувствованного самим или только виденного. И посмотреть, что в итоге останется – от той. А заодно и от него тоже.

Однажды ему пришлось скрываться всё лето в глухой деревне у весьма отдалённой родни. Принимали как следует: сказывалось то ли коренное русское гостеприимство, то ли радость от присутствия столичного гостя. К тому же не забывшего прихватить с собой пару упаковок импортных контрабандных сигарет. Его двоюродный дядя – или что-то в этом роде – по имени Назар был, наверное, единственным мужчиной на селе, кто совершенно и ни по какому поводу не пил. Посему имелись у него иные пагубные пристрастия, а именно курево и чай. То есть с подарком Арик наугад, но попал в точку. Для целей же чаепития положено было в доме иметься всегда наполненному термосу с кипятком, чайнику и заварке. За что, вполне закономерно, отвечала жена. Среди повально запойных односельчан долженствовавшая, по идее, ценить свою весьма исключительную участь. Чай, как хорошо известно всякому, только горячий. Но супруга отчего-то вполне довольствовалась и тёплым, чего, сообразно позывам вечно неудовлетворённой женской натуры, вот уже четверть века пыталась добиться от работящего заботливого Назара. Потому, коли оставалась в термосе с предыдущего вечера уже остывшая вода, доливала туда кипяток, превращая итоговый состав в противную тёплую жидкость. Заметно радуясь, коли последнее становилось очевидно лишь после того, как напиток разливался хозяином по чашкам. Регулярно доводя того до состояния почти истерического. Он был единственный на всю округу достойный сварщик, и жили они, даже не по деревенским меркам, хорошо. Следовательно, и от любимой не требовалось ни работать, ни вести сколько-нибудь стоящее хозяйство. Этого вынужденного безделья она ему, по-видимому, не простила. А ещё того, что, несмотря ни на что, любил и, неисправимый добряк, руки не поднимал. За тем ведь, пожалуй, и травила столько лет. Своего, впрочем, добилась: дядька однажды запил-таки тёплым чайком хорошую дозу чего-то сильно успокоительного. Зато со следующим они долго куражились, пропивая нажитое, покуда тот не повесился. Дальше Арик потерял связь, но не приходилось сомневаться, что – уже бабушка – благополучно здравствует.
Потирая руки от гнусного удовольствия, он продолжил. Оказывалось на удивление приятно исподтишка гадить на ту, которая ни в чём не повинна, – отчего-то особенно в силу последнего. Вываливать на неё вёдра помоев и с интересом дотошного ботаника наблюдать, устоит ли кристально чистый образ. В тихом удовольствии садиста пообещал себе обязательно прочувствовать торжественную радость тайной измены – явной он закономерно опасался, ей будет слишком уж наплевать. Перебирая один за другим события, никак не мог ухватиться за действительно стоящее, основательное. «Жадность… Да, жадность. Спустя годы притащиться к тебе, рыдая, признаваться, что жить не может, но за такси попросит деньги вернуть. Скорее, конечно, мелочность. Ненасытность: отродясь же ни одной довольной не встречал, непременно всё плохо, чего-то не хватает… А тебе не всё равно: пусть идёт на все четыре стороны. Так ведь ни одна же не пойдёт, значит, нечего и голову забивать. Дальше – глубже, аргумент нужен, а не фантик… Паскудства вроде много, а на поверку зацепиться не за что. Так-так: нормальных же не попадалось. Или попадалось… Куда делись? Известно куда, но где причина; нет причины. Вот сейчас вообще не туда занесло, выруливаем обратно в колею. Измена – измена завсегда повод…»
Не нашлось и измен. Случалось, надо полагать, всякое, но за руку никого не ловил. Женщина, спору нет, существо противоречивое, алогичное и порядочно злобное. Только во всяком её скотстве, так или иначе, но виноват оказывался мужчина. Который… Как правило, банально позволил, допустил, закрыл глаза. Сжалился. Не нашёл в себе силы. Вовремя не ушёл, не вовремя – а это всегда не вовремя – вернулся. Или, наоборот, не понял да не оценил. Обидно признавать себя дураком – особенно на восторженно-заглавную букву «М», но иного не оставалось. «Покуражился… хватит. И за вагонами дерьма не спрячешь, не утопишь в них простой вывод: ищи проблемы в зеркале. Если не нашёл… Успокойся, отдохни, вернись и всмотрись повнимательнее. Снова не рассмотрел – пойди и сделай лоботомию: чем меньше в черепной коробке останется насыщенной самомнением сероватой густой мочи, тем для тебя же и лучше».
Оставалось делать – что? Можно ли ненавидеть весь мир и притом страстно любить одну? В громоздкое, отвратительно неповоротливое, всепоглощающее, безбрежное чувство обращая ту жадную ненависть. Или забыть вовсе про остальных людей, перестать замечать. Чем выуживать дрянь из покойного Назара, вспомнить его двор, рыжую корову по кличке Марфа, с какой острой нежностью тёрся об неё мордой телёнок. Вот уж кто умеет любить: точно не в силу одних лишь инстинктов им легко удаётся то, на что нас не вдохновят и тысячи восторженных сонетов. Как всё только что было легко: там – чужие, а здесь, среди редких желанных гостей, хоть чуточку, но свои. Непоколебимая полярность развалилась от одного лишь дуновения аромата, запаха – её. Стать безнадёжно влюблённым, значило потерять всякую надобность, разрушив интригу. Остаться, только чтобы ненавидеть… Теперь, лишь только ощутив прикосновение нерушимой осмысленности страсти. Ведь ничто, ничто не содержит столько глубины – и в легко различимом дне бокала – смысла, хоть в полной бессмыслице, цели – в очевидной беготне по кругу. Страсть. Математическая самодостаточность, где Х легко равняется любой неизвестной, только подставляй. Где уж тут картинно устремиться к природе – лучше совсем уйти. «Не хочу». Уже засветилась над точкой линия озлобленного протеста, отъявленного неповиновения, жалкого самомнения – возведённого в претензию на личность. И погасла: знай своё место.
Ему стали всюду мерещиться – не черти. В непростительной трезвости проживая точно жизнь персонажей – в окружении бьющихся в неподдельном восторге детей. К счастью, без всякого лингам-начала. Зато остальное присутствовало в избытке. Стошни его тут же, иначе как аплодисментов – ими сопровождалось всякое действие – не последовало бы. В туалет не сходить – под прицелом двух десятков пар глаз, которым, надо полагать, и не верится, что вот это… и так же, буквально, того самого… Иначе откуда взяться столь неподдельному интересу? Популярность загоняла обратно в угол, точнее, в комнату три на четыре метра – где-то, помнится, уже чудилось про одиночную камеру. Бред, тихое помешательство под оглушительный визг. Однажды учились с ними считать: он – на их, они – на его. Сколько там осталось до уважаемого преподавателя... Немного. Надуманно – пожалуй: только попробуй эдакое надумать. Осязаемый признак шизофрении – читать зашифрованные личные послания на страницах газет. А он видел лица, что пылились в ожидании на задворках сознания.
Собирались вокруг и смотрели. Казалось, они могли так часами смотреть. Что и говорить, не жалкие создания где-то близко потустороннего мира. Дети… Им твоя грязь, скотство, ненависть, отчаяние, сострадание, одиночество, всё что угодно – будет в радость. Бутылкой не отмахнешься, молитву не прочитаешь, крестом святым не осенишь. И не надейся, сволочь, не исчезнут. Сядут вокруг и будут сидеть: если понадобится – вечно. Им воспетое, низвергнутое и заново воспетое время – пустой звук. В их зачатом ещё только существовании его хватит на… А на сколько ты хочешь? Может, вежливо попросить поделиться? Так и просить не стоит, они так отдадут: легко, у них его много, непозволительно, несправедливо много того самого... Страстно желанного счастья, что только забирай. Цена их не прельщает. Значение – неважно. Забрать и уйти; а лучше сразу убежать. Чтобы никогда больше не видеть этих отвратительно искренних, которым нечего – и всегда будет нечего – бросить в лицо. И ненавидеть их ты не сможешь: а без ненависти – какая жизнь. Посредственная наколка на плече осуждённого за мелкую кражу. Наивный, они ведь не начали ещё говорить. Думаешь, дети могут лишь глупо смеяться? Положим, только ума им достанет на целый выводок взрослых. Искренности – на всех героинь достославного Достоевского, хоть напиши его через «тире». И когда они заговорят, ты точно сойдёшь с ума. Оставишь обрыдлый, опостылевший мир и в этом щебетании растворишься. В посредственности трижды проклятой действительности. Которую лишь только, казалось, научился всерьёз презирать. Здесь и сейчас. Уйдёшь и не вспомнишь – оттого, что нечего станет вспомнить. Одно разве только имя – Хоа.

Арик, до тех пор в меру осязаемый и функционально полезный, становился опасно зависимым. Фабула буксовала, но квартирка… оказалась очень даже ничего. Квартирку она решила оставить. Тем более, что вскоре ожидался столь не к месту упомянутый новый гость. А новизна, и при всей очевидной опасности, всё же лучше, чем заигранная пластинка. Коими в большинстве своём они становились в её проигрывателе не позднее, чем на третий раз. Странно предсказуемы сделались те, кто раньше называл себя мужчинами. Ни богатство, ни власть не помогали им выйти за пределы набившей оскомину обыденности. У всех какие-то перманентные обязательства и дела, точно они принадлежат телефону, а не наоборот. Спрашивается, для чего нужны деньги, если нет свободы, ни воображения их как следует тратить. Надежда не поможет, здесь больше не живёт ничего, кроме штампов. Даже извращения сделались одинаковыми – без тени авторства, навеянные примитивными видео в сети.
Притом ведь всё у них есть. Положение, уважение, вспоможение… Здоровье, молодость – или, как минимум, далеко не старость, неограниченные почти возможности. А в результате у половины осоловевшие от безделья сварливые жёны, у другой – такие же, но любовницы. Им и постель-то ни к чему: выпить, поговорить, да чтобы нервы не трепали. И, конечно, в глубине души все грезят о заоблачно светлом, непременно взаимном чувстве. Точно дети, всерьёз надеющиеся найти на дне песочницы клад. Какие-то им всё мерещатся далёкие глухие деревни, где не испорченные миром юные красавицы терпеливо ждут своего прекрасного состоятельного принца. Один, помнится, женился сдуру на воплощённой наивности: в два года молодой отец поседел, точно зэк в урановой шахте. Арик, хоть и оказался на поверку таким же неоперившимся юнцом – уж лучше бы оставался гнусным трусоватым подонком, в одном, без сомнения, прав: наш главный враг есть серость. Окутывающая всё и вся точно плотный непроглядный туман. В нём ведь всё и вся одинаково: дома и улицы, люди и лица – выплывает оттуда и скрывается там же. Казалось, прошёл человек, оставить бы ему след, но поглотила его густая влажная масса – пропал. Через минуту усомнишься: был ли вообще? Через пять скажешь уверенно: не был. Через десять забудешь и о том, что сказано.
«Ходим по жизни, точно призраки, – говорила она тетради. – И всё-то нам дело – как прожить сегодняшний день. Сделать так, чтобы он, наконец, закончился. Начался другой, третий. Кому – дожить до выходных, кому – до отпуска или дня рождения с новогодним застольем. Всякому во что-то хочется верить, каждый мечтает о чём-то великом грезить… Какие уж тут стихи, проза – не жизни даже, существования. Люди, вы счастливы? Потому что по вам этого совершенно незаметно. Претензия есть, но за ней ведь ничего. Пустота, надуманность, усердно скрываемая за вечной занятостью: то делами, то удовольствиями. И такое старание во всём, рвение прямо, что одного от другого скоро будет не отличить. Уже не отличить – и купленной женщиной теперь не пользуются, но, исправно потея, твердят, точно заученный урок, как хорошо. Наслаждение ведь тоже вменили в обязанность. Непременно требуется – разносторонне, эффектно и широко, иначе решат, что хуже других, то бишь – неудачник. А то и вовсе запишут в непозитивные – карма страшнее убийцы. К чему убеждать других, что молод и весел, если никогда не знал, каково это? Может, лучше хотя бы раз озадачиться самим собой, а не образом в чужих завистливых глазах?. Точно фотография с коктейлем на райском пляже, в которую не вошли две стройки поблизости, три дюжины пьяных туристов, береговая линия плотностью выше армейской казармы, хамство обслуги, паршивая еда, комары, ожог от медузы, потерянный багаж, диарея и температура под сорок. А в остальном – всё прекрасно».
Нет, однако, такого дождя, что не закончился бы. Тоска – изо дня в день: уже не глумливая радость, но и впрямь тоска. К счастью, внушительный арсенал средств всегда был в доступности. Их звали… да не всё ли равно, как звали, коли непременно и быстро являлись?.. Хорошие знакомые с хорошей физиологией – так называла их она, полагая буквально чем-то вроде гибрида вибратора и массажиста. Беспрекословно ненасытные, послушно яростные, непривередливые кони. Она их успешно презирала, пока они наслаждались мнимым превосходством. Над женщиной. Много она таких знала – удобные инструменты наслаждения в руках опытной дрессировщицы. Хотели детства – получите детство. Игрушки формата четыре плюс один. С ума сойти – не страшно; страшно не сойти.
По этой же причине девичьей лаской, несмотря ни на какую тавтологию, новый визитёр был обласкан изрядно. Женщины любят по-настоящему ленивых, поскольку те предсказуемо ленятся озадачиваться ответным чувством. Врождённая, а не благоприобретённая вследствие обстоятельств безделья лень куёт характер значительный. Не станет носитель священного знания вступать в ненужные дискуссии касаемо распределения обязанностей или величественного права инь на личное мнение – оно ему, хлопоты эти, совершенно без надобности. Тут сила, альтернативы которой нет, ведь тот же Виталик банально не мог иначе: всякое другое непременно предполагает разной степени действие. Что в его случае было не как-то там обтекаемо неприемлемо, а банально физически невозможно. И противопоставить данному обстоятельству непреодолимой силы оказывалось совершенно нечего.
Ему эта любовь была до лампочки – одиноко болтающейся на проводе технического помещения затерянного в глуши полустанка. Где и состав-то порядочный отродясь не останавливался года, эдак, с сорок второго. Там он её сложил в деревянный ящик из-под снарядов, залил сургучом, основательно запечатал, написал сверху «до невостребования» и отнёс в дальний угол склада. Затем вернулся, вынес во двор, облил бензином и поджёг. Сел рядом на кусок строительного хлама, приготовившись к торжественному прощанию, попытался выдавить слезу, зевнул, плюнул и забыл.
Чем он занимался целыми днями, неизбежно складывавшимися в годы, никто и никогда понять так и не смог. А сам, ясное дело, ленился забивать голову всякой ерундой. Есть у итальянцев определение сладостному безделью, и некоторые дамы, а позже заинтересованные коллеги и друзья, пытались втиснуть его в рамки сей посредственной картины – разве что помноженной на добрую половину жизни, не в силах осмыслить очевидное: ничегонеделание и лень различны по своей сути, как действие и мысль. Первое означает сознательный выбор, продиктованный возможностями, потребностями или просто данностью момента, в то время как последнее не означает ровным счётом ничего. Оно ему, как и всё остальное, без надобности. Освоить сей полезный навык невозможно в принципе, с ним надо родиться – спокойно, без лишней суеты покинув материнское чрево, и в том же всевластном умиротворении испустить дух.
Он бы и с постели-то вовсе не вставал, непременно отыскав способ обеспечить себе комфортное существование и там, но целый день валяться в кровати тоже было лень. Следовательно, найдена была сфера бурной деятельности, не предполагающая деятельности вовсе. Законодательные инициативы давно и окончательно обосновались на отрезке Моховой от Старой Площади до Новой, но, коли от первой когорты народных представителей ещё требовалось сублимировать овеянный тенью смысла процесс, то далее следовало лишь технически, в рамках негласного, но от того не менее действующего регламента, подписать. Да так эффективно выстроили здесь процесс, что и присутствие особенно не требовалось: подцифрованные сосредоточенные лица на кадрах заседаний при необходимости пускались в эфир с задержкой в несколько месяцев повторно. И не было тут никакого насилия над демократией: раз народ хочет сильного единовластного лидера, то им по должности положено соответствовать. За эту парадигму, впервые по истечении трёх лет беспорочной службы случайно прислушавшись к монологу на трибуне, Виталий Павлович и получил высокое назначение в инвестиционный департамент – как умеющий мыслить широко, прогрессивно и, что наиболее ценно, вовремя.
Тут и случилась главная незадача. На привлечение инвестиций ему было – как и на всё остальное. И уже тем паче – на разный климат, имидж и прочие слабо предсказуемые погодные явления. Но по должности требовалось встречаться с бесчисленными желающими что-нибудь построить, открыть или ещё как-то до неприличного не на бумаге нагородить. Поскольку, несмотря ни на какую заботу и прочее кураторство над местным предпринимательством, интуристу в нашпигованной патриотизмом стране жилось, как и положено ещё с советских времён, чрезвычайно вольготно. Ведь коли ты построил на родине с нуля цементный завод, то указанная мать, в лице своих уж сто лет как неизменных представителей, запросто присмотрит невзрачный холмик в лесу по соседству. В то время как имеющий паспорт и самой глухой европейской провинции благополучно состарится в новом отечестве на правах уважаемого иностранного бизнесмена, вкладывающего, несмотря и вопреки засилью разных там далёких обкомов. И коррупция для него – эффективнейший инструмент бизнеса, снижающий риски от травматизма до вредных выбросов на производстве. Не говоря уже про мелочи вроде сокращения персонала или взаимодействие с положенным по штату профсоюзом.
Тут же дешёвые энергоносители, куча незанятой земли в ближайшей доступности от центров логистики и потребления, абсолютная лояльность по-своему изголодавшейся местной власти, бравые репортажи с мест, низкооплачиваемая, готовая вкалывать до седьмого пота рабочая сила, приятно разнообразный недорогой досуг и утвердившееся за триста лет воодушевлённое почтение. И все эти жаждущие наживы курвы стали его донимать. А с иностранными инвестициями ведь как – это же деньги, свободно конвертируемая горячо желанная валюта, следовательно, данная исключительная сфера есть то единственное, на что государству действительно не наплевать. Чрезвычайно хлебная, но притом расстрельная ему досталась должность. И совершенно ничего не делать оказалось совершенно никакой возможности. Да к тому же ещё английский – вызвали по надзорной линии и до неприличного буквально попросили подтянуть. «Штаны можно трижды непечатно подтянуть, – вежливо матерился по возвращении расстроившийся Виталик. – А эту падлу учить придётся». Хотелось с горя напиться, но, в довершение всех невзгод, бедолага ещё и не пил.
Потому что алкоголь, равно и любой другой допинг, ему «не ложился» – как говаривали знатоки профильного ведомства, впрочем, чаще без отрицательной частицы. По причине очевидной нелюбви к действиям, он ожидаемо терпеть не мог никаких стимуляторов, заставляющих бросаться на подвиги или, в крайнем случае, на привлекательных секретарш; опиум был не в моде ещё со времён третьего собрания. Картина, таким образом, складывалась неприглядная. Сверхприбыль от должности ему была ни к чему: со времён расцвета гаремов девяносто процентов доходов – от личных до государственных – так или иначе расходуется на баб. Которые, не по годам молодому высокому блондину с голубыми глазами да без признаков досадных излишеств на лице, и так прохода не давали. Зато всё остальное – в чрезмерном прямо-таки избытке. То есть деньги, в качестве основополагающего мотиватора, отсутствовали: к чему они, буквально лишние – и потратить-то не на что. Зато обязанностей привалило. Тогда, как всякий грамотный руководитель, он решил подключить к решению проблемы Арика, в бесцельной болтовне с которым и родилась проклятая концепция ненужного успеха.
Что их объединяло, кроме совместной жажды убить время, – вопрос. Тот писал ему по заказу аналитические статьи для руководства, получая из щедрого бюджета вполне осязаемую часть. Более точек соприкосновения не имелось. Виталик голову не забивал, будучи куда выше рефлексии, метаний буйного ума, страстных рассуждений, одиноких размышлений и далее по списку фармакокинетики неудовлетворённых амбиций.
– Неужели тебе всё равно? – заботливо порхая вокруг щедрого заказчика, не уставал допытываться Арик. – Ведь у тебя же дети.
– Это уже их трудности, – лениво, сиречь разумно, парировал, придирчиво оглядывая содержимое подноса с закусками, желанный гость. Он любил иногда прогуляться – на машине, конечно, и сменить кабинетную обстановку. – Мне как-нибудь хватит всего. Да и чего я полезу: им жить, им и виднее.
– Ты ж родитель как-никак.
– Хорош, а. Нашёл тоже отца семейства. Или я должен был перед своими сперматозоидами верноподданническую клятву произнести, прежде чем их – в трубу, как её, маточную, что ли, отправить? От вам всё неймётся, хуже вас нет, в самом деле. И везде-то вы пролезете со своим плачем Ярославны – только о грядущем. Далось оно тебе. Сколько тысяч лет жили, и каждое нового поколение пророчило: всё, хана. После нас жди конца. То третья мировая им мерещилась, до тех пор второе пришествие, а ещё раньше – потоп. Вот тычешь мне своей этой историей, а она тебя в первую очередь не учит: всё перемелется. Мы с лишним полвека живём на планете, напичканной ядерным оружием в руках у параноиков да буйствующих импотентов. Случаются, ясное дело, – отчётливо корректно оговорился, – приличные люди, но и фундаменталистов же разных навалом. И сколько раз уж «в миге» от ядерной войны – только мы знаем, что несколько, а на самом деле… Ничего, живём. Лет двадцать назад уже шли по ящику передачи о глобальном потеплении, перенаселении, тающих ледниках, мусорных островах. Конец, чуть только не скандировал ведущий. Венецию обещали смыть в море давно, проблема две тысячи и тотальный сбой компьютеров, свиной грипп и генномодифицированные организмы. Ничего, размножаемся. И дети от гормонов роста только здоровее вымахивают. Или не так – ты же мне плёл про слонов: что-то там про… в природе чем особь и, значит, внутренние органы крупнее, тем дольше она живёт.
– Предположим, уважаемый руководитель, будто ты прав. Но ведь и живое да здоровое – всё одно же стадо получается. Что двадцать лет, что сорок, что шестьдесят. Одни и те же слова, предложения даже, радости и хвори.
– Тебе-то что? Никто же не заставляет диалог вести.
– Не заставляет. Но очень скоро они из меня колбасы наварят, только оттого, что другой. Социопатом объявят, затем психически нестабильным, а после уж и вовсе больным. Госпитализация и укольчики, привет. Тебе из кабинета не видно, а я по улицам хожу. Они же слюной брызжут от восторга, что живут в тюрьме. На все регламенты, запрещения. Мне тут один особо сознательный целую лекцию прочёл о том, что курить на этой вот конкретной лавке нельзя. Аж светился весь от счастья, ведь за ним – закон. Это очень, буквально притом, опасно – когда некоего отдельно взятого… – вспомнил Михайловну, но всё же подобрал иное слово, – гражданина. Гражданина, значит, никто лет двадцать уже не слушал, потому как он и на лестничной клетке спального района выше ничтожества не котируется. Но тут ему дали в руки оружие – правоту. И с каждым днём всё больше у него поводов говорить, а позже и действовать. И с каждым днём число таких вот «гражданинов» только растёт. И команда «фас» для него – любимая команда, а всякая претензия на индивидуальность – повод ненавидеть со всей страстью ничтожества. Вы, наивные, думаете, что он на мундир да удостоверение рта не раскроет, и ох как вы ошибаетесь. Вы сказали ему – ты ничто. Но зато и вокруг все должны быть теперь ничто. И дали ему власть за этим следить. Как ты думаешь, скоро такое эволюционирует в задавленном с детства, привыкшем вечно и перед всяким пресмыкаться, в нечто совсем даже неудобоваримое?
– И дальше что? – покровительственно улыбнулся Виталик. – Задавим.
– Стесняюсь спросить – как. Ведь работаете по подсознанию, синхронно полируя мировоззрение остальных. Уже сейчас ему никто за то в морду не даст. В крайнем случае, пошлёт куда следует – так он и пойдёт, напишет заявление и ещё патруль за собой притащит. Вы рабу – по призванию – дали право требовать рабства от всех вокруг. И включили механизм всесторонней поддержки. В него после такого хоть дулом автомата тычь: он не поверит, понимаешь ты, не поверит.
– Ровно до тех пор, пока... Ты же всё сам знаешь.
– А вот и не угадал. Этому уже на пользу не пойдёт: или в тюрьме, или холодный. Кто-то там вокруг ещё увидит, пообтешется. Но сюжет такой не пустишь по федеральному каналу, не донесёшь до всех. И придётся вам их бить и сажать. Дальше ему вдруг станет ясно, что рабы – не все. То есть он согласен бы на каждого, скажем, тысячного – деспотичного хозяина, а тут выйдет чуть не каждый десятый. Быть собственностью господина в автомобиле с охраной да мигалкой – почётно. Да какое там – приятно, чисто гордостью наполняет. Вот он выходит в окружении вооруженной челяди: холёный, матёрый, и каждый жест его исполнен собственного достоинства – нормальный, в общем, плантатор, чего перед таким спину-то не гнуть. А стать бесправной пешкой в руках всякого сержанта, пацана вчера ещё за школьной партой... Да после того, как, вроде, совсем недавно тот тебя слушал, действия в ответ на сигнал предпринимал.
– Допустим, но что мешает сержанту также следовать регламенту?
– Как что, ведь он же – начальник. Запрети ему заграницу, курить где ни попадя да пьянку по ночам – перемелется. Только вы же не останавливаетесь. Накручиваете этот тюремный маховик, создаёте прецеденты. Нынче народ жалобы участковому строчит, что в квартире снизу курят, и дым, следовательно, в малых дозах, но проникает-таки к ним. И в ответ на подобное заядлый курильщик, по сорок часов в неделю принимающей в окне заявления от льстивых просителей, ожидаемо пошлёт ситуацию, вместе с её законным представителем, далеко не по инстанции. Однако вряд ли тот, что наверху, на этом остановится. И зайти к нему да сунуть в наглую харю ксиву больше не получится, потому что вы сдали низовую бюрократию, связали ей руки всё теми же регламентами. Приравняли к тем, кого они – и только они в первую очередь – призваны пасти. Дисциплина в армии держится на генералах, но насаждается старшинами. Без них никакая вертикаль не сдюжит, тем паче, коли целенаправленно развращать низы выдуманной, бессмысленной, ничего за собой не имеющей – но всё-таки властью. Последний, низший слой, кто остался с ярмом на шее и в недолгий период свободы, наделили вы правом требовать от всех – быть как они. И отменить нарастающий кошмар вы не в силах, потому как это будет признанием неправоты. Причём абсолютной: сотни законодательных актов, огромный шаг назад, фатальный прецедент.
– Или перемелется низовое чиновничество.
– Хотелось бы, – вздохнул Арик. – Только нельзя заставить сержанта терпеть самодурство и офицера, и рядового.
– И каков вердикт? Я ведь не за тем пришёл, чтобы о судьбах страны тут рассуждать…
– Да какой уж там вердикт, – быстро перестроился в нём на нужный лад философ. – Один слабоумный ко мне привязался, вот и вся история. Она же теория. Чем обязан?
– Вот, – молча выложил на стол новую визитную карточку.
– Мои поздравления. От души. Ты же знаешь, никто столь искренне не радуется твоему успеху, как я – получающий от того дивиденды.
– Не с чем поздравлять. Мало того, что работать надо, так ещё и язык учить.
– Какой?
– Хинди, блин. Давай просыпайся, а то сделаю тебе будильник. Чёрт меня дёрнул ввернуть в заседание одну нашу с тобой болтовню. Карьеру, понимаешь, сделал. Мало того, что все от зависти позеленели и шлют теперь через дорогу кляузы, так ещё английский этот. Мне как по-твоему объяснить, что я его ни в зуб ногой: в анкете же сказано «разговорный». Кадровик полетит, да и я вместе с ним – не простят ребята со Старой, что опростоволосились. Ещё и статью, не дай бог, вменят. Что мне, садиться из-за тебя, трепач ты мой ненаглядный?
– Садиться, конечно, чересчур, – ему нужна была пауза, чтобы собраться с мыслями и быстро выдать ответ. Всякий руководитель, тем более при власти, падок на мгновенные решения. – Есть у меня хата, как бы выразиться, для приёмов. Полный вакуум, никаких утечек, и девушка способная присматривает. Встретиться, поговорить за чашкой чая или бокалом чего приличного, расслабиться с молодой, но опытной подругой, душ принять или в ванной поваляться. Два входа, один не с проезжей части – наружку так запросто не пристроишь. Да и всегда можно сказать, что к бабе по соседству заходил.
– И что мне там делать?
– Учить. По полтора часа два раза в неделю. С хорошим преподавателем – устрою – и большим домашним заданием. В один год, если не лениться, по меркам вашей конторы будет разговорный.
– Вот же обрадовал. А чего-нибудь современная наука не придумала на этот счёт? Дорогостоящего, но поэффективнее.
– Чтобы ничего не делать? – тут следовало на корню рубить подобную надежду. – Нет. И науки давно уже не осталось, сплошное описание процессов, те же, по сути, регламенты…
– Так, всё, завязывай. Иначе ляпну где, и ещё лобастых курировать поставят. Хватит с меня стремительных взлётов, падать после дорого и больно. За профессора отвечаешь головой, чтобы молчок.
– Есть, – попытался отшутиться Арик.
