Глава 8. Отпусти тормоза, и земля на мгновенье...

Глава 8. Отпусти тормоза, и земля на мгновенье замрет…

С самого с ранья субботы Польский со старшиной получили от Доминаса фронт работ, который они передали в наши трудолюбивые руки, назначив боевые тройки и пары на различные участки трудовой деятельности. Даже наши инструктора изображали активный арбайтен, убирая прилегающую к своей общаге территорию. Там тоже была порядком угвазданная курилка и урны, полные пустых водочных бутылок – вчера они неплохо отметили наши первые самостоятельные полеты. Но из череды тех событий мне больше запомнилось грядущее воскресенье.
На завтраке вместе с Зией мы подошли к ответственному по эскадрилье, коим на выходных остался сам его величество замполит. Мол, тащ майор, условие выполнено, разрешите смотаться на разведку в Глухов? На что представитель «горячего цеха» ответил, что не имеет полномочий на принятие такого ответственного решения, и что в понедельник «сюда приедет Доминас, вот с ним этот вопрос и решайте». Ну да, недаром их в армии за глаза называют «замполлитрами», и что они «за всё переживают, но ни за что не отвечают». К тому же, нарезанный фронт работ за субботу выполнить не успели, и он плавно перетёк на воскресенье. Совсем, как в одной известной курсантской песне:
«…Есть для курсанта непочатый край работы.
С лопатой надо от учёбы отдыхать…».
Так что, вместо вожделенной поездки в Глухов, нам с Клочковым достался покос травы перед фасадом казармы, включая уборку курилки. Я уже где-то писал, что армия – это такая организация, где некурящие убирают окурки, а импотенты презервативы. Именно как раз тот случай - мы с Димкой отродясь не курили. Ну, если только за исключением той единственной вылетной беломорины, которую мне подсуропил гадский Жёрик. Из-за которой я потом до самого вечера как верблюд отплёвывался. От старшины получили косы типа «литовка» и оселок для их правки. Я косу держал впервые в жизни, а, вот, москвич Клочков в этом деле имел определённый и устойчивый навык. Что мне даже стало стыдно за себя. И откуда такие умения, а?
- Лёлик, давай, коси, пока трава мокрая. Только поаккуратнее, ноги себе или мне не отруби!
Ну да, «Матрос Клочков» или «Палуба», как его когда-то перекрестил Жёрик, до училища отметился на Камчатке в одной из флотских частей. Армия всему научит, и косить тоже. И не только траву. Но где он на палубе траву-то нашёл? Вот же, вопрос… В общем, с горем пополам поставленную задачу выполняем, но из-за крайне тупых кос, траву  большей частью не режем, а приминаем.
- Косы не отбитые. Надо отбить, - авторитетно заявил Клочков. – Сходи, у старшины попроси молоток.
Косы отбили по кромке урны курилки – забетонированному ободу от колеса, после чего работа явно заспорилась. На соседнем бараке был громкоговорящий колокол, по которому все выходные вещал досужий «Маяк», передавая новости и музыку по заявкам радиослушателей. Ну, заодно довёл то, что вчера вся страна участвовала во всесоюзном коммунистическом субботнике, что даже высшее партийное руководство вышло поубираться в курилках у себя в Кремле. И ещё то, что со вчерашнего дня начался вывод советских войск из Венгрии. Могучий Варшавский Договор, основной противовес НАТО, начал, как карточный домик, рассыпаться. Однако глобалистическую губительность стартовавших процессов мы тогда особо не воспринимали, поэтому продолжали усердно косить траву, стараясь как можно быстрее зафинишировать эту нудную работёнку. Навык – дело наживное, чай, косить - не сложнее, чем летать, и вскоре Клочков перестал шарахаться от моей яростно свистящей косы, которой я умудрялся рубить также и небольшие кустарники, пока окончательно не сломал косовище.
- Ну, ты, блин, даешь! Дай дураку два стальных шара - один потеряет, другой сломает! – хотя старая русская поговорка звучит несколько иначе, но Клочков принципиально не матерился. Присели в курилке отдохнуть и решить, что делать с испорченным инвентарем. Заодно выяснил, что Димка, оказывается, москвич не с рождения, а детство и основные годы отрочества прожил в подмосковных Бронницах. В столицу с семейством перебрался только после окончания им шестого класса. А навык работы с косой приобрел у дядьки-ветеринара, всё лето заготавливая для его подшефных коняшек сено. Причём, делая особый упор на отаву – траву второго укоса, питательность которой считается гораздо выше в сравнении с сеном первого укоса. Вот такие агрономические изыски я тогда познал от нашего эскадрильского интеллигента. Ну, а «Маяк» выдал очередную порцию новостей, и мы узнали, что вчера вечером музыкальный олимп трагически покинул довольно известный в мире зарождающегося советского рока Дмитрий Селиванов, участник «Гражданской обороны» и «Калинова моста». Самоубился в возрасте двадцать пять, повесившись на собственном шарфе. Вроде и перестройка вовсю шагала по стране, давая нехилую перспективу всем этим андеграундам, так к чему всё это? Видимо, ещё один с комплексом непризнанного гения решил эту проблему по-своему. А жаль…
В понедельник была предварительная подготовка на два дня полётов – вторник и среду, двадцать четвёртого и двадцать пятого апреля.
- Пожитков, три контрольных со мной и три сам. С конвейера. Справишься?
- Конечно. Всё?
- Всё, завтра Ермака будем самостоятельно выпускать. На счёт среды станет известно в конце завтрашней смены. Скорее всего, по такому же варианту. Готовьтесь.
Гера ушел и до обеда не появлялся. Достаточно изучив нас со всех сторон, он стал меньше уделять внимание нашей зубрёжке, как это бывает, когда достаточно упрочается доверие. Контроли готовности теперь проводятся в большей степени символически, а общие в составе эскадрильи, вообще, крайне нерегулярно. И только после обеда он заявился с черновиком плановой таблицы.
- 88-ой, как и говорил, с разлёта с тобой три круга с конвейера, затем на этом же «72-ом» три сам. Не забывай на пробеге закрылки во взлётное положение переставлять, хотя, что с тебя взять, с посадочными ты уже взлетал. 87-ой, на «64-ом» также с разлёта с командиром звена летишь в зону с двумя кругами. Затем на нём же с Доминасом на допуск. И далее два «красных» по второму упражнению.
- На этом же борту?
- На этом же. Закрылки на рулении на нём так и продолжают вываливаться в посадочное положение – причину не нашли, учитывай это, перед взлётом всегда проверяй. Вроде, в конце недели этот борт обещали перегнать в Конотоп, там им основательно займутся. Пожитков, не тяни время, сдавай Журенко зачёт по задней кабине. Кстати, летать в составе экипаже можете не только со мной, но ещё с любым летчиком звена или управления эскадрильи. Давайте-ка обозначим наш контроль готовности. Ермак, вопрос к тебе будет следующий, не вставай…
Двадцать пятого апреля погода, как говорится, «звенела». Безоблачно, горизонт с круга просматривался идеально, и небольшой встречный ветерок на посадке был только в помощь. Слетав положенную провозку с Герой в виде трех конвейерных кругов, я, запускаясь в свои очередные тренировочные полёты, видел как у соседствующего «64-го» Иваськевич представил Жёрика Доминасу. Через три полёта он сделает колёса в воздух с пустой задней кабиной, в которой пока ещё гремит замками ремней усаживающийся командир эскадрильи. Так и носимся с ним по кругу: я на первом развороте, он запрашивается на взлётную, я на втором, он подходит к траверзу. Я заруливаю на ЦЗТ, он освобождает полосу и также занимает своё место под заправку, где его уже ждут Гера с Иваськевичем. Ко мне они так и не подошли - он сейчас для них важнее. Быстро освобождаюсь от привязной системы, отношу кассету САРПП и подбегаю к ним, но не близко, деликатно стою в сторонке, обратившись в слух. Что-то уж больно долго они общаются, а пунцовые щёки Жёрика предательски выдают пребывание его в состоянии крайней растерянности. Да ещё и техник «64-го» задней кабиной не занимается, ремни не завязывает. Жду, пока освободится Гера, чтобы доложить об успешном выполнении тренировочных полетов, заодно провентилировать ситуацию.
- Доминас Ермаку нарезал четыре «допа».
- За что?!
- Да никак он от ваших Яков не отойдет. Всё также «с горы» садится. Я, вроде как привык, а комэске, видишь ли, не понравилось. Эх, Жёрик. Жёрик… Чтоб тебя…, - расстроенный Гера сунул в зубы сигарету. – Куришь? Забыл, что нет. Возьми тетрадку, распиши назавтра то же самое, что и сегодня. Да найди Журенко. Нет, лучше после полётов, ему пока не до этого. Пойду с Иваськевичем плановую кромсать, постараемся, чтобы он эти «допы» завтра же и отлетал. Поговорю с Доминасом, попробую его убедить,  ведь посадки у него вполне безопасные и стабильные. Со временем научится, делов-то, всё лето впереди, - Гера досадливо бросил недокуренную сигарету и быстро пошел в сторону КДП, догоняя Иваськевича.
Прячась от нашего вредного кэза, чтобы он опять не отправил меня на привод, в самой дальней курилке расписал подготовку на завтрашнюю смену. Потом, дождавшись конца полётов, подловил инженера эскадрильи, и сдал ему зачёт по задней кабине. Точнее, не сдал, а выслушал коротенький инструктаж, заключавшийся в том, что в «задней кабине ничего лишнего не трогать, особенно касаемо пульта имитации отказов и крана шасси. Который всегда должен быть в нейтральном положении». Всё это получилось достаточно формально и отразилось только соответствующей записью в лётной книжке. Ближе к вечеру в наш класс с черновиком плановой ввалился Иваськевич и с грохотом пододвинул под себя свободный стул.
