3. Мойра. Зловещая сила прощения

Автор:   Мойра



Случайно задела рукавом стакан. Остатки воды разлились по столу. Мягкие блики на лужице затянули в тот теплый августовский день.

На душе радостно.  Успела. И конференцию провела, и зарплату получила, и гонорар за статью. Пусть не удалось накануне, но в день рождения дочери приехала. Ей десять. Злосчастные девяностые заставили оставить ее на время с бабушкой и дедом. Полгода с мужем в Москве. Живем в крохотной съемной квартире, никак не обустроимся.

Я только с поезда – мама меня со всеми своими внуками выпроводила:
— За дедом сходите. А мы пока стол накроем.

Тогда мы еще не знали, какие испытания ждут нашу семью. Вряд ли вспомню в деталях любой другой день в те же годы. А этот ощущается, будто все происходит сейчас.


Идем по тенистой аллее. Море между стволов белыми отблесками мерцает. Воздух горячий, такой родной. Детвора: моя дочь и племянники – дети младших сестер и брата – воодушевленно истории свои рассказывают. Давно не виделись.

А идем мы за дедом на рынок. Мне, конечно, обидно, что он, в прошлом главный энергетик, вынужден болтами-шурупами торговать. Но мама говорит, его это не смущает. У него там клуб по интересам из бывших подчиненных. Зарабатывает пару гривен в день и хорошо.

— А дедушка Вова совсем не умеет водить трактор, – вдруг говорит самый младший из всех, Марик.

Ему чуть больше двух, но он крупный у нас, разговорчивый:

— Дедушка сел за руль, поехал, а трактор – бац, завалился на бок.

Я смотрю на девчонок с немым вопросом: выдумывает, наверно?

— Правда, было такое дело, – говорит старшая племянница. Ей восемь, рассудительная, – мы все с моим папой в стороне стояли, а дедушка только учился. Повернул резко и трактор упал на бок.

— Вот так, – показывает младшая, наклоняется в сторону, растопырив руки, и смешно вываливает язык.

— Мама, – смеется дочка, – зачем ты сделала такие ужасные глаза. Мы тоже тогда испугались, но ничего не сломалось и дедушка цел – кран только вызвать пришлось.

— Вот, – продолжает Марик, – а я первый раз сел за руль и сразу поехал.

Опять вопросительно на девчонок поглядываю, пока Марик показывает с какой силой надо крутить руль на тракторе.

— Это факт, мы все видели, – громко говорит моя дочь, а потом мне на ухо шепчет, – не волнуйся, дедушка на колени его посадил, руль дал покрутить и по газам немного, с места не трогаясь.

Понятно, думаю, так и запомнит Марик, что трактором сам управлял. Я до сих пор уверена, что в детстве умела ходить по воде. Это папа меня за бортом лодки подмышки держал, а я ногами топала. Рассказали мне, что так было, но пережитое ощущение никакими доводами не перебить.

Вот и рыночек. Под бывшим кинотеатром на асфальте расположились торговцы. У кого ящики вместо прилавка, у кого картонки.

— А у нашего дедушки стол складной. Красивый, с цветными ячейками для гвоздей, шурупов, – говорит старшая племянница с гордостью, – он сам его сделал, а мы помогали раскрашивать. Вот здесь должен был стоять.

Младшая, пятилетняя, уже одного из торговцев-товарищей спрашивает:

— Здравствуйте, вы не видели нашего дедушку?

— Деду вашему шабашка подвернулась. Парень какой-то попросил металлолом на тракторе перевезти, – отвечает тот.
— Васильич сказал, целых десять гривен сможет заработать. Внучке ко дню рождения, – с легкой завистью подхватывает разговор другой.
—  У кого тут из вас день рождения? –  слышится чей-то вопрос.
— У меня, – скромно отвечает дочь.
— Поздравляем, поздравляем, – говорят торговцы-соратники.
— Эх, любит он вас всех.
— Сколько помню, с молодости Владимир Васильевич такой, заботливый.
— Семьянин.

На обратном пути Марик молчит, насупился. Серьезный.  В разговорах общих участия не принимает. Потом вдруг спрашивает:

— Что такое симинин?
— Не знаю, – отвечаю я, – где ты слышал такое слово, может лекарство какое-то.

А девчонки расхохотались:
— Семьянин, – дедушкин друг сказал.
— Это значит семья у нас большая, а дедушка нас всех любит.

