Интервью серебряного возраста

Я заметила их сразу - не потому, что они были старше всех в комнате, а потому что между ними было то редкое, почти физически ощутимое спокойствие, которое иногда возникает у людей, проживших вместе целую эпоху. Она в тёмно-синем платье с аккуратной ниткой жемчуга на шее, он - в старомодном, но безупречно выглаженном пиджаке. Они сидели рядом на диване, слегка наклонившись друг к другу, будто продолжали один и тот же разговор уже лет пятьдесят и просто сделали паузу ради шампанского.

Меня к ним подвела хозяйка вечеринки:

- Познакомьтесь, это Ирина, журналист. Пишет про семьи, старение, всё вот это наше… сложное. А это - Михаил и Анна. У них стаж совместной жизни больше, чем у нас у всех вместе взятых.

Мы засмеялись, перекинулись парой дежурных фраз. Я автоматически включила свой профессиональный режим - он у меня включается сам, как только я слышу слова «семья», «долго вместе», «дети».

- Простите, - сказала я, когда первые формальности были исчерпаны, - но вы выглядите как люди, у которых обязательно нужно взять интервью. Даже если это будет интервью за оливье.

Анна улыбнулась мягко, чуть устало:

- С нас уже брали интервью… в ЗАГСе, пятьдесят лет назад. Там было покороче: «Согласны? - Согласен. - Согласна».

- А вы согласны рассказать мне вашу историю? - спросила я, глядя то на неё, то на него. - Неофициально, естественно. Просто… я много пишу о семьях вашего поколения. Обычно дети рассказывают о родителях. А вы - сами о себе. Это редкость.

Михаил посмотрел на меня внимательно, прищурился, как будто проверял, не шучу ли я, и вдруг кивнул:

- А почему нет? Мы, кажется, уже всё в этой жизни кому-то объяснили, можно и ещё раз.

Он сказал это без горечи, скорее с иронией. Я достала из сумочки блокнот и ручку - привычный жест, который всегда немного обезоруживает собеседников, превращая бытовой разговор в нечто более осмысленное.

- Я буду иногда задавать уточняющие вопросы, - предупредила я. - Но вы говорите, как вам удобно. Начните… с того места, где вам самим кажется, всё началось.

- Всё началось, - сказал он, почти не задумываясь, - с того, что она была старше меня на два года. Это было катастрофой для моей мамы и, как ни странно, счастьем для меня.

Анна тихо фыркнула.

- Мы с женой знакомы уже пятьдесят лет, - продолжил он, уже как будто диктуя текст для стенгазеты. - Поженились через полтора года после знакомства. Ей было двадцать два, мне девятнадцать. По меркам моей мамы - преступление против здравого смысла.

- Почему? - уточнила я. - Возраст? Или что-то ещё?

- Возраст, - кивнул он. - И принцип. Мама считала, что человек должен сначала пожить в нужде. Снять комнату в коммуналке, питаться гречкой через день, ждать зарплату, как манну небесную. Ей казалось, что это единственно правильный путь. А тут - мы. Студенты медвуза, с мизерной стипендией и, с её точки зрения, без мозгов.

Он говорил ровно, без обвинений. Я уже привыкла: люди их поколения редко жалуются на родителей. Они констатируют.

- А отец? - спрашиваю.

- Отец отнёсся нормально. Он вообще был человек… как бы это сказать… не конфликтный. «Хочешь - женись. Только учёбу не бросай». Это была вся его философия.

Анна слегка повела плечами, будто вспоминая что-то.

- Моя мама, - подхватила она, - была другого мнения. Она считала, что, если уж молодые решились, надо им помочь.

- То есть вы жили с вашей мамой? - уточняю.

- Да, - сказал Михаил. - Тёща нас к себе взяла. Выделила комнату. А когда родился сын, они с тестем сумели купить себе кооперативную двушку и… уехали. Нас оставили в их старой квартире. Это был такой неожиданный подарок судьбы. Моя мама этот сценарий не приняла категорически. Ей казалось, что нас «обеспечили» слишком рано, и мы не прошли правильную школу жизни.

- Она прямо так и говорила? - спросила я.

- Примерно, - усмехнулся он. - «Мы с отцом в коммуналке жили, в очередях стояли, по талонам и карточкам всё получали. А вы? Всё готовое. Квартиру вам дали, ещё и с ребёнком помогают». Её раздражало даже то, что тёща с тестем иногда давали нам деньги. Небольшие, но всё равно.

