Самая долгая ночь в году

Снег падал невесомыми хлопьями, скапливался летучими шапками на мохнатых веточках сосен. Только из-за этих шапок их и можно было заметить на фоне чёрного ночного неба. От берега, из-под ног донёсся громкий рокочущий треск: море никак не смирится с ледяными оковами, ворочается, но льдины стягивают его, крушат сами себя, а всё же завладевают могучей стихией. Неожиданно с ледяных просторов прилетел студящий ветер, что даже из-под толстого тулупа выдул остатки тепла, прохватил грудь морозом, кинул в лицо снежную пыль с деревьев. Да  уж, море… бескрайний простор, как гигантское поле. Никак не привыкну к этому громадному существу, тихо спящему под боком. Но уже точно знаю, что оно притворяется. Над гладкой равниной вечно гуляет ветер, и только мощный язык золотых сосен, вдающийся глубоко в прибрежные скалы, нависающий прямо над водой, защищает мою хижину от его буйных нападок.

Тихо-тихо, только щёлкают на морозе деревья, и шуршит ветер. Никого… из деревни донесло дымок. Далече… на лыжах час бежать. Холодно, студёно. В свою ночь мороз разгулялся, решил отпраздновать конец года по-свойски. Так, чтобы всё трещало и трескалось, крошилось и леденело.

Ладно, стынут ноги: одних шерстяных носков да унтов мало, нужны ещё плотные обмотки, да и щёки уже порядочно онемели. Стрельнул рассыпающимся чинариком в сугроб, глянул на хрустальный промороженный насквозь диск полной луны. Полнолуние на долгую ночь. Охо-хо, что-то будет в этом новом году! Что-то будет!.. ещё и звёзд так много, одна – гигантская, с хвостом пыльным, будто сухим снегом по небу насыпана.

Дернул на себя заиндевевшую дверь, в сенцах отряхнулся от снежку, ввалился в комнатное тепло, сбросил обувку, тулуп, выпутался из бесконечного шарфа, шапку забросил на шпарящую печь, а сам, растирая щёки, упал на скрипнувший стул. Ну не скрипи, не скрипи, старина, сколько лет так бесцеремонная на тебя рушусь, падаю, плюхаюсь, а ты всё молодцом. В колено ткнулась мокрая волосатая морда, блеснули глаза-черносливины. Чага, старый пёс. Ну-ну, дружище, чего встрепенулся? Это я. И никого вокруг. Что дружок, слышишь кого? Ничего, ничего, толстые стены стужу не пустят. Эх, старичок-старичок, небось, последнюю твою зиму вместе проживаем. Но ты не грусти, грусть – это только здесь, ТАМ лучше всё будет. Ладно, ладно, держи сухарик.

В самую долгую ночь я никогда не сплю. Жду чего-то. Не знаю, почему именно в эту ночь, эта ночь никак не связана с занимающими меня мыслями. Охо-хо, что-то будет…

...
Серая птица рухнула с неба прямо ему под ноги. Правда, в тот момент она выглядела как скомканный клубок мокрых встрепанных перьев. Мальчик смотрел на неё, на спутанное оперение, на белую тощую руку, выпавшую на землю. Он отволок птицу в своё лежбище, святую святых, туда, куда никого и никогда не пускал, в то место, про которое никому и никогда не рассказывал. Птица была плоха, очень плоха. Острый кадык дёргался судорожно, казалось, что он вот-вот прорежет бледную кожу. И он забывал обо всех своих обязанностях, убегал из Дома и сидел часами возле птицы. Она металась, хрипло ругалась, но всю комнатушку наполняли такие теплые могучие круги, что все ссадины сразу утихали. Ему больше нравилось, когда птица спит. Тогда можно было сидеть рядом и напевать странную, только сложившуюся песенку:

…Серая птица, дитя урагана…

Можно было не опасаться, что лягнёт серой мозолистой пяткой птица, замученная кошмарами и болью, донимавшими несмотря на все лекарственные потуги мальчика. Можно было забыть о грядущем и мурлыкать свою «серую птицу». Как только становилось муторно, мальчик бежал к своей птице. Отощал страшно, но птица стала подниматься, ползать по подземелью, едва волоча длинные тощие ноги.

Счастье – сладкая брехня, в Доме выследили убежище, но сунуться не осмелились. Он еле дотащил птицу на верх холма.

- Лети. Скорее! – два слова, первые два слова за тридцать пять дней. Птица глянула больным зелёным глазом, прощально повела плечом. Могучий порыв ветра чуть не сбросил ослабевшего мальчика с ног. Серые перья ураганом рванулись ввысь, в блёклое небо. Дальше и дальше, и тепло в груди стукнуло в последний раз, оборвалось…
...

Не было птицы. Птица улетела. И порой казалось, что и не было её никогда. Не было серых перьев, пахнувших солью и морской травой, не было тёмных пронзающих зелёных глаз, не было сиплого голоса, негромко расспрашивающего о порожнем. И свежие рубцы на спине (а потом старые, а потом и просто лёгкие шрамики) за то, что заигрался с бурундуком. И птица – детская сказка. Но привычка просить птицу осталась. Когда муторно на сердце, когда душу воротит, когда всего затягивает, и тело рвётся, измотанное жизнью. Тогда только птица. Моя серая птица.

Почему мысли о птице приходят ко мне самой длинной ночью в году – не знаю. Будь дело зимой, мы бы оба околели. Но почему-то, когда с моря дует ледяной ветер, пахнущий солью и морской травой, когда весь короткий день небо цвета чаячьих перьев, я сижу в доме, в своей крохотной натопленной комнатушке, из кружки глядит на меня зелень распаренных трав, и я вдруг начинаю разговаривать сам с собой сипловатым от курева голосом, обо всём на свете, что в голову придёт. Сижу, болтаю, потягиваю пряную водицу.

Что, Чага, что дружок? Что смотришь на меня своими глазищами? что, совсем твой хозяин с глузду двинулся? По молодости бы в деревне жить, отшельничество – для старых псов, им не зазорно прятаться от стужи под столом. Это старики, забираются на скалистые побережья и ждут серых птиц. Э, дружок, это бывает, даже и с молодыми.

Стул подо мной мерно поскрипывает с корабельным величием, ровно попадая в такт старой, глупой, детской «заклиналки».

О, господин бурь и тумана,
Серая птица, дитя урагана,
Летаешь ты в синей глубокой выси.
Стон мой скорее к звезде отнеси,
Скорбь забери и боль потуши,
Маяк затепли для заблудшей души.
Муку избудь, и горечь испей,
Даруй мне жизнь любовью своей.