Воспоминания студенческих времён

                Как я был изобретателем

     «Мне трудно молоть мясо!» - пожаловалась жена, и я сделал ей мясорубку с многозаходным червяком.
     «Надо заявлять!» - ахнули друзья, и я их послушался.
     В патентном отделе мне велели заполнить необходимые бумаги. Пока я в них разбирался, сборная Союза сыграла оба отборочных матча с чехами, Карпов выиграл у Корчного чемпионский матч, а у порога замаячил очередной Новый год.
     «Мясо и червяки – фи!» - заглянув через плечо, заметила дочка, и я заменил слово «червяк» на слово «шнек».
     «Мясорубка – это не тот лексикон» - поправили меня в патентном отделе, надо писать «Устройство»…
     «Вместо шнека надёжнее вставить красивое английское слово  - стокер» - подсказал надёжный товарищ, и я последовал его совету.
    Машинистка не знала английского, и, вместо «стокер»,  напечатала показавшееся ей более  русским и благозвучным слово «Стопер».
    «Нет такого слова!» - воскликнул патентовед: «Автор наверняка хотел написать «Стопор»!
    «Многозаходный стопор – чушь» - скривился начальник патентного отдела: «Опять машинистки напутали, по смыслу здесь надо писать «Многозамковый…»
Так подписали, послали и выдали.
    В формуле изобретения не смогла разобраться ни одна отрасль, и потому внедрять его никто не стал, но патент (как я понимаю, на всякий случай, купила одна заморская страна). Там «Устройство с многозамковым стопором» перевели , как «Многоквартирный дом с автоматическими замками». Долго не могли понять, зачем в патенте упоминается мясо, и при переводе это слово опустили.
    Дом построили.
    Автору полагалась одна квартира, отказаться от которой было нельзя.
Теперь я с ужасом жду очередных эквилибров машинисток и промежуточных начальников, и ищу потенциальных заимодателей и спонсоров: наличие зарубежного имущества требует непомерных налогов здесь и крупных сумм на его содержание за бугром.
    Объявление о продаже этой квартиры я уже разослал повсюду.

               
                Испорченный телефон

     Профессор – Ассистенту:
     «Когда на завтрашней лекции я буду демонстрировать цикл Карно, который состоит, как известно, из двух изотерм и двух адиабат, следует поточнее замерить количества подводимого и отводимого тепла»
     Ассистент – Лаборанту:
«Как известно, шеф любит демонстрировать две изотермы и две адиабаты из цикла Карно и просит эти количества поточнее измерить в тепле»
     Лаборант – Старосте группы:
Когда профессор Карно будет измерять,  какая из двух изотерм и двух адиабат точнее в тепле, поможете мне демонстрировать эти количества»
     Староста – группе:
«Старик Карно со своими ассистами Лизкой и Анькой, будут что-то измерять, если будет тепло, не то в барах, не то в батах. Нам же велено ответно демонстрировать»
     Прогульщик – родителям:
«Лекции не было. Было тепло, всех замели на демонстрацию, а я – слинял»

               

                Экзамен

     Доцент: По тому, как он неуверенно шёл к столу, я понял, что он волнуется, и ободряюще улыбнулся ему. В ответ его лицо  исказила  гримаса  испуга.
     Я потянулся дать ему билет, но, видя как он напрягся, отказался от этой мысли и решил задать ему пару вопросов устно.
Глаза его медленно стеклянели, и я просто физически ощущал, как между нами возникала невидимая, но прочная стена, преодолеть которую я не мог ни лаской наводящих вопросов, ни прямой лестью, ни призывами к благоразумию.
«Скажите…» - начинал я, и тут же с его языка летели трескучие, но полностью лишённые информации, фразы, не содержащие ответа.
     Прокляв день и час, когда я решил стать преподавателем, охрипнув, я сдался. После третьего захода я поставил ему тройку и считал, что ещё легко отделался.
     Вечером, выпив валидол, я сел адаптировать вопросы в экзаменационных билетах.