- Значитца так, Лёлики-Жёрики, расклад у нас случился такой. С разлёта Ермак с Герасименко идут в зону на «72-ом». Затем быренько перепрыгивают на воробьевский «57-ой», а ты, Пожитков, усердно помогаешь им готовить самолёт. И на этом борту летают ещё три круга. Потом Ермак опять мухой несётся на «72-ой», где его уже должен будет ждать командир эскадрильи. И далее, если все срастётся, два круга на этом же борту самостоятельно. И, попробуй, Ермачина, опять обделаться! Я тебе лично постелю на ближнем приводе! Мне эти лишние заправки для вас выбивать, так ну его на хрен! Пожитков, теперь по тебе. После всего этого кордебалета вместе с Ермаком готовите «72-ой», и на нём ты со своим шефом делаешь три контроля. Потом три самостоятельно. Все полёты с конвейера. Берите плановую и быстро перерисовывайте.
Я увидел, что свои заправки летаю почти в самом конце плановой, и это, однозначно, сулит моё прозябание на приводе большую часть смены. Но, ведь, можно к этому вопросу подойти более рационально?
- Товарищ майор?
- М-м-м?
- А, разве, нельзя для Жё… Ермака эти четыре полёта спланировать в одной заправке, например, зону с тремя кругами?
- Герасименко! Он, что, у тебя самый умный?!
- Есть такое дело…
- Может, его пора допустить к планированию? А, Пожитков? Ты методику лётного обучения хоть раз открывал?
- Открывал…
- Ну и что там сказано на счёт максимального количества полётов в одной заправке?
- Не более трех, - со вздохом за меня ответил Гера, - чтобы головка не закружилась…
- Вова, заставь их, наконец, эту х.. херню выучить! И накажи своей властью как попало! Пожитков!!!
- Я!
- Завтра после предполётных указаний сразу на привод!
- Понял…
И наш замечательно-пробивной кэз-матершинник Иваськевич, опять грохнув стулом, умчался с плановой в соседнюю ветровскую группу, где Пашка Ивкин также готовится завтра вылетать самостоятельно.
Двадцать шестое апреля встретило густой дымкой, которая ближе к началу полётов стала заметно слабеть. Солнце повернуло своей регулятор нагрева на лето, и земля нещадно парила, создавая с самого утра довольно ощутимую болтанку. Пожелав Жёрику «ни пуха, ни пера», помчался на привод, по пути завернув на вынос, где сегодня первую треть смены отсидит Супрун. Но под самостоятельный вылет Жёрика и Ивкина его обязательно подменит Иваськевич. А, вот, кто будет менять на приводе мою особу – вопрос категорически неясен, ибо всё звено сегодня, окромя меня, летает под полную заглушку. И, при всём при этом, очередная партия нашей молодёжной эскадрильи сегодня вылетает самостоятельно. Поэтому от Супруна в мой адрес следует жёсткое указание - смотреть в оба и, если что, как оглашенный орать в селектор. Ибо попыток сесть без колёс в первом тренировочном полёте за всю историю училища было немерено. Принимаю всё это к сведению, занимаю рабочее место наблюдающего, сокрушаясь о том, что здесь нет эфирной прослушки. И чтобы не пропустить заходящий на посадку борт, приходилось постоянно смотреть в трубу.
Полёты начались за спиной грохочущим разлётом, и через десять минут на посадочном курсе я уже принимал самолёты. Горькую участь наблюдающего скрасил вовремя прибывший обед, но дожевать его я не успел, так как в мою сторону уже несётся Сидоренко и издалека орёт, чтобы я снимался с места, и галопом летел на ЦЗТ - мой борт вот-вот сядет. Попросил бойцов временно сесть за трубу, пока Димка не добежит, ибо череда заходящих на посадку самолётов непрерывна. Рванул навстречу, заодно узнав, что Жёрика выпустили самостоятельно, и он уже летает свой второй тренировочный круг. Ну, слава богу, а то как-то перед ним мне даже было неудобно! И через несколько минут на ЦЗТ обнаруживаю довольного Жёрика, пихающего всем сигареты, и орущего мне:
 – Лёля!!! Два круга, как с куста!!!
 – Пожитков, чего ты телишься?! Быстро в кабину! Потом с Ермаком будешь обниматься! – кричит из задней кабины уже пристёгнутый Гера.
Отдуваясь от вынужденного спринта на средней дистанции, жамкаю ему руку, в темпе вальса по кругу оббегаю «72-ой», тем самым обозначив его предполётный осмотр. Ибо принципиальный Журенко за неисполнение этого одного из главных авиационных ритуалов запросто может отстранить от полётов. Надо, хотя бы, это дело сымитировать.
– Запрашивай!
Привычно завыл турбостартер, а через установленные двадцать с лишком секунд бэк-вокалом с последующим переходом в приму забасил верный и надёжный двигун. Двухконтурный и двухвальный, между прочим. Ещё тридцать минут борьбы с неслабой болтанкой и разыгравшимся боковиком, и мы заруливаем на Иваныча, привычно обозначившего себя поднятой рукой с зажатой в кулаке отвёрткой.
- Где Ермачина? А, вон, он. Быстро готовьте самолёт, как бы погодка нас не подвела. Засветки подходят, надо постараться успеть, - и Гера распечатал очередной блок «Стюардесс», вручённый очередным своим питомцем, вылетевшим самостоятельно.
Хорошо, что по кругам крыльевые баки не нужны, с заправкой управляемся минут за пять. Жёрик в это время бегом бежит с кассетой САРППа и уже тащит назад свежую. Из громкоговорителя доносится женский голос – «72-ой, норма!», и это значит, что к нашему самолёту претензий со стороны объективного контроля нет. Я уже давно сижу в кабине и сразу же запрашиваю запуск. Но вдруг:
- 88-у запуск запретил! 71-му, 75-му, 80-му, 84-му, после посадки 72-го зарулить по полосе!
- Что случилось? – по ступенькам, видя моё недоумённое лицо, поднялся Гера.
- Почему-то запуски запретили…
- Понятно, - Гера спускается на бетон. – Засветки, что ли, уже подошли? Непохоже… Побудь на связи ещё пару минут. Хотя, вон, Иваськевич идёт, может что-то скажет.
- Пожитков, чего сидишь? Третье звено, бегом в класс предполётных! – издалека слышим его зычный голос.
Класс предполётных указаний гудел. Гудел от двух единовременно собранных эскадрилий, и такого еще не никогда было. Зашел Агейко и досадливо махнул рукой:
- Сидите. Получена телефонограмма. Зачитываю: «Двадцать шестого апреля в одиннадцать часов десять минут на аэродроме Конотоп произошло лётное происшествие с самолётом Л-39, пилотируемым лётчиком-инструктором капитаном Бодейко. На взлёте после перевода самолёта в полётную конфигурацию произошло непроизвольное изменение траектории полета самолёта вниз на больших углах атаки. Лётчик воспользовался средствами спасения. Своевременно был обнаружен поисковой спасательной командой и эвакуирован с места приземления. До выяснения причин и обстоятельств лётного происшествия полёты на самолётах типа Л-39 запрещены. Маршал авиации Ефимов», - Агейко сложил листок пополам и убрал в папку. – Двадцать седьмого, двадцать восьмого проводим дни работы на авиационной технике с прохождением тренажей, особенно, по действиям, связанными с любыми отказами силовой установки. Двадцать девятого – парко-хозяйственный день. Очевидно, что в ближайшее время никакой ясности ожидать не придётся, и полёты не разрешат, поэтому времени зря терять не будем. Майорам Журенко и Иващенко подготовить и предоставить мне планы перевода техники на летнюю эксплуатацию, работы начинаем с завтрашнего дня. Командир батальона аэродромно-технического обеспечения здесь?
- Здесь.
- С вас аналогичный план по аэродрому и наземным средствам обеспечения полётов. Личный состав в распоряжении командиров.
- Саня Бодейко – мой однокашник, - шепнул Гера под грохот сдвигаемых стульев. - Повезло тебе, Ермак, успел сегодня зацепиться.
Два дня с краткими перерывами на обед мы провели на стоянке, практически не вылезая из кабин. Под постоянным патронажем инструкторов отрабатывали действия при различных отказах двигателя, а также процедуру покидания самолёта на различных этапах полёта и дефиците времени. К концу пятницы Агейко вновь собрал нас в классе – кое-что по Бодейко начало проясняться.
Девятого мая ко Дню Победы в Конотопе решили устроить показательные выступления спортсменов-пилотажников, которых в те благополучные времена было предостаточно в каждом училищном полку. В преддверии чего они озаботились тренировками. У нас в эскадре, кстати, тоже был такой – Григорий Ходакович, капитан, шеф Польского и Клочкова. И вот участник будущего авиашоу Бодейко начинает разбег. Практически сразу определяет, что взлётное тангенциальное ускорение (направление грудь-спина) не соответствует привычному, однако принимает ошибочное решение на дальнейшее продолжение взлета. Вместо установленных двадцати-двадцати двух секунд время разбега составило тридцать пять. После отрыва для набора высоты лётчик создает минимальный угол, что всё равно не приводит к росту скорости, однако после уборки шасси появляется незначительная тенденция к её разгону. После набора установленной высоты пятьдесят метров он убирает закрылки, в результате чего самолет на больших углах атаки начинает энергично парашютировать - вместе с уборкой закрылок отвалился огромный кусок подъемной силы. Бодейко катапультируется на снижении, практически, в момент столкновения с землей. Ситуацию усугубило наличие вертикальной скорости, а как мы все хорошо знаем, высота покидания на снижении должна быть не менее пяти значений вертикальной скорости. Какая она в тот момент у него была – хрен его знает, но компетентные очевидцы утверждали, что едва ли он успел что-то существенное по высоте наскрябать, а падал к земле уж очень интенсивно. А дальше события развивались стремительно и в лучших традициях Голливуда. Естественно, средство спасения в виде надёжного чехословацкого кресла ВС-1БРИ на такой высоте из-за наличия вертикальной скорости снижения оказалось абсолютно неэффективным. Купол парашюта вышел всего за несколько метров до земли, и, конечно же, даже и не пытался наполниться. К большому счастью, падение происходило на железную дорогу, где стропы зацепились за провода для электропоездов и, тем самым, погасили удар. Бодейко упал на рельсы, едва успел отползти, как прошел состав. Заглядываю немного дальше: дальнейшее успешное прохождение стационарного ВЛК в Киевском окружном госпитале, и допуск к лётной работе без ограничений. Что, собственно, благополучно завершает этот фантастический сюжет. Феноменальный случай! Позже Иваськевич скажет, что «Бодейко родился не в рубашке, а в бронежилете».
