Приключения Джаспера 8

Вскоре после первых заморозков по деревне пошли слухи о пропаже рыжей девицы.
Вроде как пропала она, а вроде как бы и нет, то один, то другой видел ее недалеко от деревни, иногда на выгоне, а то и в лесу, на оклики она не отзывалась и будто даже не слышала их, некоторые видели ее вместе с пастухом, о котором тоже стали говорить, что он пропал, хотя уж он-то никуда не делся, каждый божий день мозолил глаза всей деревне, криво ковыляя в сумерках по направлению к лесу или Черному болоту, чем, собственно, и вызывал все сплетни и слухи о своей особе, передаваемые почему-то шепотом и с оглядкой. Трактирщик даже утверждал, что слышал собственными ушами, как на болоте кто-то играл на дудке после захода солнца, а уж там даже белым днем мало кто ходит в одиночку, да и клюквы там поздней осенью даже дураки не ищут.
На свадьбу знахарку так и не позвали – не случилось свадьбы, предполагаемые жених с невестой запропастились куда-то, не сказав никому ни слова, что не удивительно – перед кем круглым сиротам отчитываться, тем более таким нелюдимым?
Кот отказывался это комментировать, после множества коктейлей снисходя только до терпеливого выслушивания знахаркиных приставаний. А может и не слушал ее вовсе, щуря по-весеннему зеленые глаза и зевая во всю пасть. Знахарку опять одолело беспокойство, пропажа людей в деревне, без ее ведома или участия происходящая – непорядок, а непорядка она опасалась, потому что именно порядок был в самой основе ее Ремесла, несмотря на то, что его приходилось постоянно нарушать, соблюдая при этом, опять же, определенные правила, уравновешивающие возникающий при этом непорядок.

О пропавших деревня забыла как-то слишком быстро, возможно потому, что для слухов и перешептываний нашелся новый повод – заболел мельник, причем хворь была какая-то непонятная, жена его ходила сама не своя, с неподвижным, будто застывшим в гримасе ужаса лицом, но не звала ни лекаря из соседнего городка, ни священника, на вопросы сочувствующих отвечая, что муж не велел. Навестившие больного друзья тоже словно язык проглотили, уклончивы были и косноязычны, даже трактирщик не допытался у них, что же стряслось и как дела у мельника.
Зато болтали соседи – кто во что горазд – о страшных воплях и завываниях, доносившихся из дома мельника, на разные голоса звучавших богохульствах, грохоте и вони, частенько рвущихся наружу даже через закрытые окна и двери.
Знахарку к больному мельничиха тоже не позвала, но та сразу поняла, что ее надежды на то, что мельничиха побоится использовать снадобье, не оправдались.
Однако что-то все же пошло не так.
Оставалось только ждать. До рождества все должно было закончиться, по крайней мере то, что относилось к нашему, дневному миру.

Джаспер стал чаще уходить на прогулки, несмотря на холода, даже выпавший снег не загнал его на теплую печку, кот рыскал по окрестностям и с лицевой, и с изнаночной стороны, но о том, что разведал, помалкивал. Вечерами знахарке часто мерещились зеленые прозрачные тени, мелькающие по углам, перебегающие с места на место крохотные зеленые огоньки и искорки, но ожидание неизбежного такой тяжестью лежало на душе, что вытесняло страх перед феями гораздо более сильным страхом перед Силами, кот. она сама же и привела в действие по глупости и трусости, и расплата, похоже, была близка.
Во сне ей тоже не было покоя – тонкие фигуры в белых одеяниях, похожих на ленты тумана, водили хороводы всю ночь напролет около зарослей осоки, стлались по оврагам, иногда вились под самыми окнами, напевая что-то бесконечно печальное и заунывное. Иногда фигуры в белом неслись по полям верхом на белых лошадях с рубиновыми глазами и развевающимися гривами… без конца, как приснившаяся метель, в которой терялись границы вещей, границы между сном и явью, выдумкой и реальностью, только редкие разноцветные огни и можно было различить в кружении снежных вихрей, а музыка вьюги ломотой отдавалась в костях.               

На сочувствие Джаса рассчитывать не приходилось, теперь он почти и не разговаривал с хозяйкой, предпочитая словам мяуканье и фырканье, но с ним было все же легче, чем одной. Зато когда он наконец заговорил, знахарку это не обрадовало. Усевшийся точно посреди комнаты кот внезапно разразился душераздирающим воплем, способным разбудить и мертвого. Подскочившая ведьма не успела даже рта открыть, вопль без паузы перешел в торжественную речь, обращенную как будто бы в пространство:
 – Скоро, уже совсем скоро. Они очень близко, но еще не здесь. Времени немного – вещал кот с полуприкрытыми глазами. Внезапно он подмигнул и сменил тон:
– Что, испугалась? И правильно. Готовься. Застанут врасплох – и ты пропала. Впрочем, ты и так пропала, но есть одна вещь… если успеть на праздник…
 – К-какой? Рождество? – пролепетала ведьма, чуть живая от страха.
– Солнцеворот, глупая ты баба, день зимнего солнцестояния.
И чему тебя только учили? Ты должна попасть на праздник. Это твой единственный шанс.
 – Зачем? Как? В каком смысле… И что я…
 – Там спросишь. Меня не спрашивай.
Мне велели передать – я передал. Там все будут. И Те, и Эти. Кого осмелишься спросить, того и спросишь.
 – Не говори загадками, Джас, ну пожалуйста…
– А мне больше и нечего сказать – кот потянулся и лениво прикрыл глаза. Потом снова на мгновение широко распахнул и повторил с важностью:
– Готовься.
И ведьма принялась готовиться. Даже метла нашлась не сразу, спрятанная куда-то за ненадобностью, а может и сама спрятавшаяся, как это бывает с колдовским инструментом от неупотребления и небрежения.
Рецепт мази она забыла, книгу, в которой он описывался, куда-то засунула, пришлось кланяться Джасперу, зверюга подсуетился и раздобыл немного, впрочем, ведьме она не слишком понравилась, вызывала зуд и раздражение на коже, на что кот справедливо заметил, что нечего харчами перебирать, каждая приличная ведьма сама себе готовит такие снадобья, чтоб от чужих не чесаться.
День Празднования неумолимо надвигался, ведьма нервничала, кот сохранял поистине олимпийское спокойствие и как-то после пятой порции коктейля издевательски великодушно предложил перепуганной хозяйке сопровождать ее, чтоб «все было по Правилам», чем несказанно обрадовал ведьму.

Приготовления кота были несложны: он вылизал себя с головы до пят и сел перед очагом.
– Что, пора? – с трепетом в голосе произнесла знахарка.
– Пора, а ты еще не одета, то есть не раздета…
– Отвернись!
– Что ты баба, белены объелась?! Ах, извини, я, кажется, опять что-то путаю… наоборот, недобор у тебя по части белены, давай-ка, добавь настоечки белладонны в мазь, сразу полегчает… и втирай посильней, да-да, везде. Вот и умница!
Ведьма послушно, как маленькая девочка смотрела в рот коту, не замечая издевок.
По мере того, как мазь из банки перемещалась на тело, очертания кота становились все неустойчивей, силуэт вытягивался, казалось, зверюга передразнивает хозяйку, вставая на задние лапы, глаза сияют все ярче, уши съезжают по бокам головы… огонь в очаге вдруг полыхнул зеленью, расплескал ее вокруг и вобрал в себя все – комнату и предметы в ней, ведьму, кота… Черное жерло дымохода настежь распахнулось в ночное небо.