Я записывала, но параллельно ловила интонации. В его голосе не было злости к матери - только усталое недоумение, которое, кажется, никуда не делось за эти годы.

- Вы были студентами, ребёнок, маленькая стипендия, - я чуть наклонилась вперёд. - Как вы вообще выживали?

- Как все, - пожал он плечами. - Я подрабатывал. В советское время с этим было туго, но что-то находилось: медбратом по ночам, летом на практике. Жена тоже старалась - мы оба были в вечном недосыпе. Но, знаете… - он посмотрел на Анну, - это было счастливое время. Мы были бедные, но очень занятые и очень уверенные, что всё будет хорошо.

- Это мы сейчас так говорим, - тихо заметила Анна. - Тогда мы просто не успевали задуматься, хорошо нам или плохо. Мы жили.

Я отметила это: «мы жили» - формула, которую часто слышу от людей их поколения. Без анализа, без бесконечного самокопания, но и без иллюзий.

- Через полтора года после свадьбы родился сын, - продолжил Михаил. - Ещё через четыре - дочь. Мы растили детей сами. Родители иногда помогали: то денег чуть-чуть подкинут, то детей на выходные заберут. Но это было редко. В основном мы крутились сами.

- А отношения с родителями? - я вернула разговор туда, где чувствовала напряжение. - Вы говорили, ваша мама не приняла…

- Не приняла ни брак, ни «новых» родственников, - кивнул он. - Она их недолюбливала. В итоге каждый день рождения, каждый праздник мы отмечали дважды: сначала у одних родителей, потом у других. Или наоборот. Это был наш семейный марафон. Жена это выдерживала… мужественно.

Я перевела взгляд на Анну.

- Это правда было тяжело? - спросила я.

- Моя мама старалась быть корректной, хотя тоже не всегда у неё это получалось, свекровь - нет. Она могла при детях сказать что-нибудь вроде: «Вот у одних бабушки - настоящие, а у других - так, случайные люди». Я… училась не реагировать. Мы были слишком заняты выживанием, чтобы ещё и войны устраивать.

- Вы когда-нибудь говорили ей об этом прямо? - спросила я. Журналистка во мне знала ответ, но я всё равно должна была спросить.

- Нет, - одновременно ответили они.

Мы встретились глазами. Я кивнула: да, это тоже очень по-советски.

- Расскажите про работу, - сказала я. - Вы оба медики?

- Да, - оживился Михаил. - Мы закончили вуз. Жена пошла работать в поликлинику, я - в аспирантуру. Потом защитил кандидатскую, стал преподавателем. Лекции, практические занятия, профилактическая медицина. Я очень любил свою работу. До сих пор люблю.

- А вы? - обратилась я к Анне.

- Я сначала работала врачом в поликлинике, - ответила она. - Потом получила второе высшее - психологическое. Защитила кандидатскую. Начала совмещать медицину и психологию. У меня был период, когда я фактически жила работой. Но это дало нам возможность немного выпрямиться финансово. Мы «поднялись» по уровню доходов, как сейчас говорят.

- Дети в это время… - я сделала паузу.

- Были с нами, - спокойно сказал Михаил. - Мы помогали им с уроками, водили на кружки. Когда появился компьютер, мы вместе осваивали. Интернет, первые программы, потом у них появились свои компьютеры, потом смартфоны. Мы старались не отставать. Нам казалось, что если мы будем понимать, чем они живут, то и связь не потеряем.

Он произнёс это без пафоса, но я уловила в его голосе ту проблему, о которой пишу уже много лет: иллюзия, что техническая «современность» автоматически гарантирует эмоциональную близость.

- Вам удавалось быть с ними… эмоционально рядом? - спросила я. - Не только уроки, кружки, техника, а… разговоры, доверие?

Он задумался. Анна тоже.

- Нам казалось, что да, - наконец сказал он. - Мы много разговаривали. Про учёбу, про науку, про то, как важно быть самостоятельным, образованным. У нас был культ образования. Мы оба прошли через вуз, аспирантуру, диссертации. Мы верили, что это - главный ресурс. И детям это передали. Оба закончили университет, оба защитили кандидатские. В этом смысле мы свою задачу выполнили.

- А в каком не выполнили? - мягко спросила я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом:

- В том, что сейчас мы сидим вдвоём, а не за большим семейным столом.

Я не стала сразу записывать. Иногда лучше дать паузе случиться.