Для расследования причин лётного происшествия в Конотоп из Борисполя оперативно перебазировалась летающая лаборатория на базе Ан-12 с группой экспертов и специалистов, которые под микроскопом изучали то, что осталось от несчастного самолёта. Параллельно, конечно, анализируя материалы объективного контроля в части касающейся работы матчасти. Любой лётчик всегда будет косо смотреть на эту службу, но очень часто эти спецы вытаскивают ценные сведения, которые меняют некие подходы к определённым процессам и эксплуатации техники. И, как следствие, назначаются целые комплексы работ по устранению выявленных недостатков, которые зачастую являются конструктивно-производственными, уже изначально заложенными. И, конечно же, к изменению некоторых положений в основном лётном документе – в руководстве по лётной эксплуатации.
Итак, причиной аварии послужило падение тяги двигателя более чем на тридцать процентов вследствие незакрытия клапанов перепуска за пятой ступенью компрессора низкого давления. Ну, те, которые должны закрываться на оборотах восемьдесят семь-восемьдесят девять процентов. А проконтролировать их закрытие можно только наличием, так называемой, «вилки» между стрелками оборотов роторов высокого и низкого давления. И она должна быть не более девяти процентов по шкале указателя оборотов, что и составляет угол между стрелками порядка тридцати градусов. При дешифровке плёнки САРПП того злополучного полёта эта вилка была более сорока процентов, что составило угол между стрелками за сотню. На что, конечно же, Бодейко внимания не обратил, так как нигде в руководстве этот момент не фигурировал.
В итоге с нами провели практическое занятие, а во всех наличествующих руководствах в установленных местах появились отпечатанные на машинках вклейки с соответствующей информацией. Кроме того, все самолёты были подвергнуты тщательному осмотру, с особым акцентом на автоматику управления этими самыми злосчастными перепускными клапанами. К сожалению, подобная история найдёт своё неблагодарное продолжение уже со мной и Герой. Но об этом позже.
Выходные, венчающие наш трудовой апрель, проведённый в кабине самолёта, прошли в привычном режиме уборке территории и вышипыванию травы на аэродроме. И, конечно же, в посильной помощи технарям по наведению порядка на нашей крылатой технике, заодно, и эскадрильской стоянке. В понедельник был Первомай, и нам, наконец-то, разрешили сделать вылазку в Глухов, до сих пор остававшийся запретным. Но, опять же, с оговоркой – «только вылетевшим самостоятельно». Был назначен сопровождающий – самый молодой первый кэз Супрун, наконец-то сложивший с себя полномочия по исполнению обязанностей замкомэски, в связи с прибытием из командировки Макарова – штатного «зама» Доминаса. Переоделись в столь долгое время невостребованные парадки и пешим порядком выдвинулись в Эсмань на автостанцию. Ехать было всего-то чуть больше двадцати километров, но сельский скрипучий «ПАЗик» это расстояние натужно преодолевал почти час, через каждые сто-двести метров останавливаясь, подбирая или высаживая наших попутчиков. И, вот, наконец, он, отчаянно пропахший бензином и выхлопом, прибыл на автостанцию города Глухова, сразу же встречающего своего гостя местной достопримечательностью семнадцатого века – Николаевской церковью. Позже я узнал интересную историю, что именно возле этого культового сооружения «казнили» предателя Мазепу. Почему в кавычках? Сейчас объясню. На самом деле он помер своей смертью в молдавских Бендерах, когда этот городишко ещё находился под игом Османской империи. Но тогдаташний российским судейским чинушам уж очень хотелось его умертвить, что для этих целей было изготовлено специальное чучело. Вот его перед входом в эту церковь при личном присутствии Петра Первого повесили, предварительно зачитав смертный приговор, заодно лишающий Мазепу всех его регалий и заслуг перед Российской Империей.  Но Пётр со своим фаворитом Меншиковым на этом не остановились, и из пятикилограммового куска серебра отлили медаль Иуды, которую планировали повесить на шею этого ренегата уже перед реальной казнью. Если, конечно, его когда-нибудь поймают. Довольно-таки ценная штучка получилась. Думаю, в наш меркантильный век многие бы сейчас с радостью стали её обладателями.
- Курсанты, подойдите поближе, - Супрун взглянул на часы. - Встречаемся здесь на автостанции в семнадцать сорок пять. Автобус на Эсмань отходит ровно в восемнадцать, и он в расписании последний, так что, без опозданий. Ходить только вместе, по людным местам, в конфликт с местным населением не вступать. На счет спиртного предупреждаю сразу: малейший запах и завтра же кто-то может опять оказаться на станции Эсмань, но только для других целей, и в направлении Чернигова. В городе есть краеведческий музей, кинотеатр, какие-то выставки, можете их посетить. Вопросы? Свободны до семнадцати сорока пяти.
Ну, здравствуй, Глухов, ещё один древнейший город Малороссии! Я столько раз видел тебя сверху, а, вот, теперь на земле ушедших в историю бурных петровско-шведских событий и советской партизанщины, явил себя личным присутствием.
- Куда пойдём? – спросил озирающийся по сторонам Зия.
- Смотри, что это? – я удивился попавшему в поле моего зрения высоченному футуристическому сооружению. - Водонапорная башня, что ли? Ни хрена ж себе, сколько же в ней метров высоты?
- Метров тридцать пять - сорок, не меньше, - оценил Зия. – Ну, пойдём, наконец, что ли? Хоть по мороженке съедим.
Мы вышли с территории автостанции, и пошли вправо по довольно-таки широкой улице, которая, по нашему досужему мнению, уж точно должна привести в центр города.
- Улица Киево-Московская, - на одном из домов прочитал Жёрик. – Ха, Лёлик, по ней можно до Москвы дойти!
Я шёл и разглядывал старые дома, ухоженные парки и скверы. Городишко отчаянно был привлекателен своей размеренностью, ухоженностью и тишиной. Не было той бешенной движухи, к которой в детстве привык в Донецке и вновь столкнулся в Чернигове. На улицах практически отсутствовали машины, и лишь вереницы велосипедистов разных полов и возрастов крутили педали туда-обратно по своим житейским делам. Идём медленно, прогулочным шагом, абсолютно не понимая того, чем мы будем занимать себя в течение ближайших шести с половиной часов.
- Может, в кино сходим? – предложил я.
- Кино мы и так по воскресеньям смотрим, - отрубил Жёрик. – Чего лишние бабло тратить. Пошли, лучше пожрём где-нибудь.
Ну да, Жёрик – есть Жёрик. Хотя, он прав, обед с ужином мы из-за этой вылазки в Глухов успешно профукали. Зашли в какой-то магазин, купили по мороженому. Идём дальше по прямой, как стрела, Киевско-Московской.
- Смотри, а вон и пединститут! – Зия, похоже, тоже был в курсе главной для курсачья местной достопримечательности. – Пойдём возле него на лавочке посидим, может, кто клюнет!
- А толку-то? – вяло отреагировал Жёрик. – Сегодня же праздничный день! Никого, кроме бабок-вахтерш, в нём не будет.
- И то, верно, - разочарованно протянул Зия. – Сегодня же девки не учатся, по хатам сидят…
- Может быть, всё-таки, в музей? – опять предложил я, так как с самого раннего детства очень уважал подобные предприятия культуры. И всегда пользовался возможностью их посетить, за свою короткую жизнь немало исколесив по стране в различных турпоездках.
- А ты уверен, что он в праздник работает? – со своей железной логикой опять влез Жёрик.
- Да, вот, не совсем…, - почесал затылок я.
- Давай, действительно, на лавочке присядем, что ли? А то сейчас мороженым все штаны себе угваздаем, - и Зия направился к ближайшей.
Рассчитанных на энное количество студентов лавочек перед ажурным забором и воротами пединститута, было также немереное количество. Плюсом к тому, напротив разбит преуютнейший парк с вековыми липами, акациями и клумбами с цветами, которые были изрядно подранными – видимо, местные кавалеры не особо любили тратиться на букеты для своих дам. Недавно узнал, что изначально здесь была мужская гимназия, которая в процессе многолетних исторических преобразований переродилась в диаметрально противоположное по половому признаку женское учебное заведение. И из мужского населения здесь остались только несколько сторожей, да столько же водителей. За пару веков своего существования учебное заведение обросло семью корпусами и, тем самым, отчекрыжило от города целый квартал, который здесь за глаза так и называют «институтским». Ну, и девчонок, что обучаются здесь, предполагаю, что «институтками».
Вскоре, доев своё мороженое, мы тщетно искали открытые магазины «Промтовары» для отоваривания списков, вручённых нам пока ещё невыездными нашими соплеменниками. Но задачу выполнили, благо тому, что городской универмаг сегодня был открыт. Да, в то беззаботное время советские магазины, за исключением продуктовых, могли позволить себе выходные дни по субботам и воскресеньям, включая все существующие государственные праздники. А, может, это было и не так уж плохо? Шопинг, по моему досужему мнению, не самый лучший способ времяпрепровождения в дни отдыха.
