Андрей Болтнев. Следы зимнего виноградия

          Когда умер отец Петр, никто в семье не мог вспомнить пароля от его телефона. И вот он сам явился во сне старшему сыну и продиктовал, а сын не запомнил. Тогда отец Петр уже после похорон пришёл к нему во сне и говорит: «Я что, к тебе каждую ночь должен являться? Бери ручку, записывай!»   Убедился, что тот правильно записал, и пошёл:
          – Мне ещё облачаться перед литургией.
          Только сказал – а сам уже в пасхальном облачении…
 
          Андрей  Болтнев рассказывал, что увидел свою дочь во сне задолго до её появления, когда и жены ещё не знал.
          – Смешная такая, с тоню-ю-сенькими косичками, лет пяти. Спрашиваю, как тебя зовут, а она смеётся переливчатым колокольчиком: «Будто не знаешь… сам назвал и не знаешь».  И вдруг ва-ажно произносит: «Ма-аша!».
          Да ну, думаю, что за имя, неужели я мог так назвать?
          Потом, конечно, забыл, столько лет прошло.
          А дочка родилась, я взял на руки, отвернул конверт, смотрю, да вот же она – моя Маша: дочка-платьице-косички! – здесь он улыбается совсем не актерской, а трогательной болтневской улыбкой: – Надо же, Мария…

          И вот Андрей Николаевич решил о себе напомнить.
          Это случилось на вокзале.  Зашла Таня Иванова посмотреть, с какого пути поезд, и вдруг слышит со всех сторон: «Болтнев!», «Болтнев!». Так после «Противостояния» реагировали на его появление в любых общественных местах, узнавая и тыча пальцем: «Кротов!», «Кротов!» – имя его серийного во всех смыслах персонажа.
          «На кого это они?» – только подумала Таня и тут же столкнулась с дядькой, в котором все признали Болтнева.
          – Да какой же это Болтнев?!  – вместо извинения возмутилась Таня.
          Не потому, что Болтнев давным-давно умер, а потому что никак не соответствовал времени, ни своему, ни нашему.
          – Болтневу сейчас сколько, под 80 было б, а этому едва за 60. И ростом Болтнев всегда был выше, а этот ниже меня. И у Болтнева никогда не было таких дутых щёк… тоже мне, нашёлся!
          Дядька занервничал, видно ему было необходимо поддерживать о себе миф как о Болтневе. Не раскрывая рта, будто чревовещатель, он запищал: «Тише ты, тише!» Таню аж передернуло: «Толстый слой желтушного грима, бегающий взгляд, лысина с подвыподвертом (когда с одного боку отращивают длинные волосы и зачесывают ими макушку). Ну как можно было признать в припухшем мужичонке, похожем на счетовода в сатиновом халате с нарукавниками, актёра Болтнева?!»
          Наверно, всё это Таня говорила вслух, потому что дядька схватил её за локоть и опять, не раскрывая рта, зачревовещал: «Да тихо ты, не привлекай внимание».
          – Это я привлекаю внимание?! – ещё громче возмутилась Таня и, резко ударив дядьку по руке, двинула к выходу.
         
          И тут прямо в затылок ей, касаясь волос теплым дыханием, – удивлённый голос Болтнева:
          – А ты не была такой злюкой, Таня!
          Да, да, совершенно болтневский голос, его ни с чьим не спутаешь. Ещё и по имени к ней обратился!

          Но в этот самый момент на весь вокзал объявляют, что Танин поезд отправится через пять минут, а она не знает, с какой стороны выходить к платформам. Тут хочешь не хочешь проснёшься. И даже пробудившись, Таня продолжает злиться на себя, на ряженого самозванца, а заодно и на Болтнева, что таким странным образом решил о себе напомнить.


          В следующем сне уже не вокзал – аэропорт, но Таня опять опаздывает,   хотя в жизни с ней подобного не случалось. И ни разу не бывало, чтобы Таня заснула и увидела продолжение предыдущего сна, а тут, представьте, с того самого места и на повторе, как в сериале: объявляют посадку, Таня в панике (ещё не прошла регистрацию) бежит к нужной стойке, а ей в спину:
          – А ты не была такой злюкой, Таня! – совершенно болтневский
 голос и с той же удивлённой интонацией из первого сна.
          – Да мы уже это видели, не надо нам! – не оглядываясь, на бегу отвечает Таня и слышит уже у самого уха:
          – И ты совсем перестала меня поминать.
          – ?! – Таня замерла на месте.

