Игра в жизнь. Гл. 8

8.

Черного бархата тяжесть,
Старых картин ровный ряд...
Что-то сегодня мне скажет
Твой нежный и ласковый взгляд?
Он волнует своей глубиною,
В черный омут манит, с головой
Опуститься, забыв о покое.
Улететь в звездный мир золотой,
Где лишь мы. И алмазную россыпь
Бросит под ноги нам Млечный путь...
Стройный стан твой и легкая поступь,
И дорога из звезд - не свернуть
И не сбиться с пути. Это остров,
Где надежда, любовь... Где нас ждут..
.
     Каждый должен что-то оставить после себя. Сына, или книгу, или картину, выстроенный своими руками дом или сад, посаженный этими же  руками. Что-то, к чему при жизни прикасались твои пальцы, в чем после смерти найдет прибежище твоя душа. Люди будут читать твою книгу, смотреть на взращенное тобою дерево или цветок, и в эту минуту ты будешь жив.
     К прошлому следует относиться безжалостно и спокойно. Те удары, которые нас убивают, не имеют значения. Имеют значение только те, после которых мы выстояли и живем. К этой мысли я пришел не сразу – понадобились годы и годы, чтобы прийти к познанию.
     Пришло оно не просто и как-то незаметно… Что ж, так устроена жизнь, что юность не кончается в один, какой-то определенный, день. И никто из нас не может похвастаться тем, что смог отметить этот день в календаре: «день, когда закончилась моя юность». Нет, не бывает так - она уходит незаметно — так незаметно, что с нею не успеваешь проститься. Так и случилось, что юношеские мечты и порывы как-то вот так – незаметно растаяли в тумане, и однажды, на зимней сессии я понял, что не буду горняком. Не буду строить подземные сооружения и шахты, а значит, я здесь – в политехническом институте занимаю чье-то место. Ну, не мое это! И я оставил институт…
     Потом был призыв на срочную службу и Афганистан. Там о жестокую реальность солдатского бытия разбивались юношеские мечты, там я стал тем, кем стал. Не сразу…
     Люди в армии становятся солдатами, а это уже другая ипостась человеческого бытия, и уже не смеют проявлять ни отчаяния, ни  радости. Только уставные взаимоотношения и никаких чувств. Долгая необходимость таить чувства, скрывать переживания со временем превращает их лица в настоящие маски. Иногда в маску превращалась и душа…
     Рутинная служба прерывалась выходами на караваны, где все человеческие страсти выползали наружу, словно черви после дождя, приобретая самые невероятные размеры и очертания. В один из таких выходов я чуть было не сломался… Нет, не физически, ибо к тому времени я был крепким молодым человеком, отлично подготовленным к службе.      
    Группа медленно продвигалась вдоль гряды невысоких  холмов. Идти в хаосе больших и малых камней было трудно. Разведчики мрачно поглядывали на макушки холмов, отчетливо проступавших на фоне звездного неба. Луна, забронзовев, переместилась на запад и светила уже не так ярко.
    Ночное светило вскоре скрылось за холмами, и они снова стали чёрными, хотя звезды заискрились ярче. Поднялись выше, и воздух сразу стал свежее.
    Наконец, мы добрели до крайнего холма и увидели внизу, в глубокой котловине приземистые силуэты глинобитных хибар, спрятанных за высокими дувалами. Острыми пиками в небо вонзились минареты мечети. Лёгкий ветерок дул от кишлака в сторону разведчиков, и я уловил нежный аромат цветения.
     Дамир и Кямал по команде командира ушли к кишлаку, остальные залегли на холме, укрывшись за валунами. Я, как и все, упал на камни и поморщился, унюхав терпкий запах пропотевших маскхалатов и портянок: кто-то рядом снял берцы с взопревших ног… Я прижался к камням и почувствовал тянущий от них холодок, приятно охладивший живот и грудь.
     Я смотрел на небо и думал, что все это бессмысленно: никто здесь не появится, и никакой «войнушки» не будет, — просто взойдет солнце, и группа вернётся  на базу. Я слышал разговор командира с Крестом: он тоже не верил бородатым сказочникам из ХАДа, выдавшим очередную «дезу» о приходе каравана в кишлак Вардудж.
     Рассвело… В кишлачных садах залопотали райские вдовушки, и петух несколько раз подряд покрыл картавой бранью их ласковые любовные трели…
     Я, вроде бы на минуту задремал и резко вскинулся, услышав со стороны кишлака призывный вопль муэдзина. С меня вмиг слетела сонливость, и я схватил автомат.
     - Не спи, Эндрю, замёрзнешь! – с насмешкой взглянув на меня, сказал сержант Крест, которого на самом деле звали Колька Крестьянинов.