– Есть ты будешь баланду. Со мной на пару – если история вылезет. Что мне целый год делать-то…
– Переориентироваться на Азию. Не Китай – сойдёшь за узколобого. Вьетнам – им как раз все инвестиционные возможности поприжали. Эффективная экономика, сто двадцать миллионов законопослушного населения, нормально ассимилируются, учат язык.
– Не тараторь, – остановил, впрочем, уже благосклонно, «товарищ Палыч». – Оформи в виде концепции, при случае озвучу. Не умничай особо, пусть проще, но доходчивее. Английского они точно не знают?
– Разве что надписи с трофейной американской техники…
– Ладно, убедил. Такая каша заварилась на ровном месте, теперь бы расхлебать. Баба смотрящая тоже, понимаю, надёжная?
– Естественно.
– Что-нибудь интересное выделывает?
– В смысле, я не знаток. Не жаловался никто, смотря по пристрастиям, какой если экстремальный разве позыв…
– Извращенец ты тот ещё, похоже. Впрочем, кто бы сомневался. Массаж имею в виду, спина беспокоить стала.
– Не думаю.
– Раньше бы ты не думал, – грустно посмотрел на него Виталик. – Теперь уж придётся додумывать. Ладно, детали все как обычно. Пойду, не провожай.
«Здравствуй, бабушка, – послышалось из коридора. – Твой говорит, спалят тебя на костре скоро по новому регламенту. Может, дашь мне какую тараканью эссенцию – поясница замучила, а я, сколько смогу, оттяну сей наболевший законодательный акт». Арик знал, что «бабушка», пусть и ответив что-нибудь ехидное, отправится в закрома. Виталию Павловичу она симпатизировала. Ему все симпатизировали.
Знакомство решено было устроить лично, разве что преподавателя представить уже после в рабочем порядке. Опоздав минут на десять, как и положено руководителю на госслужбе, Виталик поздоровался с терпеливо ожидавшей его парочкой, уселся на предложенный стул и, пытаясь смутить, уставился на даму в надлежаще располагающем платье. Просидев так две минуты, с удовольствием констатировал отсутствие всякого эффекта, встал, протянул руку и вежливо поздоровался:
– Виталий. Для своих можно Палыч или Виталик.
– Так мы, значит, свои? – она решила сразу определить роль и полномочия, глядя прямо в глаза и несколько холодно на фоне глубокого выреза.
– Иначе никак, – поспешил согласиться новый знакомый. – Тут не до субординации. Рассказывал, в какую историю я из-за него вляпался?
– Ни единым словом не обмолвился. Он полагает нашего брата – сестру, то есть, – не дюжего ума для такого рода подробностей.
– Стыдно. Женщина, положим, есть круглая дура. И движет ею всякая ересь. Только, кабы не её дурость да вечное недовольство, быть бы до сих пор кому-то покорным бараном на полном пансионе в далёкой сказочной где?.. Правильно, дурке. Без даже отблеска мысли – о самой возможности мысли, – точно обожгло в последней фразе что-то знакомое. – Когда скажут – жрать, когда позволят – сношаться. Без боли и размышления.
– Сам себе противоречишь, – задетый, Арик охотно вступал в спор. – Ничего вокруг последнее не напоминает – чиновнику на полной ставке?
– Вот уж точно не ко мне, – отмахнулся Виталик. – Я только искал, где поменьше вкалывать. А на выше среднего жёрдочку занесли меня кто? Такие вот, как ты, любители поразмышлять. Из-за таких, как вы, а далеко не этих, что не думают, мы во главе. Потому, коли сами у власти, пенять не на кого, ненавидеть. Тоже и презирать, взирая с трусливым превосходством. Понасмехаться вдосталь – над собой, что ли? Не над заокеанскими же друзьями, в самом деле, при их-то морально-экономическом превосходстве.
– Позволю себе согласиться, – она охотно поддерживала милое аутодафе. – Вы вроде и хотите всего – но непременно сразу. И непременно за уже имеющиеся заслуги, хотя бы среди них, кроме аллергии от пыли на сотнях книг, ровным счётом ничего.
– И не предвидится, – добавил Виталик откуда-то засевшую в сознании универсально полезную фразу. – Чего тебе всё не нравится, понять не могу. Ты уясни простое арифметическое действие. Час вкусно поесть, столько же помиловаться с эдакой красоткой, восемь поспать. И всё. В лучшем, заметь, случае. Остальные четырнадцать по замыслу природы уйдут на поиск вышеуказанного, то есть на трезвую голову иных ежедневных удовольствий в наличии не имеется. Как-то следует мириться с этой данностью. Или – не мириться: следовательно, выпивать, принимать и так далее по списку до компьютерных игр и социальных сетей включительно. Но определиться нужно, поскольку революций или заселения новых планет на нашем с тобой веку не предвидится. Согласен, не лучшее для бесноватой натуры выпало время, так найди себе увлечение. В шахматы играй, в церковь ходи или на митинги. Приют создай для бездомных животных, ты же не бедный комиссионер, я знаю. Ладно, не надо приют, вон, кошаки у вас там живут в подвале. Сходи, купи им чего стоящего поесть, нарежь да принеси. Хоть один день у малышей не будет голодухи.
– Прости, у кого? – не выдержала Малая.
– Я тебе поухмыляюсь, враз приищу место, – и во взгляде доброго Палыча промелькнуло лет эдак шестнадцать строгача.
– Так я нисколько, честное слово, – и правда, честное. – Неожиданно только. Детям…
– Дети станут взрослыми. То есть, по нам с вами судя, изрядной сволочью. А малыши только вырастут. И будут себе дальше мяукать да лаять. Только где вам о них подумать. Две минуты и два рубля в день потратить. Вы же не люди – слова нет в языке, чтобы определение подобающее дать. Вас бы убивать, вот только дать прожить убогую жизнь вашу – значит суровее наказать. Впрочем, я отвлёкся, – и он окинул слегка ошалевших присутствующих вновь приветливым взглядом, а заодно уж одарил каждого и улыбкой. Да столь естественной, что сомнение брало – а не послышалось ли.
– Надо запомнить, – первый нарушил тишину Арик. – Всякая попытка помощи ближнему – человеку – уже тщеславие.
– И всё-то ты на свой манер.
– На свой, спорить не стану. Вы мило рассуждаете о том, как всё неплохо. И доводы ваши вполне ничего. Только здесь последняя страна, где пока ещё не отвратительно пресно жить. Сохранить бы её, попытаться хотя бы.
– Давай, чего проще. Зарегистрируй общественное движение – за интеллектуальное просвещение масс. И строчи себе петиции. Никто мешать не станет, поверь: хоть что-то новое, все только рады будут.
– Что ж, – покорно будто согласился назначенный в политики. – Познакомил вас, пора вовремя ретироваться. Поразмыслить над тезисами.
– Только не апрельскими, – предостерёг Виталик. – За такое по нынешним временам сидеть до конца жизни.
– А вы всерьёз рассчитываете этим кого-то испугать? Русский – он ведь самый отчаянный человек на всём свете, а вы две трети населения загоняете в ситуацию, когда их детям скоро нечего будет есть. Чем тогда собираетесь пугать-то? Папашу, которому терять нечего. Отсидкой? Да хоть пулемётами: ему погибнуть и то легче, чем видеть, как дети голодают. Или умирают без лекарств – среди плодящихся под эгидой фармакологии вирусов. Все страсти, что вы обещаете дальше, чем на пять лет, – пустой звук. Тюрьма... Тюрьма скоро станет одним из самых безопасных мест здесь. Где можно будет переждать. Стадо можно и нужно пасти – но лишь до тех пор, пока оно сытое.
– Знаешь, друг мой, когда всё вокруг предельно ясно, предельно ясно лишь одно – сам дурак.
И он оставил их вдвоём. Будто в насмешку над чрезмерным – то ли самомнением, то ли ещё каким неподходящим грехом, едва лишь обретённый смысл, похоже, терялся среди им же созданных обстоятельств. Переиграть, конечно, можно было, но это значило признать слабость или того хуже – зависимость. От взбалмошной циничной жрицы культа имени самой себя.
– Ты уж не злись на него, – добавил Виталик, когда закрылась дверь. – Для человека и катарсис – в непременном действии. От стакана чая или сигареты до мировой революции – и есть то самое треклятое рабство, на которое он пеняет. Тяжелее всего, ничего не делая, созерцать. Не заливая бездействие водкой или занюхивая какой-нибудь дрянью. И не просиживая сутки напролёт перед монитором или телевизором.
– Может, обучишь тогда полезному навыку?
– Не выйдет. Поздно. Год начался с Сэлинджера и полной луны. Это как если бы конференция по экологическим проблемам Закавказья началась с Третьей мировой.
– К чему тогда учить язык? – задала она очевидный вопрос.
– Нельзя же всерьёз готовиться к смерти. Несколько… самонадеянно – её принимать. А на нашего не обижайся. У него, как сам говорит, есть обоснованное подозрение, что утонул – года четыре назад. Потому всё, что он может, это... Всё, что я могу, это ничего. Оттого и сильнее. Его, по-хорошему, без налёта превосходства, жаль. Много говорит, но собственного не видит в упор. Галлюцинация, которую не осознаёшь, – уже не полезная иллюзия, но реальность.
– Значит, конец?
– С чего вдруг? – он даже засмеялся от неожиданности. – Дело субъективное и добровольное. В любом случае, куда ведь сочнее жить, если конец близок. Приговорённый больной несколько последних месяцев прочувствует больше и лучше, чем здоровый полтора десятка лет. А вылечи его, дурака, и снова время сделается дешевле кружки пива. Любой период более года, в силу нашей зависимости от физических процессов, воспринимается как далёкое будущее. Пока Земля делает круг – всякий день, как бриллиант, но лишь только окружность замкнулась, и вступает в права бесконечность. Пусть лишь математическая, но ведь математика – основа нашего мироздания. Не шагами же, в самом деле, мерить эти немыслимые расстояния, мгновения или массы. Космос – жуткая вещь, его материальная данность позволяет любому из миллиардов мыслить поистине неохватно. Чёртово это знание даёт способность – пусть только теоретическую, всерьёз осознать значение бесчисленного множества: километров, килограммов и лет. Равно как и возможность существования такой же бесконечности иных мер измерения. Естественно, человеку страшно. Естественно, он судорожно цепляется за инстинкты, предпочитая быть понятным себе животным, нежели покушаться на эдакую мощь. Пусть не дотянуться, но осмыслить-то можешь. Кто? Семьдесят пять килограммов белковой массы, не червяк даже и не молекула в этих масштабах, ничто. А можешь. Значит, нет бога. И не будет его никогда. Всё только в твоих, и ничьих больше руках. В твоей воле и власти. И ответственность только твоя, самому себе ведь не прощают.
– И надеяться, значит, на самого только себя…
– Именно. Быстро схватываешь. Да после такого, будь ты хоть всемогущ, поджилки затрясутся. Потому спокойнее не думать, а как того достичь…
– Действовать, – впрочем, уже только повторяла она.
– Именно. И нет лучшего действия, чем ненависть – в силу одной уже её неисчерпаемости. Любовь имеет границы – в лучшем случае длиною в жизнь, религия может зачахнуть; только ненависти всё нипочём. Передаётся из поколения в поколение – евреев, вон, терпеть не могут уже тысячи лет, и задолго до Христа началось. Никакой технический прогресс её под сомнение не поставит, потому как не знает впитанное с первыми, осознанными ещё в детстве минутами сомнений. Ты и помнить не будешь, а где-то на подкорке мозга останется слышанное в колыбели. Полторы сотни лет прошло, а каждый белый в Штатах до сих пор – искренне, перед самим собой – признать не может, что вчерашние рабы ему ровня. И сколько ни пресмыкайся, не вытравишь такое никогда. И, главное, не виноват никто – просто случилось: как хочешь, так и живи. Каждая нация презирает другую – за что, за какие такие грехи, в каком таком прошлом? Кто бы знал. Для того и говорят все на разных языках, да забыть боятся. Иначе как тут поймёшь, кто чужой, – административные границы давно условность. А внутри языковой группы – горожане лучше сельских и наоборот, мотоциклисты и остальные водители. Земляк – на чужбине, тут уже никто: земляк ведь из родного города, а лучше квартала, села или вовсе хутора. Идём дальше: все, кто не семья, внимания и жалости не заслуживают. Да и внутри семьи есть собственные дети да родители, братья-сёстры и, тем паче, разные там племянники не в счёт. Все, почитай, чужие. Веры нет никому. Весь мир – один большой враг. И думать не нужно. Да и женщина, – помолчав, он будто решил сменить тему разговора, – в этих условиях куда сподручнее. Единственный способ взаимоотношения полов – абсолютная, беспрекословная власть. Одного или другой, но для мужчины нет страшнее кары, чем «прикипеть» к возлюбленной. Спасовать. А любая борьба его от этого гарантирует.
– Как ты сказал? – странно, но из всего услышанного ей более всего запомнилась именно последняя стилистическая оплошность.
– Этнический поляк, отправленный в лице прадеда поднимать целину за полярным кругом, может себе позволить роскошь лёгкого надругательства над языком оккупанта. Впрочем, наша маленькая с тобой тайна.
– Иначе карьере конец?
– Иначе конец всему. Истерия нарастает понемногу. Она ведёт к частой смене руководства всех уровней. Которые, в свою очередь, тянут целый штат своих. Фактически, даже в вопросе инвестиций – святая святых госкапитализма, никакого порядка. И захочешь, ничего не построишь: сегодня договариваешься с одним, через полгода-год – или здесь другое лицо, или местная власть поменялась. Единственное преимущество централизованной несменяемой власти – стабильность, мы и то куда-то деть умудрились. Эти процессы чуть не повсюду, в каждом ведомстве. В результате тот, кто раньше думал на несколько лет вперёд и соответственно выстраивал политику – в том числе личного обогащения, теперь гребёт, не думая, отчётливо понимая, что времени отпущено, быть может, считанные месяцы. В числе прочего это удешевляет соответствующие услуги. В краткосрочной неясной перспективе легче демпинговать: особенно в условиях конкуренции других субъектов, в нашем случае – федерации. С экономикой спорить трудно. Мы, например, сейчас государство с самыми дешёвыми расценками на собственное гражданство. В самом повседневном Занзибаре не купишь его за эдакие копейки. А сообразно выгоде бенефициара, вчерашнего подданного какого-нибудь Туркменбаши, – куча безвизовых режимов, социалка, бесплатная медицина, религиозная и политическая терпимость, инвестиция и вовсе бесценная. Бесплатная, если проводить метафизические параллели.
– Не слишком ли мудрёно для госслужащего? – общение их стало напоминать интервью. Впрочем, разве не затем появлялись они – один за другим, или все разом, чтобы рассказать о себе. Чем ещё может быть обусловлена потребность говорить, если не этим? Разве каждое произнесённое слово не служит той подспудно единственной цели? Поведать миру. Оставить память. Как можно более вечную.
– Не мудрёнее, чем всякий круг замыкать вечностью, – она уже не вздрагивала привычно, она их и такими уже принимала. Одиночество отчего-то стало вдруг не в радость. Физиологическая потребность любить не ограничивалась теперь ничем. Оказалось, грустно невозможно оставаться ян в постели, не распространяя настойчивый ген в смежные области. А с постелью, как известно, в той или иной степени смежно всё.
– Абсолютно, – охотно соглашался собеседник. – Абсолютно ничего, впрочем, тут не поделать, – всё же аккуратными линиями очерчивая степень проникновения в корень их щепетильного до мелочей диалога. Он, впрочем, тоже о чём-то думал. Размышлял, упорствовал – и снова думал. Взгляд точно смеялся, но так смеются дети в тёплый солнечный полдень, а никак не прогнившие властью.
– И определения не нужно.
– Точно.
Отсутствие памяти даёт настоящее. А настоящее без прошлого есть сменяющийся бесконечно момент рождения, нового взгляда и первого вздоха. В этом и состояло её главное перед ними преимущество – беспринципная первичность. Для каждого она была новой – главой, историей или только фрагментом. Всякий раз, начиная с легко доступной чистоты. Первого листа – куда полезнее иной оголтелой невинности.
– Так бывает. Галлюцинация, которую не осознаёшь, совсем другая, – былинный привет автору. – Ты погружаешься в неё, лопочешь что-то бессвязно, но всё равно погружаешься. Очень скоро этот мир становится для тебя единственной и «повторимой». Он теперь будет здесь всегда. Театр, и с каждым разом всё более посредственная игра. Истина в зародыше, ноль. До неизбежности математический.
– Мрачная история, – впрочем, чего ждать от человека, завидующего…
– Пенсне? Странное созвучие букв, не правда ли. Отдаёт пенсией и хлевом. Впрочем, если вещи повезёт стать дорогой, будет передаваться по наследству. Подстраивая диоптрии молодых под привычки старых. Осуществляя тем самым заветный умысел знания. Или кто-то сказал, что содержимое векового «прибора» исчезнет, растворится в полированном стекле… Так это он подумал: все беды теперь от таких.
– И море, шелестя Сиамом…
– Раскрылось с пользой и до дна, – всё же не стоило недооценивать его практичности. Совершилось.
– Странное ощущение оставляет человек в постели. Какое-то время он здесь жил, радовался и, как минимум, ценил. Такое не вытравишь стиркой.
– Выходит, я временно зарегистрирован кандидатом, – в меру невинно и порядочно зло. Он поставил одну, точно переднюю, ногу на перила дивана подобно неуклюжему орангутангу, с надеждой всматривающемуся в полчища вшей. Во рту стало сухо, как в натопленном гараже. Виталик Павлович, впрочем, спешил протянуть ей скорее чай. Фигуры их тут же обмельчали: что казалось вчера ещё рутиной, сделалось давно недоступным геройством. Осталась челюсть прокуренных зубов и нетленная память. Задел немалый…
– И погода подчиняется? – спросила в припадке подлой поганой… посредственной…
– Прямой… Не противоречит, – с тем и вышел.

Сочетание красивого места и устойчивого интернета творит с людьми чудеса. Они живут в тихом уголке «всем миром», с радостным воодушевлением превращая плацдарм одиночества и покоя в знакомую привычную коммуналку. Отдышавшись, чиновник перечитал оставленную на столе ёмкую «памятку по обращению с обезьянами». В авторстве сомневаться не приходилось.
– Обезьяна никогда не нападёт, если не чувствует страх;
– Раз проявленная слабость вполне диалектически компенсируется лишь ответной агрессией;
– Не забирай всё. Дай им тоже немного пространства для жизни;
– Не сострадай: на том конце – стая.
То был второй его багаж практического синтоизма. Первым стала двуязычная памятка на помойном ведре.
«Please not only close the can, but also fix it with this primitive, i.e. effective mechanism. Otherwise monkeys will surely take out the rubbish. By the way do not feed them». Русский вариант воззвания звучал не менее претенциозно. «Пожалуйста, фиксируйте крышку мусорного бака, наматывая проволоку на шуруп. Иначе обезьяны пластиковую конструкцию легко откроют, растащат мусор, настанет грязь и общая антисанитария. В последнем случае не исключён золотой стафилококк. Также, по возможности, воздержитесь от его кормления, равно как и обезьян. Здесь их земля, и они испытывают закономерное желание оставаться дикими».
Сей ярко расистский опус он вложил в неразлагающийся пластиковый файл, намертво приклеив по экземпляру с каждой стороны крышки – для рассеянных или преступно невнимательных. В данный момент он активно боролся именно с обезьянами: коренные жители тропического Замоскворечья не давали ему покоя. Арик судорожно раздавал им то ли приказы, то ли советы… «Да не отбирай сразу. Подойди, улыбнись, и отдадут так. И за благородного сойдёшь, и жратва никуда не денется. Диалектика, и нечего зубы скалить: репутация нынче всё». Ему не давало покоя их мироустройство, простота и очевидность жизни. При том, что с диалектикой там как раз всё было в порядке – на любой вкус. К тому же они не смотрят на закат столь фальшиво.
Дабы почтить упорствующего, назначена была «встреча выпускников». Иначе – тех, кто был с ней среди первых: определял, лелеял и посильно взрослел. Сообща приобщал без стеснения и редких экзаменов болью. Её не было. Остался только неисповедимый процесс.
Там и случился его последний бой с обезьянами. Вожак вёл медленно, прямо-таки вызывающе не спеша. Хорошо усвоив ненависть к судорожным порывам – ленивой азиатской почве без возражений сдаются и не такие перлы. Закручивая охватную кривую, подошёл. Бросился. Лишь только стал одолевать, разом подключились остальные – стая. Послушный инструмент ретивого хозяина, усвоенной иерархией генов близкий всякой короне. Хотя говорил тот с ними один. «Правильное решение, направленное на поддержание здоровой атмосферы внутри вверенного заботам коллектива», – отчеканил казённую фразу и успокоился. Пора было возвращаться.
Никто не знает, где и как спят обезьяны, а официальные исследования и доказательства на эту тему – мусор. Так говорят… А раз говорят, значит, можно уже и не думать – привет гипофизу. Так работает модель совершенного мышления человека информационной эры. И его.
С упорством, перераставшим в уверенность, Арик видел в нём Фёдора Михайловича. Того самого. Что вполне укладывалось во многие догмы, не исключая реинкарнации: куда, как не на предыдущую перед человеком ступень, его за все грехи назначить. Арик судорожно штудировал статьи и рефераты, зубрил определения нужных слов: апперкот, апперцепция… Диалоги становились от того всё более запутанными. В них слышалась претензия, но недоставало сути. Её, впрочем, всегда недостаёт. Вспоминая, как принято, всё лучшее, охотно забыл о ненужном. С ней можно было всё – это ли одно не причина? Пусть в роли базарной девки – его женщина. Как всегда, убивает первым делом манящую двусмысленность, решительно перетягивая одеяло на себя. Стоило вернуться.
Разговоры ему не мешали. Отчего не выслушать чужую точку зрения. Очередную точку в сплошном безбрежном пространстве, сурово претендующую на центр. Кусок пенопласта, болтающийся на поверхности моря, столь же справедливо вопрошает, отчего не Вселенная вращается сейчас вокруг него. Докажите ему обратное или признайте в нём первоисточник. Он шагнул дальше. Пружиня, удостоверился, что ветка надёжна, потянулся, сорвался…
Обезьяны никогда не падают. За такое здесь убивают – со спокойной деловитостью законов природы. Красота не умрёт даже в этом поганом мире. Она затаится. Вопрос, надолго ли: в субстанции, где властвуют бесконечные нули степени расстояний и лет. Приматы, их простая чувственность до сих пор побеждали. Но даже ему становилось понятно, что пора уходить: хоть под воду, но отсюда.
Обследовав территорию, деловито заглянул в мусорный бак и, довольный увиденным, пошёл дальше. Странно было наблюдать порой за людьми. Попытки и привычки – последнее, к сожалению, с целью насадить повсюду знакомый быт, превращало их в законченных тугодумов. Какая самка захочет донельзя чистоплотного мужа, отправляющегося по семь раз на дню полировать щёткой зубы. Под мерзкой маской заботы о её чутком восприятии вкуса – всякой дряни из его отбеленного рта. Сказал бы уж правду. Хотя такая правда... пуще неволи. В голову лезли неподходящие мысли о простоте и крепости крестьянского быта, его каких-то мифических несокрушимых корнях. На слове «корни» всё и заканчивалось. У них не было корней, зато имелось кое-что существеннее – спокойная энергия момента. Вакуум прошлого и будущего, ни единой мысли о времени – бессмертие. Когда те уйдут, это станет ярким освобождением. Любая форма жизни неразрывно связана с миром, ни один атом её не боится, не осознаёт себя отдельным от естества. Человек осознал. Дальше – сам. Нагромождения богов оправданны и понятны.
У обезьяны куда более сложные эмоции, чем может показаться. Возвращённый трофей, до тех пор валявшийся бесхозным, станет объектом безвозвратной утраты. К нему тут же возродится с новой силой по сути и не ведавший его интерес. Взамен того особь на камне или ест, или внимает. Закату, следовательно. Отчего же такой грустью веет от самой даже позы, будто и впрямь обречённо смотрит она на волны? И надо бы радоваться, да не выходит. Обречённые… Они все где-то внутри это знают. Понимают и до крайней точки осознают. Мечутся, забываясь в делах и экране. И всё равно знают.
Увидев открытую дверь, не обязательно сразу в неё ломиться. Можно сесть рядом и дождаться, кто или что из неё выйдет. Двуногому чуждо ожидание. Для каких-то очевидных, едва ли понятных ему самому целей. Им, бедолагам, уже и солнечный луч кажется светом фонаря: занятная самонадеянность. Извечный труд – не путать со здоровым бессознательным поиском пищи, там теперь во всём. Их дети беспомощны, а взрослые слабы. Они жалки. В своей претензии покорить скромный обломок космической породы, наделённый случайностью и атмосферой. Как можно всерьёз думать, что владеешь одной десятичной дробью площади несуществующей планеты? Раз фактические размеры любого предмета в бесконечности ожидаемо стремятся к нулю. И вопрос ещё – достигают ли. Со временем, которого здесь тоже ни для кого нет – от первого кванта до его сородичей. Его нигде нет. Одному двуногому не повезло. Тоже, впрочем, своего рода исключительность, но эксплуатируется бездарно. Ад есть миллионы лет бессонницы. Он, наконец, уснул.
Хотелось есть. Основной ресурс – не топливо, а еда. Они поймут это слишком поздно. Как и возможности языка, единственной надежды, данной им в обладание. Настало утро, и появилась еда. Стая. «Стая», – повторил он, забавляясь корявой фонетикой. Бессознательная мудрость её иерархии поражала. Ни одной ошибки, и притом ни одного лишнего движения. Он чувствовал себя чужеродным – уже оттого, что чувствовал. Слышал их речь: не понимал, но слушал. Ухо обезьяны различает крик опасности любого щегла, вот где равенство языков и общность принципов. Все, кроме них, говорят друг с другом: надо было приложить немало последовательной глупости, чтобы такого лишиться. «Странно смотрят, экранно», – обилие резких звуков – отрада любого примата независимо от сути сказанного.
Что-то произошло. Его не отягощала память, всё нужное проникало само, без посредства очагов восприятия, остававшихся свободными для чего угодно ещё. Что-то случилось: смотрели иначе. Он положился на инстинкты и забыл. Окрик, отход – шли уже по чужой территории, стоило быть внимательнее. Тропа тут же обрела очертания, заняли главенствующие высоты. Двинулись. Любой такой переход – мерило очевидности вождя. Степенью спокойной отрешённости того, кто в себя благосклонно верит. Навязчивая искренность стаи так предполагает. Каков смысл их прогресса, если в итоге он улучшает положение всего одной-единственной особи – себя самого? Ценой облегчения бремени каждого – забываем про всех. Темнота осязаемо подступала. Что-то в ответ снова произошло. Обезьяны не знают, что когда-то придёт ночь. Мрак опускается, и включаются инстинкты.
Во сне ему кем только не приходилось быть. Единство сущности рождало связи. Впрочем, восприятие чего бы то ни было – восприятие ошибочное. Тем более, что трудно спорить с фантазией спящей обезьяны. Утро подступало спокойное и властное, как всегда. Неизменность без памяти – бесконечность. Новый день спешил делиться запахами. События ушедшей ночи явственно доносились из них. Особенно кричала брошенная купюра чаевых – верх презрения азиатской самки. «One amount of dollars». Стилистическая погрешность с перспективой бесконечного обогащения путём деления – на бесконечные же доли. Был бы только хороший залог… Полученный консолидированный ресурс направить на изучение – для начала пространства. В котором следует передвигаться на заданные расстояния, а не раком ползать, обхватив ведро керосина. Жизнь их стала бы куда интересней... Странные мысли… но кто знает, о чём думает обезьяна. И всё-то у него цеплялось за эту проклятую «бес..». Снова Она… Отношения внутри стаи – естественны. Остальному не придают значения. Такой была и Она. За такое везде любят. Той же ночью при свете луны деревья казались лишь второсортной декорацией. Жидкий блеск точно подчёркивал их нелепую претензию казаться. Затем пришёл рассвет – и новая жизнь.
Вызывающе добродушно умилившись, он прошёл мимо ребёнка, затем с плохо скрываемой неохотой взял палку с целью решительной демонстрации… решимости. Трудно поверить, что со столь вялого порыва могла начаться их хвалёная эволюция. Всё случилось куда раньше, скрывалось за вечным страхом, который в худших возобладал настолько, что заставил взять в руки примитивное, но оружие. Так естество избавляется от поражённого, в понятном желании сохранить суть, разрывая все связи. Точно отпуская от себя пятно из грязи и пены на поверхности волн, чьё положение и химический состав через мельчайшее из мгновений не сможет рассчитать и крупнейший их ум, вооружившись всеми достижениями столь же хвалёной эволюции: числа отвергают восприятие. Останавливать пресловутое мгновение тоже не нужно. Единственный момент не осознания времени – уже вечность. Из таких моментов в порядочных местах складывается жизнь. В спутанности линий – яркость красок, суть картины. Не надо пытаться всё распрямить и осмыслить, получится ковёр, да и только.
Всякий раз Она заставляла его двигаться дальше: сидящий на месте кому интересен? Нет таких, и даже сам не позарился. В их мире всякий раз есть миллион новостей. Одного этого ли не достаточно, чтобы усомниться в очевидности. На отражение заменили воображение: другую единственную надежду. Их фантазии и стремления отныне были там. Глупо, но кто может знать, как думает обезьяна… Все стали какие-то потерянные, делали последние попытки, но не могли. Они уже не общались вне своих углов; всё случилось за едва ли одно поколение.