- Расскажите про сына, - сказала я спустя несколько секунд. - Как он вырос, каким стал?

Михаил усмехнулся, но в усмешке было больше боли, чем юмора.

- Сын долго не хотел от нас уезжать, - начал он. - Его устраивало всё. У него был свой «угол» в нашей квартире.  Моя жена, - он кивнул на Анну, - кормила, покупала одежду, обувь. Сын работал, зарабатывал, но не понимал, почему должен отдавать деньги в общий бюджет. «Я же взрослый, - говорил он, - это мои деньги».

- А вы что говорили? - спросила я.

- Я пытался объяснить, что семья - это общий котёл. Что мы ему даём жильё, еду, поддержку. Но он воспринимал это как само собой разумеющееся. В какой-то момент его мать, - он снова взглянул на Анну, - поставила ультиматум.

Я повернулась к ней:

- Какой?

- Очень простой, - сказала она. - «Либо ты начинаешь участвовать в семейном бюджете, либо ищешь себе отдельное жильё». Я долго не решалась это сказать. Мне казалось, что я предаю материнскую роль: выгоняю сына. Но в какой-то момент я поняла, что иначе он никогда не повзрослеет.

- И как он отреагировал? - спросила я.

- Обиделся, - ответил Михаил. - Сильно. Но задумался. Познакомился с девушкой, через какое-то время объявили о свадьбе. Пожили в съёмной квартире, а потом… я смог выделить деньги на покупку им квартиры.

- «Смог выделить» - это скромно сказано, - тихо добавила Анна. - Он тогда фактически отдал все накопления. Мы жили очень скромно после этого.

- Сын говорил, что это он купил квартиру, - продолжил Михаил, будто не услышав. - Я возражал: деньги-то мои. А он отвечал: «Да что деньги? Главное - это я квартиру купил». Получается, формально он прав. Он жил там, он был хозяином. А я… просто спонсор.

- Вас это задевало? - спросила я.

Он чуть пожал плечами:

- Тогда - нет. Мне казалось, это нормально: родители помогают детям. Сейчас… - он замолчал. - Сейчас я думаю об этом иначе.

Я знала, к чему он ведёт, но всё равно спросила:

- Когда появились внуки?

- Довольно быстро, - ответил он. - Два мальчика и девочка. Мы, конечно, были счастливы. Пытались помогать. Но жили они в другом конце города, мы работали. Времени ездить к ним часто не было. Да и… - он запнулся, - и не очень нас звали.

Анна напряглась, её пальцы на коленях сжались.

- Скажите, - я повернулась к ней, - вы помните тот момент, когда всё… надломилось?

Она кивнула. В её взгляде было что-то очень узнаваемое - то, что я видела у многих пожилых женщин, говоривших о детях и внуках: смесь обиды, стыда за эту обиду и попытки всё-таки сохранить достоинство.

- Невестка сказала фразу, - произнесла Анна медленно, - которую я, наверное, буду помнить до конца жизни. «Я не хочу, чтобы ваши внуки к вам привыкали. Вы умрёте, а они расстроятся». Сын её поддержал.

Я почувствовала, как во мне что-то сжалось. Я слышала похожие истории. Я писала о них. Но каждый раз, когда фраза произносилась вслух, она звучала как пощёчина.

- Что вы ответили? - спросила я.

- Ничего, - сказала Анна. - Я была в шоке. Я думала, она… плохо пошутила. Или сказала сгоряча. Мы ждали, что она потом извинится, скажет, что не то имела в виду. Но этого не произошло. Напротив - всё стало выстраиваться так, чтобы и они, и внуки были от нас отдельно. Всё реже и реже звонки, всё реже встречи. Сейчас… мы фактически не общаемся.

- Вы пытались… - я искала слово, которое не звучало бы обвиняюще, - как-то наладить?

- Да, - кивнул Михаил. - Звонили, предлагали помощь, подарки, встречи. Но каждый раз чувствовали, что мы - лишние. Как будто вторгаемся в чужую жизнь. В какой-то момент я понял, что я… навязываюсь. А навязываться - унизительно. Мы сделали шаг назад. А потом ещё один. И так дошли до того, что сейчас знаем о внуках только по редким сообщениям в мессенджере.

Я записала: «навязываться - унизительно». Это было важно. В этом была суть их поколения: они привыкли терпеть, но не привыкли просить.

- А дочь? - перевела я разговор. - С ней у вас другие отношения?