     Неспешно выползло из-за холма солнце, позолотив унылый прежде пейзаж, который немедленно начал оживать. В долбаном Вардудже пуще прежнего заорали петухи, замычали проснувшиеся коровы, взревел ишак, и небо воссияло лазурью, — ну, какая еще к черту война!
    Лейтенант Старов – командир группы хмуро глядел на кишлак сквозь линзы бинокля.
     — Соловей, —  хрипло сказал он радисту, — давай, отзывай наших с НП и вызывай сюда броню. Ни хрена здесь не будет!
     — Товарищ лейтенант, а может, караван уже в кишлаке? — предположил Крест и широко, с хрустом челюстей зевнул.               
      — Вряд ли! – Старов с сомнением покачал головой. - Им идти сюда от границы - ночь. Если они вышли вчера вечером,  должны были подойти сюда к рассвету. Очередная сказочка про «белого бычка»…
      Радист вызвал разведчиков, находившихся на НП в непосредственной близости от кишлака.
      На душе у меня воцарился покой, и я поднялся и отошёл за камни справить малую нужду. Возвращаясь, я поддавал ногой мелкие камни и печально посвистывал.
      —  Что, рядовой, в войну хотелось поиграть? — спросил лейтенант недовольным тоном.
      — Товарищ лейтенант, а может, духи всё-таки умудрились просочиться в кишлак? – не унимался Крест.
       — Тогда Дамир с Кямалом их заметили бы! Уймись, Крест!
       - Ну да! – сказал Крест. – Заметили бы… Если они, конечно, там не дрыхли...
     Старов промолчал, глядя в сторону кишлака…
     — Эй, Байрам! — Крест переключился на снайпера группы Садыхова. –Сколько у тебя насечек на прикладе?
     - Двенадцать! – ответил Садыхов, рассматривая кишлак в оптику СВД. – А что?
     - Наверно, хотел и сегодня добавить парочку?
     - Крест, блин, да уймись ты, наконец! - устало попросил лейтенант.
     Сержант обиженно отвернулся, сплюнув…   
   
     Через полтора часа подошла броня, и разведчики начали грузиться на БМДэшки.  Колонна тронулась в обратный путь.
     Дорога шла мимо другого кишлака, который в ночной темноте разведчики не углядели. От кишлака в их сторону мчалась «бурбухайка» с качающимся во все стороны кузовом, который, казалось, вот-вот оторвётся...
     - Ну-ка, притормози! – сказал Старов механику-водителю, и тот резко ударил по тормозам. БМД клюнула носом и встала, подняв облако пыли.
     «Бурбухайка» остановилась рядом, и из кабины выпрыгнул человек в форме офицера Царандоя. Он что-то быстро залопотал, размахивая руками и поминутно оглядываясь на кишлак.
     — Что он говорит, Садыхов? — спросил Старов Байрама, внимательно слушавшего афганца.
     - Говорит, что на рассвете в кишлак пришёл караван с оружием. Ночью они должны были выйти по мандеху к кишлаку Вардудж, но свернули не в то русло и пришли в кишлак Искатуль.  Теперь до ночи они будут отсиживаться в Искатуле.
     - А не могут они пойти сейчас, днём? – спросил Старов.
     - Говорит, что не пойдут! – перевёл Садыхов. – Отсидятся до темноты.   
    Лейтенант дотошно опросил афганца: сколько верблюдов, сколько людей, какое у них вооружение, и так далее, и только после этого связался со штабом, доложив об изменении обстановки.
     Получив ЦУ, лейтенант собрал сержантов.
     - Блокируем кишлак наличными силами и ждём десант! – сказал он. – Всем приготовиться!
     Бойцы на броне оживились, предчувствуя бой.
     Колонна развернулась и цепью пошла к Искатулю, поднимая пыльные шлейфы за каждой машиной.
     — Будет заварушка, Эндрю! — крикнул, радостно скалясь Крест, хлопая меня по плечу тяжёлой ладонью. Я недовольно поморщился, но промолчал, зная неукротимый норов сержанта.
     На подходе к кишлаку колонна разделилась: две машины перекрыли дорогу, две ушли за сады, густо осыпанные белыми и розовыми цветами. Мне в ноздри вновь ударил душистый запах, и во рту сразу стало сладко…   
    Я откинулся спиной на башню, подставив лицо солнечным лучам и, надвинув на глаза панаму… Всё это – лунная ночь, запах цветущих садов,  чёрные холмы, трели райских вдовушек на рассвете и хрипатый мат петуха, разочарование; а теперь вот — солнце, пыль, лязг гусениц и копоть, и ожидание, и неизвестность: всё казалось нереальным, каким-то отстранённым лично от меня…  Ну, зачем мне, рядовому разведчику этот Искатуль? Зачем война? Смерть?