Мир терпеливой бумаги откроет им желанную возможность поквитаться, одной лишь двусмысленностью возбуждая реки крови. С кем и за что – не важно, но существенно. Представлять, будто знаешь, что творится в их голове, не станешь. Обезьяний ход конём. Всё полетит к их далёкой матери куда быстрее, чем хотелось бы. Уже летит. Как мало им раньше было нужно. Теперь мало уже не хватало, но не осталось и его. Здесь же не было границы между реальностью и восприятием, они оставались едины и притом бесконечно многогранны. Опять Она… Он пытался сосредоточиться на сути. Тело точно не твоё, настолько в нём всё.. не поддаётся даже, отзывается на неосознанные импульсы. Позвоночника нет, есть идеально гибкий каркас вечного организма. Череп возвышается, точно намертво привязанный – податливым на всякий запрос воздухом. Шея, мышцы – всё пропадёт, остаётся лишь облачённое в порыв сознание – и бесчисленный мир вариантов. Проталкивая лингамом неиссякаемое тепло наверх по позвоночнику. Он и впрямь был обезьяной, действовал порывами, не думая, не помня. Сущность возобладала… Обладала... Снова Она.

Всякий дождь когда-нибудь закончится. А что если предположить моросящее небо без конца. И закономерный вопрос: стоит ли жить, если солнца уже не будет? Если на бесконечные годы вперёд – одна лишь только серость, щедро подкрашенная рукотворной претензией на свет. Разве стоит жить – несмотря ни на что? Только ради того, чтобы не останавливалось биение сердца?.. Или, может, ради смазанных ночных приключений во сне; впрочем, слишком уж редких при отсутствии дневных раздражителей. Где найти себя тому, кто уже искал везде. В жадном поиске растратив тысячелетний запас впечатлений.
«Прилипчивый образ разочарованного человека, – грустно размышлял Арик. – Щедро одаренного судьбой, и столь же непременно из-под пера далеко не избалованного ею автора».
У него лично в потаённом кармане остался только серфинг: вряд ли достойная затея, сохранённая в подсознании лишь в качестве успокоительного от мыслей о грядущей старости. Безусловно, всегда можно закрыться дымовой завесой длиной в остаток дней… Или уже – нужно?
Под завязку, под самое горло, до хрипоты накопилось всего и вся. Он и полюбить-то без надрыва уже не мог, размазывая трагедию по любой, самой что ни на есть эпизодической картине. Его – к слову, его ли – точно выдуманный образ, испарившийся в тот же миг, как захотел взять её за руку. И ведь как сильно хотел. Каждая клетка отзывалась на это движение, но вышло – точно стадо свиней, визжа и карабкаясь друг по другу, бестолково рвутся к доверху наполненному корыту со жратвой. Которой очевидно хватит на всех, но остервенелая жадность, отчаянное желание не упустить – ни секунды, ни мгновения, ни вздоха – превратила страсть в жестокий… не фарс даже, а фарш. Дешёвый комбикорм из остатков чего-то; когда-то давно и весьма сомнительно стоящего. Тогда, наконец, понял: хоть тридцать раз в стаде, по приказу и на развес, кого ни попадя и как положено – но любить. И пусть издевается, пусть топчет, оскорбляет невежеством и обжигает неверностью. Потому что для человека слабого нет ничего страшнее пустоты. Гармония созерцания, размышления, поиска – лично для него оказалась приговором. Зато как приятно было навсегда забыться и уйти, оставив натренированный до степени моторики незначительный кусок сознания, трудясь, поддерживать известный уровень блага. Стоило перестать дёргаться и наконец-то признать его синонимом благосостояния. Женщина – единственная за много лет – открыла ему глаза. Он больше не хотел думать, размышлять и метаться – хотя всё ещё мог. И соразмерную плату – в виде добровольной покорности раба – с положенной по регламенту благодарностью принимал.

Между происходящими затесался ещё и третий. Неудавшийся революционер прошлого, слишком скоро обещавшего быть успешным в настоящем. Идея, странно не найденная в первой попытке, теперь осуществилась. Как и всякое порядочное крушение, спровоцировано было основательно, надолго и на деньги…
– Текущих законодателей мод, естественно, – продолжал, вальяжно развалившись в не по карману дорогом кресле, хвастливо носивший то самое русское имя. Циничная мразь наткнулась на красоту стоящего. Настоящего. Каким невероятным унынием от него веяло: в порыве истовой страсти он звал её Юлькой – так кличут горничных и шлюх.
– Ты, видимо, с удовольствием расскажешь о себе, – сомневаться не приходилось.
– Охотно, – кивал для убедительности назначенный в собеседники. Редкое удовольствие – стать интересным. Впрочем, он был неопытен и оттого сказал это вслух. – Я как животное, накапливаю инстинктами информацию. И всякий раз воспринимаю мир без прошлого, с данностью и только, – пожалуй, слишком напоминал предыдущего.
– Но на то и жизнь, чтобы не забивать себе этим голову, – и, разоблачённый, он отказался бы такое признать. – И никакой эргономичности, даже в подарок, – выходило, что её тут знали не хуже. Пожалуй, они говорили уже давно. Жизнь стала так себе: рискнуть не жалко. А тут мы. Славянское шестибожие… Или сколько их там…
– Who cares.
– Именно. Эта страна не любит двусмысленности. Она вообще против всяких толкований: всё должно быть ясно и чётко. Видно и слышно. А они роют себе яму сами: в какой-то момент договориться с известным отелем станет сложнее, чем поставить флаг через реку. Обидно, что именно сейчас, похоже, всё налаживается – особенно сравнительно с бардаком через границу на западе.
– Soon they will kindly invite your hotel muslims to Europe. Being taken serious – and also being coreligionists, they will surely succeed.
– Bloodless, – третий снова был с ними.
– Being paid as much as requested, – приходилось ему отвечать.
– Вы о криптовалюте? – чиновник редко всерьёз следит за повествованием. – Выкачают из Азии все долговые обязательства и свернут это дело через банальный технологический сбой.
– Именно: есть очевидная геополитическая задача достойного уровня, а они всё крышуют диаспоры. Впервые, быть может, раз за сотни лет у нас здесь становится хорошо, если не сказать – лучше. И притом, что любое, абсолютно любое расшатывание обязательно сейчас найдёт и получит неограниченный поток ликвидности, оружия и чего угодно прочего. Китай ли, саудиты, или ещё кто непременно окажутся заинтересованными. Качает со всех сторон. С войны приходят молодые, почувствовавшие власть автомата, а им предлагают лишь роль крепостных: то, что должно было по задумке пожирать излишки пассионарности, в результате плодит очередную пятую колонну. Кто захочет вкалывать фактически за еду, когда понял уже, что можно просто брать?.
– Не слишком ли ты разошёлся? – у него были прямые жидкие волосы, острый нос и горящие глаза влюблённого подростка. Мечта юной, загодя истаскавшейся москвички, уставшей от положительно надёжного папы. Таких не любят, но прививают как вирус: спасаясь от скуки или наркотической зависимости.
– Захотелось вдруг жить в тюрьме. Но не воздвигнутой кем-то, а исключительно из совести. Мало что найдётся приятнее запретов, деспотичный автор которых ты сам. Особенно хорошо понимаешь такое, когда долго жил не оглядываясь.
– И как?
– Вполне сносно, но одному скучно: сокамерники куда нужнее самых близких друзей, – откопал сей перл, конечно, Виталий Павлович: то была его личная месть тем, кто заставил бедолагу работать. По силе и целеустремлённости порыв сей превосходил любые революционные поползновения, ведь случился конфликт не с действительностью, которую можно надеяться изменить, а принципиально иного свойства: данность пошла вразрез с мировоззрением. В английском языке, на который тот налегал, есть на то куда более недвусмысленные определения.
– Прадед был начальником уровня посильнее моего, – подчинённый чиновника редко всерьёз следит за повествованием. – Таким гаремом обзавёлся в своём Туруханском крае, слухи до Москвы доходили. Верный ленинец с разумной слабиной на это дело. Умер в своей постели.
– От подагры, обласканный любящей молодой женой? – ей приходилось уже быть откровенной.
– Отчего бы и нет, – соглашался охотно Иван. – Представьте себе тогдашнюю жизнь и сцену расставания секретаря обкома с юной привлекательной супругой или менее официальной дамой. Какие страсти: эта рыдает навзрыд, оценив вдруг всё то, что считала недостаточной платой за чуть не буквальное унижение. Другая судорожно просчитывает варианты. Третья умнее всех, а потому уже застолбила себе неплохой, перспективный даже, путь отхода, – у него имелось слишком очевидное преимущество: желание говорить о чём угодно и спорить на любую тему.
– С чего ты так веришь в успех?
– У всякого общества есть своя лакмусовая бумажка, своя точка невозврата, после которой только...
– Невозврат? – помогала ему заполнять нелепостью паузы.
– Именно. По заданию любезно присутствующего здесь ВэПэ искал точки опоры для модели бизнеса по братской помощи европейским и прочим имущим детям, страдающим от патологий органов. Через посредство переезда некоторых особо захудалых отечественных детских домов ближе к морю и, в целом, здоровому климату с перспективной образовательной инфраструктурой. Донору – здесь я о субъекте федерации – облегчение от бремени, а макроэкономически и вовсе оздоровление общества, раз отсутствие семьи в разы повышает шансы окончить жизнь за решёткой, в драке или на игле. Оперативно нашли как исполнителей-эскулапов, так и поддержку – вкупе с нарочито вдумчивым пониманием вышесказанного, особо контролирующего органа. Решили вопрос. Не дай бог, конечно, чтобы пришлось взаправду таким делом зарабатывать, но инструменты есть… Все перестали думать и просто соображать, от мала до самого велика. Представьте себе вырождение главенствующей на планете группы, два века подряд не отказывавшей себе абсолютно ни в чём. Конец. Когда всё и сразу станет лишь последним восприятием. Как в поздней Римской Империи: повальная деградация и наёмная армия из вчерашних врагов…
«Нельзя войти в одну и ту же воду дважды», – это же не констатация факта, а краеугольный запрет.
– Снова конец?
– Во вторниках, – стилистическое восприятие подчас заполняет пробелы в значении не хуже ожеговского словаря.
– Вот уже где точно не поспоришь, – едва ли осязаемость обстановки заполняла разговор, а за ним и все остальные декорации. Ей, может быть, было впервые с ними хорошо. Надёжно и сытно, точно со старыми любовниками-друзьями. О которых думаешь всякую минуту – всех или каждом в отдельности, ловким взглядом примеривая в магазине бельё. Даже солнце входит в тебя под углом градусов в сорок пять: жизнь – не прямая, что становилось всё более очевидно. Природа интуитивно права: в ней нет того, чью логику и красоту можно поставить под сомнение.
– Идеальность, – наличие кавычек легко воспринималось на слух. Особенно на слух – теперь они всерьёз заговорили. Или заговорили всерьёз. Здесь даже тембр имел значение, всякая точка определяла жизнь и судьбу. «Или судьбу», – гнусная претензия снова испортила действие. Она снова сделалась лишь женщиной, которая создаёт счастье многих ценой потери скуки. Точно кто-то готов ответить на все вопросы, а ты сидишь и думаешь – зачем?
Он потерял трагедию мечты.
Несбывшейся. Красиво вдохновенной.
Обрывок рифмы, гений пустоты
Матёрой вечности нетленной.
И каждый вздох, надёжный и прямой,
Ещё недавно освещённый словом,
Однажды превратился…
– Яхтсмен – точно отмороженный алкоголик, с него какой спрос. Потому все соображающие люди туда стремятся – за индульгенцией. Прости, Вань, надо было как-то прервать этот бред.
Они всё ещё сидели в «гостиной» проваливавшегося в беспамятство Арика. Довольного уже тем, что не в собственное.
– В целом, не так уж ему и плохо, – поддержал товарища изгаженный поэт. Они редко находили повод для взаимной симпатии раньше, но теперь, наблюдая перед собой почти что труп, легко было проявить чуткость. – Каждое утро новый мир. И никакой памяти. Баба права – не надо идти наперерез природе, генетика её неумолима.
– Следовательно, ей виднее? – Виталий Павлович, в отличие от больного, тёплых чувств к Длинному не планировал. Ему всё происходящее осточертело ещё раньше, но опытный пользователь власти и достатка наверняка знал, что ничего принципиально лучшего не найти. А здесь иной раз проскальзывало другое. Странное ощущение причастности происходящего, тождественность себя и действия. Будто всё и впрямь не предопределено. Цинизм, извечный якорь – или швартовый – гниющего в порту баркаса, и тот порой отступал. Верить хотелось; сейчас верить хотелось всем, но здесь смотрели глубже – на поверку или вовсе в другую сторону. Примитивным инструментом плотника познать едва ли осознанное. Прочувствовать, понять, произнести… Разве он когда-либо по-настоящему говорил?
– Что будешь делать, когда всё получишь? – вывел из задумчивости её вопрос.
– Не знаю. Надеюсь, затея провалится, и ломать голову не придётся. Опять же, если случится, Сухожилие уж позаботится заменить мою навязчивую рефлексию на труп в подвале.
– Никак очередное прозвище, товарищ начальник. Рад слышать что-то новенькое.
– Ты, Айван, не спешил бы принимать тон, пока что одного звонка мне хватит.
– Чтобы?
– Во вторниках, – обессмыслить надоевший диалог куда проще, чем закончить. – Зато английский попрактиковал. Настрочит компромата и успокоится, – говорил теперь лишь ей, точно они остались вдвоём. – Чересчур предсказуемы эти болезненные прозелиты. У меня таких с дюжину, и каждый мнит себя Бронштейном. Им бы сто лет назад пыль вытирать в Смольном не доверили, но когда целый мир давно и успешно плывёт по течению, всякое изменение или даже крушение воспринимается естественно и легко. Тут уж любой дурак, хоть с самой маленькой буквы, а будет героем сказки. В поганом мире мы живём. Всякий раз, когда гибнет куча людей, у нас принято искать бесчеловечно хитрый след: то внимание от результатов голосования отвлечь, то ещё какие происки. Большой брат, имперские замашки властителей за океаном. Мать моя, я бы целый рабочий день по ляжкам себя хлопал от восторга, окажись так. Только бесполезно тут играть в следопыта, бардак и деградация снизу доверху: кое-как живём текущим моментом – и ладно.
– И для чего тогда… мероприятие?
– Хуже, чем лет через десять, при нынешних тенденциях, вряд ли возможно. И я не про тоталитаризм какой-нибудь зачуханный, а про вполне серьёзные, необратимые вещи: новая война, экологический коллапс и что угодно ещё – всё будет с присказкой «глобальный».
– А если так, – не удержался ретивый подчинённый, – что нам даст одна восьмая суши?
– А кто сказал, – снизошёл до объяснения педагог, – что мы будем делать это здесь? Тут даже дров не осталось для той самой топки, ресурсная база, и только. Воевать мы не умели и не научимся, воспетая доблесть – лишь под прицелом заградотряда. Сколько, кроме нас, народу сражалось в Первую мировую, но фронт так никто и не бросил. В любом современном конфликте против нас даже разведка не нужна – сами придём и продадим. Тысячу лет строили государство, забыв, что всё начинается с личности. Не может быть ни нормальной страны, ни армии, ни экономики, пока совесть идёт следом за патриотизмом. Хорошо, если не в очереди за ним стоит. А ещё – за державностью, духовностью и народностью. С себя нужно начинать, а не с социальных лифтов. Потому мы обязаны любить Сталина, который против нашей слабой воли в одно поколение сделал из развалин гражданской войны сверхдержаву. Не дай бог пережить подобное на себе, но любить историю… нужно. А то ведь служим – диван на себе тащим. Эмма Андреевна, наша заведующая аттестационной комиссией, в перестройку уже, а квартиру дали на Бронной, лучше всех делала… Служим.
В пятнадцать приятель купил себе годовалого бультерьера для боев. Хорошие были деньги, пёс не проигрывал в принципе, задирая без счета товарищей по римскому цирку. Хозяин, когда бывал недоволен, разбивал ему морду в кровь кулаком левой руки, правой намертво вцепившись в ошейник пятящейся, обмочившейся собаки. В пятнадцать лет будущий чиновник пользовался в этой компании безусловным авторитетом – так ни разу никого и не ударив в мире, где резали, задев на выходе из магазина плечом. Однажды ему поставили в вину оружие как предмет искусственного перевеса в разговоре на тему... кто же его теперь вспомнит, какую. Он спокойно положил его на скамейку за спиной конфидента, и привычный финал остался привычным. За первые десять лет службы не прочёл на парадном кителе названия ни одной медали. Затем кто-то попросил рассказать, и, снова привычно нахмурившись, он неохотно рассмотрел на доске почёта фотографию в парадной форме.
Мать третьего тогда охотно приглашала в гости его друзей, искренне им симпатизируя. Тем паче, что от неё отдалился, утвердившись на троице Достоевский, детство, ДИВ. «По штатному расписанию без головы», – опошлил избитой формулировкой мысль подполковник, хотя это ему стоило бы знать…

– Отчего же, Ванюша, – издёвка будто и впрямь осталась незамеченной, – ты так разозлился на всех и вся? – шеф хотел держать его на крючке, а кто сделает такое лучше цинично опытной женщины.
– Несправедливость, – точно всю ночь готовился к вопросу, тут же выдал новый конфидент. Любовник из него и впрямь был так себе – ни задора, ни власти; лишь бы варился в голове давно наскучивший и самому бульон из обиды и ненависти. – Мне бы обломовскую деревню в триста душ, два века назад и тихую спокойную старость непосредственно с рождения. Вышел утром, вдохнул морозного утра, и ну давай по хозяйству. Лентяев на барщину, а путных на оброк. Наливочки, соления, крепкая рука, да сам-четыре пшеницы: вот где жизнь.
– А не честнее ли тебе в числе тех душ родиться? Имя подходящее.
– Нельзя. Я же малопьющий, вполне образованный индивид, и дело моё – руководить.
– То есть пороть?
– Не обязательно, но и без этого никак. Наш ведь народ предпочтёт и самое бездарное – лишь бы начальство, между собой не могли договориться. Вот я бы и начальствовал. У кого в доме пьянка – тех в солдаты; а девок, натурально, барину в театр. И никакого управляющего, всё сам. Я ведь готов от всей души готов дворянствовать, но чёрт дёрнул родиться в наше идиотское время. Что же мне остаётся, если не мстить? Ответь, если умная.
– Работать?
– Пусть другие работают. Ты загляни в нашу историю, когда здесь труд в почёте был? Или война, или междоусобица. Всего навалом, а хозяина нет; нам товарно-денежные отношения в новинку, не говоря о рыночной экономике. Тысячу лет воруем, а не надоест никак. Палыч, вон, говорит, что я дурак идейный… Да мне идея эта и всё, что с ней связано, – глубочайшим образом по боку. За одну только Обломовку и бьюсь. Ты не ухмыляйся, в нашем государстве от прав личности до узаконенного рабства – не шаг даже, а один только поворот головы. Раз, и опять самодержавие. Такие пространства не могут существовать без единоличной божественной власти, когда тот, недосягаемо высокий, никому и ничем не обязан, а наоборот, все обязаны ему – одним уже лишь существованием. Не знали при Иосифе ни миграционных кризисов, ни межнациональных конфликтов – ходили под одним богом и на завтрашний день молились, чтобы наступил.
Библейское имя над нами взошло; тридцать лет кошмара индустриализации и войны, да ведь на них ещё триста могли прожить безбедно, эксплуатируя половину Европы. После сорок пятого, почитай, уже и не сажали, разве совсем только отъявленных. Коктейль-холл на Тверской открыли, массовый голод отступил, офицер был состоятельным человеком. Образование, доступное всем, любые пути и дороги – на северных надбавках за три года почитай состояние сколачивалось, новое поколение спокойно дрыхло по ночам, не страшась воронков. Он же не был кровожадным по природе, только по необходимости. Китай был нашим сателлитом, Германия под сапогом, и отовсюду нам, а не как сотни лет от нас – им. Он же никого не кормил – в масштабах государства, естественно, и никого из них – сравнительно с собственным народом – не жалел. До него и после только наоборот: у Польши сейм, в Финляндии свобода, у России – ничего. Кубу потом так закормили, что до сих пор работать не хотят. Прибалтику отстроили, а в XXI веке за сто километров от Москвы до сих пор не везде газ есть. У генерала МГБ была квартира с дачей, и только.
– Это правда, что ты подонок? – надо же было как-то его прервать.
– Да, – он единственный, кто ответил ей честно утвердительно. – К тому же трусливый. Но абсолютно бесстрашный: всего боюсь и не боюсь ничего. Оттого, наверное, что себя не жалко, пожил. Думал, увидел и понял… А оказалось – только время зря потратил, хотя бы и не собственное.
– А чьё тогда? – она, в свою очередь, поняла, что нужна ему в матери, не в любовницы. Подонка томила грусть и досада, да, пожалуй, немного разочарования отравляло чересчур спокойные дни. Приходилось его жалеть, но приходилось искренне; странную симпатию рождал этот истаскавшийся образ алчного ребёнка, что-то знакомое, томительно-родное ощущалось в нём.
– Того обалдуя, кто мне его столько отмерил, – вывел её из задумчивости не столько ответ, сколько исказившееся неподдельной злостью лицо. – Ничего нигде нет: ни там, ни здесь – нигде. Юлька, родная моя, прожжённая насквозь потаскуха, я тебе клянусь в том как единокровной сестре. Да будь хоть на каплю в чём-либо хоть призрак тени смысла, в первую голову не было бы меня. Не подумай, будто глупо хвастаюсь, но и близко мрази не знавал во всю жизнь такой, как сам: ленивой, алчной, эгоистичной, безжалостной мрази… Однако полюбуйтесь: цвету и пахну. Да – помотало, но – не потрепало; канва повествования просматривается всё так же чётко. Виталик, и тот к делу пристроил, уж у кого, казалось бы, глаз намётан.
– Когда жизнь – точно посредственный бизнес-зал аэропорта. Дешёвый рай с видом на багажные тележки. Так, помнится, он тебя описал.
– Не прогадал, – взгляд исподлобья, вдруг оглушительно рассмеялся: она и забыла, когда последний раз ответ её ставил в тупик.
– Ужели нет таких… страданий, – силилась подобрать нужное слово, что помогли бы…
– Таких – нет. А я – есть. И всегда буду я – человек.
Она была не из тех горячо любящих женщин, что визжат «покажи, сколько ты взял» – и потому не издевалась. В её роду на четыре поколения не родилось и одного мальчика. Её мама перед встречей гостей ставила себе задачу не забыть перемыть посуду, затем в необходимый момент включала режим, в пьяном беспамятстве не разбивая единой тарелки. Дочь усовершенствовала принцип, и любой спящий мужчина в любом количестве уже во сне начинал просыпаться по ходу действия. Нравится заказчику или нет, вряд ли кого-то действительно волновало, но притом вряд ли кому-то и не нравилось. Полная свобода обеспечивалась железной дисциплиной случайных связей: за любой проступок, включительно до жалкого грибка, провинившегося отстраняли немедленно, вежливо мотивируя всякому, что речь идёт о здоровье остальных уважаемых товарищей. Проштрафившийся более серьёзно, за минуту разговора конфидент вскрывал вены в течение суток или, если имел везение, получал пожизненный комплекс неполноценности. Столица сделалась огромным болотом, где миллионы красивых баб и представления не имели о чём-то подобном. Для которого она выдергивала из не омертвевших ещё Иваново да Находки редкие единицы. С логичной задачей пожизненно устроить материальный быт, попутно проводя железную фильтрацию лучших.
По четырём первым судя, женщины её не утаивали ни пылинки, слепо, но охотно выполняя единственное ЦУ. Сопоставляя днк запахов, природа безошибочно подбирала лучшие генетические сочетания – оставалось лишь убрать из схемы беременность. Кошка может оценивать кандидатов несколько дней, а затем отставить сильнейшего в пользу отрешённо проходившего мимо. Одна из них по штату беспробудно пьянствовала – больная гемофилией, ни разу так и не порезавшись – хотя бы о минное поле из осколков на полу. На полуденном солнце Мошка не имеет органов восприятия, её задача – охватить простейшим повторяющимся действием максимальное в трёхмерном, или ином, пространстве КПД случайного попадания. Не столкнувшись с миллионами себе подобных. Примитивным, вшитым непосредственно в каждую мельчайшую частицу алгоритмом достигается гениальность. Мошка – так её звали за маленький рост – действовала тем же способом: целиком отдавшись рационально безошибочному подсознанию, состоящему из принятия последовательности столь же примитивных мгновенных решений; каждое – с учётом накопленного до буквально предыдущего опыта и обстоятельств. Текущего момента, и только, без привязки ко времени. При желании она могла выразить подобное в двух словах и одной улыбке. В довесок – всё, что вы знали о сексе, но забыли спросить.
Другую, не её, принесло из монастыря. Всякая церковь есть пристанище в первую очередь слабых и потерявших веру, потому и строится на этой паре глиняных ног непременно какой-нибудь вопиющий разврат. Тут хоть и оказалось без магии, зато функционал до бесконечности включительно: собственно, на ней и отдыхали душой те, чья психика не выдерживала остальных женщин. Тихая и покорная, как склеп, и названная соответствующим образом, у одних и тех же людей она вызывала с вероятностью пятьдесят на пятьдесят две полярных эмоции: заботу и нежность, либо патологическое желание распять. Обе операции давались ей блестяще, и Гавань, сиречь тихая, заняла своё место в штатном расписании. Парочка особо неудачливых разве что блуждали где-то с отлакированной табличкой «Я жив». Добавив вопросительный знак, приставали к прохожим, стараясь заведомо тщетно убедиться. Можно влюбиться не на шутку. А можно на всю голову. Способность принимать решения убивалась первым же решительным навыком. Точно почки отбили: пж.
Третья была той Кошкой. Которые вдруг и отовсюду с московских улиц исчезли. Одетая, если кто ещё помнит, как это, обаятельно «по вечерке». Она готова была с каждым, но далеко не каждый после отделывался тяжкой паранойей бесцельного запоя. Иные заканчивали яблоней. Просто и беспристрастно воспринимая себя исключительно так. Будто коренное население азиатских дорог, убивая на встречных чужое, враждебное меньшинство – иного мнения. Затем рано или поздно все начинали отчаянно играть с ней в порядочных растений: враждебность вероятности, случайность судьбы. Природа сильна, станет в тысячу раз больше мух, и вымрет быстро парализованное человечество. Отчего тогда не взять каплю мудрости. Искренне и страстно.
– When you should never remember – not a one anything, – какой-то по счёту, но умел поддержать диалог.
Квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов. А можно вытоптать в траве треугольник, с любого из ракурсов которого просматриваются три патологически острых угла. И, если не строить зачем-то лестницу в небо, остаться в том приятном неведении – победы над чем угодно. Наверняка не проиграв, сравнительно с теми, кто возводит бессмысленные сооружения. Всё циклично: либидо, позывы к еде и жизни. Так стоит ли тащить сюда же неизбежную повторяемость надуманного знания, так ли нужна безошибочности инстинктов наука о существовании?. Поверил – сделал. В меру накопленных обстоятельств из совести опыта, который не ошибается.
Заглянул Афедрон. Мощным порывом сквозняка дверь захлопнулась, наподдав; втянула его в пространство. Ограниченное, враждебное и, самое паскудное, неинтересное. Много он там не заметил в ощущении смертельной опасности; он с ней под ручку ходил, бросаясь на собак и после ковыляя на переломанных почти уже обрубках. Срослось. Хозяйка спокойно ликвидировала преграду, два бессознательных прыжка к свободе, и кот, подозрительно озираясь, не уходил. В её глазах он прочёл случайность; поверил и позволил себя погладить. Опасность ушла, оставив уважительный блеск сросшихся зрачков. Женщина – это Азия. Сила, мечтающая об авторитете ещё большей силы.
Захожий поп говорил ей: «Не умирай только, и он простит». Лучшим из побуждений подталкивая к самоубийству. Москва вырубала шесть веков здесь целыми поколениями, но добить – Калитой – смогла лишь сейчас. В городе дышали и писали под влиянием телефона. Если в последнем исчезала по умолчанию пусть даже точка с запятой, смысл знака препинания забывался мгновенно. Вслед за чем непременно упрощалось восприятие, становясь отрывисто-рваным, словно азбука Морзе для матёрых обладателей гидроцефального синдрома. Лицо-лицо-рожа: я тебя люблю, но устал. Вопрос распределения обязанностей охваченного похотью сотрудника A находится в компетенции сотрудника B… И пойми пойди, как такое должно работать. Что-то достойное придумано человечеством по пьяни или от лени, а тут – миллионы работящих трезвенников. «Знающие люди – а таких, все знают, всегда большинство, говорят о воздержании», – поп был хороший любовник. Он знал, что сломанный ноготь важнее – важнее всего. Вроде ты любишь, и тебя любят. Но ничего не получается. Остаётся сказать: «Спасибо тебе». И прощай. Жизнь вообще не знает сослагательного наклонения. Она и вовсе наклонений-то не знает, пожалуй. Мнимое пристрастие реальности – не более чем жалкая посредственность момента. В нём не живут, не существуют, не ощущают его даже. Смотрят издалека, настырными зрителями подразумевая участие в процессе. У которого нет памяти. Спокойное сознание значимости – пожалуй. Но нет. Беспомощность – это болезнь. До последней точки угасшего повествования. Когда слышишь: «Имел счастье иметь один из знаменательнейших weekend'ов года». Когда пора бы уже шептать: «Я же твоя».
Он с ней так и делал. «Отец какой-то», – представляясь неизменно. Репетировал с ней проповеди и заодно уж прощал несуществующие грехи. Женщина больше не умела любить взаимно, но с ней можно было разговаривать.