     Студент: Этот проклятый учебник накануне я прочитал три раза, поэтому меня пошатывало. Преп ехидно улыбался и потирал руки. Я сделал мужественное лицо и сел напротив.
     Он дёрнулся за билетом, но потом передумал. «Гонять будет!» - понял я, и внутренне собрался: установил дыхание и самоуглубился. Преп метался где-то далеко, махал руками и немо шевелил губами.
     Все попытки о чём-то спросить меня я пресекал на корню.
Победа уже совсем была на моей стороне, но он спросил меня про какую- то «дваждыдву» и выгнал меня.
     Я решил взять крепость измором, и на третий раз он сдался…
     Вечером, за пивом, я передал свой опыт зелёному соседу, который только вчера приехал на сессию.

               
                Котлочист

    Два состояния сопровождали меня всю мою студенческую жизнь: недосып и чувство голода.
    Студенческий день состоял из двух частей: учебного процесса и подготовки к нему. Все личные надобности и потребности надо было как-то совместить с этими обстоятельствами, что выполнялось за счёт отжатия необходимой подготовки на вечер и часть ночи. Кто справлялся с этим – получали стипендию, кто нет – выкручивался, как мог, подрабатывая  на  жизнь на любых «халтурах», в том числе – в ночное время.
    Огромную роль играла в этом направлении дружба, «чувство локтя». Я помню и рассказывал уже об этом, как мы, четверо друзей  - соседей  по комнате в общаге, целый семестр жили на две стипендии.
    Понятно, что в летние каникулы, вообще то предназначенных  для отдыха и набора сил к новым учебным подвигам,  поиск фундаментальной  подработки был самой насущной потребностью незадачливых каникуляров. Этим я и занимался в чудесное фестивальное лето пятьдесят седьмого года.
    Уже не первый день я бродил по Москве в поисках подходящей работы. Я уже понял, что искать её надо не по центральным улицам, а по запутанным закоулкам безадресных задворок, где обитали многочисленные шараги, артели, непонятные конторы и некие безымянные организации, которым неукротимо требовалась неквалифицированная рабочая сила.
    В одном из подворий позади нарядного ГУМа, куда не то, чтобы редко, но вовсе не заглядывали городские коммунальные службы, но завела меня безрадостная тогда судьба, бросилась в глаза вывеска «Завод Котлоочистка». (Почему «завод» - я до сих пор не понимаю). Я подумал, что работа на таком предприятии, если меня примут, даст не только приработок, но и принесёт какую-то пользу по будущей специальности, и я дёрнул ручку двери на себя.
    Приняли меня не особо приветливо - временный кадр, но услышав, что я окончил техникум по энергетической специальности, решили взять. Как я потом понял, с дальним прицелом - уговорить меня остаться потом на постоянную работу.
    Через полчаса я вышел оттуда уже слесарем какого-то младшего разряда, с комбинезоном-спецовкой подмышкой и наказом явиться завтра к восьми ноль-ноль на объект, оказавшийся котельной одной из крупнейших московских типографий.
Утром следующего дня я прибыл  туда, где меня скептически встретил бригадир: я был худ, с виду – слабак, а он – мужик, как тогда говорили, «восемь на семь». Его небольшая бригада, как и я, богатырской не выглядела. Быстро познакомились, переоделись, бригадир провёл со мной инструктаж  по ТБ типа: «Не лезь, куда не надо», и моя первая смена началась.
    Конструкция агрегата мне была знакома по одной из техникумовских практик. Это был корнваллийский котёл с одной жаровой трубой, в начале которой располагалась топка. Продукты сгорания проходили внутри неё на всю длину котла, по боковым газоходам возвращались к его передней части и по газоходу под днищем уходили опять назад, к дымовой трубе. Котёл сжигал несортовое топливо,  и зола изрядно занесла все газоходы. Надо было по жаровой трубе проползти весь тракт, очищая его  от спёкшегося шлака и слежавшихся наносов золы. Надо ли пояснять, что это была адская работа? В запылённой среде, в противогазе, при повышенной температуре и недостаточном освещении, в темноте, полулёжа. Даже меняясь через двадцать минут, мы выползали из лабиринта газоходов совсем без сил.
    Возвращаясь в общежитие, я валился на кровать, и лишь через пару-тройку часов приходил в себя. А ещё надо было позаботиться об ужине и хотя бы попробовать начать выполнять другие личные дела.