    Я зябко поёжился, втянув голову в плечи…
    Лейтенант приказал спешиться. Спрыгнув в пыль, разведчики облачились в бронежилеты и каски и попрятались за машины, опасаясь снайперов. Но кишлак выглядел вполне мирно: возле дувалов гуляли куры, старик прогнал по улице горбатую корову, там и сям, то и дело показывались любопытные мальчишки, они вытягивали шеи и таращили на запыленные машины шурави свои черные глазенки.
    Солнце плавало в жёлтом, раскалённом мареве, и было чертовски жарко… Разведчики курили, обливаясь потом в тяжёлых бронежилетах, настороженно поглядывая на глухие дувалы.
    Через час к кишлаку подъехали на четырёх БМД десантники. Посовещавшись со Старовым, командир десантников разделил своих людей, и  три серых ленты, ощетинившихся оружием, медленно потянулись в узкие улочки кишлака.
    Я шел вослед за своей группой и удивлённо оглядывался – с улочек мгновенно исчезли и куры, и мальчишки, и ишаки… Кишлак будто вымер. Был пуст и нем.   
    Броня не могла втиснуться в узкие улочки и осталась у окраины, надёжно перекрыв выходы.  Застучали приклады по дверям, и я от неожиданности вздрогнул… Бойцы быстро рассыпались по улицам, блокируя каждый дом.
    Кишлак молчал…   
    — Сюда! — приказал Крест и ударил ногой в крепкие ворота. Немного погодя, ворота растворились, выпустив костлявого старика с клюкой. Старик что-то пытался сказать, но Крест молча отстранил его и прошел во двор.
    — Эндрю! На входе! Дамир, – к сараям! — бросил он и побежал к дому. Сущенко, Стоянов и Садыхов, кинулись за ним.
    Они обыскали дом, но никого, кроме кучки женщин в паранджах и детей, набившихся в крошечную, самую дальнюю комнату, не обнаружили.
    — Пошли к сараям! — сказал Крест.
    Они не сделали и трёх шагов, как из ближайшего сарая ударила длинная пулемётная очередь. Крякнул и рухнул лицом в пыль Сущенко. Тяжело осел Стоянов…
    Я, услышав выстрелы, выскочил за ворота, за которыми всё ещё стоял старик и, схватив его за тощую руку, вместе с ним упал в пыль. Крест и Садыхов били по сараям, укрывшись за деревьями. Очередь прошлась по воротам, и я почувствовал, как больно стеганули по лицу выбитые пулями щепки.
     В кишлаке разгорался бой.  Стрельба доносилась теперь со всех сторон: бойцы поливали очередями окна, двери, крыши. Где-то рядом застучал пулемет, разорвалась граната, вслед за ней – вторая.
     Обдирая бортами глину с дувалов, в улочку с трудом протиснулась БМД. Из ворот выскочили Садыхов и Крест, неся на руках потерявшего сознание Стоянова. Я тупо глядел, как его подняли на броню и спустили в люк...
     - Вставай, сука! – гаркнул Крест, возвращаясь, и ударил меня ногой в бок. – Хули разлёгся?!
    Я с трудом встал и откинулся спиной на дувал.
    — За мной! — заорал Крест, и я, опомнившись, побежал за сержантом.         Рванули к следующему двору. Крест на ходу выпустил очередь по воротам и выбил их ногой. Из распахнутой двери дома громыхнул выстрел РПГ, обдав разведчиков горячей струёй, но граната ушла поверх их голов. Крест бежал в полный рост, поливая очередями дверной проём.  Он и Садыхов ворвались в дом, и я услышал одиночные выстрелы и пронзительный женский визг, оборвавшийся на самой высокой ноте…
     Я в панике схватился за лицо и замотал головой, присев на корточки...
     — Ну? Что ещё, Андрюха? – устало спросил Крест, выйдя из дома. Он рывком поставил меня на ноги и оторвал его руки от лица. — Херня! Щепками посекло… Жить будешь, урод!
     Я протёр запорошенные пылью глаза и огляделся, не понимая, где я, и что со мной…
     - Очухался, чудак? – спросил Крест. – Вперёд!
     И мы снова куда-то бежали, в кого-то стреляли…
     Я уже ничего не соображал. В голове всё перевернулось…   
     — Эндрю, прикрой! Бей очередями по тому дому! — Крест ткнул пальцем в сторону дома и дал по его окнам очередь.
     Я упал за низкий дувал и  начал палить длинными очередями по соседнему дому.   
     Магазин мгновенно опустел, и я полез в подсумок за новым. Было жарко. На зубах скрипела пыль. Тело горело под громоздким бронежилетом. От запаха гари, пороха, пыли, смешавшихся с запахом цветущих садов, меня круто тошнило…
     Я выпускал короткую очередь, выжидал и, снова высовываясь из-за дувала,  посылал несколько пуль в окна большого дома, но никак не мог достать пулеметчика. Пулеметчик давал очередь из окна и уходил за стену. Перебегал к другому окну и бил оттуда.
