Чайное опьянение

Хуану Матусу и его ученику Карлосу К., двум старым пердунам, посвящается.



– Ты выглядишь усталым, мысли твои путаются. Усталый человек глуп. Однако это поправимо.

Мастер поставил на чугунную решетку над очагом видавший виды закоптелый латунный чайник с водой.

– Нам нужно лекарство, – мастер заговорщически подмигнул и жестом пригласил меня следовать за ним.

По крутой лестнице мы спустились в подвал и остановились перед массивной деревянной дверью. Учитель толкнул дверь и из открывшейся темноты на нас выкатилась волна теплого и влажного воздуха. Я задержал дыхание, ожидая знакомого каждому, кто хоть раз бывал в старорежимном овощехранилище, запаха сырости, плесени и гнили. Мастер вошел первым. Щелкнул выключатель и в темноте разлилось тусклое теплое свечение. Все также не дыша, будто ныряльщик, я последовал за мастером. Учитель плотно закрыл дверь:

– У меня тут микроклимат. Его нельзя нарушать.

В конце концов мне пришлось вдохнуть. Каково же было мое удивление, когда обнаружилось, что в подвале пахнет на редкость приятно: прелыми листьями и перебродившими сладкими фруктами. От пропитанного пьяняще-сладкими ароматами воздуха у меня слегка закружилась голова, но через несколько мгновений сознание вдруг обрело необычайные ясность и прозрачность.

На бетонном полу квадратом три на три располагались кучи наподобие силосных. Каждая высотой около метра. Они-то и источали фимиам. В кучах прели листья со старых деревьев.

Мастер подошел к одной из куч, листья на поверхности которой, похоже, спеклись в корку от высокой температуры. Попинав кучу ногой и разбив корку, учитель взял небольшой комок спекшихся листьев и, вернувшись к дверям, сунул его мне в руку. Сам же прихватил стоявшую у стены рогатину и пошел ворошить силос.

Возле дальней кучи мастер засучил рукав и погрузил руку вглубь листьев. Поцокал языком и вздохнул:

– Суховато. Надо бы увлажнить.

Прислонив рогатину к стенке, учитель расстегнул ширинку и, ничуть не смущаясь моим присутствием, выпростал свой неприлично длинный хер. После чего принялся, водя им из стороны в сторону, ссать на кучу.

Созерцание данного перформанса остановило в моем сознании всякое движение мысли. Пока мастер, закончив процедуру орошения, прятал в штаны свое обширное хозяйство, я перевел взгляд на руку, в которой держал ароматный ком… уж и не знаю чего. Однако в моем уме не возникло даже намека на какие-либо флуктуации.

Мастер уже был рядом.

– Пошли наверх, – сказал он, похлопав меня по плечу. Или просто вытер об меня руку?

Мы вернулись в комнату, где вовсю кипел чайник.

– Бросай! – велел мастер, кивнув в сторону очага.

Я послушно бросил то, что сжимал в руке, в кипящую воду. Комната тут же наполнилась сказочной красоты ароматом. Ягодно-винная сладость разбавлялась нотами старого дерева и запахами жарких испарений густого леса после дождя. Потом накатила волна карамели. (Кажется, так пахнет сахарный колер, жженка.) И вновь все утонуло в море медово-ягодной сладости.

В безмолвном изумлении я хотел взглянуть на того, кто все это затеял, на учителя. Но в этот момент время остановилось.

Я видел в пространстве перед собой замершие недвижимо частички пыли. Неподвижные клубы пара повисли над чайником. Мне казалось, я даже видел остановившиеся в воздухе струи наполнявшего комнату аромата.

Из оцепенения меня вывел голос мастера:

– Отомри, смешная фигура!

Время и с ним весь мир снова пришли в движение. Только теперь это было совсем другое: ничто не двигалось само по себе, все стало одним. Перемещение крошечной пылинки меняло всю картину. Я ощущал напряжение и вибрацию силовых линий пространства, о существовании которых прежде не подозревал.

Мастер тем временем разлил чай по кружкам и протягивал мне одну из них. Я взял в руки кружку и как завороженный смотрел в маслянистую, янтарного цвета жидкость, источавшую аромат блаженной безмятежности.