Мы с Жёриком прикупили себе чернильные ручки с расходниками для них, а я для своего «Зенита» ещё несколько катушек с шестьдесят четвертой плёнкой. Хотя, Клочков настоятельно рекомендовал использовать тридцать вторую, дескать, у неё меньше зерно. Но и светочувствительность её тоже была меньше, да и стоила она дороже. Надо будет набраться наглости и, посредством Геры выпросить у девчонок с объективного контроля плёнку САРПП. Хоть, на ней и нет перфорации, но, говорят, она отлично подходит для снимков, и с её протяжкой фотоаппарат вполне справляется - особых наложений кадров, вроде как, замечено не было. А потом, внемля настойчивым просьбам Жёрика, зашли в первую попавшуюся столовую с вывеской «Українські страви». Хорошо, что в те времена с этим проблем не было – общепит был на каждом углу, и за абсолютно недорого этот вопрос можно было решить за несколько минут. Опять битый час ходили по парку, потом ещё раз прошлись вперёд-назад по Киевско-Московской, практически изучив её до от конца и до конца. Затем неторопливо вернулись назад до автовокзала, и расспросом местных жителей установили то, что на запруженной здесь реке Эсмань есть что-то вроде городского пляжа. Приняли это на заметку, решив, что в следующий раз возьмём с собой соответствующую экипировку. Короче говоря, в долгожданной вылазке в вожделенный Глухов как могли убивали время, а к вечеру уже с нетерпением поглядывали на часы, отчитывая оставшееся время до назначенных Супруном сборов. Интересно, а как он этот день здесь провёл? Хотя, взрослый человек на этой местности вполне может иметь определённый интерес. В восемнадцать ровно уже знакомый ПАЗ взял курс на северо-запад. Домой, к уютному кубрику и вкусной столовой. К скрипучему спортгородку и свежевыкошенному футбольному полю. Пусть даже к временному, но, всё же, к нашему дому.
Во вторник после обеда мы сидели в классе перед Герой, который с сотоварищами только что прибыл из Конотопа.
- Ну, рассказывайте, как провели выходные?
- Ну, - начал я, - сначала убирали территорию. Потом в Глухов ездили.
- Ручки купили? Я вам говорил.
- Купили. Возвращаем. Спасибо.
- Всё?
- Всё…
- А где ваша благодарность?
- Какая благодарность?
- Как «какая»? Благодарность своему лётчику-инстуктору за вывозную программу. Вы же по магазинам ходили? Ходили. И ничего в ваших черепушках не ёкнуло?
Мы с Жёриком переглянулись. Не дотумкали, что Гере следовало бы проставиться. Молодые мы ишшо до таких понятий.
- Так нам же нельзя… Мы же курсанты…
- Вы не просто курсанты. Вы курсанты-лётчики. Ну, ладно. Нет, так нет. Открывайте тетради наземной подготовки, пишите тему занятий. Задача «2». Номер упражнения «20 а». Тема: «Подготовка к полётам в зону по приборам под шторкой с заходом на посадку с прямой и двумя разворотами на сто восемьдесят». Теперь слушаем. Данные виды заходов на посадку мы уже не раз отрабатывали, так что ничего нового для вас не будет. При заходе с прямой необходимо развернуться на курсовой угол радиостанции, равный нулю, на четвертом канале запросить прибой. Ермак, что такое «прибой»?
- Магнитный пеленг радиостанции.
- В данном случае – радиопеленгатора, который установлен в центре аэродрома. Видели антенну на растяжках у РСП?
Мы слушали, делали пометки в тетрадях, а я думал над тем, что, в общем-то, перед Герой некрасиво получилось. Эх, мы, олухи… Надо будет как-то эту оплошность исправить. Вот, только, когда? Когда нас следующий раз в город отпустят? А, кстати, в Эсмани есть какое-нибудь сельпо? Может, как-нибудь туда нам с Жёриком прошвырнуться?
Занятия по очередному упражнению наземной подготовки завершились привычными тренажами на самолётах, продлившихся до самого ужина. В столовую шли вместе с лётчиками.
- Пожитков, - окликнул меня Гера, - у меня в группе существует традиция: когда курсанты вылетают самостоятельно, они для группового чемодана делают две модели Л-39: одна должна быть в полётной конфигурации, другая с выпущенными колёсами. Срок вам до следующего понедельника. Если сделаете плохо, будете переделывать. Приятного аппетита.
- Ты понял, – говорю Жёрику, когда Гера отошёл на недосягаемое расстояние, – Откуда ноги растут?
- Да, конечно, понял. Надо что-то решать...
Хотя, изготовить что-то отдалённо напоминающее нашу «элку», было вполне возможно, учитывая ещё и то, что у нас в эскадрильи были квалифицированные консультанты с необходимым штатом столярного оборудования. Но Клочков сразу обломал, сказав, что свои инструменты, с которых пыль сдувает, он не даст, и что лишнего материала для нас у него тоже нет. И это стало настоящей проблемой: весь мусор, в том числе ящики, доски и всю найденную фанеру, мы давно сожгли при уборке территории на парково-хозяйственных днях. Ну, а пилить сырорастущее дерево и распускать его – это, уж, точно нереально. Вот, только если…
- Появилась у меня одна мыслишка, - говорю Жёрику и смотрю в сторону нашего убогого дощатого туалета, - но она тебе точно не понравится. Если ты придумал что-то получше...
Жёрик вздохнул и получше не придумал. Втихаря вечерком после захода солнца, скрываясь от лишних глаз, отодрали доску в более-менее не крайней степени гниения. По нашим прикидкам, её вполне должно хватить на две будущие, с позволения сказать, модели. У старшины разжились тупой ножовкой, молотком и десятком гвоздей. Такие же тупые ножи в правом боковом кармашке штанов комбеза у нас были в качестве обязательной экипировки. Также старшина нам отлил по баночке зелёной, синей и красной краски, которой  периодически обновляли интерьер барака с пожарными щитами. Клочков сжалился и выдал остатки простроченной эпоксидки, куда же в этом деле без неё? Ну и, заодно, посоветовал нарезать из бумаги шаблоны, так сказать, выкройки для будущего фюзеляжа, крыла, хвостового оперения - конструктивные компоненты для того, что называется, если высоким штилем, «планером самолёта». В общем, процесс ваяния описывать не буду. Он, конечно же, был через мат-перемат, ругань, дутьё и обиды на неравномерность распределённой производственной нагрузки. Без сопровождения чего, собственно говоря, такие процессы невозможны. Особенно в курсантской среде. То, что получилось на выходе с учётом стеснённых обстоятельств, отсутствия навыков, временных ограничений, да скудности оборудования, лучшим, наверно, и не могло было быть. Клеили ПВА, а зализы лепили из клочковской эпоксидки, по его же совету смешивая с зубной пастой в качестве наполнителя-загустителя. Строгал я, а Жёрик отвечал за сборку и покраску. Заготовки вместо напильника обтачивали оселком, которым пару недель назад правили косы. К четвергу ко дню предварительной подготовке на пятое мая с работой управились. Однако наш маленький коллектив отнёсся к нашим вымученным изделиям очень неоднозначно. Клочков с Босовым округляли глаза и ржали. Зия восхищался и говорил, что «лучшей модели самолёта я в жизни не видел, как настоящий!». Да, вроде, сносно они получились, если смотреть только в профиль. А, вот, сверху или в анфас – раза в три тоньше требуемого. Ну, не нашли мы доску нужной толщины. И я нутром чувствовал, что Гера пойдёт на принцип, и что мы всё это будем переделывать. Потому что слепили, по-правде говоря, всё-таки, откровенное фуфло. И я уже продумывал варианты, где бы ещё найти подходящие доски. Хоть, блин, иди в Эсмань, да выламывай штакетник из первого попавшегося забора! Но, как всегда, новичкам и дуракам везёт, и неожиданно у нас появился шанс попробовать этот вопрос решить дипломатически.
- Лёля! - вечером на спортгородке меня выловил Жёрик. – Прикинь, Репа за самостоятельный вылет Сквозняку собрался подогнать пузырь коньяка!
«Репа» – прозвище Пашки Ивкина с самого первого курса за его квадратное лицо.
- Ну, и что? – соскочил я с брусьев. - Молодец, догадался. Не то, что мы.
- Ты не понял! – радостно орал Жёрик, а в его возбуждённых очах так и читалась «Эврика!». – Сквозняк отказался от пузыря, да ещё и приказал от него избавиться! Мол, лично проверит! Придёт и все его вещи перероет!
- Подожди, подожди…, - начал догонять я, - то есть, мы его у Репы можем выкупить?
- Да-а-а!!! Ты умён не по годам!
- Сам такой… Класс! Коньяк – это не водка! Гера оценит! Узнавал, сколько он стоит?
- Блин, дорого… Тринадцать восемьдесят…
- Ух, ни х…
- Ты мне займёшь половину? С получки отдам!
Деньги у меня были впритык – в отличие от своего собрата я не курил. А тратить их здесь было некуда, разве ж только на чепок, но и так кормили от пуза, и добавок не жалели. Однако признаюсь, жаба всё равно жуть как давила. Немного посетовав на незапланированные траты, в конечном итоге все остались довольны. Ивкин – от того, что избавился от запрещёнки и вернул себе деньги. Ну, а мы тем, что теперь сможем царской проставой подсластить пилюлю перед демонстрацией Гере достижений народного хозяйства в виде двух изделий, весьма условно называемых моделями самолёта Л-39. Перед завтрашней сменой бутылку замаскировали как смерть Кощея: в мешочек из-под маски, в сумку из-под маски, во внутрянке ЗШ, в мешке из-под ЗШ. Принесли в класс предполетных указаний, уложили все это дело на самой дальней парте, заслонив от любопытных глаз чемоданом. Всё-таки, слегка очковали, ведь сухой закон для курсанта свят и непреложен. Не знаю, разведка ли донесла, либо наш инструктор обладал собачим нюхом, но Гера уже в дверном проёме радостно возопил:
- Принесли?! Серёга!!! – это он уже Иваськевичу. – А ты не верил! Ну, давайте, показывайте, что там у вас. Ого! Как щедро! Армянский, три звезды!