     Расстреляв последний магазин, я сорвал с головы каску и изо всех сил стал бить ею о землю… Закрыв руками лицо, я завыл, размазывая по грязному лицу слёзы.  Чёртова жара! И так воняет порохом и цветами! И в ушах непрерывный звон, и в горле пересохло, и пулеметчик все лупит и лупит, и нет, и не будет этому конца! А-а-а! И вдруг я сообразил, что пулеметчик уже не стреляет…   
     Я осторожно выглянул и увидел, как из дверей дома во двор вышел широкоплечий, бородатый мужчина с поднятыми вверх руками, за ним сгорбившийся, прихрамывающий парень, а позади этих двоих шли Садыхов и Крест...
     — Они их взяли! — потрясенно закричал неизвестно откуда появившийся Дамир. – Взяли пулеметчика!
     - Ты-то откуда взялся? – удивлённо спросил я.
     - Тело Сущенко вместе с десантниками погрузил в броню и догнал вас! – ответил, помрачнев, Дамир.
     Пленных отдали подоспевшим десантникам…
     — За мной!! — заорал неугомонный Крест, и все трое побежали за сержантом.
     Они снова попали на ту улочку, где погиб Сущенко, и был ранен Стоянов,  и ворвались в тесный дворик.
     И здесь… Я увидел привязанных к дереву двух духов, на головы которых были надеты пыльные мешки. Крест подошёл к ним и сорвал мешки. Дамир молча подошёл к горбоносому, сухопарому афганцу в разорванной пополам длиннополой рубахе и ударил его в подбородок прикладом автомата. Горбоносый запрокинул от удара голову, по подбородку потекла струйка крови. Афганец  смотрел на них исподлобья, и на его заросших черной щетиной щеках бугрились желваки.
      Второй афганец даже не пошевелился…   
      — Это они наших  подстрелили? — спросил я.
      Садыхов кивнул.
      — Всё! — сказал Крест пленным. – Всё! Кирдык!
      — Давай быстрей, — тихо сказал Садыхов. — Пока офицеры не видели их.
      Крест обернулся и посмотрел мне прямо в глаза.
      - Давай, Андрюха! Мочи их! – сказал Крест, ухмыльнувшись. – Пришёл твой час!
      Я вдруг почувствовал, как у меня леденеет  под ложечкой. Противно заныло в затылке… Я сжал до боли зубы и посмотрел на Креста: что он говорит? Кому это он?
       — Ну! — крикнул Крест. – Чего ты ждёшь?!   
       Колонна уходила вверх по серпантину горной дороги, увозя тела троих погибших в бою десантников и троих разведчиков – Сущенко, Айвазяна и Исламова. В десантные отсеки было забито шестнадцать пленных духов и куча трофеев: мины, крупнокалиберные пулеметы, гранатометы, ящики с патронами и гранатами, солидный груз медикаментов — американских и западногерманских. Трофеев было так много, что большую их часть командованием было приказано взорвать, поскольку для их эвакуации нужно было снаряжать целую колонну грузовиков.
      Командир разведгруппы был хмур и зол: только что сообщили по рации, что по дороге в госпиталь скончался Стоянов — пуля порвала лёгкое, превратив его в кашу.  Это были первые потери за полтора года его службы в Афгане...
      Я забился в десантный отсек БТРа, в котором были свалены трофеи. Курил сигарету за сигаретой, и мне было плевать, рванет мина подо мной или не рванет.   
      Я помнил всё - звуки, голоса, движения. Помнил, как землю пробрала дрожь, как хрустнуло дерево ворот и щепки ударили в лицо. Как мы бегали по узким улочкам и убивали… Помнил горбоносого афганца, привязанного к дереву… Помнил, как Дамир выпустил короткую очередь, разворотив тому грудь.            
       А я? Я  не выстрелил во второго пленного... Крест орал на меня, угрожал… Но я не выстрелил. Ну, что стоило нажать на курок, что стоило?! Я обливался слезами и потом и просил отпустить меня. Отпустить… Куда? Домой к маме? Я, видно, совсем чокнулся в тот момент…
      Мою истерику прекратил Садыхов.
      Когда Байрам понял, что я не буду стрелять, что я скорее сам застрелюсь, когда он это понял, он подошел к афганцу и, выдернув из ножен штык-нож, перерезал ему горло…
     Меня немилосердно трясло на ящиках со снарядами, но мне было плевать на это…  Я затягивался очередной сигаретой и думал, что умирать мне, быть может, через тысячу лет! Мне хотелось умереть немедленно, вот сейчас. Сейчас. Но хитрый Крест отнял у меня автомат. Отобрал штык-нож. И показав кулак, запихнул меня в чрево БТРа.
     И, значит, жить мне ещё тысячу лет…