Я сделал глоток. Напиток не обжигал, но мягко обволакивал язык и нёбо, наполняя рот вкусом и запахом лекарственных трав и сладостью таежного меда. Покатав настой на языке, я позволил тягучей жидкости, нежной, как шелк, скользнуть дальше. Дыхание на секунду остановилось, – и вдруг словно распустили ремни, стягивавшие мою грудь. Я вздохнул медленно и глубоко. С глаз спала пелена, из ушей вынули пробки.

Тут в моем уме сама собой всплыла мысль: я вспомнил, как мастер увлажнял там в подвале кучу листьев. Эта мысль зацепила следующую. На экране сознания вспыхнула цитата из древнего текста: «… садхака ежедневно выпивает свежую порцию средней части мочи гуру. Это дарует божественное зрение...» Далее потянулась еще одна мысль: о затерянных в труднодоступных горах обителях, где учителя причащают своих учеников, мужчин и женщин, вином, смешанным с бинду наставника.

Похоже, увлеченный этими мыслями, я на какое-то время утратил связь с реальностью, в которую меня вернул голос мастера.

– … но им все некогда. У них, видишь ли, нет ни минутки свободного времени. Даже свою жижу, которую они разливают в картонные стаканчики или жестянки, даже эту бурду они пьют на ходу. Не могут они удержать своих задниц на одном месте и спокойно выпить… что  они там пьют?

Какая-то реактивная сила подбрасывает их с пятой точки, вынуждая жить на бегу. Как подорванные! Чем они заправляются? Отчего такой выхлоп, что их подбрасывает на ровном месте?

Я посмотрел на учителя. Передо мной сидел с кружкой дымящегося чая в руках старый человек и занимался тем, чем больше всего любят заниматься старички, сколько бы им ни было лет: ворчал.

Он сидел так близко… Мне казалось, что я видел, как воздух, разделяясь на два потока, тек в его и мои легкие. И в тоже время он был невероятно далеко, на расстоянии, может быть, в двести или триста лет от меня.

Этот человек сейчас был также стар, как те деревья, что росли в роще, начинавшейся сразу за оградой его дома; как те деревья, с которых он собирал листья, чтобы потом держать их в своем странном подвале, наблюдая за происходящими в них превращениями.

Я знал, что те деревья были старыми задолго до появления на свет мастера. Но сейчас он виделся мне продолжением этих растений. Я глядел на его исчерченное морщинами лицо и видел перед собой духа старых деревьев. И кости его черепа покрывали не мышцы и кожа, а древесная кора.

Мастер продолжал бубнить:

– … да ты подожди! Эти листья росли не для того, чтобы ты набрасывался на них, как козел на молодую капусту. Дай им время. Подожди самую малость. Три года. Или пять лет. Потом бери. Пей на здоровье!

Но у них нет на это времени. Они ждать не могут. Сдается мне, эти люди неправильно понимают время. Время – протяженно, а потому ограничено. Его не может быть больше, чем есть. И вместить в себя оно может не больше, чем может. Любое действие, движение, любой факт требует своего отрезка времени. Нужно взять каждый факт и уделить ему отмеренное количество времени. И так с каждым отдельным фактом.

Похоже, учителю понравилось слово «факт».

– И не надо пытаться всунуть в отведенный отрезок времени больше фактов, чем он может вместить.

А что они? Хватают, как можно больше, и, не жеванное, пытаются впихнуть в один момент. А потом кричат: как сжалось время! Да вы же сами насовали так, что не протолкнуться! Сами у себя воруют…

Учитель погрузился в свои мысли и их дальнейший ход остался мне неизвестен. Мы продолжили наслаждаться сладким янтарем чая.

Неожиданно мастер встрепенулся:

– Ты ведь зачем-то пришел. Выкладывай, зачем.

И в самом деле, я зачем-то пришел. Но зачем? Сейчас это уже не имело значения.

Я смотрел в окно на проплывавшие в вышине облака и слушал, как их бока трутся о небосвод.