- Товарищ капитан, - говорю, - мы тут, это, ещё самолётики сделали…
Открываю чемодан. Гера крутит наши изделия в руках и, еле сдерживая ржач, передает их командиру звена.
- Не, ну что, нормально. А если рассматривать через преломление бутылки с замечательной золотистой жидкостью, так вообще, отлично! Слышь, Вовка, руки с мозгами у них, все-таки, из правильного места растут. Молодцы! – заговорщически подмигивает нам Иваськевич.
Это они ещё не знали, где мы взяли доску для их производства. А надежды на «подслащенную пилюлю» полностью оправдались. Тактика – мать всех наук. Учите тактику, мать вашу!
Сегодня, после пока ещё обязательной провозки, я слетал три очередных тренировочных круга, и в самом крайнем часу плановой завершил смену контрольным полётом в зону под шторкой. Нас предупредили, что вся следующая неделя будет нелётной – продолжатся мероприятия по переводу техники и аэродрома на летнюю эксплуатацию.
А на следующее утро в пять тридцать я бесцеремонно был разбужен Герой, находившегося, скажем так, «в состоянии лёгкого нестояния»:
- Мне нужен полтинник. На ремонт автомобиля. После выходных отдам.
- На фига?! – я протёр глаза, после глубоко сна всё еще не способный собрать мысли в кучу.
- На ремонт автомобиля, я же сказал. Вот на фига…
 Для меня сумма неподъёмная, да ещё мы с Жёриком накануне поиздержались с коньяком, будь он неладен. Но предположил, у кого эти деньжищи вполне могут оказаться. Недолго думая, бужу домовитого и экономного Сидора, никогда на всякие пустяки не тратившего лишней копеечки.
Но что же, в конце концов, произошло? Вскоре выясняются следующие подробности. Гера, как оказалось после того случая, вполне был дружен с «зелёным змием». Хотя, кто же этим из летунов в молодости не был грешен, чес слово? Ну, и разве может нормальному лётчику хватить какой-то там поллитры? Тем более такому здоровяку, как Гера? Да ещё и в паре с Иваськевичем? Оказалось, что после нашего роскошного подношения они, конечно же, не остановились, и добавили ещё. Потом ещё. Потом столько же ещё. Как всегда наступил момент, когда есть потенциал ещё усугубить, но с мозгами дела обстоят несколько хуже. А с учётом выпитых собственных запасов, и взятых взаймы, они, вообще, существуют где-то на уровне рефлексов. Однако всё же способных родить необходимое решение - на автомобильном транспорте, то бишь на Гериной «шестёрке», ехать в село Червоное, где в одном из подворьев из-под полы круглосуточно продают самогон. Данный населённый пункт находится строго на посадочном курсе, на удалении десяти километров от торца ВПП. Учитывая собственное состояние как водители - дороги вспомнить не могли, но зато как лётчики прекрасно знали ориентиры на посадочном курсе. Короче говоря, прыгают в Герин автомобиль, выезжают на полосу,  разворачиваются в сторону южного посадочного курса и дают по газам. Проехав не более сотни метров, попадают в опущенную сетку аэродромного тормозного устройства – АТУ, вырывают левую шаровую опору. И через несколько часов Дима Сидоренко даёт деньги на ремонт. А утром, всё ещё толком не протрезвевший Гера, на своей «шахе» со свёрнутым влево передним колесом поползет в Эсмань, где есть какой-то рукастый мужик, способный сию ситуацию разрулить. Вот так закончилась наша эпопея с проставой, то бишь, с «благодарностью», и традиционным изготовлением моделек от вылетевших самостоятельно. Уж и не знаю, стал ли тот случай достоянием в кулуарах начальства? Эх, молодость, молодость… Кстати, тот мужик из Эсмани действительно оказался рукастым. Ну, а Димке Сидоренко, как и было гарантировано, своевременно вернули инвестиции, вложенные в ремонт изделия отечественного автопрома.
Начало следующей недели обозначилось кануном Дня Победы, и лётный состав, оставив нам ответственным на все выходные и праздники второго кэза Васильева, покинул лагерь до десятого числа. Десятого мая на построении Геры не было.
- Он уехал в Чернигов на ВЛК. Так что, в сменах двенадцатого и тринадцатого мая вы не участвуете. А что, Ермак, делаете?
- Идём наблюдающими на привод…, - угрюмо буркнул Жёрик.
- Да, ты, прямо, ясновидящий!
- А с вами же тоже летать можно?
- А кто будет Стрельцовых и Дрыжко самостоятельно выпускать? Да и с Сидоренко надо что-то решать. И вообще, меньше летаешь…
- Дольше летаешь. Знаю, - грустно закончил я известную авиационную поговорку, впервые услышанную ещё в аэроклубе.
- И откуда ты такой умный взялся, а? – подозрительно покосился на меня Иваськевич. - Отдыхайте. Налетаетесь ещё. Скоро из отпуска выйдет Иванов, при необходимости буду планировать с ним. Кстати, обе смены вторые. Кто же в субботу после обеда летает, да ещё и тринадцатого числа? Неправильно всё это…, – Иваськевич,  чертыхаясь, пошел к Доминасу, который с черновиком плановой уже о чём-то общался со своим замом Макаровым, в полном объёме приступившего к исполнению своих штатных обязанностей.
- Ладно, - говорю повесившему нос Жёрику, - будем «ящик» целых два дня смотреть. Как раз успеваем на этот сериал турецкий, как его? Тебе там ещё баба понравилась.
- «Королёк – птичка певчая», - с готовностью ответил успокаиваемый приемлемой альтернативой Жёрик. И с любовью погладил невесть откуда-то им слямзинное фото его новой неразделённой любви актрисы Айдан Шенер, игравшей в этом сериале главную роль. Которое любвеобильный Жёрик сразу же засунул под целлулоид своего планшета, выбросив из него фото своего предыдущего воздыхания Саманты Фокс.
Два дня мы загорали на приводе, меняя друг друга, по-очереди дежурив на трубе. Погода звенела, запахи степи делали своё одуряющее действо, и мы даже умудрились изрядно выспаться. В общем, можно сказать, провели время с пользой, учитывая то, что до одури насмотрелись телевизор, а Жёрик по другую сторону экрана вдоволь наобщался со своей новой турецкой любовью.
И всё бы ничего, если бы не вторая субботняя смена тринадцатого мая, чего так опасался Иваськевич. Сегодня самостоятельно вылетает Олег Стрельцов. Он же «Старший», он же «Старшенький», он же «Старший Карамазов».
- Наблюдающий, 90-ый шасси выпустил? Ещё раз внимательно посмотри!
- Шасси выпустил, закрылки полностью, - отвечаю.
- Хорошо, - Иваськевич отпустил кнопку селектора.
С привода смотрим, как Олег корячится на посадке. Ничего интересного, всё как обычно – высоко выровнял, взмыл, перелетел. А, вот, дальше на пробеге всё чудесатей и чудесатей – его стащило с полосы вправо, и он пропахал колёсами параллельно ВПП две глубокие борозды метров четыреста длиной. Вроде, особого боковика и не было, и как он умудрился? И, главное, как он стойки не сломал? Грунт ещё был весенний мягкий, и глубина борозд случилась не менее чем на полколеса. Да уж, крепкие стойки делают чехи со словаками. Полёты сразу же отбили, мол, хватит на сегодня дров ломать.
- Наблюдающие, свободны, - слышим в селекторе досадный голос Иваськевича.
А на следующий день, в воскресенье, с самого с ранья мы всем своим составом ликвидировали следы вчерашней неудачной посадки. Это было непременным условием неприменения карательных мер в отношении Олега, его инструктора, командира звена и возможно даже выпускающего должностного лица в лице командира эскадрильи. Ну, и других нежелательных обязательных мероприятий в виде дополнительных обследований самолёта в ТЭЧ на предмет деформации планера. А так, просто осмотрели компрессор движка на наличие забоин лопаток, да Иваськевич потом втихаря этот борт облетал. Так что, как говорится, «дальше лётной столовой» этот казус не пошёл. А устранили колею очень, кстати, эффективным способом: встали напротив друг друга и двумя штыковыми лопатами, предварительно вонзив их по самую шулейку, сдвигали пласты грунта навстречу. Справились, чуть ли не за полчаса, да ещё и успели на свою самую любимую телепередачу тех лет. Не «Служу Советскому Союзу», как многие подумали, а на «Утреннюю почту». В ближайшие дожди дёрн переплетётся, и следы от колеи окончательно исчезнут.
В конечном итоге эту историю благополучно «забыли» и предпосылку к лётному происшествию на Олега оформлять не стали. Но наказание в виде двухнедельного мытья сортиров Стрельцов Старший, конечно же, избежать не смог. В то время такая экзекуция в нашей среде намного чаще практиковалась, ибо была гораздо полезнее и, чего скрывать, обиднее исполнения кучи писчей работы с рисованием схемы «метр восемьдесят на два двадцать».
В мае к нам стали периодически приезжать преподаватели из Чвачи – летнюю сессию, завершающую второй курс, никто не отменял. И каково было моё изумление, когда в ленкомнате обнаружился полковник Попов – преподаватель кафедры марксизма-ленинизма! Вот только его здесь не хватало! Именно он зарубил меня на вступительном экзамене по истории, а потом на самой первой сессии ещё и влепил трояк за историю КПСС. И, вот, нежданно-негаданно, этот светоч советской идеологии опять появился по наши души и уже ждёт в ленкомнате с групповым журналом, чтобы очередным экзаменом закрыть второкурсную марксистко-ленинскую философию. Но, позвольте?! А где же время на подготовку?! И, вообще, как это можно совместить полёты и какую-то там философию, пусть даже «марксистко-ленинскую»? Эх, чувствую, покажем мы ему сегодня свои знания…. Но всё оказалось намного проще ожидаемого.