Вернулись домой, стол накрыт. По всей комнате шары воздушные. Подарки в коробках с бантами в пирамиду сложены. Торт праздничный с десятью свечами в укромном месте спрятан, ждет своего торжественного выноса.

Праздник уже наступил, шумно, весело. Дети дедушке Вове одну из хлопушек оставили, нет-нет да и спрашивают, когда уже он придет.

Волнуюсь и я, вида не показывая. Сержусь немного: дались ему эти десять гривен. Сказала ж по телефону, успела зарплату получить.

***

Не зря волновалась. Абсурдней ситуацию не придумать.

Поехал мой папа десять гривен заработать, а угодил за решетку. Оказалось, он вагонами из города металл вывозил, схемы бандитских хищений разрабатывал, а на тракторе своем случайно попался.

Эту версию я чуть позже услышала. А тогда вошла в отделение милиции и поняла: это крах. Задержан с поличным. Увидеться не разрешили. Люди в форме ведут себя нагло. Через губу с презреньем разговаривают. Толком ничего не узнать.

Я вспомнила человека, который мог бы помочь разобраться, но, как назло, его телефона в моей записной книжке не оказалось. Спиной к холодной стене прислонилась. Уставилась отрешенно на милицейские решетки. И вдруг, словно в клетках тетрадного листа, проявился вписанный чернилами номер.

— Саша, пожалуйста, возьми трубку, – шептала, пока шли гудки. И он ответил.

Через пару часов мы сидели на набережной в неприметном кафе.

Мы не были с Сашей друзьями. Познакомились случайно. Но знала, что несмотря на внешнюю скромность, он в городе, как тогда говорили, имеет вес. Ходил слух в кругах людей осведомленных, что московские каменщики, те чей символ — глаз в треугольнике, к нему приезжают.

Саша приехал на встречу минута в минуту и теперь тихо, но очень ясно мне говорил:

—  Твой отец оказался не в том месте и не в то время. Выборы нового мэра. Несколько месяцев и бандиты, и милиция по указанию сверху искали подходящего человека, чтоб списать на него тонны украденного и вывезенного металла. Не нашли. Время поджимает. Пошли на подлог. Не случайный парень к отцу твоему на рынке подошёл. Все очень серьезно. Утром встретишься со следователем. Слушай спокойно, без эмоций. Ничего не обещай. Сегодня сделал то, что мог – отца не будут пока брать на допросы, значит не будут бить. Завтра найдем решение.

А завтра.

Наш маленький красный трактор – герой криминальных новостей. Счастливые журналисты на его фоне с микрофонами красуются. Говорят, удалось раскрыть преступление века, но имена пока нельзя разглашать.

Мерзкий следователь с глазами вяленой воблы постукивает по стопке бумаг, исписанных от руки. Это показания свидетелей. Откинулся в кресле, словно мафиози. С ухмылкой говорит, что отец не молод – в любом случае рано или поздно признается. А потом, как знать, может сердце не выдержит, или нервы сдадут. Говорит, на днях, молодой совсем в камере повесился. А ведь жизнь так прекрасна.

А Саша спросит при встрече:

— Как следователь?
—  Крестного отца цитирует.  С издевкой его последнюю фразу произнес: жизнь так прекрасна.  Дал понять, что показания выбьют, а потом сердечный приступ или самоубийство организуют. Безумие какое-то.  За десять гривен.

Мы стоим на краю пирса вдалеке от праздной толпы отдыхающих. Только чайки лениво покачиваются на волнах, изредка вскрикивая.

— Должен быть хоть какой-то выход. Помоги, пожалуйста, – прошу я.

— В Киев звонил, – говорит Саша, – нет варианта откатить в обратную сторону. Слишком много рапортов наверх ушло. Единственное, о чем смог договориться: в восемь вечера твоего отца отпустят до утра. У тебя двенадцать часов. Переправить его через границу. Но уехать надо подальше. В глубинку. Затеряться. Надолго. С родственниками не общаться. Домой не звонить. Не писать. Из Москвы разберешься, как с ним связываться. Главное, чтоб сюда никакая информация не попадала. Стандартных ориентировок по Крыму и Украине не избежать.

 — А что должна, – пытаюсь спросить, но Саша жестом останавливает.
— Я – твой должник. Два года назад ты меня спасла. Помнишь, как познакомились?

— У меня руль на парковке заклинило. Ты помог. На клочке бумаги написал телефон. Поздно было. Вокруг никого, —говорю, а сама удивляюсь, когда я могла спасти.