- Дочь вышла замуж, - сказал он, - они прожили двенадцать лет. Детей не получилось. Мы вместе с родителями её мужа купили им однокомнатную квартиру. Надеялись, что дальше они сами расширятся. Но её муж так и не смог найти нормальную работу. Его устраивало жить за счёт жены. Это, собственно, и стало причиной развода.

- Вы вмешивались? - спросила я.

- Мы… - он вздохнул, - пытались говорить. Но дочь всегда была очень самостоятельной. Она принимала решение сама. После развода, я выкупил долю её мужа в квартире, и он уехал в другой город. Дочь осталась одна. Сейчас она работает в университете, неплохо зарабатывает. Живёт одна. Особо нашей жизнью не интересуется, но регулярно звонит и изредка приходит в гости.

- О чём вы говорите, когда она приходит? - спросила я.

- В основном о том, как у неё дела, - ответила Анна. - О работе, коллегах, студентах, поездках. Ей важно, чтобы кто-то её выслушивал. Просто выслушивал. Наше мнение её особо не интересует. Иногда я пытаюсь что-то сказать, посоветовать - она мягко, но твёрдо пресекает: «Мам, ну я же взрослая».

В комнате, где шёл наш разговор, фоном звучали голоса, смех, звон бокалов. Кто-то включил музыку. Наш маленький островок на диване жил в другом ритме.

- Сейчас, - сказала я осторожно, - вы вдвоём. Без родителей, без детей рядом, без внуков. Как вы сами формулируете… своё состояние? Это одиночество? Свобода? Пауза?

Михаил усмехнулся:

- Мы стареем. Идея о большой семье так и не реализовалась. Мы думали, что будем сидеть за длинным столом, где дети, внуки, может быть, правнуки. А в итоге… Новый год мы встречаем вдвоём. Иногда вот - как сегодня - нас куда-то зовут. Но друзей почти не осталось: кто-то уединился, кто-то деградировал, кто-то умер. Жить на одну пенсию - невозможно. Мы продолжаем работать. Не потому, что так уж любим, хотя любим, а потому что иначе… не вытянем. Помощи от детей нет. И, честно говоря, мы уже не рассчитываем.

Он говорил спокойно, но я чувствовала, как под этой спокойной поверхностью шевелится то, что он, возможно, никогда не называл вслух: обида, растерянность, страх.

- Вы сказали фразу… - напомнила я, - «Мы не знаем, что сделали не так». Вы действительно так думаете? Что это - ваша вина?

Они переглянулись. Ответила Анна:

- Когда ты остаёшься вдвоём в возрасте, когда уже, по идее, должна быть вокруг семья, - невольно начинаешь думать, что где-то ошибся. Мы старались. Мы работали, чтобы детям было легче, чем нам. Мы вкладывались в их образование, в жильё. Мы считали, что даём им лучшее, что можем. А в итоге… - она развела руками, - они живут своей жизнью, где для нас почти нет места.

- А если бы вы… - я сделал паузу, - могли вернуться назад. Что бы вы изменили?

Михаил задумался. Долго. Потом сказал:

- Я бы меньше вмешивался в их быт деньгами. Странно звучит, да? Но я думаю, что, когда родитель закрывает все материальные вопросы, ребёнок привыкает к тому, что так и должно быть. Мы давали, не требуя ничего взамен. Нам казалось, что любовь должна быть безусловной. А, может быть, надо было честно говорить: «Мы помогаем, но и вы… будьте с нами. Не только когда вам что-то нужно».

- Я бы, - добавила Анна, - меньше боялась их потерять. Я очень боялась ссориться с сыном, с дочерью. Боялась сказать лишнее слово, чтобы не оттолкнуть. В итоге… - она усмехнулась, - всё равно оттолкнулись. Только не из-за слов, а из-за молчания. Мы слишком много проглатывали.

Я записала: «страх потерять детей - ведёт к тому, что теряешь себя».

- Вы злитесь на них? - спросила я.

Они снова переглянулись. На этот раз молчание было длинным.

- Нет, - сказал Михаил. - Мы… грустим, но не злимся. Они живут в другое время, с другими ценностями. Им кажется, что правильно - строить границы, не допускать «созависимости», как вы там это называете. Мы читаем иногда статьи психологов. Там часто пишут: «Не обязаны, не должны, не терпите». Они всё это усвоили. Мы для них - люди, которым надо помогать только по настроению. И я их понимаю. Они устали, они тоже в стрессе. Но от этого не менее одиноко.