- Итак, товарищи курсанты, как вы уже поняли, вам придётся сдать экзамен, - Попов по-хозяйски расхаживал по ленкомнате, аки у себя в аудитории, скучающим взором рассматривая наши авиационные плакаты и прочие карты со схемами. – Учитывая дефицит времени на подготовку, вкупе с тем, что ваше мышление уже прочно адаптировалось под новую сферу деятельности, и, к сожалению, атрофировалось от суровой действительности (всегда уважал тех, кто умел витиевато излагать свои мысли!), поступим следующим образом. Тем, кто, по мнению преподавателей учебно-лётного отдела может претендовать на диплом с отличием, а у меня есть специальный списочек, и это товарищи Клочков, Босов, Шейко, Ивкин, ставлю им по «отлично». Остальным – по «хорошо». Возражения есть?
В ответ мы радостно загудели.
- Однако у меня есть ма-а-а-ленькое такое условие, - менторским тоном протянул Попов. – Те, кто претендует на оценку «хорошо», представляют мне на проверку свои тетради, в которых, в соответствии с обязательным списком, разработанным и утверждённым на кафедре, вы конспектировали работы Ленина. Который в начале прошлого года под запись до каждого из вас был доведён. И если не будет хотя бы одной работы - оценка снижается на балл. Если не будет двух, то, есть ли смысл дальше говорить? Пересдача в течение ближайшего каникулярного отпуска. Но уже по полной программе, с билетами и дополнительными вопросами. Итак, оценочная ведомость будет готова к пятнадцати часам. Я её оставлю на этом столе рядом с вашими конспектами, для, так сказать, ознакомления. Сдаём тетради, и больше не задерживаю.
Я, вроде бы, всё конспектировал, но червь сомнений упорно грыз, так как во время учёбы очень часто возникали такие отвратные явления, как наряды. Так что, вполне возможно, я что-то мог и не охватить. А потом и благополучно забыть. Вот же, блин…
Сегодняшняя предварительная подготовка началась с наземки по упражнению «1ж» - полёты в зону на средних, больших и малых высотах. Отдельной темой было затронуто выполнение сложного пилотажа.
- На своих «яках» на сложняк летали?
- Летали! – за обоих ответил я. Я-то, уж, точно.
- Тогда час на изучение техники выполнения, потом я вас опрашиваю. Раз всё знаете, то зачем я буду на это своё драгоценное время тратить? – Гера надел фуражку, щелчком выбил из пачки очередную сигарету и неторопливо направился к выходу.
- Ну, и к чему ты это ляпнул? – набросился на меня Жёрик, как только дверь за ним закрылась.
- Да ладно! Сам, что ли, не справимся?
Читаю руководство вслух. Итак, бочка с учебной целью выполняется на скорости по прибору четыреста километров в час. Перед вводом самолета в фигуру установить в горизонтальном полете заданную скорость, осмотреть воздушное пространство в направлении выполнения фигуры. На указанной скорости создать угол кабрирования десять-пятнадцать градусов и зафиксировать самолет в этом положении незначительным отклонением ручки управления от себя. Затем плавным движением ручкой в сторону выполнения бочки равномерно вращать самолет вокруг продольной оси, одновременно помогая вращению нажатием на педаль в ту же сторону... Так, с бочкой понятно, ничем не отличается от «яковской», по крайней мере, по технике выполнения. Разве ж только отличия будут в физических моментах – «элка» существенно скоростнее и тяжелее «яка». То есть, если простым языком – управление будет более тяжёлым и инертным.
- Жёрик, слушай дальше, про петлю. Петлю Нестерова выполнять на высотах до пяти тысячи метров на скорости ввода шестьсот пятьдесят кэмэ в час по прибору при работе двигателя на максимальном режиме. Перед вводом в петлю Нестерова осмотреть воздушное пространство… Плавным движением ручки управления на себя перевести самолет на кабрирование… Достигнув угла кабрирования двадцать пять-тридцать градусов темп движения ручки на себя постепенно увеличивать с таким расчетом, чтобы при угле кабрирования пятьдесят-шестьдесят перегрузка была четыре-пять единиц… Скорость в верхней точке должна быть не менее двести. В верхней точке петли уточнить положение самолета, уменьшить обороты двигателя до девяносто… А, вот, Жёрик, это интересно, слушай!  Затем незначительным выбиранием ручки управления на себя перевести самолет в пикирование. При достижении скорости по прибору четыреста начать вывод самолета из пикирования! Как тебе это нравится? Не петля получается, а какая-то запятая!
- Это в учебных целях. И отвечать на контроле также, - остановил наши возмущения наконец-то появившийся в классе Гера. - Как будем летать - это уже другой вопрос. А летать мы будем красиво.
Заодно готовимся с Жёриком к тренировочным зонам на простой пилотаж, плановые самостоятельные круги по второму упражнению уже подходили к концу. Собственно говоря, все эти наземки были формальностями, и заключались только в визировании сего процесса в наших лётных книжках. Да ещё скупым рассказом о том, что, в принципе, мы давно уже знаем. Общий контроль готовности проходил уже с участием замкомэски Макарова, который с завтрашней смены начинает активно участвовать в полётах, летая некое количество заправок с Доминасом по плану ввода в строй. Он несколько лет в качестве военного советника прожил в Иране, обучая лётному ремеслу местных абреков. И всё это время летал на хорошеньких бразильских турбовинтовых «Тукано». Так что, вполне объективно, да ещё и законодательно, ему необходимо было восстановление навыков на Л-39. Пользуясь моментом, более внимательно его разглядываю. Он был высок, худощав, с квадратными плечами, и довольно сутулой спиной. Но не из-за сколиоза, а из-за излишне развитых мышц спинно-плечевого пояса. Как лунь сед волосами, и имел привычку смотреть своим колючим взглядом на собеседника исподлобья. Первое впечатление о нём, мягко сказать, было не очень. Но, как уже показывал мой небольшой жизненный опыт, первое впечатление о человеке, как правило, ошибочное. Но будем посмотреть, тем паче, что Гера меня «обрадовал»: через смену я лечу с Макаровым на допуск к тренировочным полётам в зону. И с добавлением от Иваськевича, что «я буду первым курсантом, с кем он полетит на родной земле после длительной загранкомандировки».
- Вовка, сколько Макаров в нашей системе не работал?
- Лет пять, по-моему? – задумался Гера.
- Пять лет летал на другом типе самолёта… Соответственно, летать на нашем лайнере разучился однозначно и давно. Так что, Пожитков, оправдай высокое доверие и не подведи казачество, - ухмыльнулся наш великолепный кэз, явно приложивший к плановой таблице руку. - Покажи нашему замкомэске, что вы тоже не пальцем деланные. Не то, что какие-то там арабы.
Вечером в ленкомнате мы разобрали свои конспекты, изучая оценочную ведомость, оставленную нам Поповым. И что вы думаете?! Напротив моей фамилии опять стоял трояк! А в тетради огромными красными буквами с многочисленными вопросительными знаками и подчёркиванием было выведено: «Где работа «Один шаг вперёд, два шага назад»???». И теперь рассчитывать на что-то подобное красной выпускной книжицы не имело смысла, так как я ему при всём своём желании никогда не пересдам на оценку выше. Да и, собственно, никакого желания также не имелось. В сердцах забросил эту девяностошестилистовую, исписанную убористым почерком тетрадь, в самый низ тумбочки, а утром, каюсь, был зол, повесил на гвозде нашего сортира для общего использования. Ну да, тетрадь, ведь, по определению, «общая». И, что самое обидное, знания по этим предметам через пару лет станут неактуальными и, по науськиванию поднимающей голову либерды, неверными, вредными и, даже преступными. К сожалению, эпоха насильно культивируемого лживого творчества «солженицыных», «резунов» и ежи с ними, давно мнётся на пороге нашего дома.
Смена шестнадцатого мая уже прочно вошла в состояние общей стабильности и ничем экстраординарным в моей памяти не отложилась. Слетал запланированные заправки и традиционно пошёл добивать на приводе остатки лётной смены. Где ко мне через некоторое время присоединился Жёрик, также удачно отработавший свой сегодняшний план. Сложилось впечатление, что из всего звена только мы с ним стали завсегдатаями поста наблюдающего за шасси, что также подтверждали два местных бойца, с которыми завели вполне хорошие отношения. И собачку местную не обделяли вниманием и вкусняшками, что она уже на нас давно не лаяла, и всегда радостно бежала навстречу.
Семнадцатого числа, как и планировалось, я первым из нашей братии слетал с только что введённым в строй замкомэской Макаровым. И сразу на допуск. Он в полёте был изрядно нервным, орал матом, чего я давно не слышал. Но отнёсся к этой ситуации философски, понимая общее состояние дел, и то, что он с арабов ещё не переключился на родных русских курсаков. Зато он показал мне что-то подобное корявому повороту на горке, плоскость которого успешно завалил. Что, конечно же, после «яковских» пируэтов, чего я немало вкусил в аэроклубе, вызвало внутренний снисходительный смешок. И, пытаясь исправить эту самую плоскость, Макаров на несколько секунд подвесил самолет на околонулевой перегрузке. На что мне пришлось энергично дёрнуть на себя ручку и напомнить ему, что для Л-39 это чревато, так как из-за особенностей топливной системы может крякнуть движок. И его придётся запускать в воздухе. А это, минимум, из категории «серьёзная предпосылка», и куча сопутствующих неприятных моментов. Взамен я услышал подробный рассказ о том, как замечателен «Тукано», и что на нём можно было крутить всё без ограничения. Потом, помню, на посадке в самый пикантный её момент, Макаров меня о чём-то расспрашивал, бессовестно отвлекая от процесса созидания плавного контакта с планетой. В конечном итоге, на слова Геры - «Владимир Саныч, как курсант?», ответил, что «да всё за…., кхе, кхе, ….бись!» и расписал мне в лётной книжке проверку техники пилотирования на оценку «отлично», с общим резюме – «разрешаю тренировочные полёты в зону на простой пилотаж. И, что самое важное – «на самолёте Л-39». Ну да, смешно, у нас же на аэродроме других типов самолётов хоть пруд пруди! В общем, моё итоговое мнение о нём сложилось вполне положительным, и в дальнейшем он проявил себя отличным мужиком также за рамками полётов, привезя на аэродром для общего пользования свой честно заработный на Ближнем Востоке видеомагнитофон с кучей кассет. Чем в то время был видак для советских граждан - я и останавливаться не буду. А что стоило его с особой любовью произносимое слово «курсули»? А я ещё раз убедился в том, что первичное мнение о человеке не всегда истинно.
