Осколки

Они снова стояли на краю. От звёздной породы откалывались цветные осколочки и летели с обрыва вниз.
Пространство словно бы текло. Беспрестанно видоизменяясь, оно разрушало представление о скуке.
Однако внутри оставалось много человеческого; уже разобранного, волшебного по своему наполнению.

«Какой интересный, красивый опыт».

Это прозвучал предпоследний голос, владелицей которого она являлась, и чувства чуть заискрились.
Те переживания не были и в половину такими же яркими, что она ощущала тут. Но они таили в себе удивительную особенность — их природа словно бы преодолевала саму себя. Так, получив в наследство всевозможные оттенки, человек составит из этих противоречий собственный цвет.
И насколько гармоничным он выйдет?

Этим, кажется, занималась на Земле и она. Просто в данный момент душа была отключена от всей полноты воспоминаний — на то требовался специальный импульс. И только тогда вся наработанная душой база становилась доступной для исследования вновь.

Ведь предполагалось, что они будут отдыхать. Но ей не хотелось.

Она подключалась к пройденным отрезкам снова и снова, точно ребёнок, который не в силах расстаться с любимой игрушкой.
И в том, что она только ещё планировала рисовать, — в том отрезке или фигуре, если смотреть из объёма души, — ей хотелось бы чего-нибудь посложнее.

Проверить себя не через земную материю, а вылепить эти сложности из собственной структуры. Смешать разный опыт и, поместив тот внутрь, посмотреть, насколько быстро она сможет справиться. Насколько полно она сможет себя вспомнить. А потом и его.

«Разделимся, как и в последние два раза?»

Теперь и он играл вместе с ней.

«Конечно. Я же так до конца и не прошла с тобой урок… Но пусть будут ещё дополнительные усложнения. Чтобы, преодолев их, мы смогли бы пережить волшебство. Это будет нашей наградой».

Она чувствовала, что он не возражает.

Единство нарушалось крайне редко. Пожалуй, последний раз был, когда они воплощались во Франции и оба отказались от плана своих душ. По человеческим меркам это было очень болезненное переживание. Они тогда сильно выгорели, и даже их души были истощены.

«Снова хочешь волшебства?»

Она, подключившись к воспоминаниям, узнала голос Джи Ну.

«Да, хочу. Хочу посмотреть, насколько мудрыми родителями для наших детей мы сможем стать в этот раз. Насколько сможем приблизиться друг к другу, если возьмём с собой прошлый болезненный багаж?»

Всё сказанное ею отзывалось в партнёре резонансом — она чувствовала это. И, переводя ощущение в человеческие мысли, душа её словно бы плела из тех гирлянды.

«Какой цвет они выберут в этот раз? Серый и обычный? Или смогут подобрать свой? Смогут ли попасть в резонанс и усилить друг друга? Или погасят волшебный импульс впустую?»

Внезапно с самого глубокого дна, точно последнее кольцо гирлянды, поднялся голос Поля. Она не ожидала этого, но приняла вызов. И даже порадовалась, что многовековая игра стала настолько совершенной, что напоминала о себе даже здесь, в их Высшем мире.

Вложив энергию в то уже прожитое человеческое сознание, Эва проговорила:

— Я тебя так и не смогла простить… И ничего не забыла! Такое волшебство даётся на двоих, и никто не вправе тратить его на пустое. Это предательство, не важно, осознаётся оно или нет. Это предательство!

Поль, такой живой и реальный, на деле же сплетённый из осколочков звёздной материи, что-то ей возразил.

Но она уже этого не слышала. Зато расслышала голос Джи Ну, что, снова разрезав пространство, поднял их на два уровня выше.
Отвечая ей в предыдущей игре, он лишь добавил:

«Да, пойдём снова вместе. Будем всё чувствовать, но не будем помнить… Просто попробуем преодолеть страх повторения».

Последняя мысль стала уже одной на двоих. Оба залюбовались её структурой — гармоничной, переливающейся всеми цветами радуги. Та извивалась перед ними, точно змейка, пока окончательно не растворилась в небытии.
Они одновременно вышли из игры и снова существовали в родной системе. Там, где человеческая плоскость и плотность растворяются в объёмах эфирного мира.

И только осколки звёздной породы, похожей на стёклышки, продолжали отделяться от основы. Их разноцветные блики являлись эхом множества жизней, что они когда-то сотворяли на пару.