— Долго искал причину, я ж не механик, – улыбается, – сердился на тебя, растяпу. На непростую встречу опоздал.

Неудобно как, думаю, а Саша, очень серьезно и искренне говорит:

— Благодарен тебе. На встрече той никого не осталось в живых.

Чайки взвились вдруг, загомонили неистово, завизжали, заплакали. Будто слышали наш разговор, а теперь кричат мне: вспомни, вспомни, ты ж узнала потом.

Никогда заклинивший руль с тем событием не связывала. В Интерклубе в тот вечер убили девятерых. Всех, чьи надругательства когда-то выдержала, выжила.  А потом, от собственного бессилия, к стенке ставила их мысленно и стреляла по ним в упор. Сколько раз себе представляла.  До деталей. Будто фильм в голове прокручивала. Но со временем успокоилась и решила, да ну их. Эти изверги стольких людей убили, изуродовали, искалечили. А мне повезло. Жива осталась.  Прощу их, чтоб на душу грех не брать. И отпустило. Годы шли. Отболело, забылось.  И вдруг кто-то другой пришел с автоматом в их логово и расстрелял. Именно этих, девятерых. Свершилось.

Выдергиваю себя из вспышки воспоминаний, в руки себя беру и говорю:

— Догадываюсь, что за встреча. Очевидно, тебя не должно было быть среди них. А я просто случайность.

— Начало событий часто кажется нам случайным. Плохо, что твой отец в такой переплет попал, но рад, что хоть чем-то могу помочь.

— Спасибо, – благодарю его; чайки, кружась, затихают.

Саша, мельком взглянул на часы, приобнял дружески:
— Все получится. За родных не волнуйся, – говорит, прощаясь, – прослежу, чтоб их не третировали. Может пару повесток придет, игнорируйте.

***

Вечером мы с сестрами бегали по квартире, собирая папины вещи. Полтора часа оставалось, чтобы успеть на паром.

Детей решили к брату отправить. Сказали, что дедушка в командировку уезжает. Перед их уходом папа всех ручищами обхватил. Повисли на нем, как виноградины, а папа целует их по очереди, приговаривая:

— Как же я вас так надолго оставлю.

Детвору выпроводили. Тихо стало. Время замерло, будто шестеренки застопорило.  Мама с папой сидят на диване, прижались, как совы. Смотрят растерянно в непонятную даль. Гладят руки друг друга, будто навек прощаются.

Перед самым выходом обнялись они крепко. В полумраке прихожей то ли часы тикают, то ли сердца их стучат. Мама чуть отстранилась и шепчет:

— Дай хоть посмотрю на тебя напоследок, хоть посмотрю.

***

Удалось переправить папу через границу. На перекладных за неделю он добрался до родного сибирского города. Там давно никак не хотела продаться старенькая квартира.

Когда папа изредка звонил мне в Москву, я его Иван-Иванычем называла. Может и лишняя была предосторожность. Ведь не было еще искусственного интеллекта, распознавания лиц.

Я к нему приезжала. Вещи теплые привозила, денег на жизнь, фотографии. Письма внучек, украшенные сердечками. Марик трактор ему нарисовал ярко-красный с растопыренными черными колесами.

Встречались в гостинице. Говорил папа, что не живет в родительской квартире. Боится, что соседи невзначай могут выдать. У друга давнего обитает.

Изменился он сильно. Постарел. Глубокие складки пролегли между бровей. В глазах его темно-серых, словно льдинки застыли. И он весь будто в лед закован.

***

Первое время приходили на мамин адрес повестки, участковый пару раз заглядывал. Постепенно все затихло, а спустя два года дело закрыли, вернулся папа домой.

Собрались за столом, все, кто смог приехать. Радовались. Смеялись, вспоминая, как метались в страхе по квартире, собирая его. Называли двухлетнее отсутствие сибирской ссылкой. Во глубине сибирских руд декламировали, шутя, соревнуясь, кто помнит точнее.

Разъехались все по домам, я осталась помочь. Посуду протираем, а мама нет-нет да и смахнет слезу.

— Мама, ну что ты, — говорю ей, — все хорошо. Закончилось наконец испытание.

А мама как расплачется горько:
— Эх, Ольга, не хотела никому говорить, но так больно. Признался мне отец: друг, у которого он два года жил – это Кайманиха.

