Черный румянец

  В мире, где любое изображение можно было сгенерировать, скопировать, спроецировать в голографическом совершенстве, профессия Агаты считалась не то что архаичной — почти оскорбительной. Она была реставратором старой живописи. Настоящей, написанной маслом на холсте.

  Её мастерская была островом одиночества мысли в океане цифрового шума. Здесь пахло скипидаром, лаком и стариной. Здесь время текло иначе: не пикселями в секунду, а миллиметрами в месяц. Главным инструментом была не программа, а кисть из колонка, один волосок в которой мог решать судьбу улыбки, застывшей на триста лет.

  Последний заказ был ужасом и безумием для неё. Неизвестный коллекционер привез крошечную, потемневшую от времени картину. «Портрет девушки», круг неизвестного голландского мастера XVII века. Холст был в ужасном состоянии: кракелюр, утраты грунта, толстый слой потемневшего лака и копоти. Девушка была почти не видна, лишь смутный силуэт на фоне чёрного провала. «Ужас», — с горькой усмешкой подумала Агата.

  Но когда она поднесла картину под микроскоп, сердце её ёкнуло. Там, под слоями грязи, мелькнула капля света — невероятного, одновременно ледяного и теплого голубца в глазах. И ещё — едва уловимая алая нить на воротнике, словно капля крови в темноте.

  Работа началась. Это был диалог с тенью. Каждый вечер, когда город за окном вспыхивал рекламные билборды, она погружалась в свой мир под лампой с холодным светом. Она не восстанавливала картину — она открывала её. Снимая слой за слоем вековой пыли и наслоений, она чувствовала себя археологом, раскапывающей погребенную живую душу. Она чувствовала  творчество в каждом мгновении, в каждом миллиметре, который она открывала.

  Но чем дальше, тем более странной становилась картина. Девушка была не просто красива. Её взгляд, проступая из небытия, был полон такой бездонной, спокойной печали и одновременно такой яростной воли к жизни, что у Агаты перехватывало дыхание. Это не была пассивная модель. Это была личность. Художник не писал портрет — он схватил душу. И эта душа теперь смотрела на Агату через пропасть столетий, требуя освобождения.

  Это и было её радостью и мука одновременно. Муза подняла её не к славе, а к этому одинокому столу, к этой боли в спине, к этой безумной, титанической задаче — вернуть миру одну-единственную улыбку, один-единственный взгляд. «Подожди! », — шептала она ей, растворяя ланолином очередной комочек грязи. Её ожиданием был этот диалог между двумя женщинами, разделенными веками.

  Она обнаружила и подпись. Не на лицевой стороне, а на обороте, выцарапанную иглой на грунте: "Marie van de Berg Voor Katarina. Herinneren. 1671". И ниже, другим почерком, карандашом, уже XIX века: «Мари ван де Берг. Умерла от чумы, 20 лет. Картина спасена из костра. Пусть живёт».

  Агата отшатнулась от микроскопа. Это не просто портрет. Это — памятник, который хотели уничтожить, но спасли. Её «чёрный румянец» — был буквально пеплом от того костра, из которого картину выхватили. И она, Агата, стала  звеном в цепочке тех, кто её спасал.

  Работа превратилась в служение. Она отдавала портрету всё — зрение, время, нервы. Когда оставался последний, самый сложный участок — тень на щеке, где могла быть трещина, — в мастерскую постучали. Молодая девушка, племянница коллекционера, цифровой художник.

— Зачем это? — прямо спросила она, глядя на Агату, покрытую пятнами растворителей. — Я за три минуты нарисую вам любую девушку в любом стиле. Идеальную.
—Эту — не нарисуешь, — тихо сказала Агата. — Её уже нарисовала жизнь. И смерть. Садись. Смотри.

  Она посадила девушку за микроскоп. Та заглянула и долго молчала.
—Она… смотрит на меня, — наконец выдохнула она.
—Да. И ты теперь часть её истории. Ты — та, кто увидел.

  В день завершения работы Агата не позвала никого. Она просто сняла защитную плёнку с отреставрированного участка. Картина задышала. Сажа исчезла, уступив место тончайшим переходам слоновой кости, перламутра кожи, тому самому ацетоново-алому на воротнике и ледяному голубцу глаз. Мари смотрела прямо перед собой. В её взгляде не было страха смерти. Была бесконечная нежность к миру, который она покидала, и спокойная уверенность. Она была. И теперь будет всегда.

  Агата выключила лампу. В темноте, в отблесках уличных огней, картина светилась изнутри, как живая. «Быть творцом! Чувствовать эти  мгновенья…это здорово!». Она не создала сама это мгновение. Она вернула его. Вынула из чёрного провала времени и отдала будущему.

  Она вышла на балкон. Город-хаос, мир бескрылых цифровых образов бушевал внизу. Но у неё теперь был свой остров.  В её одинокой мастерской, пела картина. Пела о том, что даже перед лицом чумы и забвения можно оставить после себя не тень, а сияние.

  Она улыбнулась в ночь, глядя на свои пальцы, испачканные краской и историей.

  —Полетели, Мари, — прошептала она. — Полетели.

  И ей показалось, что с картины в тишине мастерской Мари ей ответила лёгкой, почти невесомой улыбкой.