Восемнадцатого мая после провозки с Герой я сходил две самостоятельных заправки на простой пилотаж. И опять до конца смены загремел на привод, где через пару часов ко мне вновь присоседился верный Жёрик, сегодня, кстати, наконец-то отлетавший все свои тренировочные круги. У нас с ним пока всё идёт гладко и красиво, за исключением того недоразумения, выпавшего на долю Ермачины – четыре «допа» от Доминаса. Давно, кстати, махнувшего рукой на его посадки с «горы». Ну, и нахрена тогда, вообще, нужны были эти дополнительные полёты?!
В пятницу была предварительная на субботу в первую смену, которая сразу же была отбита, так и не начавшись:
- Зачитываю телефонограмму, - Агейко привычно встал за постамент до отказа забитого класса предполётных указаний – опять присутствовала третья эскадра, и командиры частей обеспечения. - «В ночь на 20 мая 1989 года капитан Зуев, будучи дежурным по приёму и выпуску самолётов 176-го истребительного авиационного полка на аэродроме Миха-Цхакая (Грузия), ввёл в заблуждение находившийся на боевом дежурстве лётный и технический состав, тем, что у него родился сын. И по этому поводу угостил всех специально подготовленным тортом, куда была добавлена большая доза снотворного. Во время смены часовых у дежурных самолётов, Зуев попытался обезоружить механика. Потерпел неудачу, выстрелил в него из пистолета и ранил, но и сам получил ранение в руку, когда механик открыл ответный огонь. Завладел одним из дежурных самолётов, сумел беспрепятственно выполнить взлёт, так как стоянка дежурного звена располагалась в специально оборудованном кармане в торце ВПП. После взлёта предпринял попытки расстрелять из авиационной пушечной установки другие самолёты дежурного звена, чтобы предотвратить их вылет, однако не сумел, поскольку не снял с вооружения наземные предохранительные чеки. Полёты во всех частях ВВС, включая ВУЗ, до исполнения комплекса мероприятий, направленных на предотвращения угона воздушного судна, не производить. Маршал Авиации Ефимов». Лётный состав до конца дня заниматься по плану наземной подготовки и тренажей. Завтра парко-хозяйственный день и день работы на авиационной технике. Командир батальона обеспечения здесь?
- Так точно.
- По вашу душу пришёл отдельный перечень по предотвращению подобных случаев. Мне ещё нужны командиры батальона аэродромно-технического обеспечения, роты охраны и батальона связи. Остальные в распоряжение командиров эскадрилий.
Мы, грохнув стульями, шумно покинули класс предполётных указаний, искренне возмущаясь, мол, неужели в наших славных ВВС нашёлся ещё один «беленко»?! Естественно, к вечеру из всех медиауглов об этом вещали все кому не лень, завершая свои спичи тем, что предателя обязательно постигнет суровая кара. В понедельник информация дополнилась: после взлёта Зуев, обходя ПВО, гнал МиГ-29 на предельно малой высоте над водами Чёрного моря и почти без топлива упал на полосу ближайшего турецкого гражданского аэропорта «Трабзон», расположенного на северо-востоке побережья Чёрного моря. Первыми его словами были: «я – американец!». Турецкие власти обещали вернуть самолёт, обещание, кстати, сдержали через несколько дней. Ну, а Зуев через американское посольство в статусе политического беженца – эдакого завуалированного определения «предатель», был переправлен в любимую страну советских диссидентов – Штаты. Где продолжил свое существование в качестве консультанта ВВС США, хотя, какой, на хрен, из капитанишки и рядового лётчика консультант? Так, название одно. Но, вроде, ему причисляют какую-то роль при планировании «Бури в пустыне», уж, не знаю, чего такого полезного из него могли выжать. Возможно, так номинально оправдывали затраты на его существование за счёт бюджета Пентагона. Но обещанная кара всё-таки его настигла. В две тысячи первом, к большому сожалению пожертвовав собой, его уничтожил Як-52. Вот так советский «як» отомстил за угон советского «мига». Как это у индусов называется? Карма?
В воскресенье «великий хадж»  преподавателей на наш аэродром продолжился вновь. Нас посетил главный метеоролог Чвачи – седой полковник с кафедры «Самолетовождения», всё с той же целью – сдача экзаменов в рамках летней сессии. Однако в отличие от своего коллеги  историка Попова, он поступил ещё проще – зачитал уже заполненную оценочную ведомость. И на его вопрос – «все с отметками согласны?», я подал возмущённый возглас:
- А почему мне четвёрка?! Пятёрки, жалко, что ли?
- Абсолютно не жалко, - спокойно ответил Седой Полковник, и напротив моей фамилии жирно нарисовал «отлично». А в глазах моих соратников читалось недоумённое – «а что, так можно было?!». Да, уж, комичная ситуация случилась. Запомнилась.
Потом были ещё преподаватели, но мне более всех запомнился подполковник с кафедры физо, ранее на занятиях периодически подменявший Дюкова. Он меня хорошо знал, и также хорошо знал то, что я на кроссе ещё тот «префонтейн». И, чтобы не портить мне жизнь, демократично предложил вместо кросса-трёшки сдать уголок на брусьях. А так, как он был человеком с хорошим чувством юмора, то, как положено в этих случаях, я услышал:
- Курсант Пожитков! На старт! Внимание! Марш!
А через тридцать секунд удерживаемого мною уголка:
- Финишная черта, оценка «отлично»!
Целый май у нашего большинства ушёл на отлётывание дополнительных полётов, щедро добавленных начальниками различного уровня. Выпустивший меня в самостоятельный полёт с первой попытки Агейко, как оказалось, был очень добр на такие вот «подарки». А он, кстати, являлся последней инстанцией, и, если в нарезанные им «допы» курсант не укладывался, то всё, кранты, больше с ним не церемонились, и готовились документы на отчисление. И у нас уже состоялся прецедент на этот неприятный судьбоносный момент, но не в лице Карлюгина или Сидоренко, как ожидалось, а, что стало полнейшей неожиданностью, нашего «комода» Вити Польского. Летал человек, летал, и, тут, раз, в течение дня уехал в Чвачу на списание. И больше мы его никогда не видели. Слышали, что Польский перевёлся в Васильковское среднее авиационно-техническое, но после этого из нашей информационной сферы исчез окончательно. Позже, когда я сел за написание этой книги, за разъяснениями обратился к его соэкипажнику Клочкову, но и он по существу также ничего другого не смог ответить. Кроме того, что мною было озвучено выше - «летал человек, летал, и, тут, раз…». Есть подозрения, что этому способствовали какие-то негативные межличностные отношения, возникшие между Польским и его шефом Ходаковичем. Вполне возможно, и такое в мире авиации случается нередко.
Вот так неожиданно мы остались без нашего казарменного командующего. На освободившуюся вакансию изначально сватали Клочкова, но наш эскадрильский интеллигент любил летать, а не командовать, так что бразды управления временно перешли Андрюхе Босову. Но, как говорил Айзек Азимов, что «нет ничего более постоянного, чем временное», он вскоре получил лычки младшего сержанта и утвердился на этой роли до самого нашего выпуска.
Следом с интервалом в несколько дней на Совет оправили Олега Карлюгина. И мне его было по-настоящему жаль. Парниша он был неплохой, контактный, хоть и изрядный нытик. Возможно, именно этот меланхолический характер воспретил ему стать лётчиком. Он вернулся в своё Кировоградское ВЛУГА, но не стал больше дёргать судьбу за усы – восстановился на штурманский факультет. После окончания ВУЗа долго летал в гражданской авиации, в основном на вертушках, достаточно обширно повидав мир. Закончив свой лётный путь где-то на севере Западной Сибири, параллельно получив ещё одно высшее образование, и теперь занимается адвокатской деятельностью.
С Димкой Сидоренко тоже довольно интересно получилось. Его принципиальный инструктор Ветров с ним долго не церемонился, и о его лётной непригодности начальству проедал мозги, практически, с самого начала вывозной программы. Но Димка был не так уж прост, в чём я его, конечно же, не осуждаю, ведь каждый имеет право цепляться за любую спасительную соломинку. В его случае - за включенный админресурс в виде какого-то своего дядьки. Большой авиационной шишки, или не очень большой, но с большими связями. И каково было изумление Сквозняка, когда извне пришло указание уничтожить старую лётную книжку Сидора, завести новую и начать вывозную программу заново! Как будто он только что приступил к полётам! Во, как! И только личное вмешательство заместителя начальника училища Соболева, какими-то попутными ветрами занесённого в наш медвежий угол, этот неординарный выход из сложившейся ситуации был жёстко купирован. Он зашёл в комнату планирования и застал там Иваськевича, стирающего ластиком жёлтый карандаш, коим были закрашены уже ненужные клетки графика напротив фамилии «к-т Сидоренко Д.А.». И Димка вслед за Польским и Карлюгиным уехал в Чвачу на Совет училища. Откуда уже никто и никогда не возвращался. Он восстановился на втором курсе Челябинского ВВАКУШ на факультете фронтовой бомбардировочной авиации, и спустя два десятка лет мне довелось с ним служить в одной из частей Забайкалья, где Димка занимал должность штурмана полка. Надо отдать должное, Сидор по старой дружбе на контроле готовности меня никогда не поднимал, но зато подсовывал в экипаж самых молодых и сопливых штурманов, доверяя мне заниматься их лётной выучкой и боевой подготовкой. Однако слетать с ним в одном экипаже, сколько мы не просились, командиры нам так и не дали, узнав, что мы бывшие однокашники. А им, этим однокашникам, вроде как, по какому-то дебильному приказу в одном самолёте летать не положено. Дескать, могут друг перед другом «хвосты распускать».
