Ёлка

Мороз в Новосибирске в тот канун Нового года был особенным. Не просто холод, а нечто физически ощутимое, вязкое и острое, как стекловата. Оно впивалось в лёгкие, цеплялось за ресницы инеем, заставляло кости ныть глухой, привычной болью. Илья чувствовал это нытье во всём теле — сорок два года, двадцать из которых он проработал программистом в душном офисе, а последние три — стоял здесь, на этом проклятом ёлочном базаре у Супермаркета.

Он ненавидел Новый год. Искренне, всеми фибрами души. Для всего города это был праздник, запах мандаринов и надежды. Для Ильи — итог. Годовой отчёт в натуральном выражении. Стволы, ветки, недополученная прибыль, замёрзшие пальцы и вечное чувство, что жизнь проходит мимо, а он торгует её дешёвым, хвойным суррогатом.

«Король ёлочного базара» — так его с горькой иронией звали соседи-продавцы. У него был лучший, самый видный угол. И самые унылые, облезлые ёлки. Не потому, что он плохо выбирал. А потому, что он уже не мог хорошо выбирать. Всё казалось ему облезлым. Жизнь — особенно.

К семи вечера температура упала до минус двадцати. Покупателей не было. Напротив, в светящихся витринах супермаркета, уже выставили искусственные ёлки — идеальные, пушистые, неосыпающиеся. Символ системы, которая вытесняет таких, как он. Илья смотрел на них и чувствовал тупую злобу. Они грабят его. Отнимают последнее. «Богатые грабят бедных» — эта мысль грела его, как глоток дешёвого бренди из фляжки. Она была простой и честной. В ней не надо было ни в чём разбираться. Он — жертва. Они — грабители. Всё ясно.

Он потёр варежкой лицо и услышал шаги по хрусткому снегу. К его лотку подошла женщина. Не похожая на его обычных покупателей — не суетливая мамаша и не подвыпивший мужик за «ёлочкой по-быстрому». Она была в длинной, тёмной шубе, дорогих сапогах. Но лицо… лицо было таким же уставшим, как у него. Даже больше. Глухая усталость не от тела, а от чего-то внутри. Ему это лицо почему-то сразу запомнилось.

Она молча смотрела на ёлки. Её взгляд скользнул по пушистым красавицам у края лотка и остановился на одной, в самом углу. На той самой кривой. Ёлка была с одной голой, почти безлапой стороной, будто её прижало бурей в лесу. Уродка.

— Вот эту, — тихо сказала женщина.
Илья фыркнул:
— Эту? Да вы что, гражданка. Она же… кривая. Полуживая. Я вам нормальную дам, подешевле даже.
— Нет, — она покачала головой. — Вот эту. Она как я.

Эти слова прозвучали так просто, без пафоса, что у Ильи перехватило дыхание. Он посмотрел на ёлку. Действительно — кривая, неполноценная, пытающаяся расти как-то боком. «Как я». А он-то себя кем считал? Таким же пушистым красавцем с витрины? Нет. Он как раз и был этой кривой ёлкой. Которую жизнь прижала бурей.

— Она же не встанет нормально, — пробормотал он, уже не как продавец, а как-то иначе.
— И я не всегда стою нормально, — ответила женщина, и в уголках её глаз дрогнуло что-то похожее на улыбку. — Но я же стою.

Илья молча взял уродку, стряхнул с неё снег, обернул сеткой. Действовал на автомате, а в голове гудело. «Она как я». Он всегда думал, что его место — среди пушистых, успешных, правильных ёлок из прошлой, офисной жизни. А он оказался здесь, на морозе, с голой стороной своей неудавшейся карьеры. И продавал таким же… «неидеальным» праздник, которого сам был лишён.

— Почему вы её купили? — не удержался он, протягивая свёрток. — Неужели нет других?
Женщина взяла ёлку, прижала её к себе, как ребёнка.
— Другие — как все. А эта — настоящая. У неё есть история. Видите, с одной стороны лап нет — значит, что-то пережила. Боролась. А я устала от всего гладкого и правильного. От идеальных отчетов, идеальных проектов, идеальных лиц в соцсетях. Я психолог, коуч, как там теперь… — она махнула рукой. — Должна всех заряжать, вести к успеху. А сама… как эта ёлка. На изломе.

Илья слушал, и внутри у него что-то обрывалось. Он думал, она из «той системы». Из мира, где всё «гладко и правильно». А она оказалась… своей. Той же породы.
— И что теперь? — хрипло спросил он.
— Теперь я повешу на неё не шарики, а… — она задумалась. — Не знаю. Старые ключи, может быть. Сломанные часы. Вещи, у которых тоже есть история. Чтобы она не стыдилась своей голой стороны. Чтобы гордилась.

