Летальный исход из пробирки

Спустя неделю после визита женщины по имени Айдан, профессор получил письмо.
Кабинет в этот час был погружен в тусклое, золотистое марево. Солнце, пробиваясь сквозь массивное витражное окно на всю стену, дробилось на цветные блики — кроваво-красные, индиговые, изумрудные — и ложилось причудливыми пятнами на дубовый пол. Стеллажи, вздымавшиеся к потолку темными уступами, пахли старым деревом, пылью и временем. Этот запах смешивался с ароматом дорогой кожи от гарнитура — массивного стола, высокого кресла, дивана у стены — и едва уловимыми нотами табачного парфюма, витавшего в воздухе, как призрак хорошей сигары.
Профессор не любил яркий свет. Он работал в полумраке, и только изогнутый монитор на столе бил в лицо холодным, безжалостным сиянием. Именно в его свете он и прочел короткое сообщение.
«Уважаемый Профессор. Анализ выполнен. Результат положительный. Обнаружен штамм вируса гриппа А с нетипичными мутациями в гемагглютинине и нейраминидазе (подтип уточняется). Культура демонстрирует агрессивную репликацию in vitro. Лаборант, проводивший работу, сейчас в изоляторе с подозрением на ОРВИ. Я не знаю, что делать. Айдан.»
Профессор откинулся в кресле. Кожаный подголовник принял его затылок с тихим, привычным скрипом. Он закрыл глаза, но не для отдыха — для того, чтобы яснее увидеть картину. Не эмоции — схему.
Перед ним, как на внутреннем экране, встал образ Айдан. Женщина, сидевшая неделю назад в одном из двух строгих кресел для посетителей. Еще красивая, но красота эта была стянута, как слишком тонкой струной, внутренним напряжением. Глаза — умные, темные, с преждевременными лучиками усталости у уголков. Она не рыдала, не ломала руки. Она говорила четко, сухо, как будто давала показания на допросе. Ее отец, шестидесяти восьми лет, аккуратист, бывший военный врач, человек железного распорядка. Смерть от перикардита была для лечащего терапевта неожиданной, но в рамках медицинской статистики — объяснимой. Случается. Пока не находится разбитая пробирка.
Профессор тогда слушал, глядя не на нее, а на схему эвакуации, висевшую напротив, рядом с витражом. Линии, стыки, стрелки. «Всё, что кажется монолитным, на деле состоит из стыков. И каждый стык — место потенциальной ошибки». Ошибки. Или точки входа.
Он задавал вопросы, похожие на скальпель: «Кто имел доступ в кабинет?», «Были ли у отца конфликты?», «Что коллекционировал?». Ответы рисовали портрет замкнутого, принципиального человека, увлеченного историей медицины. Старинный дубовый шкаф в его кабинете был не просто мебелью — реликварием. Там хранились антикварные инструменты, первые издания, несколько старых, опечатанных сургучом аптекарских склянок — музейные экспонаты. Пробирка под ним смотрелась чужеродным элементом. Современным. Стерильным.
— Вы проявили редкую рассудительность, — сказал тогда профессор, когда Айдан рассказала, что аккуратно собрала осколки в стеклянную банку с притертой крышкой и убрала «на всякий случай». — Не трогайте ее. Не открывайте. Ваша домработница… ее болезнь. Опишите симптомы.
Айдан, морщась от усилия вспомнить, пересказала: температура под сорок, ломота, сухой кашель, потом осложнение на уши. «Как тяжелый грипп», — сказала она.
Профессор тогда взял с полки старый фолиант в кожаном переплете — не для чтения, а для тактильного контакта с чем-то прочным, вечным. Он ощущал под пальцами шершавую кожу.
— Есть вещи, которые выглядят как случайность, но обладают геометрией преднамеренного акта, — произнес он, глядя на цветной свет от витража, лежащий на страницах книги. — Разбитая пробирка в кабинете коллекционера медицинских редкостей — это не мусор. Это сообщение. Или улика. Вы не можете игнорировать ее. Но и брать в руки — нельзя. Вам нужны специалисты. Вирусологи. Скажите им всё. Пусть работают в уровне биологической защиты не ниже BSL-2.
