1. Фло. Весна

Автор:   Фло



Дерево сбросило листья перед зимой. Листья вырастут, но это будут уже другие листья. И дерево другое будет. Хоть оно и то же самое, но нет, всё-таки другое. А мы... Тело человеческое хрупко. Но ещё более хрупко то, что называют душой. Может быть душа прозрачна и состоит из множества тончайших невидимых капилляров? Может быть чистая душа похожа на утренний блеск паутинок с дрожащей росой на них. Например, на ветке этого дерева, где-нибудь на краю леса? Ветер подует, и паутинку унесёт на другую ветку. И мы вдруг поймём, что уже не будем прежними...

У Анфисы в голове мысли сменяли одна другую. То дерево, то паутинка... но она возвращалась и возвращалась к одной – могла ли она остаться прежней, если бы захотела? Или это не зависело от её желаний и было предопределено? Может, надо было залепить глиной глаза, чтобы не видеть его, залепить уши, чтобы не слышать, ноздри, чтоб не вдыхать запах талого снега в предчувствии весны? Может если глаза не открывать хоть сейчас, а попытаться заснуть снова, всё станет как прежде?

Зелень и солнце, ветер и вода... А ведь это не была любовь с первого взгляда, нет. Это происходило медленно, исподтишка. Копилось, копилось, а с приходом весны вспыхнуло, как сухие травинки под солнечным лучом, пропущенным сквозь увеличительное стекло. И вот Анфиса, живущая вполне обычной жизнью, считавшая себя хорошей матерью и женой, проснулась с уверенностью, что уже никогда не будет прежней. Всю ночь он ей снился. Он не спускал с неё глаз. Теперь во всём её теле поселился странный зуд. Она тихонько, чтобы не разбудить мужа, выпростала руки и увидела, что сквозь кожу пробивается молодая листва.

Теперь я дерево, улыбнулась она, постепенно просыпаясь. А что, всё верно, ведь весна. Зачем, спрашивается, мне весна? Она совсем некстати. Подумав эту новую, мысль, Анфиса, почти не шевелясь, соскользнула с кровати и прошла босиком в ванную комнату. Она быстренько провела ладонями по почкам-листочкам "против шерсти". Они осыпались в раковину с тихим постукиванием. Лежали там жалостливо, такие нежные, мятно-зелёные. Они хотели жить. Анфиса твёрдой рукой открыла кран. Раковина снова сделалась белоснежной.

Ну что, в самом деле, думала Анфиса. Я же не могу себе позволить стать деревом. Как же мои без меня? Весна пройдёт. Потом будет лето, а они без меня, потом осень и зима, а они без меня. Так целая жизнь пройдёт, а я застряну деревом в этой дурацкой весне...

Анфиса прошла в комнату девочек. Они так мирно и вольготно раскинулись в кроватях на весёленьких разноцветных простынях. Хотелось прижаться лицом к нежным ручкам, почувствовать щекой тёплое детское дыхание. Но она только поправила одеяла и отправилась в свою спальню. Муж лежал на боку. Большая рука казалась тёмной на белом, расположилась спокойно, не чуя беды. Эта рука не ведала никаких перемен. На неё-то можно не раздумывая опереться. Ко всему прочему, и опять некстати, муж казался очень красивым. Анфиса прикрыла дверь и пошла на кухню.

На душе стало муторно. Семья доверчиво и мирно спала. А почки-листочки текли где-то по стокам канализации. Среди нечистот. Это ли не двойное предательство? То, что Анфиса будет совершать сейчас привычные движения – касаться буфета, кастрюль и тарелок, будто бы отправляя культ обыденности, принося себя в жертву долгу и семейным обязанностям, показалось ей противоестественным и нечестным. Не здесь её место теперь. А на воле в лесу среди пения птиц... с ним. Так только она будет жива. Здесь же её тень, не более.

Анфиса накинула плащ и вышла на улицу. За домом раскинулся большой парк. Не лес, но всё же. В такую рань субботним утром ни во дворе, ни в парке не было ни души. И семья, и все вокруг спали спокойно, не ведая тревог и душевных потрясений. Анфиса вошла в парк и раскинула руки. Так и шла в расстёгнутом плаще, через тонкую сорочку ощущая рассветный холодок. Птицы пели оглушительно и радостно в нежной зелени ветвей. Весенний воздух вливался в лёгкие и с каждым выдохом уносил с собою горечь. Анфиса думала: что же делать, если я такая бестолковая.
Непоседливая паутинка. Влюбчивая, восторженная дурочка.

С этого дня Анфиса научилась думать одновременно левым полушарием: что нужно купить рис, кабачки и яблоки, забрать детей из сада, позвонить насчёт ремонта, и правым: как ему подошёл бы этот свитер с оленями, как они могли бы поехать в отпуск вдвоём и какие у них могли бы родиться дети. Это требовало постоянной концентрации внимания. Иначе полушария путались, замыкали и начинали сбоить.