    А кругом  царило фестивальное веселье. Лето выдалось прекрасное  по погоде, сочное и урожайное. По студгородку бродили невесть откуда взявшиеся лошади, смачно хрумкая  арбузными корками, которые во множестве выбрасывали из окон нерадивые студенты: арбузы были необыкновенно дёшевы в то лето.
Из своего общежития, ввиду предстоящего ремонта, меня на лето перевели в другой корпус, поселили на первом этаже. Я первым заселился в комнату и, по праву первопроходца, занял койку у окна. Вскоре появились два подселенца, которые, впрочем, всё  лето почти не появлялись.
    Казалось бы – все условия для отдыха, да не тут-то было. Ночью выспаться не получалось. Двери в общежитие запирались в 12 ночи, а загулявшие студенты (Фестиваль, всё же!) заявлялись на ночёвку задолго после полуночи  и настойчиво, пока я не очнусь от дрёмы, стучали мне в окно с понятной  просьбой  впустить  их вовнутрь. Ворча и негодуя, я открывал окно, они лезли через меня, через мою постель, и не то, что засыпать, задрёмывать после таких вторжений было трудно. Но не откажешь же своему собрату-студенту!
Я не сдавался, вовремя появляясь утром у проходной и честно отрабатывал всю смену: сказывалась многолетняя спортивная закалка.
Через неделю мы сдали этот объект, и меня перевели в другую бригаду, постоянно работающую на одной из крупных московских ТЭЦ, где стояли уже мощные, «энергетические», котлы. Я этот перевод понял и как поощрение (зарплата побольше), и как намёк на возможный и быстрый карьерный рост, если после окончания института я вернусь на работу в эту контору.
    Сама работа была не намного легче предыдущей. Работали в опускной шахте котла, в узостях экономайзера и воздухоподогревателя, пропиливая сборными пилами слипшиеся золошлаковые мостики между их трубами и пластинами. Правда, и освещение, и вентиляция были здесь организованы много лучше. Забегая вперёд, скажу: когда я,  после окончания института работал на электростанции, мне полученные навыки весьма пригодились при расшлаковке топки  мощного котла, зашлакованной под самые горелки.
    То ли я пообвык, то ли работа оказалась немного легче, но теперь после смены появилась даже какие-то силы, создающие возможность попытаться попасть на некоторые фестивальные мероприятия, что мы с приятелем-напарником и попытались осуществить. Тщетно!  На бесплатные действа было не пробиться, а на платные – не было «свободных»  денег. Мой неунывающий напарник предложил пойти сдать кровь, и мы направились на проспект Мира, где функционировал такой вожделенный пункт обогащения. Но – облом. Качество нашей крови не подошло – сказались особенности нашей работы. На восстановление  его  средств и времени не было, да и фестиваль, увы, закончился.
     В августе я уволился, получил невиданную по студенческим меркам зарплату, приоделся, и даже раздал текущие и «заскорузлые» долги. Отложить что-либо на зиму, правда, не удалось.
     Где-то по осени меня срочно вызвали в деканат. Грехов за собой я не знал, но, идя туда, волновался. Каково же было моё удивление, когда там я встретил своего мастера, отыскавшего меня по куцым данным, оставленным на «Котлоочистке» летом, и вручившим мне некую сумму – премию за досрочный ввод котла в эксплуатацию! Я был удивлён и обрадован таким подарком, чуткостью бригады, которая вполне могла  разделить премию и без моего участия.
Полученной суммы нам с другом, закадыкой Корхляйном, хватило, чтобы, смакуя,  распить бутылочку коньяка  на ВСХВ -  в укромном и уютном кафе «Дубки». Ещё мы  купили ему на зиму свитерок, а мне – шикарные чешские штиблеты, развалившиеся сразу после первого дождя.  Их подошвы были сделаны их картона, покрытого тонким, но красивым (как кора грецкого ореха) слоем пластика:  как потом оказалось – одноразовые бальные туфли, о чём их продавец в малаховской  лавчонки и сам, видимо,  не знал.
    Одну истину я тогда чётко сформулировал для себя по результатам этой эпопеи: прежде, чем стать «командиром производства», как тогда в торжественных случаях называли инженеров, надо научиться общаться с рабочим коллективом, понять его законы, смысл и мотивы поступков.
Именно поэтому, хотя мне и предлагали после защиты диплома остаться на кафедре, я попросил распределение на ТЭЦ, пообещав Заву вернуться через три года в аспирантуру, что и выполнил. И, хотя некоторые однокурсники за эти три года обогнали меня в научной карьере, я, считаю, не прогадал.

                18.12.2025