***

Фамильная ваза эпохи Цин разбилась на тысячу осколочков.
Казалось, она рухнула не с высоты человеческого роста, а упала откуда-то с неба — таким громким и масштабным было разрушение.

Рита посмотрела на пол, что был усеян розовыми, жёлтыми и голубоватыми стекляшками.

— Мамочка, прости! Это случайно! Мы не хотели её разбивать… Просто хотели рассмотреть поближе, ведь у Ариана такая же!

— Это сделал я!

Женщина едва успела перевести взгляд на расстроенное лицо Суа, как то было скрыто коренастой, уже почти мужской фигурой. Это был мальчик-иностранец, первый настоящий друг дочери.
Суа общалась со многими в школе, но никого близко к себе не подпускала, тем более не приглашала домой. Потому-то Рита и удивилась, выйдя однажды утром из дома и застав у ворот незнакомого подростка.

— Мама, знакомься, это Ариан… Ну, мы пошли.

И больше ничего. Ни подобающего ситуации обстоятельного знакомства, ни хотя бы пояснений. Это ещё сильнее удивило Риту. Прежде между ней и дочерью не было никаких тайн, и это заставляло задуматься.
Было ли дело в её необычном друге или что-то случилось непосредственно между ней и Суа?

Скоро женщина узнала, что семья мальчика три месяца назад переехала в соседний дом с юга страны. А до этого он воспитывался в Сирии, там, где была родина его отца. Его мама была кореянкой, и этот дом по соседству, оказывается, принадлежал когда-то её родителям. Потому после переезда подросток был принят в ту же школу, где училась Суа.
И теперь каждое утро ждал её у дверей их дома. Почему? Неизвестно…

На этом месте у Риты возникал пробел в понимании, который только сама дочь смогла бы заполнить. Однако женщина не спешила с расспросами, решив дождаться, когда Суа первой заговорит о новом знакомом.

И вскоре её терпение было вознаграждено.

Вечером за общим ужином Суа по очереди окинула взглядом родителей, а потом, смущённо потупив глаза, произнесла:

— Отец Ариана из Сирии. Его лет десять назад пригласили преподавать… ну, в тот университет… ну как там? Где папа тоже однажды читал лекции, помните? В Пусане.

Джи Ну удивлённо посмотрел на дочь.

— Кто такой Ариан?

Ему ответила Рита:

— Помнишь мальчика, сына новых соседей? Мы им когда помогали занести вещи, обнаружили, что у них точно такая же ваза.

Супруги незаметно для Суа обменялись понимающими улыбками.

— Ну, если вы ладите, то не стесняйся. Приглашай его домой почаще. Твои друзья… и наши с мамой друзья, — приободрил Джи Ну дочь.

С тех пор соседский мальчик бывал у них почти каждый день. Ходила к нему в гости иногда и сама Суа. Но возвращалась часто расстроенной.
Из скупых рассказов об их укладе женщина могла лишь догадываться, что именно беспокоит дочь. Родители мальчика, вернувшись в Корею, хотя и ассимилировались в местном обществе, но сохраняли множество стереотипов. Вернее сказать, стереотипы Ближнего Востока наложились на стереотипы Дальнего, что создало гремучую смесь.

Суа росла свободолюбивой. Ей с детства прививали ценность человеческой жизни и ценность человеческого выбора. Право прокладывать путь согласно велению собственного сердца. И равное уважение к выбору совершенно противоположному.

Во все времена многие люди жили согласно внешним предписаниям, но от этого они не становились хуже или глупее.
 К счастью, девочка очень рано осознала истину — эту разность и равенство одновременно.

— Это как будто несколько классов собрали вместе после уроков, — объясняла она своё понимание матери.

— Одни выполняют задание за младшую школу, другие — за среднюю, а третьи уже выпускники. Четвёртые же вообще ушли на дополнительные занятия. От этого же никто не хуже? Правда, мамочка?

Рита смотрелась в чистые тёмные глаза дочери и улыбалась.

— Всё верно, моя хорошая. На уровне сердца мы все равны, и наши миры способны пересекаться. На уровне же ума и нашей личности — это уже сложнее. Мы должны для этого проходить собственные уроки… Но уровень сердца всегда будет важен.
Поэтому, если тебя просят помочь с какой-то задачкой, обязательно помоги… Но не делай за человека! Этим ты лишишь его опыта, шанса перейти в следующий класс.

Сейчас тот разговор с мамой почему-то всплыл в её памяти. Суа ощущала острый приступ вины и не понимала — за что.