- А вы говорили им о своём одиночестве? - спросила я. - Прямо, без намёков?

- Нет, - ответила Анна. - Как это сказать? «Нам плохо без вас, приезжайте чаще»? Это же… жалоба. А мы всю жизнь привыкли быть опорой, а не просителями.

Я смотрела на них и думала о том, как много в их судьбе типичного и как много - уникального. О том, как советская идея «дети должны жить лучше» превратилась в постсоветскую реальность «дети живут отдельно». О том, как страх быть «токсичными родителями» привёл к тому, что старики боятся даже попросить о помощи.

- Я пишу о таких историях, как ваша, - сказала я честно. - О том, как меняется отношения между поколениями. Если бы вы могли обратиться к людям вашего возраста - что бы вы им сказали?

Михаил чуть улыбнулся:

- Чтобы не строили иллюзий. Дети вам ничего не должны. И вы им тоже. Всё, что вы делаете - делайте не в расчёте на благодарность, а потому что сами так решили. И заранее подумайте о своей старости. Не в смысле только денег, но и… интересов, друзей. Нельзя всю жизнь строить вокруг детей. Они однажды уйдут. Это нормально. Ненормально - когда после этого у вас ничего не остаётся.

- А детям? - спросила я. - Что бы вы сказали детям, которые сейчас читают такие истории и… возможно, узнают себя?

Он посмотрел мимо меня, куда-то в сторону окна, за которым сверкали новогодние огни.

- Я бы сказал… - медленно произнёс он, - что родители не вечны. Это банальность, но пока они живы, кажется, что время есть. Что можно позвонить завтра, заехать на следующей неделе, приехать на праздник в следующем году. А потом вдруг оказывается, что следующего года нет. И ты будешь очень долго вспоминать, как говорил: «Мне некогда».

Анна добавила тихо:

- И ещё… Не надо лишать своих детей бабушек и дедушек. Не ради бабушек и дедушек - ради детей. Да, они привыкают. Да, им потом будет больно, когда нас не станет. Но это нормальная боль. Лучше она, чем пустота, в которой никого, кроме родителей, никогда не было.

В этот момент к нам подошла хозяйка с подносом мандаринов и бокалами.

- Вы чего такие серьёзные? - спросила она, оглядывая наши лица. - Новый год же! Давайте тост.

Мы взяли бокалы. Я закрыла блокнот, но разговор внутри меня не закончился.

- За что пьём? - спросила она.

Михаил поднял бокал, посмотрел сначала на жену, потом на меня:

- За то, чтобы, когда-нибудь, - сказал он, - в какой-нибудь другой Новый год, наши дети вдруг вспомнили, что у них есть родители. И чтобы у тех, кто сейчас молод, хватило ума не повторить наших ошибок. Ни наших, ни их.

Мы чокнулись. Шампанское было сладким, почти приторным. Вкус детства, подумала я. Того самого, где были коммуналки, мизерные стипендии, очереди, но при этом - вера в то, что семья - это навсегда.

Я смотрела на эту пару, которая прожила вместе полвека, вырастила детей, сделала научные карьеры, помогла с квартирами, пережила смерть родителей и потерю друзей, и теперь сидела вдвоём на чужой вечеринке, как на маленьком островке, и думала: сколько таких историй я ещё услышу. И сколько из них так и останутся рассказанными только на кухне, между салатом и шампанским.

Когда я вышла на улицу, снег уже начал падать - редкими, тяжёлыми хлопьями. Я достала телефон, открыла заметки и написала первую строку будущей статьи:

«Мысли грустные, и мы не знаем, что мы сделали не так, попав вот в такое одиночество».

Потом дописала:

«Иногда дело не в том, что кто-то сделал не так. Иногда дело в том, что время изменилось быстрее, чем люди успели друг друга понять».

Я убрала телефон в карман и вдруг очень отчётливо почувствовала: я не имею права оставить их историю только в своём блокноте. Потому что, возможно, где-то сейчас сын или дочь, читая её, узнает себя и, не откладывая на потом, наберёт номер родителей.

А там, в квартире на другом конце города, два человека, которым уже за семьдесят, вздрогнут от неожиданного звонка, переглянутся и, делая вид, что всё в порядке, скажут в трубку:

- Как хорошо, что ты позвонил. Мы тут… как раз вспоминали о тебе.