– Дерево даёт тень, земля даёт хлеб. Вот, собственно, в сути своей основа – если не содержание – всякой людской мысли. Нас очень скоро здесь не станет, и ещё быстрее сотрутся редкие действительно следы присутствия. Вообще-то я родился в мусульманской семье, но веру отцов не принял. Когда бываю дома, мулла при встрече объясняет: в рай тебе, соответственно, нельзя, но и в ад не за что – потому ты шайтан. Посередине. Стоять мне, надо думать, и распределять потоки: кого вниз, кого вверх. Воспитанниц твоих, конечно, определю по блату на казённые харчи да кущи, а что с хозяйкой делать, ума не приложу. Вроде по самую правую руку к нему поставить, но притом ведь скучно ей будет.
– Однако вы себе и на том свете должность замполита уже застолбили, – обращалась подчёркнуто уважительно – редко нынче встретишь неглупого человека.
– Не мзды за ради, а только кому-то ведь надо. За годы службы встретил в нашей системе двух порядочных людей. Остальным по моральным качествам трудиться бы на побегушках в каком-нибудь лагере смерти, а по профессиональным и в дворники не годятся. Признаться, сильно жду очередного потопа, дабы непременно взять тебя с собой: хоть несколько поколений, а выйдет после нас порядочных. Впрочем, страшнее нет любимой женщины, – неожиданно бравировал некстати. – Хоть запряги в телегу, но отдай ей всего себя. И не обвинить ведь того, кто готов на любые фантазии автора. Впрочем… Сожрёт столько времени, сколько тебе угодно. Ночь… Она время бессмыслицы, тем приятнее её проживать.
– Так всё паршиво, отец? – редко чей ответ ей действительно хотелось услышать.
– Нет хуже искреннего духовника. Им всем нужно прощение да покаяние – через посредство епитимьи показательной непременно. Остальное – не положено, не понимают, не признают, не принимают. И ладно бы они судили – хоть бы подумали перед этим.
– Не хотят?
– Не могут. Каждый мнит себя венцом творения, и оттого задуматься, поразмыслить хотя бы – значит усомниться в собственной божественной природе. Весь же мир лишь только для него одного, до последней четвероногой твари включительно; а мне, например, охотнее с котом твоим пообщаться – куда мудрее создание. Сначала ты пьёшь, чтобы радоваться. Затем – чтобы страдать и оттого ещё больше радоваться. Затем – чтобы просто пить. В простоте той находя заведомо известный ответ на любой, пусть бы и самый неподходящий вопрос. Когда и курица, и яйцо, и весь мир легко помещаются на дне одного стакана. Истерзанного содержимым, но безотчётно правого – всё той же соблазнительно верной простотой. В результате привязанное к фиксированному часу время рассвета, бесконечно дробящееся с учётом стремящегося к бесконечности же числа долей часов, минут и секунд, идущее по кругу через полюса земной окружности. Бесконечность в быту, – резко остановившись посередине комнаты, долго пытался натянуть располагающую к моменту улыбку, однако сдался и просто добавил, – редко лики проходят бесследно: окна в другой мир. Они заходят в твоё сознание и тешатся невинно. Хотя, спрашивается, отчего бы не подёргать за нитки из одного детского интереса: что-то же должно затем обязательно произойти. Мне, впрочем, думается, что вы как раз из интересующихся?
– Этим у нас занимаются те, что рангом пониже. Наблюдать куда занятней, чем дёргать, – и в первый раз пронзительно откровенно явилось в ней сознание гордой шлюхи. Чего-то невыразимо пошлого, очевидно предсказуемого, что слишком очевидно… Не сможет увлечь, и столь же проникновенно понимающе придурилась.
– Природно-патетично, – первый признак причастия. И ей вдруг тоже стало интересно. Если пришлось бы ему стать коровьей головой, выброшенной за ворота разделочного цеха в кучу таких же, он предпочёл бы лежать на дне пруда, давая жизнь ракообразным, в тиши кристально чистой воды отсчитывая перерождение. Примитивная эта способность – мерить собственными воззрениями – открывала широкий простор. Деятельности воображения.
– Хорошо бывает и так: без наивной уверенности, что дальше станет только лучше, – какой-то умел вторить. Человек рассеянный, точно в известном стихотворении. Жил себе и радовался, пока другие усердно смеялись. Обычно новенькие не баловали сообразительностью. Их оппоненты давно поняли, что любовь, как и война, всё спишет, и универсальное оправдание незримо вошло в обиход всего. Увиливая в страсти, эффектно бросаться из окна хоть через день, не потеряв и не испортив за год ни единого прибора коммуникации, числом по необходимости до десяти. Гениальность Нерона: понять, что запал империи иссяк, подарив ей последнюю эпоху. Грациозность этой женщины была сродни гению: всегда и без единого усилия пребывать в некотором интересном наслаждении. Как и многие ошибки в жизни, это было ошибкой. У мужчины есть детская потребность в любви. Потому чей-то величайший жизненный пик для кого-то станет коротким эпизодом. Страсть женщине скучна: она в ней всё знает. Биться в истерике ревности по случаю каждого столба, пока в доме твоём безмятежно лежат вещи другой женщины. Сомнительно клясться в неземной близости, уезжая по магазинам до утра. Такое шило… захочешь – спрячешь и в мешке. Они хотели быть слепыми – они слепоту получали. Понятные законы абсолютного цинизма, регулировка простая, как зольник в финской бане. Всякий человек способен осознать хоть мироздание разом, кто виноват же в рабской потребности судьи. Впрочем, если всё возможно, то какое до этого дело. Когда осознание есть, а совести нет.
Мужчины не способны мыслить удовольствием, даже оргазм их примитивен. В силу одного лишь последнего уместно так и не начать жить; разыгрывая никчёмную жалость в эпосах до властителей мира включительно. Таков удел: воистину поверишь в юмор заглавных третьих лиц. Его, сделавших предсказуемым механизмом и ему же делегировав силу – приходится бороться с жестокой иронией. Врождённым умением всякую мысль иметь применительно исключительно. О себе. Грустное уравнение – без неизвестных. Внести в него хотя бы и только сумятицу… Внести. К чему примитивность действительности – в чистоте восприятия.
И тогда в женщине узнать ребёнка, чтобы впервые с ней говорить. И тогда она станет носиться, точно фанатичная мамаша с чадом: «Посмотрите, какой он удивительный – везде по пять пальцев». К чему, спрашивается, козе да эдакий баян? Зачем преданность собаки, раз можно получить личность кошки? Давно случилась уже эра её – разве только самой ей интереснее не становилось. Всё и вся превращалось в вязкую прилипчивую ботву. За историю человечества никто и никогда не отказывался от молодости. Впервые лучше отказаться, лишь бы той молодостью не быть. Планета сотрёт все до единого следы нашего присутствия в жалкий миллион лет. А эта мельчайшая песчинка в космосе владеет миллиардами. Вселенной, бесконечность которой они не обнаружили, но утвердили. Заодно уж объяснив, что там дальше за бесконцом.
Математика стала последовательно нудным доказательством бесконечности. Последовательности из двух чисел. Описанием её хотя бы – очевидного явления, примостившегося рядом в виде послушных карманных часов. Ей, впрочем, и там было скучно. Действительность, что лишит веры и самого творца, превратив его в унылого барина. Свобода – это дар. Который в любом случае надо взять. Навыков, однако, уже не осталось: инстинкт – базовое знание, вживлённое в кору миллионами лет практики, – за мнимой ненадобностью исчез. Странная нечестивость мира, в котором быть и кошкой интересней. Её образы точно плавали, взращиваясь и плодясь на ипостаси. Что угодно, лишь бы мысль была, и нить её не упустить. В реальном мире мы даже не существуем. Смертные, в то время как он – вне времени. Может быть действительностью, а может быть – и придуман.
Ей, по сути, было всё равно, что тому рыбаку. Родился в семидесятом году и празднует по кругу. Поливая из шланга одряхлевший провод насоса. Она любила возвыситься над порядком. До чистоты, хотя бы и стоя в общей луже. Однако всякому действию приличнее разниться в зависимости от бесчисленных обстоятельств, иначе даже она всего лишь механизм. Она разнилась. Сделав образы и восприятия давно забытым распорядком дня. Можно заставить человека быть чем угодно. Но человеком его быть не заставишь.
– Anything matters more than life or death. Just being in between.
Ей, по сути, не нравилось замечать и, тем более, видеть. Зрение – что сознание, родившись однажды, вряд ли добровольно покинет. Жить, твёрдо усвоив бессмысленность вышесказанного, – по меньшей мере, противоестественно. Но ведь и не жить тоже… грустно. Отказавшись добровольно от всего. А есть ли это всё, спонтанное и непредсказуемое, промозглое до вони естество? Положим, оно присутствует, да только для чего? Зачем? Такой банальный, по сути, вопрос: не ответить, не понять. Точно угол падения, извечно равный углу отражения. Примитивная механика, регламентирующая и упрощающая всё; выйти за пределы которой остаётся единственной достойной интригой.
Представить себе досконально забюрократизированную систему рая. Кому – куда, зачем и вследствие чего. У неё были основания полагать, что гегемония женщины хорошо устроилась и там. Природа есть равновесие: в ней более сильная и выносливая самка компенсируется неизбежным взрывом накачанного тестостероном самца. Гормональный фон которой рано или поздно вынудит поступить нерационально – действие, абсолютно недоступное ей, легко потому нивелирующее всё. Под видом уважения к личности и прочего равноправия мужчину лишили этой врождённой способности, стратегически превратив в ничто. Не какой-то осязаемый враг теперь рвался к Москве или просто к власти, но последовательная, нескончаемая точно водопад энергия обрушилась на каждого, издевательски вооружённого в лучшем случае зонтом. Никакие синекуры, достижения и погоны спасти уже не могли, к моменту первого осознания случившегося точка невозврата уже бывает пройдена. Теперь ими распоряжались, конкурируя за сферы влияния: мужа, любовника, отца. Можно понять, но вряд ли стоит жалеть: за известное ей поколение их ни разу не полюбили – хотя бы вполовину так, как наперебой стараются они, жадно упиваясь надуманными образами. Мир переменился – или они переменились? В конце концов, доброта ещё не оправдывает глупость.
Что ж, если не там и не здесь: остаётся только жить и дышать? Со временем глаза привыкнут к темноте, а там, глядишь, и темноты не станет.
– Обидно, что вы держите нас за совершенных уж баранов, – отец проснулся и требовал внимания.
– Отчего должно быть по-другому? Ваш нынешний союз есть нелюбимая сварливая жена: на шее, дома и с ребёнком; да все хозяйские дела в сопровождении и непременно за рулём. Чёткая дисциплина и предсказуемость. Вы сами разбазарили полигамность природы: всякая особь любит не единожды. Захотели оковы, которые после на вас же и перевесили. Однако уж сами шею поставляли.
– Притом, мы в меньшинстве, – поддержал кто-то узнаваемо третий вялотекущий здешний разговор.
– Притом. И вы в матриархате. Не надо нас любить. Мы именно этого и не любим, презираем, почитая за слабость законно женскую долю. Так какого же – кого бы то ни было – вы... Насильно вручаете нам это. Зачем и для чего – в таком случае, чего, – отказались вы добровольно от наследственного права делать всё, что дозволено? Жизнь порядочного мужчины должна проходить на диване. А нам всего-то и довольно, чтобы его интересно было слушать, – с остальным мы справимся охотно и легко.
– Мы идиоты, граждане, – да, именно и точно: то был откуда-то вернувшийся ленивый руководитель… чего-то лесного с государственной вывеской.
– У кого что болит. Кому чего не хватает. Священнослужитель должен по рангу озадачиваться. Логически… Человек не станет добровольно делать то, что ему не нравится.
– Человек не станет, другие станут, – как часто в подобные моменты, было и неважно уже, кто первый такое сказал.

Нашёлся, правда, один человек, которому великолепие форм и характеров оказалось, что бабские ужимки да прыжки в комнате отдыха доярок. Алёша, охранник с известного фармзавода. На него бывшие владельцы, в угаре развернувшейся делёжки, оформили до поры производство, да сами затем и пропали. То ли заграницей, то ли в незабвенном царицынском парке, который экономическая целесообразность снова подняла из пепла девяностых. Лёшу было тоже поприжали, объяснили и раскулачили, но жадный до справедливости бесхитростный деревенский парняга, кстати, в прошлом ещё и морпех, собрал по стране однополчан. Те хорошо помнили ещё устройство неотреставрированной столицы кавказской Швейцарии, и заинтересованные государственные структуры обнаружили характерную дилемму. Им хотелось зарабатывать и жить, а ребятам – напоследок вволю покуражиться. После недолгих консультаций решено было оставить флагман производства в руках указанных третьих лиц, по официальной версии – дабы сохранить шаткий мир и прочее межведомственное спокойствие.
Лёха не изменил себе ни в чём. Даже сегрегация на «вы» и «ты» осталась неизменной со времён предыдущей должности. Разумно доверив бизнес опытному заместителю, чью высокую начальственную фигуру бодро приветствовал до тех пор лет двенадцать, проводил большую часть времени в знакомой курилке, где бессменный авторитет, начальник смены Антоныч, травил байки за чаем с домашними сухарями.
– Как-то слишком ты спокоен, – не удержалась она однажды от прямого вопроса.
– Убиваю, – не изменяя образу флегматика, ответил Леша. – Система прогнила, везде и всё делается на боку. При наличии известной практической сметки гарантируется безнаказанность. В моей конторе нас упрямо натаскивал какой-то отставной полусумасшедший дед из бывших – спихнули его туда с глаз долой. Заставлял, например, писать контрольные на внимательность, с пылу с жару расстреливая обойму в потолок подвала: будь любезен сосредоточиться и не думать о рикошете. Тех, кто проваливал, отправляли в караул на какой-нибудь промозглый собачий холод. А скажу тебе, что лень всё же лучше сочетается с уютом, теплом да горячим чайником. В целом, несложно: садишься в не первой свежести семейный автомобиль, встаёшь в правый ряд и чешешь, покуда в багажнике наколотая успокоительным баба. Привозишь на место – и вперёд.
– К чему? Что ты не можешь позволить себе купить? – матёрой ей не было страшно, такое соседство скорее приятно хмелило и будоражило кровь.
– Достали. Один за другим уходят под них… все. Скоро и поговорить не с кем будет. Не пытаю. И не насилую тоже – не из доброты какой, а что вонять же начинают на цепи быстро, выделения там, моча. Захожу время от времени, смотрю, как утихают. Легче… В принципе, я не злой, кому невмоготу завсегда укол хороший сделаю: и не поймёшь, что ссыпаешь. Только никто так ни разу не захотел – до последнего с голода выворачиваются. Такая жажда в вас, да ещё живучесть эта: поди переломи. Кого попало не беру; я этих, сирен, что ли, безошибочно вычисляю. Потом давлю: нельзя же сидеть и вовсе ничего не предпринимать. Легче…
– Разве это что-то меняет?
– Ничего, но всё же действие.
– Ради самого действия. Не так глупо брать на вооружение…
– Вас нельзя победить. Всякий помысел – всё одно в итоге там, а силой взять уже нельзя, равноправие сделало вас хозяевами. Иные умники твердят, будто нынешняя всамделишная баба не может без мужика. Ерунда, не может она без тягловой силы да прислуги, а остальное ей до лампочки: неплохо в виде лишнего прибытка, но, в целом, по барабану.
– Интересное понимание. Как с этим живут?
– Всё так же: я вас обожаю. Но и ненависть тоже нужно куда-то девать, которая развивается сообразно усилиям, на неё потраченным. Вот только кошмар идиотизма растёт в геометрической прогрессии. После тебя всякий раз и не знаю, начну ли снова: хорошо.
– Рада слышать.
– Не о том, ты искренняя. Хоть и одна, да уже тем оправдываешь существование остальных. Другими словами, надо обдумать.
– Не бери в голову. Нормальная проституция: продаёшь товар, а он у тебя остаётся, – некогда было обдумывать.
Существование на грани ей всегда нравилось. Точно всеми органами восприятия, на вкус даже, чувствуешь настоящее: момент, готовый во всякий миг оборваться. Нет сладостнее того осознания безвременья, безвластия будущего, безысходности былого. Хоть с паранойей побыть – но со своей, не чужой. Ведь сама истина не статична, а всякая правда есть лишь чьё-то мнение. Непременно ограниченное во времени, пусть бы и миллиардов лет: кто знает, что за мгновение эти внушительные нули – там, где их нет. Женщине, точно программе, не свойственно авторство: ей проще копировать или развивать на основе проверенного, хорошо усвоенного алгоритма. Впервые в истории развития вида созидать перестало быть насущной потребностью. Нужно было теперь много и насущно проживать: когда, кроме Афедрона, и не бывать в жизни событиям. Эмоциям.
– Иным, кроме пошлого вкуса любви, – привычно глупо заканчивал лежащий рядом. Персонажи старались завладеть. Образы засасывали, за тщеславие логично расплачиваясь убожеством.
– Единственное, о чём мужчине стоит беспокоиться, – отсутствие волос в ненужных местах. Особенно в носу: остальное придёт само, – вот только вряд ли они её поняли. Какой-то рывок слева. Всё.
Такой-то встретил, как и обещал, у входа. Впрочем, и наверху, и внизу тон задавали женщины. Глупость данного сегрегариума – она знала такое и раньше – заключалось в престарелой трёхмерности. Поговаривали, что отсюда уже давался-таки доступ к чему-то стоящему, но пока что имелась вечность, и все терпеливо ожидали. Распределение потерпевших оказывалось интуитивным и правильным: человеческая совесть на дне своём всегда знает, чего поистине достойна, следовательно, отчего бы не сделать наоборот. Понимание сего вопиющего абсурда как-то сразу примиряло всех с заведомо похожей действительностью: примиряло с Ней. Она здесь только и писалась, что с большой буквы.
«Интересно бы увидеть того, кто изваял эдакое из ребра и не соблазнился бы ещё на один опыт», – так значилось в графе «размышления» объёмистого дела подследственной, но поп походатайствовал проворно, и всё разрешилось: к тому же там и вовсе были не против. Дан был зелёный свет в оба заведения.
Странное в первом вышло устройство: примитивное порабощение пространства, возможность в любой момент контактировать с каждым. Навсегда и перед всеми. Рано или поздно всякий приходил к парадигме постоянного общения: без сна. Интересный тип, заведующий прогрессом. На всё у него один ответ: как-нибудь да как угодно, всё одно – вечность; он и Её писал с большой буквы. Лица всплывали, подчас знакомые, серые и безликие. Чем дальше, тем становилось быстрее: Анатолий Владимирович, в прошлом – уж здесь-то оно было куда как определённее – интересный попутчик. «Манкир», – что здесь, прозвище или имя? «Маркировщик случайных связей», – куда же без него. «Принятый радиоимпульс разве не электрический ток?» «Сразу мимо». Они быстро и охотно начинали друг другу помогать, в результате формируя нисходяще-нарастающую цепь восприятия, которая по умолчанию не забывалась. Нормальный обряд посвящения: дюжина опытов шизофрении подряд, а после народ более-менее подстраивался под общий ритм. Кто-то уходил на глазах, кто-то не возвращался, суммируя любую уже сущность в одном предложении безответного призыва: навечно. Ходили слухи, что обещают добавить в общий котёл заодно и животных, а после растения. Выходило, что кому-то там очень даже свезло. Нашла она здесь и Арика. В доходчивой ипостаси «Чистите зубы по утрам»: странная эволюция, но в оригинальности не откажешь. Впервые он стал ей тогда интересен, хотя не без ореола беспросветной жалости. Некогда наполненные, иные точно уж до краёв, сделались вывесками. С воображением на картонную коробку от утюга. Время ушло.
Мир покуда стал игрушечным, но остался настоящим. Огороженные человеческие фермы, где до стадии восприятия или половой зрелости эмбрионы развиваются самостоятельно, без воздействия извне. Осваивая базовые рефлексы, интуитивно доступную коммуникацию и краеугольный камень существования: боязнь красного. Имелись бы хорошие сливы да подача жиро-протеиновой смеси, а там сойдёт и простой ангар. Далее навыки осваивались по желанию: от работы по огороду до любых технически доступных действий. С новым видеорядом и в соседнем ангаре. Таких называли устрицами и иногда брали на самой ранней стадии для посильных развлечений – от стрельбы до границ воображения. Всякий и во всякой области стремился показать, до чего можно додуматься со своей. Государство справедливо реагировало, что дешёвая рабочая сила по умолчанию является экономической целесообразностью, «как кроме того» единственным вектором развития планеты в целом. К тому же граждане стали очевидно спокойнее, сидели по домам и куролесили во весь дух так, что аж кривая преступности пошла на убыль.
– Однако же, Иваныч, не прёт у тебя с воспитанием, – весело подмигнёт сосед, приятно, но беззлобно радуясь пыхтению ближнего.
– Помоги лучше, – взывает к совести обладатель увесистого силиконового мешка, и её, совесть то бишь, получает.
– Хватаю с этой стороны, давай. Вот так, не волочи по полу. Ты технически безграмотный человек, чтоб тебя ещё раз, почему не дал желе из коробки, там же прилагается?
– Сам съел.
– Ты идиот, – инстинктивно реагирует сосед, впрочем, лишь только пытаясь осознать широту мысли. – И как? – рождается затем ожидаемо вопрос.
– Вполне. В животе сильно потеплело, аж заколотило, но запил хорошенько антисептиком, – обоим участникам диалога искренне хотелось бы верить в эту метафору.
– Ладно, утилизируем так. Через два часа мусоровоз приедет. Хоть связал?
– Не стал. Тут, вроде, пополам…
– А чего шевелится тогда?
– Открой и спроси… Давай на раз-два-три. Отпускай…
– Попал, – силится подпрыгнуть от радости сосед, но вынужден соблюдать ответственное лицо. – А ты прямо с ходу, Гиппократ, и похмеляться.
– Натурально.
– Вот житуха-то, всем бы. Давай хоть пригублю с тобой разок. На память, так сказать, о дебрях свободы.
– Не против. Но ты угощаешь, я могу только в шалман.
– Да зачем, что ты, в кои-то веки. Угощаю и сам основательно угощусь. Позволю себе, знаешь ли, выходной. У меня, кстати, как раз сейчас отпуск. Беру тебя в поводыри на весь день; и в шалман заскочим непременно, и всюду. Веди.
Если устрице полагалось быть домашним животным, ей также полагался ответственный слив и строгий наказ не выходить на улицу. Но многие всё же не могли удержаться от радости прогулять своего питомца. Хоть и одетые с дешёвой практичностью, что было свойственно, однако едва передвигающиеся, усердно старающиеся несмотря ни на что вернуться в осязаемую ипостась, те часто испуганно отбиваются от электрошокера, плачут и стесняют продвижение граждан. На ровном месте создаются пробки, а вместе с тем вся неприличествующая расслаблению обстановка. Иваныч сообразил первый.
– Быстро, пошли по проезжей. Трудно научить собаку ходить на двух лапах, тем более этот, как видно, попугай. И кличка у него «фармакологическая экспансия», и бейджик. Стендом ещё старушке подрабатывает.
– А насчет пч… У тебя приводы тут случались?
– Шесть.
– И каково?
– Никак. Чего с меня взять, человек рабочий. Посочувствовали и даже грант какой-то выдали: случилась программа, требовалось отчитаться. Вычли, как положено, по совести.
– Вот житуха-то… И долго ты на эти… средства, – попытался выразить уважение к сумме, – пил?
– Полгода. Как по гранту. Переезд на местожительство обратно сорванных корнем… с их корней. Я ж деревенский. Они там, слышал, решили, что нам надо содействовать к земле и поголовно. Генофонд иначе, на хрен, выпадет из цепи развития событий. Поимели на эту программу баснословную кучу всего, выписали сдуру поначалу всех, кого нашли, после уж пришлось оставшихся вертеть кругами. Я по шести округам числюсь – не успеваю пить. Буквально, то есть.
– А чего ж без денег?
– За получкой не хожу пока, – развёл руками и после бегло осмотрел ногти. – С оказией, как примут. Они на месте там сразу и пополняют.
– Не бьют?
– Меня? За что, я ж штатный.
– Не понял сейчас, – интуитивно выпрямился сосед.
– Штатный нос.
– Аббревиатура, – уважительно протянул без пяти минут подследственный.
– Нарушитель общественного спокойствия, – и тучи рассеялись. – Народ поголовно разошёлся по домам, у всех за дверьми грехов навалом. Показатели нужны.
– А тебя с чего тогда по шалманам носит?
– Скучно.
– Это мусор-то выносить?
– Не мой. Интеллигентной престарелой дамы напротив. Она, в силу возраста, не может, а службу вызывать ей совестно.
– Да, остались ещё люди…
– Старая закалка, поди её прошиби. Механикой работает до сих пор, ну чистый мясник. Крепкая такая. Зрение как у орла, образование, иностранные слова с не приевшимся значением. Такой в радость подсобить.
– Естественно, познакомишь?
– Ни в коем случае, знаю: станешь за ней мусор подбирать на комбикорма.
– Да тебе-то что, у меня фабрика по дороге, проезд отобью легко, сейчас можно с герметичными пакетами. Там прямо на станции и тележки до приёмки, и персонал вежливый, и одна очень даже миленькая…
– На приёмке?
– Да.
– В форме охранника?
– Точно.
– Не вздумай. Они по листу все штатные. Одна связь – и ты до веку пассажир, станешь на неё работать. А у тебя и так, вроде, есть на кого?
– Ой, и не говори.
– С удовольствием. Пришли. «Экономически целесообразное меню». Редкая дрянь, но здесь пойло хорошее.
– Как скажешь. А откуда ты узнал о… вот том, – явно стесняясь теперь в помещении, он, тем не менее, знал, что и всякую улицу хорошо слышат, где надо.
– Говорю же – по шести округам числюсь. Они же и файлы по гранту готовят.
– Вот житуха-то…
– Такая программа. Как говорится, азиатские замки на все стороны равны.
Этой байкой он угощал всех, и каждое утро обязательно находился новый, иногда несколько. Информация не из устройства более если и воспринималась, то хранилась до первого пробуждения. Таких «подпевал», как Тоха, развелось порядочно, но в полную меру. Окрестный развлекательный бизнес получал добропорядочные поступления, и люди, самое главное, действительно в кои-то веки расслаблялись. Хотя есть ли отдых то, чего не помнишь… Физически во всяком случае. Он не числился носом и даже в списках не состоял: на контрольно-пропускных и при сверках считаясь потому не выше собаки, но ему везло. Или ярость, желание грубить осталось настолько «по домам», что для улицы ничего не оставалось. Сотни безуспешных считываний, по любому из которых действует короткий регламент «по обстоятельствам». Пристрели хоть на месте – и езжай дальше, но ничего. Сосед был четырежды женат и обременён посмертно. Рожать стало хорошим доходом. Единовременной выплаты хватало на курс приличной реабилитации в сегменте «эконом выше». Кто помоложе, валялся год вместо трёх на «среднем первом» пляже и развлекался по полной. В любом случае, за девятимесячный оплачиваемый период вялого страдания – хорошая цена, женщины почти только тем и занимались. Дабы сгладить и донести до покупателя с потребителем нормы морали, всюду демонстрировалась наглядная агитация из серии картинок. На них подросток, расстреляв несколько бегущих особей, виновато заглядывая в глаза суровому отцу, мямлил: «Папа, такой азарт». На что отец, любовно потрепав исчадие по загривку, внятно и досконально объяснял. Экономическая целесообразность, лучше развлекаться по-другому. А ты и не знаешь? Сын краснел и опускал глаза. «Настало время», – сообщал действию приговор отец, и оба родственника демонстрировали на руках часы известной марки. Информация не дремала: ежегодно при полной торжественности вручались «освоившим искусство людить», бывшим «заготовкам мелко-хозяйственной рабочей силы», свидетельства принадлежности. Произнося ласкающую слух комбинацию из двух букв, всякая мамаша имела возможность найти в подходящем портрете родимые черты. В тот день их в последний раз демонстрировали обнажёнными с подробным изучением инвентаря, а в полночь они становились полноправными гражданами. По всему выходило, «по обстоятельствам» им отмеряют там же. Отчего только в Азии эта штука не прижилась. И поди их пройми: сговорятся целым народом и, ни слова друг другу не говоря, все друг друга услышат.
– А что, у бабули наследство какое, она так часто промышляет?
– Внуки. Шестерых детей сама осилила, не сдала. Теперь развлекают её по кругу, как короля Леруа.
– Кого?
– Того самого, бестолочь.
– Не претендую. Ты мне снился, – вдруг аж подпрыгнул сосед. – Таким же, но нищим: всё мне под занавес и выложил. И то хорошо, я ведь тоже нищий; на равных правах трава под дрова.
– Не чересчур ли витиевато… Как зовут?
– Сосед. Так и супруга зовёт. Мне удобно: мы с ней не ей.
– Ночь, теперь природа здесь хозяйка. Стихи.
– На?
– Помогает от запоев.
– Вопросов не имеем. Ты сам-то дома развлекаешься?
– Нет, дома только сплю.
– Странно…
– Ещё бы.
Они выпили по одной очередной. Разговор не клеился: сосед всё время уходил в излюбленную тему семейного крепостничества, приводил доводы, загибал пальцы. Запомнилось лишь: «История не знала случая столь вопиющего, хотя она до хрена чего знает». Безумие стало очевидной стилистической нормой. Они все были крепостными – как минимум собственных жён, и далее по цепи внятных административных барьеров. Но ежели каждый крепостной может позволить себе пятёрку других, регламентированных как «инструмент на белковой тяге», то ситуация куда более безупречна. Система тотального контроля и дисциплины требовалась теперь уже в первую очередь низам, и вряд ли нашлось бы государство более демократичное в части волеизъявления граждан. Население, конечно, дружно придуривалось, что имеет дело с тем самым инструментом, который порой успешно опережал их в развитии. В одном случае на… сколько-бы то ни было.