— Что за Кайманиха? – удивляюсь.
— Знакомая одна общая, с молодости.
 
Не сразу нашлась, что сказать. Мой папа. С какой-то женщиной. Я все силы свои собрала в комок, чтоб как можно спокойней прозвучало:

— Мама, тебе решать.  Мы его любим, но тебя поймем. Выгоняй. Пусть едет обратно.

— Как мне его прогнать? Люблю его. Всю жизнь вместе прожили. Отец он ваш. Вашим детям дед. И сам клянется, что не может без всех нас жить.

— Решишь простить, прости и душу себе не рви, – обняла я маму за плечи, прижалась, чтоб хоть как-то снять ее боль, – ты всегда говорила, что главное в жизни любовь. А ревность и зависть самые низкие чувства.

— Вот простить и стараюсь.

Никогда мы не возобновляли этот разговор, и я о нем никому не рассказывала. Только вспоминала иногда проклятущие десять гривен.

Через год папы не стало. Сначала все шло хорошо. Жизнь налаживалась. Папа почти достроил дом на дачном участке. Но неисповедимы пути.  Удалось ему от спрута криминального скрыться. А рак беспощадный нагнал его. Сожрал за четыре месяца.

Слишком поздно папа приехал ко мне в Москву. Лучшие врачи в тот момент уже были бессильны. Так случилось, не смогла я его спасти. Тяжело мне дался его уход. Особо терзала страшная мысль: мама папу простила – неужели разрушительная сила прощения может действовать на родных.

Изматывающие переживания чуть было не захватили меня. Казалось, никак не могу постичь сакральную суть древнерусского слова прость. Кружились в мыслях слова и смыслы: простишь – простишься, с прощенным – прощайся.  Интуитивно чувствуя, что прощение небезобидно, не могла найти грань: как близким не навредить.

Но, считая себя вполне здравомыслящим человеком, не без труда, усилием воли, я избавилась от иррационального наваждения и позволила жизни течь своим чередом.

***

Прошло больше двадцати лет.  Мама живет одна, но почти каждый день к ней кто-то из родных приходит: совсем уже взрослые сын и дочери, зятья-невестки, внуки, правнуки. Часто собираемся у нее за столом всем кланом. Большое у нас семейство, дружное. Дней рождений столько, дней свадеб – не перечесть. С теми, кто приехать не смог, по видео связываемся – стол к столу на экране приставляем.

Сегодня, после такого застолья, осталась у мамы дольше всех. Слово за слово, дела текущие обсудили. Чувствую, что-то маму тревожит. И не ошиблась. Вздохнула мама задумчиво и говорит:

— На днях печальную новость сообщили. Не стало моей одноклассницы Нелли Каймановой. Это она меня с вашим отцом познакомила.

— Не знала ее, но фамилия на слуху: Кайманова. Не та ли Кайманиха, у которой папа два года в ссылке сибирской жил?

— Она, – ответила мама. Помолчала, будто в прошлое окунулась и продолжила, — отца я почти сразу простила. А ее нет, не могла я ее простить. Этим летом она ко мне сама приехала. Так просилась, так уж просилась. Хотела могилу отца нашего навестить. Сходили мы с ней на кладбище. Наревелись обе. Оказывается, любила она его всю жизнь.

— Как это, – удивляюсь, – ты говоришь, она сама тебя с ним познакомила.

— Да. Вот такая ее роковая ошибка. Мы же раньше просто встречались. Никто, как сейчас, не ложился сразу в постель. Вот и она встречалась с вашим отцом. А ей хотелось большего. Хотелось, чтоб он замуж ее позвал. Придумала она хитрый ход. Решила познакомить его со мной. Для контраста. А мне об этом не сказала. Вот же глупая. Сказала б, что замуж за него собирается, я может, и глаз на него не подняла.

— Не понимаю, для какого контраста. Она не видела, что ты красива?

— Красивая или нет, дело не в этом. В молодости мы все красивыми были. Но она из богатой семьи, а я из бедной. Грезилось ей, что Вова заметит разницу: какая она, Нелли, в шубе цигейковой, сапогах импортных, платье крепдешиновом, с золотыми серьгами в ушах, и какая я, Шурочка. В пальто из школьного перешитом, в ботиночках вида плачевного, в платье штапельном.  Поймёт, насколько мы разные, и ей предложение сделает.  Ей в голову не пришло, да и никто не мог знать, что мы с Вовой увидим друг друга, и словно током пробьет. Сквозь глаза до самой души. Так полюбим, что исчезнет весь мир вокруг нас на долгие годы.

