Разверни свою душу до полных границ

   В городе  «Разумного Равновесия» не было места пряному экстазу. Здесь царила «Оптимальная Гармония». Все, от архитектуры до расписания дождей, подчинялось алгоритмам. Музыка, генерируемая системами, была математически совершенна и эмоционально нейтральна. Поэзию заменили «вербализованные эффективные мантры». А главное — работал «Дренаж».

  Это была не программа, а тонкий фильтр реальности. Дополненная реальность мягко приглушала «избыточные» цвета, запахи, звуки. А нейроинтерфейсы, вшитые в повязки-коммуникаторы, стабилизировали лимбическую систему. Печаль, тоска, неконтролируемая радость считались социально опасными вирусами. Их «дренировали». Люди жили в состоянии устойчивой, удобной удовлетворенности. Мир был чист, предсказуем и… плоск, как сажа, ровным слоем лежащая на душе.

Кай был «Санитаром Памяти». Его работа — посещать «архивные узлы» (бывшие  библиотеки, музеи) и оцифровывать последние артефакты «до-равновесной» эры для вечного хранения в нейтральном облаке. Фактически — стерилизовать их, лишая эмоционального заряда. Скрипка Страдивари была важна как объект изучения акустики, а не как проводник души Бетховена или Грига. Если нет — то ведь были, — думал он, сканируя пожелтевший сборник стихов. Но это «были» становилось все более призрачным.

Его камнем преткновения стала находка в заброшенном секторе. Не каталогизированная капсула с аналоговыми носителями. Не записи, а «отпечатки»: энцефалограммы, снятые во время прослушивания музыки, чтения стихов, созерцания картин. Чужие восторги, чужую тоску, чужой экстаз можно было буквально прочувствовать через старый нейрошлем, подключенный к капсуле. Это было запрещено. Это считалось опасным, вирусным.

Любопытство пересилило. Он надел шлем и активировал запись под названием «У моря. Григ. Отец».

И мир рухнул. Нет, он расцвел. Он не услышал музыку — он увидел брызги холодного норвежского фьорда на лице, ощутил покалывание в пальцах от восторга, учуял запах хвои и соли, и сквозь это всё — щемящую, огромную любовь к человеку, которого говорящий никогда больше не увидит. Это было незримое творчество в каждом мгновении, пойманное в ловушку. Это была не информация. Это была жизнь.

Кай сдернул шлем, его «дренаж» в повязке замигал тревожно, пытаясь погасить чужой, дикий эмоциональный пожар. «Бесконечно позорно в припадке печали добровольно исчезнуть, как тень на стекле», — пронеслось в голове чужая, но вдруг ставшей своей мысль. Он был этой тенью. Весь его мир был тенью.

Он стал вором. Он не выносил артефакты — он крал переживания. Капсула стала его убежищем, проклятым и прекрасным копьем, на которое его подняла Муза забытого человечества. Он слушал «отпечатки» тайком, и его собственная, недренированная тоска, на которую он учился улыбаться, смешивалась с восторгом.

Однажды его заметила Лира, «Куратор эмоциональной стабильности». Она должна была доложить. Но увидела не нарушителя, а человека, чьи глаза в момент прослушивания сияли тем самым «запрещенным» сиянием. Она подошла не со стражами порядка, а с вопросом:
—Что ты нашел?
—Острова, — хрипло сказал Кай. — Острова одиночества мысли.  Хочешь… покажу?

Он дал ей шлем. Она выбрала запись «Первая любовь. Стихи, неизвестный автор». Когда она сняла шлем, по ее щеке текла слеза. Настоящая. Не отфильтрованная.
—Это больно, — прошептала она.
—Это живёт, — поправил он.

  Они стали союзниками. Не в борьбе — в спасении. Их миссия была абсурдной: не свергнуть Систему, а стать для неё невидимым «вирусом жизни». Они искали способ передавать эти «отпечатки» — не данные, а переживания — не избранным, но неизвестным адресатам. «Адресов я не знаю — ищу неизвестных», — говорил Кай, копируя цепочки «отпечатков» на незарегистрированные носители и оставляя их в случайных местах, как послания в бутылках.

Он был теперь акушеркой для пробуждающихся душ. Художником, рисовавшим не картины, а возможность чувств. Он отдавал это сокровище, дрожа, но не требуя  возврата.

Система заметила аномалии. В его паттернах поведения появились «эмоциональные всплески». За ним пришли. Но когда Стражи Равновесия вошли в его модуль, они нашли его спокойно сидящим перед пустой капсулой. Основной массив данных был стерт. Осталось только одно — последнее «золотое мгновение», которое он создал сам, смешав обрывки сотен переживаний в один ослепительный аккорд жизни.

— Что вы сохранили? — спросил холодный голос.
—Вопросы, — улыбнулся Кай. — Вопросы, которые не знают ответа. Они, как корь, разожгут и умчатся. Ваш дренаж против них бессилен.

  Его увели. Но в кармане Лиры, смотревшей ему вслед с каменным лицом Куратора, лежал микрочип. На нём была не информация. На нём была одна-единственная, собранная им из осколков, эмоция. Чистая, безотчётная радость полёта.

  И где-то в системе,  тикал таймер. Через час «послания в бутылках» — десятки микрочипов с отпечатками будут выброшены в систему для доставки грузов. Адресаты генерировались автоматически. Да. Будут случайные получатели.

 «Разверни свою душу до полных границ», — подумала Лира, вспоминая стихотворение древнего поэта и сжимая чип в ладони. Завтра она начнет искать новых «неизвестных, лежащих в пыли». Потому что если не она — то кто?