– Будьте любезны, снимите очки, – соседу почудилось нарушение санитарно-эстетических норм в облике милой официантки. Этот пошлый жаргон теперь доступен повсюду. Особенно досталось урологам да прочим профессиям на «у». Кто-то, впрочем, уже приспособился растягивать первую гласную: тут запоёшь, проходя через КПП.
– Едва поняла, – продолжал жаловаться сосед. – Пускали бы им какой регламент по ночам, что ли: меньше поспят, больше запомнят. Знаешь, – снова вздохнул о своём, – у меня всего две осталось: остальные на супруг переписаны. Мелочь, а надо бы озадачиться наследным правом: ясно, меня переживут. Эх, зря их государство обрезает на выходе, какой питомник можно собрать.
Государство поступало разумно, оставляя монополию на устриц себе. Они стали перманентно растущей, «твердее твёрдого» – по выражению экономических кругов – валютой. С бесконечной, по сути, эмиссией, в масштабах малонаселённой страны. На экспорт не отправляли: весь экспорт пришёл сам. Получивший заветное разрешение на постоянное проживание, немедленно приобщался общему пирогу, выкупая дополнительную, его же собственную, эмиссию. Заветный документ чаще всего получали в награду за инвестиционные программы. Тупик и дурдом: целая страна ничего не делала, только пальцем водила, экономика развивалась, и государство в меру справедливо на том наживалось. Провозглашён был регламент тотальной слежки, и так же честно в том регламенте говорилось, что никому до вас дела нет, поелику вы и сами не против, но как сильная и уважаемая власть мы должны: с дальним прицелом и в расчёте, скорее, конечно, на устриц. Провалиться бы в затянувшуюся эйфорию, зубовную боль рутины.
– Я бы тогда, – продолжал уже было затерявшуюся мысль сосед, – развёл селекцию почище агронома. Самогоноварение…
Так в народе именовались редко удачные попытки продолжить инструментальный род. Он не судил, только констатировал. Ему повезло, ни за что другое осуждать их не приходилось: нормальный закрепощённый род. Сосед ткнул довольным пальцем в сидевшего на другом конце, зачем-то, без технической необходимости, сводчатого потолка зала. К чему было вешать там зеркала… Иностранцы на улице появлялись всё чаще, да так, что и люди взбодрились, заулыбались. Эти ребята умели распространить весёлость и в самой унылой корпоративной затее, что же говорить о теперешних временах: ждали расцвета кабаре и амфитеатров. Основоположники вина, куда ж без них, люди необычайной практической лени, рассредоточились по спешно разбитым виноградникам, и лоза вновь обрела силу кропотливого ручного труда. Государство не препятствовало, всякая цивилизация ему в радость. Но и от кого-то отгородиться, естественно, пришлось.
– Похудевшее хлебало. За… – сосед вдруг осёкся под взглядом собеседника. – Ты же стихи любил. Эти на остро-политическую тему, можно и шило в зад получить. Трусишь?
– К счастью. Мы даём миру лишь то, что из нас выходит, – хотелось бы верить, что этого вполне довольно, но трудно столь очевидными выделениями платить за радость жизни. Любой мог оказаться на той стороне, блажь обстоятельств. Слово напомнило неприятную формулировку, он рассчитался, попрощался с удивлённым соседом и вышел. «Было нужно пора», – как говорит товарищ первый.
«Интересно обстоит дело с пищей», – думал он, разглядывая очередную витрину кондитерской вдоль бывшей-бывшей-бывшей… так и забудешь – какой. От пары перекусов любой фабричной булкой развивалась пожизненная зависимость. Далее шли значки и майки с импровизированными погонами стажа, которые многие, тем не менее, носили всерьёз. Разрешались таким и демонстрации: галдели тысячами по центральным улицам «Наш продукт всегда вот тут». Склонность к политической жизни охотно переместилась в сегмент универмага: наиболее убеждённые отстаивали свою правоту, вылавливая сомневающихся среди чужих полок.
– Народа, Власьевна, сегодня аж двенадцать, – слышался разговор из окон вездесущей кофейни. – Понимаю, что не один-два как всегда, но случился некий новомодный молодёжный праздник. Ну а в караулах случилась беда: переиграли ребятки. Наглядную агитацию положите: никто читать не станет, а с нас ведь спросят, отчего не доложили.
Он остановился и прислушался: всякий незаурядный разговор сейчас редкость.
– Как вы меня… обступили. Ладно, известим части. А что по делу?
– По делу обожрались в карауле этих новомодных пончиков «со слезой». Запасы кончились, и все всех…
– Никогда не пробовала.
– И не надо, – живо реагировал премилый толстяк будто из чужого мира. – Значит, оформляем.
Ведомства, действительно, всё чаще привлекали подрядчиков для взаимодействия между разросшимися штатами отраслей, в том числе и по сугубо внутриведомственной линии. Этот труд презрительно именовался «сквалыжить» и оплачивался куда менее щедро, чем стоило бы. Этимология, очевидно, расшифровке не подлежала.
– Кишуем его по всем правилам, – надрывался рядом коллега. – Пресс там, жалоба инстанции на жалобу штатного. Не разглашать: не досмотрели. От ворот ищем поворот, и они выходят на тебя. Дальше как обычно.
– Сделаем. Записи: работаем под двадцать шестым мандатом отдела.
«Ведомство контроля по соображениям безопасности директивы шесть» заняло милейший, чудом сохранившийся особняк. Говорили, народ там с претензией, следовательно, и архитектурное наследие не затухнет. Функции ведомств оставались тайной и для них самих, но плодящихся детей бюрократии требовалось определять на радость, причастность делу и покой. Имелись чёткие ранги, а остального значения не имелось. Беспутные идеалисты приписывали тем несправедливость, но их по первому зову разорвала аплодирующая толпа.
– Обременённую мега-физико-технически-метафизическим балластом, – не унимались окна. – Мы подчиняем Вселенную себе.
– Странновато звучит... Сколько хочешь на это дело?
– Там же написано, – спешил обидеться поэт тех дней. – К тому же с выходом до орбиты марса в третьей луне. То есть через три года… Или когда угодно.
– Степень гарантии по регламенту?
– Какие гарантии, такие сентенции…
– Название странное, – прищурился сидевший напротив, впрочем, записав на полях «сен… проверить». – «Ассоциативный запуск твёрдотопливного биоускорителя по системе Лепажа».
– Ожидаются регулярные грузоперевозки. Вы нам по гранту технику с товаром, мы вам сбыт и космическую одиссею.
– Ладно, поговорю, – в меру должности благожелательно отреагировал его entres nous. Для себя, однако, уже решив: надо делать. Парень оказывался подходящий, умел показывать небосвод. Быстро попрощавшись, тут же ушёл на службу.
– Даже не допил, – сетовал парняга, опорожняя обе приятные ёмкости. – Вы пьёте? – спросил вдруг едва стороннего наблюдателя.
– Безмерно. И благодарен, и пью.
– Перелезайте через клумбы, далеко идти в обход, – подал руку и затащил его неприятно легко. – Синусоид Марьямыч Ковры-Металло, – не выпуская из клешни, улыбался.
– У меня имени нет. Даже номера нет.
– Безответственно, но мило. Нальём? – еще не успев задать вопроса, Сеня приступил к действию. Пригожий жест –как пригожий денёк; веселее стало. Состоятельный обрубок бывших-бывших-бывших, нахватавшийся хоть чего-то: всё лучше, чем ничего. – Сейчас делаем отхлып. С ударением на первой букве.
– Не уловил.
– Не вникай – терминология; на другие миры. Научный грант. Две сотни здоровых добровольцев под газом отправляем в дни присутственных праздников к лядям в специализированный лагерь отдыха категории, которую не называют, кормим мармеладом и оформляем надлежащее исполнение. Дали и грант по эмиграции: их туда, и их там… Билет же в один конец-то он, к счастью. Далее – лишь заслуженная эйфория плюс волнующие открытия; так говорят.
– Кто?
– Общаюсь на уровне кинетическом: вижу мёртвых, а слышу живых.
– Обмоем это дело.
– Охотно, – поддержал Сеня. Беззлобный, но опасный, как парадокс, тот вообще бы поддержал что угодно. – Куда делись лошади, падлы, закрались в чернявую мразь. И сыне у воли пропали, так следуй за ней, древолаз.
– При нужном взгляде тянет на «обстоятельства», – поддержал, впрочем, он поэта.
– Благодарствую, – расплылся тот и впрямь в улыбке. – Ах, обновляем, обновляем данный мизансцен, – пропел из какой-то дремучей давности. – Глянь на пакостную породу: бросят к псам – а то к птицам – материал, и разовьётся тот как надо, – действительно, под ручку с дамой шёл плохо отредактированный овчар. Вот радостно описался в брюки… Зубы на зависть – хищник.
– Ты сторонишься женщин?
– Охотно, даже устриц. Одну выучил на свою голову читать – не без помощи, конечно… И посадил в библиотеку. Через три года влюбился и пропал.
– Вроде живёшь.
– Эмоционально-гипотетически.
– Это можно, – тут уж он поддакнул на манер соседа: симпатия обязывала, «Буйство фантазий непереводимого яйца», – процитировал к месту из информационного поля.
– Привычка всему навесить ярлык…
– Привычка всему поддержать разговор, – наклонив голову бутылки, он весь ненадолго отдался звуку мерно стекающей влаги. – Жизнь пошла наперекос, когда ещё – будем.
Поэт согласно кивнул, проглотил и отключился. Не зная, как платить, стал рыскать глазами, пока не наткнулся на понимающий взгляд. «Идите, всё будет хорошо: наш кадр, общительный, но нежный». Всякую мысль требовалось оценивать повествованием: в третьем лице многое оказывалось рачительно глупо. Точно кино, насквозь пронизанное толерантностью. Затерянный в центральной Африке заповедник, юная, наивная представительства северной цивилизации. Неожиданный визит узурпатора, недостаточно почтения – может, трусы сразу не сняла, и по приказу «в назидательных целях» она проходит по очереди через взвод охраны. Затем, просветлённая ветхостью своих прав, вновь представляется властителю. Который оказывается жутким эстетом, музыкой интересуется, цитирует лучших авторов её родины. Через двадцать лет они случайно встретятся уже на севере, он нарыдает положенное на плече, и она, ответно порыдав, охотно простит его. Хоть какая-то, а память, особенно если остальные все до одного пропали в кровавых распрях. Под занавес сделает на живописном мосту предложение, и всё сойдётся: живи да радуйся.
Посыл этот, во всех формах и качествах, присутствовал везде и всюду: поневоле обрадуешься. В магазине «твёрдого образования» оказался отдел художественной литературы. Вялое спокойствие догм присутствовало уже в названиях: «Солнце поднимается на востоке», «Объяснение теории факта». Трилогия «Кончай Кирка» без запятых в названии и тексте, целиком состоявшем из заявленной фразы. Хорошо раскупалось, по-видимому, с прицелом на Кириллов. Классический роман «Вульвовагинит». Предисловие автора: постигая суть женщины, словно вирус… Затем на шестистах страницах он анатомически эффектно проникает от стенок и далее, покуда не вливается страсть его молодости, в безбрежный, рачительно неиссякаемый поток блаженно поедаемой плоти. Призрак принудительного вдохновения таился всё там же, в тайниках очередного пристанища. Однако, может, действительно тоска по заявленной на входе твёрдости в быстро меняющемся мире снедала далеко запрятанное нутро. Коллеги по государственности провозгласили и афишировали первый портал в иные смежности; надо думать, подразумевая, как и всюду теперь, некие интимности. Ни грузов, ни людей туда пока не возили – над этим работали, но участки земли и, что немаловажно, воды уже продавались. Затем объявят какое-нибудь «стабильное безопасное эксплуатирование прохода невозможным на текущей стадии прогресса», что лишь всколыхнёт интерес – железная валюта на несколько поколений.
«Many things happen inside a neighbour’s house. Some of them might happen in yours». It was so awful, that made himself use alien language as an attempt to run somewhere from here. Even in thoughts. «Контроль». At least in thoughts. Обычный диалог с человеком, который волен тебя убить по собственной прихоти. С сегодняшним они были уже знакомы, и страж лишь молча повёл головой в искомом направлении. Вдоволь наигравшись в беспросветную жестокость за закрытой дверью; да и не разгуляешься тут всё равно. В бывшем здании театра располагалась «Комиссия по рассмотрению пределов». Да и поделом: всё там давно повымерло, превратившись в живую трансляцию. Человек устроен очевидно и привыкает одинаково успешно как к хорошему, так и к плохому. Здесь же получился занимательный контраст: дома всё более чем славно, а вот где бы то ни пришлось ещё – коли не занесло счастьем в верхние ранги разрядной лестницы – столь же очевидно грустно. Ежедневный контрастный душ окончательно свёл всех с ума: никто уж толком и не понимал – от радости или чего поплоше. Вырабатывалось классифицированное уже состояние – гипноза довольного естества. На улице люди спешили как угодно, но скорее закончить все работы и дела; многие вовсе стирали из памяти ушедшую половину суток, имелись на то сертифицированные доступные препараты. По возвращении и в награду за труды расплывчатый философский вопрос «Не сделать ли доброе дело» обретал черты приятного: «А не сделать ли что-нибудь».
Спасительная отрешённая задумчивость исчезла у дверей ресторана «Завет эпикурейца». С его «гибкой, как слеза яблони, меню» – по признанию единственного рекламодателя, фанерного щита с кривой надписью зелёной краской. И размашистой приписке «как дома». «Что есть эволюция?» – услышал, мягко говоря, неожиданную на веранде подобного заведения фразу. «Каким таким механизмом всякая ящерица соображает, что сподобнее уподобиться зелени вокруг, и шлёт сигнал зеленеть будущим поколениям». Захотелось уже остановиться, но случился финал: «Я венец творения, следовательно, проследуем же в подвал хорошенько отметить». И жизнерадостный философ увлёк весьма привлекательную спутницу за собой. Народ вокруг, год за годом, смотрел веселее: у каждого найдётся или вспомнить приятное, или пофантазировать о возвращении в родные пенаты.
Так уж вышло, всю свою историю он был рабом: сначала природы, затем хозяев. Последние менялись, в лучшем случае удерживая династию несколько сотен лет – ничтожно мало, дабы хоть сколько-нибудь существенно «подправить» видовое коленопреклонение.
В том, что происходило вокруг, чувствовалась, наконец, основательность и взгляд в будущее дальше, чем на одно поколение. Технологии развивались: целые колонии устриц выделялись под образовательные проекты; шестнадцать часов в сутки непрерывного обучающего видеоряда не проходят впустую. Человек занял в этой иерархии привычное место паразита, главенствующего над природой, – ему не впервой. Однако же именно у природы он «научился» хотя бы часть существования ни в чём себе не отказывать. При прочих равных, собака не думает, бежать ей или нет: она способна лишь захотеть. Безусловно, общество деградировало от вседозволенности, но по соседству со складом доступного генофонда. Иные говорили, что государство делает порой инъекции «очеловеченного», то есть, попросту говоря, проведённого по другой картотеке пубертатного материала в массы, обеспечивая приток не загаженных генов. Действительно, уж больно развелось не занятых удовольствиями девушек, готовых исключительно продлевать род на щедрые пособия от ежегодного оплодотворения. Разводили целые детские сады с помощниками, аккуратно вынюхивая – образец воспитания нужных навыков – качественного производителя. Осчастливленные граждане получали свою долю романтической влюблённости, столь неуместной в частной жизни. С её «мелкими интрижками» там, за дверью. Некогда дословно назвал происходящее первый, и «нижестоящие» – опять же цитата – охотно восприняли.
Regardless all around, it was not that bad. Мир есть восприятие, и всё в нём такое, как ты видишь или хочешь видеть. Никакое другое. Но, ежели столь необъятно многое кажется незаслуженно малым, и начнёшь требовать ещё и доказательства, вряд ли получишь что-нибудь, кроме последствий. Нынче работало на восприятии попроще: верю, во что хочу, и, закономерно, делаю то же.
«Представь себе мир без зла, – говорил ему знакомый штатный. – Который непременно настанет в эдакой государственной машине. Скука смертная, что рано или поздно окончится жутким хаосом, сметающим всё подколодно». «Да, именно подколодно», – запомнил он буквально. «Человек как вид не в состоянии – без насилия ненависти. Иначе самое совершенное сознание суть добра в упор не разглядит. Там…» – многозначительно поднял тогда кверху палец. Покрути им у виска и завтра же будешь депортирован в поэты. Люди без номеров, вне закона, которых, по сути, волен был при наличии воображения у свидетелей прикончить административным порядком на месте всякий прохожий: в случае неспровоцированной агрессии им полагалось «по обстоятельствам». Впрочем, и лжесвидетельствование грозило тем же. «В итоге как-то механизм работает», – снова врывался в память монолог шепелявого. Публика тоже не хворала, новый жаргон: всякое слово на «ш» – подозрение на «докладуемого». Словечки, язык, обороты. В самой тоталитарной машине народ шевелил мозгами наедине, думая – в перерывах между домашними делами – усердно и много. Конфиденты, к слову, случались и притом нередко. Ему охотно доверяли все. Синекуры порой устраивали ненавязчивое представление прелестной публике, позирующей прямиком перед приговорёнными подопечными. Всё транслировалось в целом эффектно и сценично: от задержания до исполнения. Запомнился довод «нарушение режима сна».
Мысль формируется из звуков. Едва ли. Не единый, но общий для всего живого язык, нами утерянный, где всякий вносит желаемое, а не положенное. А мы за то же время и друг с другом-то говорить разучились. Любили, как ни странно, и здесь – впрочем, заканчивая всякий раз по-соседски. Однако же и процесс занимал месяцы; кому-то случалось растянуть на годы. Затем приходило отрезвление – оно, собственно, и не оставляло никогда, ну да хоть заведомую ложь, а как хочется. Воссиять, воспрянуть, воскликнуть, вбежать, восторженно взирая, внимая всякому её слову. Глупо, неэффективно, затратно, предсказуемо пошло, очевидно, трагично, не нужно вовсе. И тем не менее. Сознание может научить двум порядочным вещам: видеть, или творить, да не знать страха; с чего мы тогда заняты всякой ерундой. Однако же и эта ерунда – жизнь – очаровательно прекрасна. Он, впрочем, предпочёл бы любой ценой оставаться свободным, но выходило нечто безнадёжно среднее.
Свобода теперь ждала лишь в известном отдалении от людей. Среди понятной – и без единого доказательства – гениальности природы, где ни единый воспитанный солнцем элемент вот уже миллиарды лет не пропал даром, став пищей новой жизни. Как же прекрасен был мир до прихода человека, возвеличившего себя одним уже правом это ценить. Он, впрочем, знал, что станет желанной принадлежностью, частью: мельчайшей, но неотъемлемой. В бесчисленных перерождениях вещества – бесконечной. Там, где простейший элемент способен эволюционировать до сознания, там есть разве место сомнению?
Жалость почти до снисхождения, и вместе с тем уважение к личности оказались приятным симбиозом, из которого следовало хотя бы попробовать изобразить будоражащее новизной чувство. Любить ей не приходилось – некого, и женщина превратилась в холодный источник нескончаемых удовольствий: довольная собой, но справедливо недовольная окружающим. Однажды поспешив жить, устанешь догонять равнодушие, которое теперь властвовало безраздельно, предательски улыбаясь из-за самого воплощения страсти. Стало до противного буквально «всё равно», когда знак равенства нивелирует это самое «всё». Отдавая себя на привычное растерзание, на сей раз одному, хотелось, наконец, почувствовать над собой власть, но непременно достойного. Извечные компромиссы, заигрывания с действительностью в попытке не замечать убожества так называемых сильных, охотно променявших могущество самца на щедрую благодарность. Если бы кто-то её просто взял и в следующее мгновение забыл жалкий эпизод… Чем владеть стадом послушных обожателей, уж лучше быть той самой принадлежностью – того самого мужчины.
Который что-то всякое время бормотал, ехидно озираясь: «Мы настолько ничто в этом космосе, масштабе и времени, но сколько претензии. С первыми петухами поздно уже спать. В республике мутной реки социалистического капитализма не найти того самого. Невозможно и точно: столица если и порадует, то лёгкой иронией. А в нашей-то деревне… Похмелье. Настоящее, не жалкое происшествие в кювете. Пиво местное – дрянь, на взгляд и подростка. Умирать, так с музыкой. Тогда вдруг понял, каково это – получать что угодно, в силу неосмысленной даже потребности. Не желать даже, не предвосхищать, не чувствовать – получать. Грести точно экскаватор, лениво так, пресыщенно принимать. Повторяющимися согласными; оказаться в раю и заскучать.
Никогда не осмыслить, как от подобного можно отказаться… Столько лет прожить и единственный раз понять, а кто-то тем «единственным» всякое утро зубы чистил. Сознание не умирает, но спокойно перемещается, где захочет, – если захочет. Глупый вопрос: потому что я так хочу. Непредвиденное вышло ощущение, когда лучше и не представить. Случилось и срослось, и не опошлить уже препинаниями. Погодить, подождать, придумать… стало несущественно. Насущное, осточертевшее существование в мире без интриги исчезло. Осталось лишь – осталось теперь всё».

Он стал восклицательным знаком, трепетно разглядывающим автора с пустеющих в прошлом страниц. Споткнувшись на букве, единственно достаточно прозорливой, чтобы оставить в конце себя желанную пустоту, и потому безвольной в стремлении владеть доставшимся по наследству предметом. Парой очков в роговой оправе, бесследным штампом исчезнувшей где-то в начале повествования.
Долгожданная и навязчивая. Идея. Feeling himself a comma of a foreign sense. Sentence.

* – exclamation mark. – Прим. автора.

Эпилог

Диалоги с соседями. Восприятие действительности как восприятия; тихая грусть на Сене. Впрочем, там, ходят слухи, халифат или вроде того. Давно не слышно радостных комеди francais. La voila, un petit rouge jaune. Быт, рутина и чай: валюта.
Мысли отрывочны, но повествование их целиком грозит катастрофой – так говорят. Опыт здесь тоже в почёте: налёт.
– Настробись конём водила, – Толик до приёма катастрофой уже грезил. Народ подобрался охочий, чужих не было. В другом конце «разнуздывал голос» пнх – поэт нового хроноса. Аббревиатура имела и другое общепринятое значение, но Михаила сие не смущало совершенно: «Великому должно – с ударением на первый слог – соседствовать с прозаичным». Конфидентом здесь выбирают любого, кто не готов в ответ кусать или особенным образом скрежетать по пластику: редкое умение, владение которым автоматически определяет статус – руководителя силового ведомства как минимум.
– Вселенную я не отрицаю, – был понедельник, и Михалыч готовился к заседанию. – Отношусь к ней даже отечески, – требовалось «набрать полные лёгкие самосознания», дабы эффектно выступить перед коллегами. – Пусть будет. Иначе и по нужде сходить некуда, хаос – ни одного порядочного места.
Если разговор не клеится, у каждого есть конфидент поинтересней; на связи.
На завтрак подали фрукты. У М лёгкая рука – любые ставки и лотереи, следовательно, и уход за обитателями соответствующий: «обхождение класса люкс», по собственному выражению – однако не Первого. По хате неизбежно старший – за волос с его головы руководство заведения любого отправит «на горшок», в заседаниях – им же самим введённых – он неизменно занимал подчинённую роль, что, пожалуй, и не трудно, если ареопаг включает персонал до ГоВна – сиречь главного врача, включительно.
– Товарищ вседержитель, – им называться нетрудно, когда две трети заседательствующих могут поставить на учёт; настоящий, а не бумажный войлок диспансера под боком, – впрочем, тут пока ещё «личным составом». Ближайшая рать, сподвижники и сочувствующие, любящие хорошо пожрать и женщин. Немыслимая логистика процветающего заведения обеспечивала, порой, даже это.
– Вас слушают.
– Есть документ к повестке заседания, – порывшись, Толик вынул из мусорного ведра обёртку от какой-то сласти.
– Скажу только одно слово, – не дал закончить ясно кто. – Пластмасса. Поставить пунктом шестым, нет – пятым. До тех пор забыть, – рабочий день Толяна, таким образом, был закончен.
Дислектик, или как там, раз не можешь толком разговаривать, выучил фразу в два года, обеспечив себе, всё тем же таким образом, пэ-четыре, иначе – пожизненную пенсию почётного пенсионера. Глава шестая, пусть пятнадцатый «Пункта о взаимоотношениях», основополагающего документа Регламента. Основоположность которого, соответственно, ещё выше. А раз две вершины подряд есть вершина непреодолимая, так учит «собрание цифровой документации», то и был таков. Смеялись. Но неизменно участвовали.

Лешик монтировал оборудование – с заседания велась прямая трансляция непосредственно в никуда. Любая история переписывается – протокол не вели. Лёгкий мандраж охватил присутствующих, сделалось не по себе: хотелось и разделаться с почётной обязанностью быстрее, и тут же продлить бессознательное чувство ожидания. Непременно чего-то, а разве важно тогда – чего. «Чем проще, тем мудрее», – какой-то там чего-то там «Коммюнике об освоении космоса».
Сам был не дурак. Раз закрепив написанным, ссылался как на первоисточник, а познаниями собственных трудов был наделён, как никто. Цитировал, что называется, с листа. Указанные документы соответствующим пунктом и исчерпывались, прочие параграфы и главы оставались пустыми, настойчиво предлагая место для трактования единственно верного – авторского. Всякое изречение, таким образом, является ссылкой на авторитет номер один. Пункт из должностной инструкции главы администрации. Назначенная должность, не подлежащая обсуждению. Исполняемая главой администрации протокола. Который всё же вели.
Задачей самого, опять же всё тем же образом, было указанному лицу противоречить, ибо в споре его рождается истина. До недавних пор оба указанных лица совпадали, но теперь и эти обязанности возлагались. По устоявшейся исторической традиции, именовался первый Л. Д.
– Приглашаю к повестке дня, – предварительное обсуждение в узком кругу приветствовалось, то есть неизменно присутствовало. – Атомная эра – раз. Понастроить всюду ЭС и по могильничку неподалёку, сиречь оазису дикой природы. Опять же радиация: глядишь, и там какая обезьяна что в руки возьмёт.
– Два, – в обязанности ведущего входило воспринимать, но не слушать.
– Есть и на этот счёт размышления-с, – бодро подхватил сам, изменившись от голоса до последних вазомоторов.
– Один, – вмешался руководитель департамента государственного протокола.
– Парируйте, – охотно подхватил искомый акцент.
– Кран в ванной нужно поменять. Кран нам важнее, чем атомная эра.
Участники приуныли. Задача, элементарная сколь диалектически, столь и технически, пропастью разлеглась между здоровой реальностью ареопага «относительно остального всего». Очередная цитата из названия соответствующего трактата, названием и закончившегося. Повестке бы на том и закончиться, но «заседание должно продолжаться»; что-то такое регламентирующее здесь тоже есть.
– Надо поставить вопрос ребром, – не унимался глава военного ведомства. – Или кран, или мы закрываемся.
Шум убираемой посуды вывел присутствующих из оцепенения: предвиделся очередной, точно уже бесплотный, порыв к «Свободе над краном», жалкому изделию агитпропа, самой хлопотной должности в иерархии.
– Последний и единственный барьер на пути к катарсису: водораздел и концентрированная правда, – слова и никакой определённости – излюбленный приём самого.
– Ударим на сепаратизм, – по должности предложил кто-то.
– Не пройдёт, – парировал на этот раз Л. Д. – Главврач дело тогда сказал, у них ядерный арсенал: полицейская операция и никакого геноцида – эдакая дура национальностей и конфессий не разбирает.
– Третий, – переход к новому пункту повестки явился спасательным кругом, на котором все дружно погребли от наболевшего; безысходность отступала.
– Сигареты, – проснулся генеральный секретарь комитета по генетике. – Треба чего-то новенького.
– Поддерживаю голосованием, – для кворума достаточно и одного, но остальные прилежно тянут руки тоже: здесь уважают традиции. – Однако же кворум не отменяет дискуссии. Мнения? – посыпались названия марок, воспоминания юности, какой-то непременно первой любви. Установилось молчание. – Тягостное молчание, – не унимался сам, – лучшая интерлюдия, – значения, может, и не знал, но пойди ты догадайся, – однако пока что мы ещё не приступали.
– Да хрен с ними, с сигаретами.
– Поддерживаю, – и каждый ненадолго вернулся к приятному. Память любая в чести, но здесь особенно. Прошлое – источник радости и вдохновения, если умело к тому подойти. – Помню в сорок пятом… – все невольно улыбнулись: помнили.
– Историческая лекция на тему диалектического материализма, – руководитель департамента государственного протокола спешил «передискредитироваться» – профессиональный жаргон внешнеполитического ведомства.
– В идеальном государстве, как и у нас, трудностей с ликвидностью не должно быть. История о том свидетельствует. Ставлю на голосование, – тут снова было потянулись вверх, но сам задумался и ушёл в себя; рекламная пауза.
О чём порассказать – тут у всякого навалом. Отборная публика от симулянтов до симулирующих, разброд и шатание на точку, максимально удалённую от центра. Есть картёжники, шахматисты тоже есть, пара интеллектуалов и обычные пережидающие, медперсонал временами – в отдельных палатах, но всё же; работа нелёгкая, надо же как-то и расслабляться от трудов.