Она заплатила, даже не торгуясь. И уже уходя, обернулась:
— А вы знаете, вы хороший продавец.
— Я? — Илья искренне изумился. — Да я тут просто стою.
— Нет. Вы не просто стоите. Вы даёте людям то, что им нужно. Не всем — идеальную картинку. Некоторым — разрешение быть неидеальными. Это и есть ваша роль. Ваше место. Вы думаете, я случайно к вам подошла? У вас на лотке — самые живые ёлки. Не глянцевые. Настоящие.

Она ушла, оставив его в оцепенении. Разрешение быть неидеальным. Его место.

В голове, поверх воя ветра, вдруг пронеслись обрывки мыслей, похожие на те, что он когда-то слышал в аудиокнигах, включённых «для фона»: «Ты не борешься за деньги. Ты занимаешь своё место — и деньги приходят как следствие». Он всегда думал, что его место — в тёплом офисе, за компьютером. А оказалось — здесь. На морозе. Среди «неидеальных» ёлок. Потому что только он, такой же «кривой» и «облезлый», мог понять того, кто придёт за такой же ёлкой. Не бороться за клиента с супермаркетом. А просто быть тут. Для своих.

К нему подошла молодая пара. Девушка тыкала пальцем в пушистую красавицу.
— Вон ту!
Парень морщился:
— Дорого.
Илья, не отдавая себе отчёта, сказал:
— А посмотрите вон на ту. Она с характером. Одна сторона пушистая — для красоты. Другая жидкая в сторону стены — чтоб кошке было где под ёлкой спать. Уникальная.

Пара посмотрела на «уникальную», потом друг на друга, и засмеялась. Купили.

Следующей была бабушка. Искала «маленькую, чтоб на стол».
— Вот эта, — сказал Илья, показывая на карликовую, кривоватую сосёнку. — Она скромная. Не будет отвлекать от салатов.

Бабушка кивнула с одобрением.

Он не боролся. Он просто… занимал своё место. Место эксперта по «неидеальному празднику». Того, кто понимает, что не всем нужна глянцевая мишура. Кому-то нужно просто признание и жизнь: твой праздник может быть кривым, маленьким, с голой стороной — и это нормально. Это даже ценнее.

К десяти вечера лоток опустел. Даже кривая уродка, «как он», ушла к молодому парню в рваной куртке, который сказал: «Похожа на мою жизнь. Примем как есть вместе вон с той. И забрал их парой».

Илья считал выручку. Денег было больше, чем в прошлом году. Не намного, но достаточно. Но дело было не в цифрах. Он чувствовал странную, непривычную лёгкость. Как будто он не продавал, а… раздавал что-то. Не товар. А разрешение. И за это ему платили не как за ёлки, а как за эту странную, тихую работу — быть тем, кто понимает.

Он свернул лоток, сел в старую «Ладу». Перед тем как завести двигатель, посмотрел на пустое место базара, засыпанное хвоей. Напротив, в супермаркете, горели гирлянды на идеальных искусственных ёлках.

Раньше он видел в этом врагов. Теперь — просто другой отдел. Для других людей. У них — своё место. У него — своё. Он не в центре системы и не в её аду. Он — её элемент. Со своей функцией. Не самой гламурной, но… нужной.

Он завёл машину. Печка дула тёплым, талым воздухом. По радио пели «Подмосковные вечера».

«Деньги — это бонус, который система дает тебе за то, что ты выполняешь свою роль осознанно, ответственно и со служением жизни», — вспомнилась ему ещё одна строчка из книги.

Служение. Сегодня он, кажется, впервые не продавал. Он служил. Тем, кому нужна была не просто ёлка, а молчаливое понимание. И система — в виде хрустящих купюр в кармане — дала ему бонус. Не за объём продаж. За осознанность.

Илья вырулил на пустую, снежную улицу. Домой. В его доме не было ёлки. Не было мандаринов. Был только кот и тишина. Но впервые за много лет он ехал не с чувством поражения. А с чувством… своего места. Того самого, которое он, оказывается, всё это время занимал. Просто не верил, что оно — его.

Снег кружился в свете фар, как миллион мелких, неидеальных, но прекрасных снежинок. Каждая — уникальная. Каждая — на своём месте в этой огромной, новогодней, живой системе.

Мороз уже не кусался так больно. Он просто был и творил свое дело. Как и он.