Хорошо ещё, что он был далеко сейчас. Иначе что? Дальше мысль не двигалась. Иначе ей ещё сложнее было бы разобраться в себе? Сейчас Анфиса только в воображении своём нежно трогала его руку, плечо, заглядывала в глаза. Или подходила сзади, обхватывала руками, сдавливала грудную клетку и прижималась что есть силы. В такие моменты она и чувствовала, что мечется сквозь нешуточные расстояния бестолковой паутинкой.

Усилием воли возвращала она себя к реальности. Ей не был противен муж, нет. Хотя, если раньше ей нравилось, что фигура мужа сразу заполняла пространство кухни, теперь ей становилось немного тесно рядом. Её далёкий "он" был нескладным и порывистым. Нескладным, нелепым, гениальным. Мужу он точно не понравился бы – слишком легковесный и несерьёзный. Она могла уже довольно отстранённо рассуждать обо всём этом. В целом, похоже, приспособилась к своей двойной внутренней жизни.
Хуже теперь было по утрам. Листья прорастали с новой силой. Анфиса затравленно смотрела на спящего мужа и думала, что если всё изменить, уйти? Муж, похоже, теперь догадывался. Не трогал её. Выжидал, надеялся. Получалось, чтобы дать жизнь одному, нужному ей, надо убить другого, ненужного. Убить и выбросить на помойку. И детей тоже. Они стали ненужные? Анфиса с ужасом гнала эту мысль. Но ведь правда колола глаза, от неё нельзя было вечно отворачиваться. Сколько можно врать? Детей нужно было бы убить, не целиком, не физически. Ведь их мир рухнет, если Анфиса уйдёт от мужа. Рухнет хотя бы частично, значит и частички их душ умрут. Это катастрофа. Вспоминалось тут ещё кошмарное словосочетание "делить детей". А с кем муж будет заниматься любовью? Он ведь любит её, это она точно знала. А вдруг не захочет ни с кем и никогда? И так до смерти. Сколько же непоправимого может произойти. Такие вот странные, абсурдные мысли лезли Анфисе в голову, когда она сидела на краю кровати, глядела на спящего мужа. И остаться тоже нельзя. Ведь тогда она убьёт себя. Каждую минуту убивает себя ненужными действиями и суетливыми мыслями. И думает, и делает она всё через силу. Не обязательно бросаться под поезд. Можно просто влачить жалкое существование, не живя. Вдали от него. Не быть уже матерью, женой. Превратиться в бездушный автомат выполняющий прежние функции. Без любви, без нежности.

Иногда по ночам в полусне Анфиса крепко обхватывала мужа ногой и рукой. Возможно, не до конца сознавая, что это муж, а не он. И в следующий миг они сплетались в яростном объятии. Это казалось странным только наутро. Было стыдно смотреть на мужа, словно она попользовалась слабым. Она даже прикидывала, может любит их обоих? Возможно ли такое? Что из этого следует? Ночью всё было в дурмане, не разберёшь. А днём думалось, что слишком уж разные это чувства. Что из них любовь? Или ни то, ни другое? Одно свежее, трепетное и воздушное, как весенняя листва. Другое привычное и надёжное, даже приевшееся, как своя собственная рука, нога, чистый дом и запах вкусной еды. Да уж, думала Анфиса, а вот попробуй, останься без руки. Не очень-то надёжна моя рука, если она то и дело прорастает свежими ростками. Глядя на них, она глупо улыбалась. Несмотря на то, что нужно было их сдирать с себя как кожу. Процедура с каждым разом становилась мучительнее. Но ведь весна не вечна, думала Анфиса. Ведь придёт лето, осень, зима... жизнь...

Однажды утром она не стала убирать ростки с рук. Да, да. Это были уже ростки на тонких веточках. На концах веточек зарозовели крошечные бутоны. Сколько же можно? Обречённо села на кухне на табурет, опустила плечи, покрытые зелёным пушком.
Муж вошёл через некоторое время. Заслонил собой дверной проём.

– Не спится?

Она затравленно поглядела на него снизу-вверх. Муж сел рядом. Ласково провёл тыльной стороной ладони по нежной листве на предплечье.

– Что же делать? – спросила Анфиса почти шёпотом.

Муж долго ничего не мог ответить. Потом промолвил:

– Дурочка бедная, – положил надёжную, как большая дубовая ветвь руку за Анфисиной спиной на обеденный стол. Вроде приобнял её, но и не коснулся. И не сказал: "Дурочка моя бедная", заметила она. А просто "дурочка бедная". Ничья дурочка.

Анфиса наклонилась к мужу и упёрлась головой ему под мышку. Она так устала. Так устала! Её прозрачная паутинка истончилась, стала почти невидимой. Но минуты бегут, сменяют одна другую, день становится длиннее, дети растут. Лето, осень, зима... жизнь...


© Copyright: Мария Шпинель, 2025
Свидетельство о публикации №225032001392

http://proza.ru/comments.html?2025/03/20/1392