– Требую диспут, – все вверх: диспут, так диспут. На хорошем обеспечении отчего бы не зажить коллективом.
– Не согласен я, – протокол не унимался, – с идеальным государством, мы ещё с краном не разобрались, – было, было тут не лишнее себе подозрение – как говорится, «на кого работаете, гражданин», но ходу до поры не давали: геополитика.
– Гамак «ветирует», – единственный, или единственная, обладавший правом вето; разве что вещал единственно посредством самого. – Дальше – больше. Кран следует оставить в покое: здесь более принципа, нежели целесообразности. Ставлю на голосование, – и ладно бы гамак тот воспарял над присутствующими, на худой конец висел под потолком, но ведь лежал себе преспокойно в багаже, давно утерянном и забытом. Следовало взять «псевдонеодушевлённый предмет» – цитаты здесь любые были собственностью ясно кого, и поднять в знак согласия. Протокол в ознаменование обиды умело подцепил стакан ногой: засчитано. – Вообще же недоволен: никто ни черта не делает, только треплет и жалуется. Хватит нытья, возможностей навалом: в нашем идеальном государстве достаточно не быть промозглым кретином. Остальное приложится образования для. А там и до образования дело дойдёт – не всё же только пить.
– Поддерживаю, – подытожил Толик. – Ничего не делать. Тысячу лет ерунда одна выходит. Глядишь, хоть раз чего путное случится.
– На случай полагаться, спору нет, умно, только без напутственного слова, без богатого опыта, понимания сути без… – Давидыч задумался, – без работы мы останемся, – а работа оказалась неплохая, непыльная, даже умнеть по должности не нужно, куда там дальше-то.
– Сигареты, – спросонья, но согласно уставу: возвращаться к раз заявленному в повестке допускается. Хотя гамак время от времени и выходит: генсека уже подержали однажды в «отдельном помещении» – сокровищнице ужаса, а не страха, когда шибко её расстроил. С тех пор матом и не ругается: гамак, он и в Африке гамак; о степени наполнения заботится медперсонал.
– Заодно уж и осанку бы держать, – вкрадчивый голос всех выпрямил. Кроме. Любой самой баснословной системе необходим квалифицированный летописец, понеже секретарь, и можно без остальных слагаемых, сумма не поменяется: кому-то надо. Сам не фартовый, но богатый – секретарю полагается такое знать; допуск соответствующий, секретность в абсолюте. Память здесь в чести.
Временно исполняющий обязанности главного врача по причинам недвусмысленным симпатизирует пнх, да и отчего бы ему не симпатизировать – регламент. Последний входит сюда желанным гостем; другие остаются сытыми, довольными статистами. Размышляющими в тепле о прелестях свободы. Отчего-то ценность её не казалась столь легко достижимой, как уверял агитпроп.
– Сигареты будем курить другие, – подытожил от чьего-то имени вседержитель: раз может держать ответ за каждого, то и флаг ему в руки. – Что там у нас с поэзией?
– Работаем, – протоколу сегодня не везло – зря высунулся.
– Конкретнее.
– Мысли словно мерное варево волн.
– Поэмы?
– Точно так. Работаем.
– Причём здесь варево... Вотируем. Единогласно: внести в секретариат, – а секретариат наш, хранилище покруче иных анналов: мы тут пишем историю «начисто с листа».
– Вотируем. Перерыв на размышления, – тут уж без секретариата никак.
«Дорогая Л. Пишу тебе послание традиционно гадкое, в меру осознанное и патетически сложенное. Утро у нас задалось: разгулялись волны, лениво отлетела листва. Последнее в тропическом климате трудно, а потому листва на месте и определена. Однако же и отсутствие ваше огорчает: меркнет дух красок, блекнет мольберт, слабеет – о, неизбежно слабеет ощущение счастья. Которое есть наша прямая обязанность, а следовательно, не пора ли вам уже явиться, быть может, на авансцену соответствующего бытия. Ибо ожидание вас томительно, и тем одним бесплодно. За ожиданием путаются мысли, точно разбегаются в стороны потоки, растрачиваются там, вдалеке – где нужно, но не здесь. Странный, едва ли передаваемый трепет охватывает при одном лишь сомнении, которых и без того немало.
Впрочем, мы отвлеклись. В умах иных родился проект увлекательнейшего путешествия к сказочным водопадам, живописным озёрам и прочим далям. Овеваемые избитым до банальности свежим ветром, помчаться куда глаза глядят и не отвлекаясь от плана. Которого основательность есть основательность сама по себе: что вам пришло в голову, то неизбежно. Восхищение на грани отчаяния – излюбленный приём, и ритм знакомый, но всякий раз звучащий нараспев. Который так приятно мне услышать, и, чтобы не качаться на волнах, сойдём на берег – отчего не правый, коль левый точно не видать. И здесь как кот, златая цепь, русалка воет – и отчего бы ей порой и не завыть, начнём и сможем; под плюмажем, сокрыв развёрзнутую рать.
Хотел непременно и загодя намекнуть на качество переписки, но погасшая сигарета удержала повествование в ключе возвышенно-претенциозном. Всё же лучше, чем расстроить вас, милая Л. Вас всё нет и нет, к слову. Не то, чтобы упрёк, но констатировать грусть уместно. Остаюсь в ожидании – ваш Конфидент».
– Нет, только «К». Ты не знаешь, что такое плюмаж? – секретариат не знал.
– Отправляй. Итак, камрады, вернёмся к лейтмотиву действия. Задачи наши велики, да действие-то ограничено.
– Полный гамак, – уныние всегда поддержат охотно.
– И не говори, – протокол нынче в ударе. – Тоска такая от ваших заседаний, болтовня да болтовня.
– Что предлагаете? – ему бы ещё вытянуть по-ленински шею и ткнуть ладонью в неизвестность, а после… – Выпить для начала, – вотировал на сей раз сам, – выпить, так выпить – чувство коллектива. На тот случай начспорттрест в председателях, среди своих просто И.
Приставленный к раздаче чего-то основополагающего в институте вещей. Пьют, в той или иной мере, все. Даже те, кто не пьют: знают, что могут, да тем и живут. Сделавшись самодержцем, И. не утратил человечности: два заседания кряду пугал рациональностью, а после утвердился и не препятствовал – права на власть оказалось достаточно.
– Диалектика простая, но она же диалектика: тут название самым сложным и должно быть, – неожиданный фланговый выпад матерого дипломата; реноме протокола восстановлено.
– Жизнь прекрасна, – согласился Л., – следует это основательно закрепить. Отчего-то многих, очень многих это бесит. Отчего, спрашивается, не то. Насчёт болтовни возражаю: всё одно на месте сидим, чего-нибудь да выболтаем. Вотируем стаканы, – коллектив вотировал.
Свершилось. Наплевать на заседание и протокола лично, нам починили кран. Работать он, пожалуй, лучше не стал, но одержана решительная победа над материалистической сутью вещей – так выразился бы сам, коли бы не спал. История не совершается, история пишется. События столь же далеки от неё, сколь реальность от восприятия: немного, но вечность. Она одна лишь абсолютна – память здесь в чести.
– Кран всё одно не работает, – суждения И. традиционно трезвы до крайности, точно спотыкаешься, где тут совладать секретариату. – Впрочем, никто не мешает поговорить о чём-то более масштабном.
– Освоение космоса?
– Мелко, – не идёт сегодня у протокола диалог.
– Вотирую, – упорство и профессиональный жаргон – ударение на первый слог, где придётся, похвальная черта нашего внешнеполитического ведомства, – гамак не поддержит, но процесс идёт.
– Ладно поэзия, что у нас музыкой? – подключился Л.
– Толян в карты хорошо играет, – протокол-таки играл первую скрипку.
– Раздаём, – в каком порядочном коллективе такое вотируют.
– Странные люди нас окружают, вы не считаете? – раздавал мастер. – Взять хотя бы пришлую совесть шести. Авторитетом они обладают – нисколько, знанием – сомнительно, умением и того меньше, – азарт медленно проникал в играющих, монологи обрывались, едва начавшись.
– За здоровый образ жизни, – похмелиться коллективу завсегда. Покуда радость причастия разбегалась по алкающим чреслам, покуда, что ни к чему торопить. Покой и нега, свершилось – какой там в самом деле кран. Сдающий первый вернулся к картам: всё изменилось, разбрелось и срослось.
– Религиозная проблематика, – протоколу везло пока во всём.
– Почему в позе связанных рук, – игра продолжилась молча, связь здесь у каждого своя. Проигравшие разбрелись, желающие остались.
– Шахматы, – предложил И. – Кто раньше уснет. Вотировать не стали, званый обед из витаминов сказывался.
– Махина потребовалась, чтобы обыграть мозг одного человека. Какая же понадобится, чтобы такое создать.
– Another one, – протокол усвоил в иностранных языках главное. Ему налили. – Трезвость имеет свои преимущества, – тема для звонкого разговора беспроигрышная.
– Всегда можно выпить, – некие основополагающие вехи уже дались, вершины преодолены, допускается не вотировать.
– О чём прошло заседание? – любимый вопрос Л.
– Толяна стошнило в угол, но усилиями вверенного департамента сугубо дипломатический этикет не пострадал. В остальном стабильность, – что есть правда – сиюминутное представление о ней.
– Анатолий, пора научиться уже радоваться на трезвую голову. Относительно хотя бы.
– Чего? – Толян умеет прочувствовать диалог до кишок, так что неясно, кто говорит: моторика организма или сознание. Промахнуться ему трудно.
– Далеко, далеко не тривиальный вопрос, – Л. завёлся, – и уж точно не нам сейчас о том разглагольствовать, – инцидент исчерпан, забыт и отправлен в секретариат. Можно вспомнить о шахматах, чтобы тут же и это забыть.
– Сказочник наш где? – есть и такой. Фланирующий с должности на должность сочинитель «хранилища памяти» или вроде того. До сих пор получалось не очень, но «отсутствие альтернативы есть альтернатива сама по себе». Параграф пятый соответствующего «пояснения к делу». Документооборот – не нарадуешься, рост обслуживающей бюрократии обеспечен. – О чём сегодня?
– О женщинах, – коллектив почтительно вздохнул. – Симпатия и уважение, а не слепая потребность притащить целый мир в обмен на пару фрикций. Заяц знал. Проживание в лисьей норе сулило массу огорчительных «но»: могли сожрать, сожрать и ещё раз сожрать, но… Пребывание в лисьей норе, соседство с такой красотой примирит с чем угодно. «Ты для меня одна», впрочем, по утрам не напевал. А стоило бы, её обнимая, – тут за ценой обычно не стоят. Косому свезло: поставленный в пищевой цепи безотлагательно ниже, мог быть любим лишь искренне, и точка. За которой, какой зверь того не знает, расстилается неведомое всё. Похоже, он готов почувствовать то, что не мог бы почувствовать, если бы не был готов. Во всём, до дележа одеяла, хитрая, мягкая и неизбежно победоносная, в одном решила не хитрить. Попробовать, скажем так, другую сторону – означенная пищевая цепочка ей совет и помощь.
– Какие же мы отвратительные симулянты, – смахнул гордую слезу протокол, надеясь на волнующую дискуссию. – Не многовато ли ума для зайца.
– Возьмите две конечные точки – сознание и природу, установите связь и тыкайте в бесконечность – не прогадаете. Фантазия автора, да и Косому на тебя уже плевать, – голос намеревался продолжать. – Живёт и не тужит, зараза… мысль потерял.
– О насущном, о насущном прежде всего: вотирую, – налили и поставили уж рядом бутылку, – повествование и впрямь ожидалось занимательное.
– Так что там с животным миром? – выразил общее мнение Толян.
– Самая приятная музыка – это музыка, – довольно согласился наркоминдел. И ему, однако же, не миновать вскоре самого страшного – отлучения И. Хреновина пострашнее Третьей мировой; видеоблог оттуда, – а что есть кран – вовсе отломать.
– Вонять будем, – разумно отозвался Л.
– Вонять – не пахнуть, необходимость, – воинственность духа предшествовала в ведомстве опустошению тары: специфика. Раскачать ситуацию и вовремя уйти в тень. – Всё соразмерно массе, – пришлось поставить ретивому функционеру дополнительными промилле, дабы не форсировал международную политику – на сей счёт у самого беспрецедентно свои планы.
– Как исполняющий обязанности генетика, предлагаю ограничить потребление сигарет девятнадцатью всегда. В смысле, на день, – смысла не было, коллектив легко устоял против бездарной агитации заядлого курильщика сказок.
– Вотирую размышление о сокровенном, – лишь бы налито. – Мы живём на задворках жуткой истории, тысячелетней истории государства. Возможно ли в принципе нечто существенное не учитывать.
– Согласен, наболело, – поймал настроение Л. – Сырьевые деньги, видишь ли, нерационально используют – хоть не на одни только танки. А на всяком порядочном побережье по землячеству. Ходят, стонут; адриатический сплин.
В палату вошло внеоочередное заседание в количестве трёх человек обслуживающего персонала. «Исключительно-показательное выступление» перед лицом аудитории в несколько персон ведомственной проверки. Приветствуется наличие трезвости и духа. «Наш пока отдыхает», – кивнула головой привлекательная дама едва ли средних лет, окинула начальственным взором, не забыв и гостей, да так, что те сами потянулись к выходу. «Богиня харизма» – по личному регламенту самого. Любое изречение, оно же решение, имело документальный статус «вызвано очередностью». Точно сон: все переживают и помнят его по-разному, но заснуть всё одно придётся. Случаются материи незыблемые, понезыблемее самих материй. Самодельный плакат «история повторяется» вывешивают здесь часто – но всякий раз зря. Протокол на пьяную голову – тяжёлая вещь.
Наутро в масштабах скромного обеспеченного мироздания Л. вновь ощутил прилив государственной власти. Расправлялись мантии, заправлялись кровати. Общество ценителей изящного готовилось к утреннему чаю. В облике и жестах явилась осанистая плавность линий. Разговор соответствующий.
– Ты зачем мне ночью в крыло въехал?
– Повреждения не отрицаю, – Анатолий – человек искренний. Остального не сохранилось.
– Бывает, – даже от протокола пахнуло благосклонной трезвостью.
– Сегодня чёрный, – И. «справедливоглавенствовал» – почётная коллективная медаль в честь рубежа трезвости – как такового. Победы, сомнения – и поражения, поражения, поражения. После, конечно, просыпаемся, собираемся, и на ура: по-иному не выходит. Загремели чашками. Жажда деятельности, перманентного получения информации прямо-таки обуяла. Всегда, значит, сколько мы помним, тут желали помнить больше.
– Без героизма, пожалуйста, – заранее обозначил границы дискуссии Л. – Утро – вещь трепетная… И международного положения, – деликатно, но решительно обозначил границы заодно и протокола. Лейтмотив требовалось менять: прямое следствие известного параграфа.
– С сигаретами так и не решили ничего, – насущная повестка издревле ходовая. – Предлагаю ограничить потребление. До известных пределов, без героизма и соотносительно ваших указаний, – создалась знакомая двусмысленная ситуация, нечто чужеродное проглядывало в попытках известно кого дискредитировать понятие свободы. Не нарратива повествования, а нормальной радости поддавать в удовольствие.
– Делимся соображениями, – дипломатических ход в арсенале порядочного руководителя: или будет умно, или самый умный известно кто.
– Надо разобраться с наградами, – ловко подкинул спаситель Лёшик. – За взятие соответствующих рубежей положим, – достал из кармана тезисы, пошелестел, – за соответствующие мысли тоже. Градация смущает, но хоть какая. За внятное руководство к действию шести степеней. Почётный знак «За полемику» степеней до посмертной, три ордена имени носителей выдано, двадцать шесть письменных поощрений и два устных с занесением в протокол. Секретариат данные подтверждает, – захотелось выпить, немыслимо так захотелось. Разливался пока чай. Претензия не хуже вечности, тем и пробавлялись. Прозябали, случалось, да к чему вспоминать; память здесь и без того… Сколько продолжалось, сказать было трудно, но продолжалось неизменно. В порыве отрыва от производства неутомимый протокол бастовал запоями: организм работал исправно, затем приходили родственники и чай спокойно, всё с тем же «пока», возвращался. На то и валюта. Так и крутили, выходя разве в ближайший оазис зелени. Выйти за забор не возбранялось, но привычный мир созидал хотя бы видимость; за воротами не имелось и того. Механизм тотального перепроизводства без права на сомнение и, тем паче, остановку. Перепадало и сюда от щедрот. Борьба за существование не отменялась, но «мы же вид», и в протокол занесено даже. Перемежающаяся глотками тишина – неплохая возможность подумать. – Достаточно, – все уже знали, что мосты разведены, и приготовились насладиться действием.
– Заявляю больничный, – владелец чаепития демонстративно привстал. Так следовало бы сделать по протоколу, но не всем же его соблюдать: кому-то и на всеобщем равенстве заслуженно радоваться. Почётный пенсионер и кладовщик вселенной без синдрома вседержителя: какой дурак откажется от интриги. Учиться, учиться и учиться. Домашнюю работу сделал – отчего не отдыхать.
– Бывает, – вздохнули, но к чайнику потянулись. Следовало относиться к жизни проще: вокруг донельзя непонятного пространства, да оное к тому же дышит и развивается. Играет, бегает, носится, летает и плавает вдобавок. На месте не сидит – на месте сидим мы. Взрослеем. Стареем, следовательно. Прикидываем шансы на остановку момента – во всеобщей динамике. Ничего не боимся, кроме страха. Человеку следовало бы стать нужным прежде всего себе, попутно осознав вполне осязаемое наличие утробы. Плод…
– Плодовые культуры нынче подкачали, – вернулась повестка, а вместе с ней назойливый протокол. – Сельское хозяйство в целом также не вполне.
– Основа порядочной экономики, – вяло поддержал Л.
– Посему вотирую документ, – не с утра же, Макиавелли; повестка заглохла.
– Простой фокус с колодой карт, – следовало уходить от навязчивого немедленно; Л. передали колоду. – Тридцать шесть. Загадаю и выберу любую. Теперь выберешь ты: вероятность один к тридцати шести сохраняется. Не без следовательно; один к бесконечности да один к бесконечности – так и остается один к бесконечности. И хоть выдумай вместо «да» любое – пусть арифметическое – действие. Или так, или ни хрена там не один к тридцати шести, – в заключение вынул даму, «подчёркнуто-глубокомысленно» всмотрелся в неё и смачно отхлебнул. И даже поделился заваркой.
– Так что с сигаретами? – уровень дискуссии требовался любой, и Толяна молча поддержали: наболело, но лень. Существительное и ещё что-то в одном лице. Потаённый смысл и мощнейший двигатель: как угодно, когда угодно, но чтобы работало.
– Оставим табак в покое, – его бы туда же, но регламент же. – Вернёмся к внешнеполитической повестке, – сугубо по должности, придётся выслушать. – На дворе… – задумался, пересчитал, – на дворе у нас двор.
– И то неплохо, – чувство коллектива: отказать.
– А как же тренировка для памяти: тогда-то и там-то, то-то и сё, – протоколу требовалось выпить, и дипломатия сделалась настойчивее. Участники знали: один – значит никто, тождественный принцип принципов, предметная перспектива и так далее. – Пора вмешаться секретариату, – вот она, действительность. – Закрепить бумажно, – скрепы надёжные. Ответ не последовал.
– Вольтер, Камю, Дюбуа… Ах, образование совсем иное, – по долгу должности, на которую сам назначил, сам и должен был теперь выводить ситуацию снова в русло геополитических проблем: железная болтовня. – А нынче всё, – есть попадание. – Никто уж, поди, не читает, не развивается, не думает. Не видит, значит.
– Меры? – Лёшик тут же подхватил.
– Радикальные: отключить. Ты же у нас по технической части.
– Постараюсь, – ни к чему не обязывающее, но приятно обнадёживающее согласие. – Далее?
– Далее, Алексей, к сожалению, всё: необходимо и достаточно. Повестка, повесточка, повестка… Искусство.
– Принадлежит народу,
– Громкие лозунги оставьте на после обеда.
– Ожидается? – техническая часть не подкачала.
– Что именно? – заранее обречённая попытка положить под сукно актуальность. Ещё следовало объясниться с И., но Михалыч, коли приспичит, и не такое делал. Едва ли соседствуя с предсказуемостью; уже немало.
– Очевидное, – Толик дожимал, – grain of sand и причитающееся, – замылить тему не удастся.
– После обеда, повторяюсь, займусь, – желание искреннее в текущей данности, но после, оно и тут после. Всё же удалось: коллектив раздал дурака. Зашелестело.
– По соседнему с Дахау ходит-бродит паровоз.
– Бесплатный, заметь. Отбился. Маленькая, а приятность.
– Погоди немного, – протокол в ударе. – Они ещё восстановят памятники культурного наследия: назидания для и на всякий случай. Вотируем.
– Эти могут. И колода же, однако.
– Сам мешал. Не задерживайте игру.
– С чем тут играть, – пусть так.
– Неожиданно и бито. Теперь пойдём ломить стеною.
– А мне полагается головой, значит, стоять, – отбиваться и впрямь было нечем. – Не данность, так динамика последовательности, – взял.
– Ещё бы – не вотируем.
– Один плюс один из чего угодно сделает последовательность, предположим, – технический специалист не унимался и в зрителе.
– Попробуй, – отмахнулся Л.; веер возможностей увеличивался.
– Why not, – и Лёшик отправился чинить провода.
– Старость преждевременная, – вежливо огрызнулся протокол. Сегодня ему везло, – а если заяц обратится волком?
– Полюбит. Такая сказка, – воплощение сдержанности, природного благородства и стойкости: мог вообще не пить, – ходи с червей.
– Глупость выйдет, – но всё же последовал совету. Веер из возможностей не уменьшался, где-то забрезжили погоны.
– Экстренное совещание, – однако же Анатолий не дремлет. – Регламент высшей пробы: откладываются даже карты. Лёгкий приступ способностей, совпадающих с потребностями. – Почему отсчёт именно шестеричен, кто и когда шестерёнки те придумал?
– Динамика положительная, – констатировал Л. – С дискуссией завсегда задорнее, – бездействие разве не действие тоже.
– И ты для этого нас собрал, – сделал всего пару шагов, но Лёху оторвали от процесса, пощады не жди. – У волка как с этим делом? – ожидается авторитетное мнение, замерли.
– Ни к чему совершенно. У волка есть память. Цветы и мёртвые красивы.
– Что значит – мёртвые? – перебивать не следовало, но животрепещущее же; к тому же протокол.
– Другие. Все засыпали и просыпались, иных состояний не предвиделось. Признаться, его больше занимала лиса, – так все и продвигались потихоньку, сохраняя похвальную трезвость. – Сказка. Волшебная ярко-рыжая бестия, умеющая оставаться ребёнком. Ум и хитрость обеспечивали необходимым… и по интересам, – если говоришь, следует понимать наличие у собеседника собственной интерпретации, неизменно прогрессирующей по мере действия – память.
– Целесообразность секретариата в свете сказанного сомнительна, – протокол подыскивал жертву.
– Отнюдь и наоборот, – Михалыч настроен миролюбиво. – Не всё же с собой таскать. Так что там о волке?
– Волк пока спит, – и не поспоришь.
– А снится ему что-нибудь? – а мы попробуем.
– Сходи спроси.
– Воздерживаюсь, – дипломатия, как и положено, решительно с краю. Там государство институт разумной эксплуатации – где разум у всякого свой, здесь призрак то ли социализма, то ли чего – зато воочию.
– От таких историй только жарко и душно. Что делать с…
– Означить к рассмотрению, – сам не прочь внимать и сказочнику. – В протокол?
– Занесено.
– Как учёт и контроль?
– Зачем? – Лёха заметно охладел к проводам. – По ключевым словам видим настроение хоть всей планеты.
– Ма.
– Толик, ты идиот, сам не понял, что сказал. Ключевое слово там одно, в одну ровно главную гласную.
– Ы.
– Если бы. Раз уж встали зачем-то экстренно, вотирую прогулку, – выход в свет, иначе проход по коридору, неизбежные приветствия, осанистая важность, державность и так далее грозили массой хлопот, но притом и манили очевидными свершениями. Для чего-то сам ещё не регламентировал наградными листами эту важнейшую часть бурной деятельности коллектива.
– Пижама, валенки, ватник, – всё же имматрикулировал Л., и засобирались. Выход в пространство всякий раз спонтанный – погоду не угадаешь, окна мало о чём говорят, посему и набор предельно функциональный. От зимы до лета включительно.
– Подстилка и пара подушек приличествует всегда, – напомнил сам невинно сомневающимся, демонстративно облачаясь в халат. Всё начинается с мелочей. Проверить карманы: содержимое может как пригодиться, так и помешать. Толик захватил вчерашнюю обёртку – смелый ход, да он по должности везучий. Зачем-то положил ещё носки – странная предусмотрительность. Протокол зрил, куда положено: запрыгнув с ловкостью кошки в полное облачение, нагрузил карманы тарой и стаканами. Алексей, расправив спину и сделавшись оттого наголову выше, ценным указанием не воспользовался. И, как следовало, остался, сказочник при нём – опять же чай лучше допить. Собравшиеся пожали руки, чуть более положенного помпезно открыли дверь, пошли. Чем дальше, тем стены делались уже, но свет работал исправно: передохнули, обменялись последними взглядами, спустились.
Волк, спору нет, полюбил лису, но и других задач тоже хватало. Заяц никуда не делся, да притом некстати его стало съесть. Несколько противоестественная дружба, тем не менее, на удивление спонтанно и донельзя смешно образовалась. Напившись, косой отправился за разговором по-мужски, но попал в силки, был оттуда изъят и приготовлен к закуске, так ведь не лишать же еду крайней радости. Аппетита настоящего не было, а разговор клеился, так и срослось. Стая разумно посоветовала ограничить гостеприимство встречами с готовым завтраком на нейтральной территории, волк не возражал – аппетит у всякого разный. В результате несколько странный межвидовой консенсус возобладал и расцвёл. Не пышно, но всё же: пространство – штука абсолютная, куда попадёшь. Вариантов навалом – от завпредсовмина до того, чему и названия нет, а всякий раз кстати – лучше, чем придумаешь.
За столько лет – целых два года – произошло многое и совсем ничего: память необязательно таскать с собой, когда есть кому или чему её освежить. Когда восприятие фиксирует и сохраняет всякую картину целиком, до самого запаха, и столь же непринуждённо по необходимости воспроизводит. Чьей необходимости… Волчьей, чьей же ещё: сущность не проведёшь, у неё свои дела. Услышит, узнает и убьёт, да так, что порой и не вспомнишь, как до обеда того добрался. Заяц знает. Чем царствовать и всем владеть, лучше пойти всерьёз. Однако не всё же ему орать – пора научиться и слушать. Ы – всё-таки важная буква алфавита. Принципиальная такая разница, никаким регламентом не поправишь... Странные диалоги с памятью. Она тут у каждого своя, и чем её больше, тем больше: не вечно же шары те катать. Сугубо видовая разница: кому-то нужна свобода, кому-то нет. Много ли надо того знания – учиться. Отчего так необходимо иметь врага или друга – посреди семьи; отчего не иметь семью. Или две трети одним крестом замкнуть – забавно. Домашнюю работу сделал – идём дальше. Осанку держать – откуда это. Отчего всем действиям иметь божественную прелюдию, пусть даже собственную? К чему и зачем? Учиться. Дорога – спокойно, вперёд.
Вот уж точно ничего не делал – проснулся только, и уже бежишь. Размеренные движения, один-два, ничего не чувствуешь, размышляешь отвлечённо – пожалуй, смотришь по сторонам. Мысль от поворота до поворота – головы. С эдаким началом едва ли промахнуться, уверенность лениво затягивает, усыпляет точно. Один-два – неплохо для начала. Осознание. Когда моторика опережает – связь установлена. Всё забудется, но вернётся: память здесь в чести. Звери его любили – за просто так. Осталось понять, что ты не самый умный – дурак. Масса определяет всё, и называй как хочешь: на любом этапе повествования «заседание должно продолжаться». Хорошо или плохо – что есть хорошо. Осознание – точно шахматная доска: один, плюс два, плюс сумма, плюс. Не минус, в самом деле. Видовое – заботиться сейчас, без единой мысли о будущем. И надо же было перепутать её с вседержителем. Откуда и то; песня сперматозоида. Она же свободна – никогда не догадывались. Рядить другого в бога, но в бога ли… В неё. Дорогой не меняйся. Мы разделяемся как вид: одни чувствуют, другие – другое. Да идите вы – связь всегда берегут. Сперматозоид должен прежде всего быть красивым – остальное не интересует: вопрос красоты остается открытым.
– Слева, – этот видит насквозь.
– Точно так; это нужно, нужно: и тебе, и мне, – отождествление с действительностью есть процесс. Какой-то довод или параграф – к чему сейчас. Не уйдёт.
На сытый желудок всё куда приятнее. Не возбраняется... О чём-то важном здесь упущено, явственно ощущается недостаток. Важный, чрезмерно важный звон… Условные рефлексы – важный показатель эволюции: рука потянулась. Заяц улыбнулся, подмигнул, налил – протокол на месте. Остальных пока не видно, но лейтмотив присутствует: негласная должность самого. Однако роли тут поменялись – у кого посуда, того и тапки. Впрочем, значения уже не имеет – коллектив.
– Вздрогнули, – слегка бледный, нервически водил из стороны в сторону головой протокол. – Как гласит народная мудрость, первая пошла.
– Поможет и приголубит, – подсел откуда-то Толик. – А заяц-то первый увидел.