— Вот это вляпалась Кайманиха, – мне забавной эта ситуация показалась. Но мама резко меня одернула:

— Не называй ее так, – сказала строго, – нет уже человека, уважение прояви. Говорила она, что самые счастливые в ее жизни эти два года были. Плакала и прощения у меня просила. Я и простила ее. Не на словах. Глубоко, искренне. Все обиды как ножом отрезало.

Мама оперлась подбородком на руку и в задумчивости продолжила:

 —  Ведь совсем недавно ее видела. Она хоть и постарела, как все мы, но крепкая, бодрая. Добралась из Сибири в Крым с пересадками, без посторонней помощи. Помочь то ей некому, всю жизнь одна. Нас вон как много: и вы, и внуки-внучки с мужьями-женами. Все обо мне заботитесь. Жаль, что отец до правнуков не дожил.

— Это да, – сказала я и решила уже потихоньку домой собираться, а мама вдруг говорит:

— Мысль замучила меня страшная. Чертовщина какая-то. Я простила – и ее вдруг не стало.

— Мама, брось, это просто случайность, – болью вспыхнул рубец моей старой душевной раны.

Зная, как тяжелы подобные размышления, решила их резко прервать. Уберечь маму. Доказать абсурдность. Перевести на себя. Наверно, поэтому начала говорить нарочито серьезно:

 — Тебя послушать так, и я во всех смертях виновата. Друзей, которых уже нет. Ведь прощала их за мелкие пакости, за долги. Любовниц Артема моего. Этих сразу простила, как только решила с ним снова сойтись. Каждой было чуть больше тридцати. У одной передоз, у второй даже не знаю что. Но обеих уже нет. По-твоему, я виновата? Ах да, вот еще: кошка соседская мне на коврик под дверью нагадила. Я ж простила ее бедолагу.

— Ох, хватит. Права ты. Я зря себя накрутила. Все думала, не простила б, может, жил бы отец до сих пор. Пусть не со мной, да был бы жив.

Мама налила себе горячего чаю. Уже сумерки синевой заглянули в окна. Настенный шарообразный светильник излучал теплый свет, создавая иллюзию маленькой маминой вселенной. Свет рассеивался по комнате, сглаживая очертания диванов. Отражался в складках тяжелых дверных портьер, резных рамах картин, переплетах книг. Мягко освещал мамин иконостас – так мы в шутку называем стену наших семейных портретов, распечатанных на холстах.

— Ой, – спросила мама, – а кошка то жива?

— Под машину попала, – сказала я, сделала пару глотков воды из стакана и затем тихо, слегка таинственно продолжила, – а ты думаешь шутки шутим. Сидим с тобой под солнцем-светильником в центре нашего мира и правим судьбами. Людей и зверей.

На этих словах, я развела руки в стороны. Широкие рукава моего легкого балахона как нельзя лучше подошли для магических пасов.  Я встала, светильник оказался за спиной. На стене появился огромный, кособокий силуэт с широко раскинутыми руками; тень шеи изогнулась на месте стыка стены, а тень моей головы нависла над нами с потолка.

— Мы с тобой играем судьбами. Ты веришь? Точно, как Мойры - богини судьбы. Прядем, тянем нити, а в нужный момент отрезаем. А где твои ножницы?

— Все, не смеши. Убедила меня, успокоила, – сказала мама, – и рассуждать не стоит. Нет никакой зловещей закономерности. И Мойр, между прочим, было три.

— Точно, третьей нам не хватает, – сказала, а сама думаю, похоже сработало.

Понятно, что тяжелые мысли просто так не уходят от шуток и смеха. Они будут еще появляться. Но, возможно, размышления будут редки и не столь мучительны.

В подтверждение моих мыслей мама уверенно и с явным облегчением произнесла:

— Действительно, все это надуманная чепуха. С Артемом ты уже лет десять как снова сошлась. А он жив живехонек.

Мне бы согласиться. Кивнуть головой. Просто сказать да.
Но неведомая неподвластная сила вытолкнула из меня слова:

 — А его я еще не простила.

Зря я это высказала. Разбила свои доводы. Понимая все, огорчилась. Повернулась неловко и случайно задела рукавом стакан.


© Copyright: Мария Шпинель, 2025
Свидетельство о публикации №225032401718

http://proza.ru/comments.html?2025/03/24/1718