Ведь мама никогда за подобное не ругала.

«Но эту вазу так жаль!»

Теперь уже горечь заполнила её душевные артерии.

— Нет, мам, это я её разбила… Вазу прадедов. А Ариан был против, чтобы я даже её доставала!

Суа вздохнула:

— Как ты думаешь, папа очень расстроится?

Рита как можно мягче улыбнулась подросткам по очереди.

— Папа это переживёт. А вы идите на кухню, там вас ждёт ужин.

Но даже совместный ужин не погасил огня их спора. Напротив — в промежутках между курицей, рисом и кимчи он разгорался всё сильнее. И оба не переставали бросать туда целые охапки дров.
Суа не понимала, что с ней происходит. Почему она ведётся на это? Почему просто не зальёт пожар своей тёплой сердечной водой, как она обычно это и делает? Неужели она злится на друга за вазу? Тем более она, и в правду, разбила ту сама.

Однако поток уже успокаивающихся в ней мыслей был нарушен новой тирадой. Кажется, огонь разгорался по-новой.

— Но почему ты такая наивная?! У тебя все хорошие… И что потом оказывается? Тебя считают дурочкой, обижают и предают…

Это напоминание, точно лезвие, коснулось её душевной кожи. Она испытала секундную боль, но, быстро взяв себя в руки, улыбнулась.

Однако Ариан воспринял это как-то по-своему.

— Мне за тебя обидно! Как ты этого не понимаешь?

Суа, к этому моменту уже вернувшаяся в своё сердце, спокойно возразила:

— Я просто понимаю их… и жалею.

— И меня что, тоже жалеешь?!

Девочка на мгновение задумалась и с удивлением возразила:

— Нет… к тебе подобной жалости я почему-то не испытываю. Что-то другое…

И словно бы желая ответить как можно более правдиво — прежде всего себе самой, конечно, — она задумалась уже надолго. Пока перед её взором снова не оказалось родное лицо.
Ариан наклонился и, смотря ей прямо в глаза, молчал.

Еда на его тарелке давно остыла, и, кажется, мальчик даже к ней не притронулся. От этого Суа стало невыносимо горько, и она тоже поднялась из-за стола.
Тогда он подошёл к ней вплотную. Казалось, он ждёт ответа на какой-то заданный ей ранее вопрос.

Суа уже второй раз за сегодня пронзило неприятное чувство вины, но она снова постаралась его подавить.

— Ну так что? Ты продолжишь общаться с этими придурками?

Девочка вдруг почувствовала, как в ней тоже закипает гнев.

— Я буду сама решать, что мне делать! И почему ты, не разобравшись, называешь всех людей придурками?

Подросток вспылил в ответ:

— Да потому что я получше тебя разбираюсь в людях! Ну же, поставь себя на моё место! Как бы ты себя чувствовала?

Заметив, какая боль прозвучала в его голосе, Суа снова смягчилась. И честно постаралась представить. Она понимала, что именно беспокоит друга. То, что напрямую тот никогда ей не скажет. И потому прикрывает своё истинное беспокойство совершенно надуманными доводами.
Но, перебирая в уме девочек, с которыми Ариан мог бы, например, общаться в классе, она всё же не понимала. Ну чего же тут такого? Сказать кому-то пару добрых фраз. Главное, чтобы те шли от сердца, а не являлись попыткой вызвать в ком-то ревность. Манипуляций Суа не любила — сразу же их считывала и пресекала.

Внезапно девочка схватила Ариана за руку и направилась с ним в гостиную. Матери, конечно же, не было. Она, приготовив ужин, сразу ушла наверх, в мастерскую.

А осколки всё ещё лежали на полу. Они бледно отсвечивали благородными цветами эпохи. Гордо отсвечивали. Презрительно.

И Суа вдруг всё почувствовала и смогла даже назвать про себя.

— Ну конечно же…

Сказала девочка вслух. Из её глаз брызнули слёзы. Однако она постаралась их от него скрыть.

Но подросток, уже опустившись на колени, собирал осколки, потому так ничего и не заметил.

— Стой там… слышишь? Ты можешь пораниться.

И нежность, что прозвучала в его голосе, позволила её сердцу окончательно распахнуться.
Переживая какую-то безмерную благодарность, Суа плакала теперь, не таясь.

— Я так люблю тебя, Ариан! Но теперь-то… Тебе видно её вблизи? Эта ваза точно такая же!