– Естественно. К нему мотивация ближе всего: хоть лапой, а заденешь, – Михалыч пытался унять тремор приседаниями. – Раз-два, раз-два.
– Ты достал уже своим счетоводством. Молча нельзя делать, – международная политика, обладающая единственным жизненно важным средством, – тот ещё кистень.
– Достанешь тут, – но всё же продолжил молча.
– Насчёт два я поддерживаю, – «Толян народная мудрость» умеет цитировать.
– Переходим на «ты», – и протокол отмерил по полстакана.
– Личные узы всегда кстати.
– Ты достал уже и своим всегда, – музыка неуместно заиграла и оборвалась. – Пора осмотреться на местности, – хаос рождает взаимодействие. Но остаётся собой, а не выстроенной по линейке геометрической фигурой. Нечто подобное наблюдалось и здесь: прибрежный бар, заставленный бесчисленными этикетками, ночь и никого.
– Подгон босяцкий, – Толян взял первую попавшуюся, прочёл… нет, налил. – В таких делах случается и без похмелья.
– Случается, – передразнил авторитетный народный говор Л. – Пока случится, мы тут закосеем совсем.
– Кто-то придёт, владельцы, может, – народ не унывал.
– А если мы здесь хозяева? – неглупая мысль.
– Так хозяева или владельцы. Разница существенная, – Михалыч понемногу входил в амплуа.
– На данный момент никакой, – здоровый взгляд протокола.
– Как бы подвоха не вышло.
– Чрезмерно народная мудрость, лично я участвую, – дипломат – он всюду первый в бой.
– Поддерживаю, – «полнозначно» вотировал на сей раз Л.
– Утро может статься и на сухую, но, – на сём народ и выпил впереди всех.
– Изысканно, – но изысканно потереть руки и сглотнуть слюну у Михалыча не вышло. – За дружбу и взаимопонимание залпом, – протокол за то успел дважды, народ мудро приложился непосредственно к источнику. Пришлось за дружбу и взаимопонимание открыть вторую и налить себе самому.
– Какой-нибудь идиот догадался взять сигареты? – дипломатия одной постановкой вопроса освобождала себя от ответственности.
– А вот и подвох, – народная мудрость пригодилась. – Куда мы без курева.
– Отчего не засадить вокруг табаком?
– Михалыч, тебе прикурить иной раз лень, ты нас назначил в сельскохозяйственные единицы.
– На мне взаимодействие с окружающей средой, – и не поспоришь с внешнеполитическим ведомством.
– Тогда скажи, умник, где мы И. потеряли?
– И. с нами, сигареты он верно зажилил, – «назначение виновных в отсутствующие и обратно» – гласила ведомственная инструкция от такого-то числа.
– Почему животным всегда хорошо, а человеку не очень? – уводил дискуссию от важного Л. – Свойство сознания, – для пущей убедительности ответил сам. Эволюция состоялась, осталось дождаться заблудившегося – с сигаретами.
– Думаешь, какие он принесёт? Дрянь редкостную, – уже знали, что будет как надо, но образ врага следовало поддерживать до прихода друга. О последнем болтать скучно.
– Помнишь выкрутасы его: сплошное издевательство; график, режим, пей – не пей.
– Репей, – Толян обратную позицию не занял, предпочитая сыпать остротами. – Налей ему лучше, дело подсуетится. Нормальный мужик, только трезвый слишком.
– Кому то вредило…
– Мне, – многоточие Михалыча не прижилось. – Подозрительная личность, – протокол не разделял ни единого из собственных доводов, выводов, высказываний, размышлений и взглядов: идеально безответственная позиция ключевого ведомства. – Поди смолит одну за одной где-то рядом и ухмыляется.
– Выпивка-то у нас, – резонно заметил Толик.
– Анатолий прав, с него станется и не поддать.
– Жестокая судьба, – народ как обычно ляпнул невпопад: задумались, пожалели так, что даже подозрительной надуманности след простыл.
– Кто тебя за язык тянул, глас ты эдакий; впрочем, наблюдаю, – в восприятии окружающего протоколу не откажешь. И появился внезапно, точно вышел из-за угла в свойственной позе расслабленного созерцателя.
– Где тебя, вас, – на всякий случай поправился наркоминдел, – носило?
– Отдохнул по дороге.
– Славно. Курить принёс?
– Ещё бы, – непротокольно воскликнул Михалыч. – Карманы его пестрели житаном, – вежливо подождали мгновение и, не получив деликатного приглашения, обратились непосредственно.
– Даже зажигалка нашлась, – народ не в ударе. – Пусть сначала горит, – поправился и жадно затянул дым.
– Здесь где-то блок, ещё во внутреннем наличествует, наверное, – отчитался о проделанной внешнеполитической деятельности – и будь свободен. Разговоры на пару сигарет умолкли; народ закурил сразу две.
– От всего не убережёшься, – видимо, ещё мыслил животным. И тоже закурил. – Помнится, мы никуда не спешили.
– Подобное уже едва ли и помнится, – протокол гремел стаканами. – Выпей и не думай. Вернее, думай, но выпей. Полагаться можно лишь на то, что не контролируешь.
– У человека наиболее разнообразное меню: от кофе до сигарет. Не полагаемся же, однако.
– Кстати о кофе, – народ не прочь изведать и нового. – Как вам сия эмблема, – раз всё прекрасно, к чему превращать знание в эксплуатацию.
– Вензеля, крючки и завитушки. Тут надо пробовать, – выразил общую мысль протокол.
– Стремиться быть выше животного есть воспалённая фригидность, – подвел итог Л., и более не останавливались.
– Дрянь: поели курочки. Что это было?
– Читать вам аккурат по должности, – протоколу передали бутылку, – арм... армия какая-то, надо распробовать.
– Точно, первый раз – он тот ещё первый, – народ уже блаженствовал.
– С прибытием, – И. тоже не отказался.
– А не придавит – когда уж больно хорошо, – народ есть народ.
– Пей, – та самая мудрость из трёх букв. Коллектив вотировал.
Происходило вокруг немало, хотя с виду совсем ничего. Материя опорожнялась стремительно: кто знает, куда и как ещё занесёт, тут не до размышлений. Пока что вместе и это радует. Пока.
– Перефразируя известную мысль, построить империю по пьяни можно, но зачем.
– Михалыч, завязывай, не заседаем.
– Не спешите, Анатолий. Одно другому не мешает. По своей линии предлагаю наладить взаимодействие с внешним. Вступить в вероятный контакт и выступить. Снабдим народ топливом, и пусть полазит вокруг.
– Опасно, – скорее для проформы возразил Толян: страсть его к путешествиям известна.
– Регламент, – подытожил Л., и разведка пошла. Ходить, собственно, никуда не требовалось, а требовалось накачать Толика до отключки: дело спорилось.
– В путь, – соответственно напутствовал И., передавая смелому первопроходцу сразу две ёмкости.
– Для смеша, – артикуляция путешественника уже подводила. – В пропорции.
– Любой, – долил из третьей Михалыч. – По возможности без эксцессов.
– Рад стараться, – уместная неопределённость на пороге, залп, готово: храп.
– Думаешь, справится? – сомнение, как вакантную теперь должность, протокол спешил закрепить за вверенным ведомством.
– Уже неважно, – резонно заметил И. – Ему уже не до нас, так и нам к чему отвлекать.
– А отвлекаться?
– Отвлекаться – пожалуйста.
– Тогда вопрос по существу к повестке заседания и в ключе внешнеполитического вектора. Соотносительно переходя… – протокол окончательно запутался. – Отчего всё, куда не способны дотянуться, воспринимается двухмерно?
– Оттого, что пил из двух стаканов сразу, – Михалыч на сей раз не стремился «укрыться в дебри». – Обстоятельства не располагают. Ты начинай думать, когда допьёшь и докуришь - до тех пор применительнее радоваться.
– А если?
– А надо?
– Всенепременно, – иногда желание выразиться красиво заслоняло протоколу суть. Или не заслоняло – на то он и безответственен.
– Для начала научись воспринимать происходящее.
– Это как?
– Это надо Толяна дождаться.
– Без него ужели никак, – И. понять трудно, у него болтовня не ради болтовни. Странная мотивация, с таким следует быть осторожнее.
– Пока сидим, – пока подвел итог Михалыч.
– Надо долить, – поддержал коллектив.
– О чём мы вообще…
– Не о чём. А зачем, – И. не унимается, – наше здесь присутствие.
– Погоди, Михалыч, враз ему разложу, опротивело нытьё. Не нравится, никто не держит – иди гуляй, – И. пошёл.
– Как-то стало одиноко.
– Зато ясно. Айда глядеть на звёзды в сопровождении, – стаканы едва ли забудутся. – Open your yes, как говорят глаза, – познания в языке сомнительны, но регламент усвоен.
– Что-то очень личное тут происходит, нет ощущения, – в таких делах Михалыч предпочитал не спешить.
– Больно надо, – протокол отвесил вседержителю непротокольного пинка. – Пошли.
– Засим.
– Хоть раз случалось, что ты не выпендривался?
– Всуе, – траектория позволяла ответный выпад, но было лень. Спокойствие восторжествовало. Задрав головы, они выбрали яркую точку и пошли: карманы их заметно оттопыривались. Композиция излюбленная, она же любая.
– Много ты понимаешь, сперматозоид несчастный, – дошли. И угораздило вернуться памятью. Ощутить, так сказать, а можно и не говорить, комментарии излишни. Где-то до поры; целесообразность никто не отменял.
Лёгкое буйство, разбитая посуда, покусанный торт. Лёшик связь наладил – скрутил желающих проводом: воздержавшихся не нашлось. Сигареты из девяти букв, дрожащие губы, жадные глотки дыма. Чай – добро пожаловать трезвенникам, связь распутывается и укладывается в ящик. До поры.
– Ну как? – интересуется коллектив.
– Ох, товарищи, надо же мне и подзавязать. Вернуться, так сказать, к посильной трудовой деятельности.
– Как со снабжением? – народ видит главное.
– Сохраняется.
– До связи.
– Адьос, – коротко и ясно; наступили шахматные будни.
Михалыч являлся теперь исправно в белом халате, даже и имя у него имелось – да кто то упомнит. Измерял зачем-то температуру, о чём-то беседовал, «вкрадчиво подкрадывался», как говорил сам. Да кто то упомнит. Одна информация заменяла другую, процесс обратился. Странное ощущение бытия – от слова «было». Шло, устаканивалось.
– Первый раб в голове сидит, оно и не мудрено: хочешь владеть, учись владению. Не устать бы только по капле затем выдавливать целое море. Эволюция, – коллектив в ответ молчал, хлебал чай с тортом и ему внимал. Торту, наверное. – Учиться, учиться и учиться, – к чему только запятую приплёл. – До завтра, – звучит как «до вчера».
Зачем всякий раз ходил так долго кругами – неясно. Говорил, что революцию нужно начинать с себя и собой же закончить. С какими мельницами там сражался – умалчивает даже протокол, но упёрся основательно. Изображая взрослого, записывал в тетрадь. Давал указания и что-то постоянно делал, делал. Выглядел довольным, но несчастным. Обстоятельствам спешка ни к чему, все и ждали. Придёт, пробубнит бессвязное, уйдёт. Потом замолчит, после вернется: на то и круг. Посещения вскоре прекратились, зато вой по ночам усилился: на изготовку. Приводится в порядок помещение, создаются условия доступного комфорта – персонал не дремлет. Меню разнообразнее, сигарет навалом – предтеча. Утром просыпаемся к заседанию.
– Повестка, – Михалыч ещё под впечатлением, желания отрывисты и буйны.
– Товарищ вседержитель, вотирую чай.
– Анатолий, кто же то вотирует. Вотировать требуется его.
– С печеньем, – масло в огонь из горнила иностранных дел. Беззлобная игра на выбывание – что первый, что любой не проиграет.
– Ситуация с посудой, – Л. и не намерен хитрить.
– Наличествует, – подключился к заседанию и Лёшик.
– Детали, – переходить к главному следовало плавно, без рывков и нервических выпадов – вежливость.
– Четыре стакана плюс столько же ваз: и стошнить, и пригубить.
– Отвратительно.
– Допускается непосредственно из сосуда.
– Динамика положительная. Зверинец наш где?
– Гуляет пока, – Лёха отвёл взгляд. – Ожидается.
– Связь?
– Налаживаю, – пнул под ногами бухту проводов.
– Историческая перспектива? – епархия протокола.
– Последний раз по Марксу: внутривидовое распределение в пчёлы и трутни.
– Результаты?
– До сих пор.
– Данность? – ловкий поворот диалога.
– Почему не выпить за встречу, -– и от неожиданности согласился без «дискуссии препирательств». Осязаемое нарушение повестки, но и Михалыч зашёл чересчур с фланга – равновесие.
– По сколько и чего? – руководитель среднего звена в нём всё ещё не унимался. – Шестнадцать литров горючей смеси: приблизительно три фазы, – связь работает.
– Затем?
– Зачем?
– Принято. Ещё происшествия?
– Сначала нальём, – редко, но к месту рассудил народ. Подходили к единственному, но уж больно щекотливому... тому самому происшествию. Как бы и те шестнадцать уж заодно в один присест не освоить. Выпить – запить. Чай предусмотрительно отставлен в сторону. Посвежело, краски обострились, мир приобрёл чёткие осязаемо недостижимые границы – погода наладилась.
– Кран нам починили, – Толик на правах большинства и «в фарватере заданного лейтмотива действия» рубит сплеча и сгоряча.
– Как вышло? – Л. охватила дрожь, ему поднесли очередной и заботливо прикуренную сигарету. Детали известны, но – требовалось замылить.
– А как всё началось, – народная мудрость готовилась сыпать цитатами. – В том, значит, отдельном состоянии, пребывая, так и сяк, налево и направо, случилось и произошло. Нотной грамоте не обучены, только факт, а дальше…
– Дальше следует обратить внимание на свершившееся, – пришёл на помощь протокол. – Как верно заметил товарищ депутат собственного собрания, наличествует факт, иначе состояние, повторюсь, свершившееся, и следует потому объективно оценить оное и осмыслить. Следовательно, вотирую с места в карьер, – Л. голосовал поднятием трясущейся руки. – Единогласно. Данный инцидент рассмотрим под соответствующим углом восприятия. В мире, где ты единственное зло, даже потенциальное, трудно предположить наличие подвоха, – алкоголь растворялся, мысли успокаивались. – Оставь в покое эту вероятность, нет её. А теперь с настроением, поехали.
Загремели. Нет аккомпанемента приятнее разговору: спонтанная очерёдность тостов при всевидящем регламенте. Обмен любезностями до степени уже неудобства. Действие проникнуто взаимным уважением, участники охотно идут на уступки. Вот и протокол уступил вазу Толику – у того первая не прошла, затребовался дубль. Кислый запах ненадолго ворвался в повествование, но допускается накрыть сверху картоном. Улыбаясь поистине лучезарно, Анатолий «по батюшке» застенчиво вытирал рукавом густую щетину, покуда другая рука наполняла до краев. «За Толяна – повторно», – дух коллектива распространился, окутал и согрел: поморщился, икнул, но сдюжил. Удержал. Решает организм – хранилище памяти.
– Понеже и совести для, – радостный эпос не удался, но за Толика порадовались.
– Себе только и должен: иначе для чего, – Лёха оставил связь и подключился к застолью.
– Покуда смеёмся, живы. Будь здрав, – подвел черту протокол, и зазвенело. Короткие радостные реплики: «милая невнятица», «забыв опричь», «волосы в носу».
– Как насчёт вернуться к повестке, – Михалыч светился удовольствием; коллектив не возражает. – Иные происшествия.
– Как ответственный за происходящее вне, докладываю. Случилось две неоконченные партии в шахматы, одна невразумительная буйность, четырнадцать попыток вернуться к повестке, одна меланхолия секретариата – пришлось повестку оставить, попытка самомнения у генетика – развеяна, пара животрепещущих истин и шесть сомнительных. К награде представлены, – порылся в мусорном ведре, достал. Жиры, белки и углеводы – в порядке очереди. Докладчик – смотри выше. Отсутствующий – не обсуждается. Мухи – за понимание. Комары туда же. Алексей – за ответственные действия вопреки и порыва для. Сказочник – по умолчанию за то, что молчал. Одиннадцать мух – пардон, уже было. Шестерёнки за хитрость, Толяна за... фартовый, нельзя не представить. И за стойкость, естественно. Секретариат, – успевал, – секретариат за успеваемость.
– Форму – что не затягивает.
– Глас народа: невпопад, но надо добавить, – добавили. – Хорошо мусор собирать: никуда не денется. А вообще это документы, – Толик вежливо отложил обёртку.
– Вотируем наградной лист тостом, и ну его в болото, – Л. едва ли любил многословие, кроме собственного. – Ещё уж заодно полифоничность и всеядность – раз присутствуют.
– Неплохо для начала, – Толик в ударе. – И за начало бы выпить тоже.
– Так уже начали, – присоединилась и генетика в лице.
– Что тут вообще происходило-то, – сам, наконец, озадачился важным.
– Традиционно всё.
– Память?
– Восстанавливаем не спеша, – Лёшик подмигнул ящику с проводами. – Дело, понятно, хлопотное, но дело. Опять же в перерыве чем заняться.
– Сроки?
– Мои извинения; готов принять самоотвод.
– Означить к размышлению, – секретариат означил. Л. не оценил пробел в субординации, но лучшего технаря в повестке не значилось: данность. Опять же всякой мысли не вредило и полежать – до поры.
– Да чего ты взъелся, Михалыч, – как ответственный за происходящее вновь и докладывал. – У неё завсегда многоточие. Интрига, понимаешь её, иначе не складывается.
– Вот размысли сам, – Толян поддержал, заодно уж и в качестве тоста. – Мы нагодя прибыли, пойла-курева навалом, а разошлись.
– Каждый по своим делам, – И. тоже не прочь включиться в дискуссию. – И неплохо же вышло.
– Эм, м... emphasize, – с трудом выговорил опытный дипломат, но выговорил же.
– Баста, пьём.
– А сигареты?
– Житан, – Михалыч в два прыжка оказался на другом конце порядочного, к слову, помещения.
– Связь тут не поможет, – таки взял Лёха самоотвод. – Теперь попляшем, – коллектив задумался.
Танцы удались: сам, присев на пятую точку, принялся водить из стороны в сторону головой, редко задерживаясь на происходящем. Так продолжалось, затем сфокусировался на требуемом, встал, размял отёкшие конечности и вернулся за стол.
– Дай сразу две, – и главный возмутитель протокол чуть не с материнской нежностью протянул сигареты. – Не надо мистифицировать, памяти необходимо и достаточно. А как оно там и зачем – нам зачем?
– Нам, ты знаешь, по барабану, – непротокольный выпад протокольного ведомства. – У нас тут всё лучше не придумаешь, а если и говно какое, то от нас же самих. Следовательно, проезжаем в этот раз без вотирования. У тебя, – И. редко ему тыкал – воспитание, – неважно. Претензии есть?
– Ни единой.
– И регламент на то был, уже хватит по кругу гонять; сам и вещал.
– Да лишь бы не вешал, проехали: вопросов больше не имею, – Л. едва ли когда сдержал обещание, но до тех пор поехали, и ладно. Хлопок вышел внушительный.
– С газиками, – любовно погладил напиток Толян. – Чтоб сподручней драло.
– Переляжем с твоими коктейлями, – придвинулся к общему веселью, наконец, и сказочник. – Не спеши.
– Спешить – не думать, – пока обдумывали очередную головоломку, народ замешал в вазе три содержимых. – Будем поглядеть. Хотел было приложиться к источнику, но разолью понеже.
– Дословно, – неожиданно поддержал идею Л. – Назначим И. управляющим. Трудно найти процесс, с которым он не справится хорошо.
– Я за субординацию, – туманно выразился протокол.
– Секретариату всё едино, – решили за секретариат.
– Генетика?
– Опосля того, что наворотили – да хоть свет отключайте.
– Хранилище памяти?
– Останется сказкой в любом случае: воздерживаюсь матом.
– Алексей.
– Не буйный, и ладно: мороки меньше.
– Никого не забыл спросить? – народ негодовал.
– Абитуриента разве. Гамак не против, – народ успокоился, но не успокоился теперь Л. – Раз уж мы сегодня снова в карьер, по-быстрому и уладим. Тебе к чему то авторитетное мнение – солить его будешь? Вокруг посмотри, на неё, и оставь уже дурь: любая собака научит вежливости получше. И ещё кое-чему. Никто не пособит: раз помочь виду, значит, обречь на нежизнеспособность; сами.
– Хорош дискутировать, Толян, дыши, раз дышится.
– Хватит, – Толику не занимать и византийства, – мы другое вотируем.
– С абитуриентом решили уже, –  не давал дискуссии пространства наркоминдел: секретариат согласен. Итого единогласно, – И., конечно, послал их куда следует. К чему учить, если можно учиться: всё надо в удовольствие, а не в надрыв. Матёрый, значит, фартовый.
– Тогда кран поломать, – озлобился протокол.
– В связи?
– Последний рубеж: борьбы не останется, трагедии не останется, работы не останется.
– И что не так? – удивился даже Толик.
– Так-то оно, может, и так, но мы тогда уже ни к чему. Чем, повторюсь, заниматься станем?
– Пить, – народ не собьёшь дешёвой пропагандой.
– Без аккомпанемента. Пробовал?
– Было дело.
– Именно: дело.
– Коллеги, предлагаю оставить к заседанию, больно не охота именно теперь чем-то озадачиваться, – Л. настроен миролюбиво, ему пока не до свершений.
– Кран не просто так, – жало внешней политики не скрылось. – Надо хотя бы что-нибудь другое поломать, иначе конфликт исчерпан.
– Гамак не согласен, – закончил прения Л.
– Аналогично, – И. рядом, а в ведении его нечто посущественнее восприятия. Восприятие. И сразу принятие – выпили по двойной, успокоились.
– В вазе осталось? – следовало закрыть окончательно, выпить и забыть: до поры. Память здесь в чести.
– На двоих, – перехватил Лёшик. – А ты заканчивай со своим вечным синдромом. Каким же нужно быть кретином, чтобы отказаться от всего ради поста Михалыча. Хотеть быть на кого-то похожим. Стыдно, а ещё дипломат.
– Предположим, – очередная ехидная невнятица внешней политики. – Пора снова мешать, – руки потянулись к действию, и протокол выключился из повестки.
– Надо его регламентом каким ограничить, – Лёха дожимал. – Надоели эти вечные сопли.
– Раз такой умный, отправь ему по дипломатической почте «open your eyes», – Л. повернул голову в сторону выхода, о чём-то задумался и затих. В моменты «высокоточного размышления» не возбранялось хоть на голове ходить, сосредоточенности ему не занимать.
– Сам не с нами. Если партия закончена, мы всё проиграли. Так как с краном? – пришлось напоить протокол вне очереди, заправив разом целой вазой. Бормоча лозунги и не в состоянии подняться со стула, вверенное ведомство опасности не представляло.
– Странно, что при этих делах он вообще ещё здесь – поди разбери такое великодушие.
– Кстати о женщинах, Алексей, доложите данность.
– Данность не то чтобы. Пока только сказочник и выручает.
– Есть идеи?
– Выпить.
– И не поспоришь, – Толик снова разлил. – О женщинах всё ж лучше, чем о кране.
– Пожалуй, вот где борьбы навалом, – Михалыч нащупывал излюбленную тему.
– Только борьбы ли, – И. тоже не прочь. – Сиди да пей.
– Вотируем – единогласно. Секретариатом означено?
– Да куда денется.
– Тогда предлагаю наставление к соответствующему регламенту: не думать, хотеть, – коллектив не спорил.
– Теперь о важном, – Л. в ударе. – С сигаретами разобрались достойно, спору нет. Однако же и выпивка: динамики нет. Эстетика страдает, красота подменяется. Следует освоить новый метод.
– Как через голову, что ли? – обрадовался народ.
– Не только: внутриведомственное взаимодействие должно быть полным.
– Так протокол же в отключке, – разумно парировала связь.
– Скорее впереди.
– Ладно, только в этот раз без акробатики, спина ещё с прошлого заседания болит.
– Вотирую из горла, а дальше станет видно, – теперь уж Анатолий в ударе.
– Гамак спрашивать? – Л. верен повестке.
– Задостали уже вопросами, отменить.
– Лёшик прав, некий пиетет тут уместен, – И. вдруг оказался пьянее остальных.
– Ваше дело источник, довольно диктатуры, договоримся, – на сцену явился пнх. – Развелось вас, советчиков. Какая женщина полюбит того, кто кланяется. А без женщины и там, и здесь никак – целесообразность.
– Do not consider anything, while you are here, – по меньшей мере странное, пусть заикаясь и по слогам, но утверждение наркоминдел. – Ты здесь, а там за такое прибьют словно тапком, – который и не думал выходить из игры.
– Подслушивали, камрад, – выразил И. общую мысль.
– По должности. Учет и контроль, на то регламент.
– Его хотя бы сам выдумал, кто-нибудь помнит, – протокол тот ещё интриган. – Одно, другое, третье, ссылки, комментарии, трактования, обоснования, заветы и опыты. И готов документ. Или кто знает инструмент сильнее слова?
– Теперь и не вспомнишь.
– Глас народа – не вотируем, – поспешил замять конфликт И. – Вам самим кто мешает блох ловить? – единственно, дабы пламя пожара воспылало ярче.
– Глас народа, может, не против вотирования.
– Вполне. Дипломатично, – поступил протокол, отойдя в сторону от разгоревшейся дискуссии. – Тогда следует вотировать не против ли остальные, чтобы народ был против вотирования.
– В данном конкретном случае, – поддержал Л.
– Оно раз данность, то привет, – осторожно выразился Лёха. Сказочник в ответ молча поднял руку. И, отмахнувшись, пошёл готовить чай: раз красота уже есть, остальное ужели важно.
– Предположим, – ирония – страшное оружие, она никогда не уходит. Она уместна всегда. Кому не знать, как протоколу. – Странная пьеса получается.
– И не такая получалась, – как технически грамотному специалисту Алексею стоит дать выговориться. – Ходим по кругу, ерундой страдаем; наливай да пей.
– Тебе не наливать, то есть? – вежливо уточнил Л.
– Я того не заявлял. Вообще о другом хотел, но вышло тостом, – из вазы выпили по кругу, разве только секретариат обнесли.
– Вам предпочтительно оставаться трезвым, – заботливо пояснил сам, отправив кубок по второму кругу. Допили.
– Вотирую игру на музыкальных инструментах, – Толян поплыл раньше обычного. – В целях без всяких целей, – музыка у каждого своя. Кто лапает пальцами струны, кто отбивает барабанный ритм. Протокол на арфе – куда же ему без претензии. У сказочника синтезатор – гусли давно опротивели, у народа тромбон: звучит громко, и ладно. Слышны лишь хозяйствования И. с чайником, да тихая поступь секретариата.
– Не надо на женщину пенять, коли рожа крива, – первый вышел из задумчивости, кстати и вернувшись к интересной теме.
– Всякая ответственность рождает безответственность, – Толик едва ли порой вникал, скорее использовал речевой аппарат: песня ли, щебетание птицы – какая разница.
– Женщинам нас понять уж точно не легче, – И. вернул повестку на место.
– Рацион бы расширить, – Анатолия не переубедить, столько лет одно и то же. Под самым носом же навалом.
– Вот ты с ферментации и начинай, – протокол увлекся новой повесткой. – Тебе не привыкать что ни попадя. Учёт и контроль на месте?
– Ничего решать, ничем не владеть и учиться может статься поприятнее иного.
– Михалыч, ты как-то сильно регламент не держишь, передержался в этот раз.
– Отчего же. Удовольствий через край – не зря же мы о них начали, остальное не есть ли сублимация.
– Эк тебя, – удивился даже видавший виды народ.
– Есть вопросы посерьёзнее трёпа, – позволительная наглость И-распределителя. – Раз оправдавшаяся целесообразность остаётся ли далее.
– Такое не вотировать, у гамака спросить, – Толик растерялся.
– Именно, что вотировать: а не один, pardone moi, хрен.
– Равно как и в остальных случаях, – пришёл на помощь самому верный протокол, – данность наличествует – лучше кто возьмётся придумать? Вот вам и лысого, не вотируем. Но вотировать – не вотировать придётся, – дипломат в нём всё же сказался. Сразу уж и налили.
– С этим разобрались, – смахнул со лба слегка выдуманный пот Михалыч. – Вернёмся к приятному. Воспоминания?
– У меня была одна.
– Лёш, ты снова нагородишь ерунды с три короба, – сказочник и сам не прочь иметь слово.
– Когда то мешало? Именно. Была, и всё было хорошо, и даже лучше, и... Дальше тогда что, – споткнулся же на очевидном.
– Они раз на шаг впереди, а где раз… Там всегда на раз, – осилил Толян.
– Не масть сегодня вотировать, – повторно непротокольно оговорился протокол.
– Обстоятельства без обстоятельств. Действительность на грани реальности. Дождь барабанит по крыше.
– Оставим поэзию, Михалыч. Чем радовать-то наших будем – мне по должности связиста положено знать.
– Тем самым. Единственным и неповторимым; остальное там вторично. Передавай, – Лёха принёс бухту провода и многозначительно посмотрел на присутствующих. Присутствующие не менее многозначительно отвели взгляд.
– Мне никак, – тишина – дорога дипломата, но не здешнего. – В ведомстве работы навалом: только с утра нововведений невпроворот. Задокументировать, запротоколировать, довести до сведения низлежащих.
– Регламент опять же ж, – поддержал народ.
– Именно, – протокол более не сомневался в успехе. – Толику вмонтировать последние рацпредложения, объяснить и поздравить. Наград, замечу, давно не вручалось.