          «Ну кто ещё, кроме самого Болтнева, может знать, что я перестала его поминать?!» 
         
– Даже на литургию не подаёшь, – вздыхает за спиной Болтнев.

          «Господи, как же надоело оправдываться!» – думает Таня и нехотя поворачивается к Болтневу, чтобы начать оправдываться, а там – ни-ко-го.
          Вообще никого.
          Пустой аэропорт.
          Ни души.
          Только из-под Таниных ног вспорхнула в испуге неуклюжая белая птица, похожая на пеликана, и в замедленном режиме, взмахивая огромными крылами, стала подниматься к потолку, из-под которого ещё медленнее и по одной, зависая в воздухе, полетели навстречу ей такие же белые и живые снежинки.
          Но вот птица исчезла в ночном небе, снег перестал, и вместе с ними отлетел весь Танин сон.

          Так и не найдя для себя оправдания, вглядываясь в колышущиеся тени за окном, смятенная Таня вспомнила, что сегодня 5 января, день рождения Болтнева. Ах вот оно что! И закружилось-понеслось, как в детском калейдоскопе, заворачиваясь в забытые узоры: колымские аметисты и дымчатые  агаты, нить речного жемчуга и колечко из сибирской бересты, эфиопское ожерелье и смеющийся чукотский божок Пеликен, клочок карты звездного неба с Антаресом под увеличительным стеклом и виниловая пластинка со старообрядческими песнопениями, богородский медведь и ониксовый виноград,   карибские ракушки и серебряный подсвечник, невнимательный лорнет и бумажный профиль Пушкина, медный складень и кипарисовый крест, два ключа и голубая финифть на незаведённых часах…
         
          И так странно, что всё это когда-то не только имело значение, а было чуть ли не главным в жизни. 
          Даже люди, с которыми не просто шёл рядом, а делил свою единственную жизнь, теперь неизвестно где, и ты вспоминаешь о них, не вспоминая, никак не относя к своей жизни, будто чужой забытый кинофильм, не про тебя. 


          …Два розовых фламинго, изогнув длинные шеи, вырисовывали крючками клювов на дне закатного озера замысловатые узоры. Отрывистые, как китайские иероглифы, они чередовались с округлыми, похожими на плетёную паутину с застрявшими в ней ракушками или на ловушку для снов, украшенную птичьими перьями. «Интересно, что бы это значило?» –   подумала Таня и тут же услышала ответ:
          – Это следы зимнего виноградия.

          Кроме невидимого Ангела некому было ответить Тане, потому что рядом не было ни души, вообще никаких следов цивилизации, только невозмутимые розовые птицы продолжали выводить те же узоры – следы зимнего виноградия – и солнце всё качалось над водой, не думая заходить.
          Среди ясного неба со стороны востока вспыхнула первая звезда. От неё отделилась другая и стала опускаться на берег. Она шла по берегу прямо к Тане. За ней показался ангел, овечка, медведь, волхвы – это дети нарядились и вышли под восьмиконечной звездой славить Рождение Спасителя. Они пели:

               Пришла коляда накануне Рождества,
               Виноградная, красная, зелёная.
               Кто нас подарит,
               Того Бог наделит,
               В винограде красно и зелено!
 
          «Ну вот, а у меня ни конфетки, ни копеечки», –   огорчилась Таня и всё-таки полезла в карман, зная, что, кроме ключа, там ничего нет и ей нечем одарить колядующих.
          Фламинго загоготали, с шумом поднялись от воды и стали кружить над ряжеными, чуть не касаясь крылами.
          Покружили-покружили и, угомонившись, устремились в сторону утренней звезды.
          Проводив их взглядом, синеглазый малыш с Вифлеемской звездой на палочке первым заметил у своих ног на песке плетёную ловушку для сновидений, полную виноградных гроздьев…


          Перед ночной Рождественской службой в храме, расписанном Васнецовым, – с Благодатным Небом под куполом, с витым виноградным орнаментом по стенам и резными мраморными гроздьями в иконостасе – в том самом храме, где служил отец Петр, а теперь – старший его сын иерей Андрей, Таня пишет записки на литургию, поминая имена всех, кого любит, живых и усопших, чтобы души их встретились не во сне, а в спасительной таинственной литургической Чаше Христовой.  Чтобы все, приведённые к свету боговедения, вместе обнявшись, с радостью и любовью прославляли Христа Родившегося.