Теперь письмо лежало перед ним на экране. «Агрессивная репликация». «Лаборант в изоляторе». Мутация H и N. Это был уже не бытовой подозрительный случай. Это был потенциальный инцидент с биологическим агентом.
Профессор медленно поднялся и подошел к витражу. За ним раскинулся город, но он не видел ни домов, ни машин. Он видел цепь событий, выстроенную в логичный, чудовищный ряд. Доступ к специализированному штамму. Знание распорядка и привычек жертвы. Возможность подбросить или разбить пробирку в строго определенном, скрытом месте. Использование интересов самой жертвы как камуфляжа. Это был не импульсивный поступок. Это была операция.
Он вернулся к столу, положил пальцы на клавиатуру. Его ответ должен был быть таким же холодным и точным, как анализ вирусологов.
«Айдан.
Результат превращает ваше подозрение в гипотезу с высоким индексом вероятности. Грипп, особенно искусственно модифицированный, может провоцировать молниеносные вирусные перикардиты. Цепочка: заражение> виремия> поражение миокарда и перикарда> выпот> тампонада — является патогенетический обоснованной.
Домработница — случайная жертва, подтверждающая высокую контагиозность и патогенность штамма. Пробирка — вероятное орудие.
Ваши дальнейшие действия должны быть строго формализованы. Эмоции и личные расследования исключены. Это опасно.
1.Обратитесь с официальным заявлением в полицию. Приложите копию заключения судмедэкспертизы (причину смерти) и заключение вирусологической лаборатории. Акцент сделайте на необычности штамма и обстоятельствах обнаружения потенциального источника.
2.Настаивайте на привлечении следователей из аппарата Национальной безопасности или иного подразделения, занимающегося преступлениями с использованием биологических агентов. Обычный участковый не обладает необходимой компетенцией.
3.Ограничьте доступ в дом, особенно в кабинет отца. Это место преступления.
4.По возможности, предоставьте следствию список лиц из профессионального или личного окружения отца, кто имел мотив, доступ и, что критически важно, специальные знания в области вирусологии или молекулярной биологии.
Это уже не семейная тайна. Это дело, которое пахнет не старыми книгами и кожей, а формальдегидом и уголовным кодексом. Действуйте быстро и по закону. Ваша безопасность — приоритет.  с/у Профессор»
Он отправил письмо и отодвинулся от стола. Сумерки сгущались, цветные блики от витража потухли, растворившись в сизом мраке. Кабинет погрузился в почти полную темноту, нарушаемую только тусклым свечением standby-режима монитора.
Профессор сидел в своем кресле, сливаясь с темнотой. Он думал не об Айдан, не об ее отце, даже не об анонимном убийце с пробиркой в руке. Он думал о системе. О стыках. О том, как хрупка биологическая защита человека — эта сложнейшая, миллионами лет отлаженная система — перед целевым, расчётливым вторжением. Как кто-то использовал знание этих стыков, этих уязвимостей, не для лечения, а для внедрения фатального сбоя.
В тишине кабинета, пахнущего кожей, книгами и тайной, он осознал, что на этот раз допустимая погрешность системы оказалась равна человеческой жизни. А против такой погрешности не было схемы эвакуации. Был только длинный, темный коридор следствия, в конце которого могла быть новая пробирка. Или пустота.
Он вздохнул, и звук этот был едва слышен в просторной комнате. Затем он включил настольную лампу. Узкий луч света выхватил из мрака схему на стене, стрелки, ведущие к выходу. Но профессор смотрел уже не на нее. Он смотрел в темноту за окном, где в одном из тысяч освещенных прямоугольников, возможно, тоже кто-то только что обнаружил, что монолит его жизни дал трещину. И искал того, кто разбирается в причинах возникновения фронтов.