– Вотирую сказочника, – технический специалист явно нацелен поручение выполнить. – Дед не подкачает.
– А если с если. К тому же не исключён наградной лист, в таких делах без кворума нельзя.
– Итого?
– Абитуриента не вотируем – на то и внешняя политика. Берём и отправляем, толку ведь очевидно никакого, – коллектив деликатно воздержался, так что одного протокола оказалось достаточно. Назначенному в посыльные крепко привязали к ноге провод, наставительно помолчали и указали на дверь. Назначенный, до тех пор молча наблюдавший сцену подготовки, столь же молча и удалился.
– Сколько уже?
– Двенадцать, – Лёха у двери отматывал провод. – Быстро начал, – затем ещё немного, ещё – и остановилось. Связист вежливо подождал, намотал пару колец на стул и вернулся к совместному действию. Дважды выпили молча, вздохнули, а протокол и вовсе эффектно смахнул слезу.
– Не исключено, что у них и застрял, – первый же и придал торжественному ожиданию беспроигрышный формат размышления о сделанном: ноль ответственности плюс бесконечность осмысления. Уравнение не без подвоха, дипломатия теряла нюх.
– Пишем тогда письмо, – вернулся к повестке сам.
– Романтического содержания, но информативное, – подсказал протокол.
– Именно. Милай Р., у нас случился…
– Ураган.
– Анатолий, ты сам понял, что сказал? Ураган. Часа два в эпицентре было тихо, часа два мотыляло невесть как.
– Описание природы бы добавить, – Лёха не прочь посодействовать. – И плавно подойти к делу.
– Какое дело на проводах? – внешнеполитическое ведомство на страже.
– Дела никакого, но разговор.
– Внятный, – самому мысль понравилась.
– Точно, – поддержал ли И. – Ходить вокруг да около и ничего конкретного: они это любят.
– Тогда к чему сразу ураган? – с Лёхой не поспоришь.
– Секретариат? – на месте. – Исправить.
– Трудно с ними вокруг да около. У кошки девять жизней: что если она их разом и проживает? Постоишь тут, пожалуй, посмотришь…
– Алексей, вы издеваетесь в самом деле. Повестку теряем, – Л. незаметно сделался председательствующим. Взвалил до поры и понёс. – Надо зрить, говорить так или не сказать, в зерно проблематики. Во-первых, проблематики никакой нет – или нам без них сподручнее? Любых, заметьте. Далее – достаточно. Однако действие имеет склонность продолжаться, следовательно, действуем. Удивить – вряд ли, поразить тем более. На кой мы вообще сдались, по сути – у всех свои дела. Потому левую руку в карман жилета, правую вытягиваем в соответствующем направлении и цитируем саму суть. Радоваться при том не забываем, вылазим из-за парты куда-нибудь поудобнее. Чем удивить? Память основана на восприятии действительности. Восприятии сознания – всякий не прочь быть уважаемым товарищем. Далее и в мельчайшей точке хватит места для информации, следовательно, есть вероятность и погулять во время сна. Вероятность, которая просто есть, и довольно: не планировать же, в самом деле, сны. Память – штука двойственная, гулять-то гулять, но и пока дела свои не поправишь точно. Оттуда, может статься, и трудновато. Потому тут или не откладывать, или уходить тихо. Как там провода – технический специалист не подкачал ли?
– Намотаны.
– Вотируем.
– Сразу наливаем, – Толяну, как обычно, не до рассуждений. Тяжело быть самым умным. Он охотнее поверил бы в любого, чем в собственный вид, в человека: не так обидно. Всякий закон рано или поздно подминается. Тем более что закон тот нужен ли – при наличии изрядных органов взаимодействия.
– Анатолию тройную и через вазу, – подминается на сей раз протоколом, Анатолий не против.
– Раз, – и не поспоришь, – два-три. Секретариат? – ждёт вотирования. Звуки исторгаемой исторической массы подсказали, что не дождался.
– Ей ничего от тебя не нужно – это тебе надо. Играй себе. Докладывает по должности технический специалист.
– Умеешь, – не удержался от иронии сам.
– Образовательный мотив не упускаем, – протокол разлил участвующим, включая оправившегося Толика. Этот завсегда как нужно.
– Ковёр-самолёт в наличии, чудо-сани тоже – только заправляй. Сказка, чего не так.
– Ощущение, – провод дёрнулся вперёд, – и только. Закончили по технической части, – Лёха никого уже не удерживал. – Есть версия, что достучались до соседнего помещения.
– Что наблюдаем?
– Сходи, узнай, раз такой вседержитель. Моё дело – связь.
– И то до поры, – куда же без И.
– Воздержусь. Насколько хватает памяти, они во всём лучше нас, кроме одного.
– Кто, Михалыч? – И. мог такое спросить – народ.
– Женщины, конечно. Секретариатом? – зафиксировано. Снова замешали в обоих оставшихся вазах, пригубили залпом. Алексей добавил музыку, и пришлось забыть обо всём: гавайские танцы.
Утро встретили где пришлось. Сам аккуратно разместился в ногах, по виду так собственных, протокол лежал рядом, охраняя сон и заодно присутствуя. Толику пришлось тяжко: как отработавший первым, оказался на полу в виде доступного нечто между холодным полом и другими участниками. И со сказочником высокомерно разместились на кровати, Лёха в обнимку с наполненной – детали излишни. Аромат предшествовавшего веселья распространился до штукатурки включительно – пришлось отворить порталы и вдохнуть свеженького. Озадачился указанным – кто бы сомневался, вернувшийся абитуриент. Молча, как и положено, пил чай, охотно угощая желающих. Он здесь недавно и давно: «периодический заход на местность для целей исключительно посторонних». То ли должность, то ли кличка, кто теперь разберёт. Впрочем, скорее «официально-уважительное», раз изобрели по случаю аббревиатуру. Немногословный – может, и вовсе немой, кто теперь разберёт. Иерархия, базирующаяся на парадоксе, оказалась жизнеспособной штукой – не вытравишь. Всерьёз, взаправду, играючи или ненавидя – но процесс идёт. Никому давно и подавно не хотелось выяснять отчего так, если допускается принимать участие. Игра в игру, странное препровождение – зато у каждого своя. Форма выше содержания, уж секретариату ли по должности не знать.
Абитуриент едва не опрокинул чайник. Ещё одна приятная особенность здешних обязанностей – примат задач над средствами, исполнителями, то есть. Спектр от и до, а народу наперечёт – без работы не останешься. Не верить в действительность глупо, но на то и стаканы, чтобы не помнить.
– Всякая помощь нарушает эволюцию вида. Вредить, пардон за тавтологию, и то не столь вредно. Пусть или учится сам, или не нужен, – оказалось, вполне разговорчивый парень.
– Посмотрел?
– Подумал, – и не поспоришь.
– Что-нибудь ещё?
– А надо? Среди такого количества памяти, так ли мы уверены в наличии воображения. А то, может, и по чужой до поры погуляешь. Только надо ли, откуда столько уверенности… не видовое, – отвернувшись, примостился с комфортом на кровати и открыл книгу – фартовый.
В муравейнике установилась тишина. Так сам некогда именовал «выразительное собрание институтов мнений», затем ещё как-то и ещё. К чему пришли, к тому пришли. Наглядная агитация подобного рода ранее выделялась в отдельную ветвь руководящей линии, но после туда добавили внешнюю политику, и безделье дипломатии победило. Занятие превратилось в регистрацию актов гражданского состояния. Которых имелось на любой вкус и цвет, только выбирай – не ошибешься.
– Дьяк посольского приказу, – едва открыв глаза, объявил во всеуслышание протокол.
– Опять? – задал-таки заведомо бессмысленный вопрос Толик.
– Организм требует. Метаболизм, то есть. Обещаю постараться вести себя прилично, – утро обещало неожиданности.
Народ пошёл греметь посудой, разбудив собрание окончательно. Участники вежливо осматривались, стараясь не встречаться взглядами – чересчур личное. Потягиваясь, зевали, мнимо досадуя на шум – означавший всё. Хорошее утро, приятное во всех отношениях. В связи и отчего с ярко выраженной головной болью один дьяк и проснулся – надо думать, за решимость. Толян усердствовал – и моющее средство в ход пошло, день обещался как надо, спешить не хотелось. Настроение распространилось, создав общность: приятно взглянуть на легко и ненадолго подбитого ближнего, напомнив себе о том, как у дорогого и любимого всё хорошо. И ничего стыдного, любой из присутствовавших с готовностью поднёс бы страдальцу вазу для любых целей, вытер пот со лба и почитал сказку. Доступное участие, пусть для кого и с сохранением лейтмотива, – целесообразность. Народ поднёс.
– Одна вошла и две вышли, – технически грамотный специалист в цифрах не ошибется. – Хорошая арифметика, теперь надо чаю.
Которым предусмотрительно И. озадачился. Наступал решительный момент – четыре наполненные впечатлениями амфоры следовало вынести за специальную дверь и отправить в мир. Тщательно смыв при этом. По счастью, нашлись и другие дела, «уместно-совместные» в соответствии с тринадцатой графой «наставления о чреслах». Сам первый и отправился, номер первый же и захватив в дорогу: путь не близкий, но знакомый. Организм способен напомнить о чём-то важном – легко и непринуждённо.
Протоколу выделили дополнительную подушку, перевели в сидячее положение. Означенного процесса после он разве что слегка порозовел да водил беспутно глазами. От чая, однако же, вежливо не отказался. Поднесли и чаю, не забыв и подуть – народ любит своих героев.
– Вполне, – второе ключевое заявление протокола, ознаменовавшее период жизнерадостного реализма.
– Порядок, не на проводнице женился, в самом деле. Вотировать бы тебе настроения пободрее, отопьёшься, поешь и оклемаешься.
– Вас бы, Алексей, на место сказочника порой. Но постараюсь, – И. уверенной рукой подал ему второй стакан. Оставшиеся тоже с удовольствием разлили горячего. Несколько глотков, и рука сама тянется к сигарете. И отчего-то её не находит – катарсис не удался.
– Кто последний раз отвечал за курево? – с места к делу, забыв о недугах, протокол ринулся, точно крокодил на цель. – Впрочем, как обычно. Абитуриент нагулял чего-нибудь? – не отрываясь от чтения, тот показал два пальца. – Связь, – Лёха мухой, или муха Лёхой, но две пачки прибыли незамедлительно. Руководителю операции уважительно прикурили сразу из обоих – без лютой его смекалки немой и не обмолвился бы. – Вотирую создание организации отечественных патриотов с соответствующей аббревиатурой. Заодно с почётным знаком family третьей степени, без абсурда в этих делах нельзя.
– Полегчало?
– Благодаря, – монолог памяти вотировать не стали, сам пока отсутствовал.
– Голодный ребёнок скорее заговорит с морем, чем его отец научится рыбачить в непогоду. Плод… – абитуриента стошнило куда пришлось. Человек исключительной деликатности, локализовал произошедшее сам, к месту появившись с опорожнённой вазой. Источник вдохновения жест вежливости принял и вместе с ним отправился за дверь. За другую, к слову, – у него на сей счёт сугубо свои дела.
Объединяющая присутствующих мысль – синергия восприятия, и находятся желающие её вести. Или просто стоять у центра, воображаемого истока: содержание идеи неважно, важен процесс. Динамика действия. Потому об абитуриенте снова до поры запамятовали. Случилась повестка исключительно приятная во всех отношения – на острие внешней политики явились ещё шесть пачек сигарет. Да ещё и тех самых, оставшихся от далёких галльских глубин.
– Педалить не нужно, а остальное приложится, – и тут же вослед народной мудрости технический специалист на правах связи забрал две. – На случай, – случаи бывают разные. Протокол всё же настоял на документальном оформлении изъятия четырёх оставшихся. – Допустимая погрешность обыска. Вверенных карманов. Всех, – с протоколом не поспоришь, кто бы догадался у Лёхи пошарить.
– Так вернёмся к повестке, – заправив кровать абитуриента, сам заметно охладел к сугубо физической деятельности и присоединился к остальным. – Вазы ещё актуальны. Вотируем единогласно, – Толик отправился к двери.
– Смотри не перепутай, – напутствовал протокол, – то ли шутка юмора, то ли амикошонство. Народу, впрочем, всё едино, он и не такие лазы знает, только вспомнить не хочет – ему объективно неинтересно. Другое дело – ощущения в духе забыл, зачем пришёл, пока вспоминал – неразрешимое разрешилось.
– Женщины, – переключил внимание аудитории протокол. – Трудно увидеть тёмную кошку в тёмной комнате, если та сама не захочет.
– Поддерживаю резолюцией.
– К награде, – слышалось, впрочем, скорее многоточие, нежели вопрос.
– Кошку и представить, – политика – штука малопредсказуемая.
– Интересно, она нас видит, – отступать, но не сдаваться – её девиз. – Кошка, то есть. Живёт на свалке, где куча здоровенных двуногих тварей самозабвенно увешивается мусором и отчаянно его копит. Они могли бы подразумевать в нас некое другое начало исключительно в силу вопроса – зачем тогда столько силы им дано.
– Надо разлить.
– Алексей, не замыливайте лейтмотив, – и впрямь вазы ещё имелись. Оставшиеся чинно подняли бокалы; протокол воздержался. Лёха вернулся быстро – не туда попал.
– Коридор, двери и относительная тишина, – поведал по долгу связи. – Сосуд пришлось оставить, – любую мысль или действие не трудно объяснить любым из восприятий. Если чужое – потёмки, не значит ли это, что в темноте пребывает и своё.
– В сомнении, – озвучил протокол настроение коллектива. – Налить или не налить, – свобода рано или поздно о сомнение и споткнётся. Даже недолгое, мгновение – но.
– Без вотирования, – сам умеет чувствовать настроение. – За нами наблюдают тысячи глаз окружающего мира. Предлагаю наладить общение, без гамака. Теперь сами, – аргумент весомый, разлили уж сразу по второй.
– Революционная создаётся ситуация, – протокол деловито указал на вазы. Вотирую последний заход и марш-бросок, – Толик снова отправился к двери. Однако на сей раз с настроением. Едва ли томительное ожидание процессу весьма полезно – напоминает о том, как бывает, когда не бывает. В предвкушении каждый с удовольствием помучался чем придётся – от одиночества до наоборот, однако грусти не было: точно снова вернулось детство.
– Чем меньше масса, тем лучше, – подбодрил сам.
– Соотносительно ваших указаний следует что-то решать с реваншистскими настроениями секретариата – связь нарушится.
– Лёха, устанем всё время переписывать. А вот и Толян вернулся, так вернёмся же и мы, – заразившись искренней жизнерадостностью, оставили-таки гамак нетронутым; на радостях попытались чокнуться, но с вазами трудно.
– Непосредственное действие, – эффектно промокнув губы рукавом, сам возвращался к привычной жизни.
– Шахматы, – снова подсказал протокол. – На доске с прошлого раза один ход, – какой иезуит не знает, что написанное вечно. Забыли.
– Пожалуй, так, – поскольку желающих не обнаружилось, И. походил в ответ чёрными.
– А я вот так, – по долгу связи Алексей свободен в решениях, а потому банально перевернул доску. – Продумывай на один ход, дальше не нужно.
– А лучше просто ходи, – сам не прочь побыть участвующим наблюдателем. И пошёл.
– Пешки и ферзи, нудятина, – глас пьяного народа попытался разродиться песней, но коллектив не поддержал. Когда, впрочем, Толяна сие останавливало. Тоска разлилась по жилам, у глашатая появились слёзы. Не найдя поблизости рукава, вытер лицо о внешнеполитическое ведомство: то бурлаки идут бечевой.
– Завтракать, – неожиданный ход молчуна вернул в лоно происходящего. – Сегодня отправляемся сами: на грудь для бодрости приняли – и вперёд.
– Толяну повязку на глаза нужно, – забота протокола не чрезмерна ли.
– Почётный знаменосец, пошли уже, – техническая сторона не подкачала, случился в кармане и подходящий платок.
– Не вышло бы чего, – осторожно реагировал протокол – для того лишь, чтобы вспомнить после.
– Короткими переходами: уже вышли.
Ходят слухи, там расстилается безбрежное нечто или ничто, или то и другое вместе. Михалыч уверял, что и всего там тоже навалом, но доказательств не представил. Пункт тринадцатый «разъяснения о динамике» призывал не жаловаться, а думать и наслаждаться, дышать опять же. Написанному верится легче, но сомнение разъедало. Коллективная мысль развивалась странно: раз здесь не очень – значит… Забывая отчего-то, что здесь лучшее из возможных – поди придумай лучше.
– Неожиданно спокойно, – сужающийся проход не наводил жути, скорее наоборот, вселял уверенность бесконечности.
– Это потому что Толян не лает, – двигаясь медленно, успевали обмозговать многое.
– Лает – не кусает, – реагировал народ.
– Мы сейчас где?
– Россия, – коротко пояснил абитуриент и, по-видимому, снова решил молчать.
– Как остро чувствуется одиночество, – очень не к месту сам наткнулся на излюбленную тему. – Радость и печаль сразу. Все грани и без граней.
– Стаканы-то оставили, – вернулся к действительности протокол.
– Интересно, – И. кремень, ему впору и забавляться.
– Дойдём, – сказочник без счастливого конца не может. – Как-нибудь, но без гимнаста.
– Без декораций тяжеловато, Анатолий, но тем не менее, – сам решительным жестом снял повязку, не менее решительно отойдя в сторону на случай.
– Дети, – Толик и не думал расстраиваться. – Без посуды какая теперь разница, – более и некуда.
– Животные, – протокол достал из карманов обширного халата целых две. – Никакой эстетики, всё бы только из горла. Откроем на месте, – авторитет повторно и столь же заслуженно взмыл до небес, попробуй обидеть вотированием единственного, кто догадался.
– Забыл, – народ ткнул пальцем в абитуриента, согласно пожавшего плечами. Ему-то всё одно, а коллектив нервничает. Выбирать бессмысленно, если можно зайти в ближайшую.
Свет лампы, круглый стол – заставленный едой, портрет неунывающего бородача и кто-то. Движения их плавны, исполнены спокойствия – точно тени бродят по стенам. Никакой суеты, короткие деловитые реплики аккурат в тон происходящего. Отчего не сесть, если приглашают. Приборов нет, зато есть руки – а хоть бы и лапы, да и рот не подводит. Нормальная привычная действительность, разве вот только еда. Не подкачала. Как-то даже чересчур. В остальном продолжается неспешный разговор на чужом языке, гостям внимание уделяется исключительно в момент опустошения посуды, дабы снова наполнить, – кто бы сомневался – протоколу уже налили. Счастливец морщится, деловито чмокает. И протягивает благодарно припасённый стакан подходящего объёма – запасливый. Такой куда угодно удачно зайдёт.
Жилище выглядело скромно, точно демонстрируя очевидную истину: к чему нужно чудо, если достаточно заработать. Не надрываясь, потому как лица их едва ли знают огорчения. Вряд ли столь лучезарно улыбающийся мужчина озадачен имиджем больше, нежели собственным. Женщина – услышит то, что ей понятно или нужно. Понемногу освоились: народ разве скучал по надрыву и страданию, но аппетит занимал его больше. Поели, попили, разговор не поддержать – поблагодарили и вышли. Следующая по счёту, то есть ближайшая, дверь обнаружила живописный вид со скалы, тёплое море, вполне жизнеспособный сарай, всё те же две бутылки протокола и стаю приветливых обезьян. Которые уже не боялись, с интересом ощупывая вновь прибывших.
– Жаль, пожрать оттуда не захватили, животинам бы в радость, – нарушилось приятное молчание созерцания.
– Толян, кому как не тебе бы помалкивать, – даже уравновешенный Алексей возмутился.
– К делу, коллеги, – сам многозначительно посмотрел на карманы халата.
– Неизвестно, как оно дальше будет, но эти точно не нальют, – внешняя политика к месту везде.
– Разве подбродившими фруктами накормят, – И. добавил ненужную, но выдающую эрудита мысль.
– Лучше им предложи.
– Сказка – ложь, да в ней намёк, – протокол наполнил и протянул стакан сидевшему по правую руку взрослому самцу.
– Со свиданьицем, – самец не отказался. Народ быстро вытащил припасённые сигареты, даже сам притих.
– С вами жить, отчего бы не общаться, – протокол предпочитал не терять присутствия духа в любой ситуации. Конфидент согласно кивнул. – Со всеми надо выпить, – однако остальные вежливо отказались: видать, угостил аккурат и старшего.
– Вотирую пока не наливать, – Толик жадно смолил, едва не кашляя от дыма. Коллектив поддержал.
– Это ваши дела, дипломату по должности: такая работа, – обновил товарищу и налил себе полный. – За знакомство, – чокнулись.
– Ты бы не налегал в новой компании, – сам нынче предпочитал осторожность.
– Устанешь не налегать – пинковую, – снова звякнуло, пролетело, крякнуло. – Хорошо идёт – захребетную.
– «На ход ноги» он возьмёт палку и выпроводит, – но даже юмор И. уже не помешает – дипломатия вошла в раж.
– И то верно, к чему лозунги, – сказавший это выглядел на удивление трезвым.
– Научиться бы у них мышечной памяти, – связь везде о наболевшем. – Чтобы раз сглупил, и достаточно.
– Вольно, – голос абитуриента снова прорезался. – Допивайте и дальше. С собой не берём, – тут уж подключились все, несмотря на обстановку, так что едва на круг хватило: угостить гостеприимных хозяев всегда приятно.
– Что мы усвоили, коллеги, – сам не прочь в пути подискутировать.
– Что обезьяны были рядом, – И. не вотируем.
– Наказаний без вины не бывает, – народ всё о своём, ему и сказки нипочём.
– Что пугает больше: страх перед забвением или ужасом? – протокол не прочь и поиграть в психоаналитика.
– Спиртного больше нет, – Толян местами не прочь и посмотреть глубже, – ареопаг приуныл. Актуальность действительности заслонила – как и положено заслонило всё. Точно молнией ударило очевидное: мгновение назад там и с ним – с собой, со всеми, с миром, с небом, а вот теперь здесь.
– А ведь по глупой народной пословице вышло – имеючи не храним. Столь очевидно и смешно, что забылось, – несколько сумбурно, но сам проиллюстрировал момент осознания: к чему сомнительные перспективы будущего, если настоящее прекрасно, да ещё и памяти навалом, только разгребай. – Динамика – интрига, момент – радость. Память остаётся. Можно, конечно, вернуться, но у мохнатого далеко ещё до выпивки. Дальше – без вотирования.
– Возвращаться придётся, – спиртное там точно есть.
– Секретариат, – присутствует. – Дойдём.
– Вспомним, – сказочник, он же генетик, тут вынужденный авторитет.
– Там, ёшкин кот, чего только не понапихано и как, мужчины.
– Там могут быть женщины, – протокол в ударе, – абитуриент знает, – назначенный в знающие, соответственно, пошёл первым. Инстинкт ему в подмогу, другой мотивации нет. Остановиться и подумать никто не мешает, но он, видимо, тем и занимался вместо оживленной дискуссии. Ленивая поступь кота, ощупывающего пространство. Кот не дурак, ему геройство ни к чему, в означенную дверь сначала вежливо заглянет. Зашли. Следующее представилось мутно. Где-то на волосок от смерти, но убивать никого не нужно. Где-то по сути своей тот же кайф войны, но смотри выше.
– Зашли. Обратно. На сытый желудок, к спиртному, без абитуриента.
– Однако наш – тот ещё дамский угодник, – покуда остальные приходили в чувство, протокол довольно ощупывал главное. Вскоре и зазвенело: рассвет нового дня застал компанию счастливой и пьяной. И временно отстранили от должности: время пить, время не пить – надоело это время.
– Решительно против, – с Толиком случился момент: когда отвечаешь на вопросы всех разом, у кого какие накопились.
– Сколько памяти в простых человеческих рефлексах, – Михалыч о своём. – Сколько памяти в самом умении мозга функционировать именно так. Мы сознание сочли выше этих возможностей – зачем. Если можно договориться. Вернулся абитуриент. Все в сборе, связь не пригодилась. Настроение располагало к чаю.
– Однако же, уважаемый путешественник, не поведаете ли, чего там хотят женщины.
– Продолжения, – и снова вернулся молчун.
– Пожалуй. К чему воевать в осязаемой бесконечности, – протокол за чаем неожиданно оживился.
– Вотирую стаканы, – должность у самого не ах. Всё знать – какая уж тут динамика, да ещё гамак в помощь. Собственное участие – оно же учение, стремится к нулю. – Отказать, – тут же сам себя и поправил. Коллектив не возражал: устали.
Хорошо смотреть на мир глазами ребёнка. Свободного и сытого при этом. К чему в иных ситуациях взрослеть вопрос извечный: зачем. Однако и желающих ответить меньше не становится: призрак цели даёт надежду осмысленности. Во имя, для чего-то, или отчего-то, – всё одно. Движение ради движения – не арифметическое действие, тут не получится сложить и добиться, урвать или вырвать, закрепить и передать. И подготовиться не получится: разве только, узнавая, жить. Восприятие – динамика сознания, остальное прерогатива животного.
Секретариату за чаем делать нечего: разговоры внеисторические. В минуты затишья ареопага неплохо посвятить себя себе. Посмотреть вокруг или хотя бы осмотреться, понюхать, потрогать, ощутить. Организм хранит абсолютную память, достаточную для рефлексов – чего же боле. Так ещё же мысль, плод эволюции, развития, учёбы – хорошенькое дело, не правда ли. Загадка – загадка ли, кто в ареопаге придуривается, а кто понимает. Всякий король тут голый, тем и живём.
– В высях, оно, ясно, хорошо, но как оттуда до напитка дотянуться, – народ чаепития не затягивает. – Пусть в одно лицо, но…
– Содержательнее и проще, – подсказал протокол. Остаток дня ожидался дискуссиями о предстоящем возлиянии на тему, что приходит раньше: любовь или песни о ней. Целые детства проходили в радости обсуждения, только кто бы ценил.
– Никогда, никогда не стоит перестать относиться к собственной персоне с чувством юмора. Без него какой смех, – себе сам наливал, не вотируя. – Всё хорошо, как бы только ловчее постараться это понять. Для начала, не забывать – снова и снова смеяться над собой.
– Без него какая жизнь, любая никакая, – закончив прения, протокол охотно присоединился. – Точно в той поэзии: навязчивая рифма с ненавязчивой двусмысленностью. Случаются вещи и поважнее, чем собственный расстрел: не может быть у мужчины радости, если женщине негде больше искать.
– Там... там, – у сказочника, вернувшегося из «похода за опорожнением», дрожали губы, – абитуриент, гад, втихаря кран починил.
– Вотирую окончание человечества: зажились, – сам поощрял лишь «самодеятельность», то есть деятельность по его указанию.
– Кормить нас кто будет? – разумный вопрос дипломатии.
– Сказочник и прокормит.
– Кого там кончать только, – И. умеет обгадить повестку. – На пару вздохов им осталось, сплошная деградация.
– Тогда спасать, – подсказал протокол, – а уж после с чистой совестью сворачивать. Крановщика туда и отправим, хай себе ремонтирует, тварь неугомонная, – правоохранительная система, даже ошибаясь, не должна ошибаться. – Ему есть за что потерпеть. Чем дольше здесь, тем меньше там стоять. Будем исходить из потребностей: встретив женщину, к чему ещё что-то.
Трудность поболе мировой революции, резолюций, гамаков и кранов. Их не было; странная привычка этого не замечать. Ни боли, ни страха, ни отчаяния – просто их нет. Тут уж заодно и сложно, неизбежно, бесповоротно и красиво. Генетика не любит самых умных, предпочитая образованных дураков. В первом случае воспроизводство легко останавливается до. Время – ужас без памяти: мгновение подумать. Пока.
Куда уходит детство – актуальный вопрос на сегодня. Никуда – не менее актуальный на него ответ. Всё кругом и всё хорошо, трудно ребёнком желать большего, тем более, если окружающее заметно лучше. Всякая новость встречается с плохо скрываемой радостью. Вечно новое неизменно повторяющееся состояние катарсиса, ясности предельной донельзя, игры, в которой не случается проигравших. Неизбежность сделанного лучшая награда. Отмотать – нельзя, да и нужно ли – история потерпит и сослагательное наклонение, но потерпит ли преклоненный. Любовь женщины безгранична, но бесконечна ли? Или кто видел, чтобы она полюбила слабость. Так не пора ли уже недообезьяне снова взять – парту. И в чужой монастырь – да только монастырь ли? Людям свойственна уверенность в правоте: они называют её справедливость. Паровоз их уходит в депо. Ответов не найти – ещё не значит, что искать не следует: странно задавать вопросы о сюжете, покуда не всё ещё прочитано. Чем полярнее взаимодействие, тем более знания. Пространства. Всего. Нет у нас силы большей, чем слово – с чего бы, спрашивается, им пренебрегать. Воевать, значит делить, договариваться – плодить. Память здесь в чести.
Михалыч снова оделся в халат, сделавшись «презентабельно требовательным» – параграфы уже и не вспомнить. Не гамак, конечно, но тоже вполне себе одеяние – символ безусловной власти, которую при первой возможности рад променять на обратное состояние. Именуемое самим посильной терапией: удовольствие с приправой из жертвенности, востребованности и ещё какой-нибудь куркумы. Чудо из чудес, безостановочное рождение новой жизни, у него было под носом – вечность, которую можно потрогать. Утроба, которую умудрился не замечать.
– Заседание должно продолжаться, – вывел из задумчивости сам. – Деловито заглянул в зрачок, понимающе вздохнул и улыбнулся.