Я позволил себе немного отклониться от хронологии событий, но возвращаемся к текущим делам.
В связи с минувшими событиями относительно угона МиГ-29 в понедельник двадцать второго мая были проведены практические учения по предотвращению подобных случаев. Ну, такие себе учения: техника газует, личный состав на стрёме и ждёт «зелёного свистка». То есть, основного тормоза подобных процессов – эффекта неожиданности, конечно же, не было. И вот по сигналу «капкан» вся аэродромная колёсная техника несётся к бетонке, блокируя её в установленных инструкцией местах, а отдыхающая и бодрствующая смена караула на своей машине занимают огневые точки для ведения обстрела угоняемого воздушного судна. Далее такие тренировки стали проводиться раз в месяц, но, чтобы не жечь лишний керосин, приурочивались к взлёту разведчика или первого рулящего на разлёт. Даже мы с Герой пару раз в этом цирке поучаствовали. До стрельбы дело, конечно, не доводили, но почти всегда угонщику удавалось дорулить до ВПП, благо рабочих перемычек на аэродроме было предостаточно, а спецтехники на всё это дело не хватало. Да ещё и Л-39 со своим коротким разбегом может взлететь как с ополовиненной ВПП, так и с рулёжной дорожки. Даже со стоянки, переходящей в ЦЗТ, и имеющих общую длину чуть ли не под два километра. И с грунтовой полосы Л-39 легко уйдёт, вон, в Борисоглебске и Барнауле до сих пор на некоторых аэродромах с грунта летают. Однако нас уверили, что при реальном угоне никто заморачиваться с перекрытием рулёжек или раскатыванием ленточных «ежей» не будет, сразу откроют огонь по кабине на поражение. И единогласно сошлись на том, что самыми эффективными противоугонными мероприятиями будут установка блокирующих устройств на РУДы, и снятие с бортов аккумуляторов в дни, когда работы на технике или полёты не производятся.
Во вторник случилась очередная большая предварительная подготовка на целых три дня полётов – по пятницу включительно. И запомнился мне этот день небольшим происшествием, слегка разбавившим наши будни. Идём, мы такие, важные и чинные на аэродром, немного вальяжные и расслабленные после сытного завтрака. Перед КДП огибаем какого-то незнакомого дядьку в комбезе с папкой подмышкой. При этом, абсолютно на него не обращая внимания, чай, есть дела поважнее. Однако не тут-то было:
- Курсанты, стоять! Напра-во! Кто старший? Ко мне!
Ничё се, что это за шишка такая к нам залетела?! Да ещё и маленькая какая-то, с Зию размерами. Чай, сразу внимание-то и не обратить. Оказалось, что это прибыл сменщик Агейко – замкомандира полка по лётной подготовке подполковник Ерохин. И он пробудет на нашей «точке» старшим авиационным начальником несколько следующих месяцев. Вот, и познакомились, блин…
- А сейчас вы вернётесь к тому концу стоянки, и  оттуда, как положено, пройдёте строевым шагом, с приветствием старшему начальнику. А я посмотрю. И, вполне может быть, вместо завтрашних полётов на целый день устрою вам строевую подготовку. Напра-во! К концу стоянки бегом марш!
До «того конца стоянки» минимум метров четыреста. Бежим и наблюдаем, как наши лётчики над нами потешаются и откровенно ржут. А Гера мне показывает ещё и большой палец, мол, «вай, как ты красыва бэжыш!». Но, как говорится – «есть ещё порох в ягодицах», и мы, добежав до «того конца стоянки», нарезанную дистанцию проходим достойно, чётко впечатывая в бетон подошвы своих лётных ботинок, заодно громоподобно гаркнув  «здрав жел, тащ лквник!», уставно с ним поздоровавшись.
Тем не менее, не смотря на весьма неудачное знакомство, Ерохин оказался отличным мужиком, и через полтора года, приняв должность командира городнянского полка, сопроводит нас до самого выпуска. И, забегая немного вперёд, конечно же, будет самым почётным гостем на нашем звёздном банкете.
Завтра я распечатываю кубышку сложного пилотажа, и по этому поводу на общем контроле готовности был досконально опрошен Доминасом. И, как я понял, исходя из того, что по этим вопросам отвечал в единственном числе, начинаю летать на сложный пилотаж первым среди всех. Пока своё лидерство по программе сохраняю, выезжая, как когда-то сказал Гера – «на старых аэроклубовских дровах». Но уже тогда я чётко понимал, что не пройдет и нескольких месяцев, как «нулевики» меня догонят, и на общем выходе из программы лётного обучения второго курса мы с ними окончательно сравняемся.
Вторник встретил нас безоблачной погодой с видимостью у земли без ограничения. Но более масштабный диапазон пилотирования нашего самолёта по высоте будет неизбежно отодвигать линию естественного горизонта за густую летнюю дымку, и привычный с «яка» контроль пространственного положения по схеме «капот-горизонт» уже не проканает. Сегодня я летаю две зоны на сложный пилотаж. К тому же, мне ещё необходимо будет с записью в книжке отработать исправление отклонений на посадке. Данной процедуре мы подвергаемся раз в месяц – так положено по методике лётного обучения.
- Бочки, говоришь, уже крутил? Ну, давай...
Кстати, бочки Гера мне уже несколько раз показывал. Чуть ли не с самого первого полёта в зону. А потом шёл к девчонкам на объективный и договаривался, чтобы они наши бесчинства в журнал не записывали. Привычно делаю задир, ручку влево до отказа на борт и помогаю педалькой. По сравнению с «яком», как и ожидалось, угловая скорость вращения существенно была меньше, а, вот, ручка не в пример тяжелее - гидроусилители, или, как их правильно принято в авиации называть – «бустера», на учебном Л-39 не предусмотрены.  В положении вверх колесами отдаю ручку от себя, чтобы поддержать нос. А в крайней четверти энергично тяну на себя, с дури дёрнув перегрузку чуть ли не три единицы - всё-таки довольно тяжёлый нос самолёта успел опуститься по тангажу ниже горизонта. Ну, и на выводе «по-яковски» в момент обнуления крена резко отклоняю РУС в противоположную сторону, пытаюсь остановить вращение энергичной фиксацией. Однако из-за неучтённой инерции довольно существенно проворачиваюсь относительно горизонта, заваливая самолёт в противоположный крен градусов в десять-пятнадцать.
- Понятно, - звучит смешок из задней кабины. – Ввод, в принципе, нормальный. Похвально, что с педалями работаешь – для курсантов это большая редкость. Но, вот, в положении вверх колёсами не надо так давить от себя, на околонулевые перегрузки, как ты знаешь, топливная автоматика не рассчитана. Далее, на выводе рули надо ставить на прекращение вращения не при проходе нуля горизонта, как это сделал ты, а градусов за тридцать до него. И плавно возвращать в нейтральное положение, постепенно уменьшая угловую скорость. Жёсткая фиксация окончания фигуры на учебном пилотаже не нужна. Вот, если начнёшь летать на спорт, тогда, да. В общем, не усложняй себе жизнь. Смотри, как надо.
Гера крутит красивую и плавную бочку влево. Такую же вправо.
- Давай, теперь, ты. Скорость устанавливаем четыреста… Пошёл задир пятнадцать… Ручка полностью ложится на борт… Давай педальку… Сильно не дави от себя! Не подвешивай самолёт! Подходим к выводу, педали и ручку заранее возвращаем в нейтральное положение. Вот, видишь, уже лучше. Но в крайней четверти всё равно сильно тянешь на себя. Учитывай то, что на бочке есть ограничение по перегрузке не более двух единиц. Создашь больше – девчонки с объективного сразу же замечание оформят. Пусть самолёт отпустит нос ниже горизонта, ничего страшного. Комплекс «переворот-петля-полупетля» крутил?
- Крутил, конечно!
- Хорошо. Первый показываю. Второй – вместе. Третий – сам. Поехали!
Гера на петле учил смотреть влево на крыло, тем самым контролировать угловую скорость вращения в канале тангажа, и, заодно, отсутствие кренов. Мне такая метода сразу не понравилась, на что Гера сказал - раз я «слабак, то пилотируй как все – по авиагоризонту». А почему сразу «слабак», тащ капитан? По картушке АГД очень даже удобно контролировать пространственное положение вкупе со всеми угловыми скоростями, да ещё в поле зрения оказывается шарик скольжения. Хотя, вполне понимаю посыл Геры - мы же истребители!
- Вот как ты собираешься крутить воздушный бой, если всё время будешь таращиться на приборы? Задумывался? То-то и оно.
Ладно, дойдём и до воздухобоя, дай-то боже…
- Показываю косую петлю. Крутим вдоль этой дороги, запоминай ориентир. Скорость на вводе создаем чуть больше – шестьсот семьдесят. Крен - тридцать градусов. Во-о-от, теперь тянем ручку строго на себя… Проходим тангаж шестьдесят, крен должен быть девяносто… Подходим к верхней точке, крен сто двадцать, обороты девяносто… Тангаж шестьдесят, крен девяносто, соответствует. Обороты максимал, выпусти тормозной щиток, ориентируйся по дороге, подворачивайся по ней. Вот, подходит тангаж ноль, крен равен тридцати и совпал с креном на вводе. При этом вывели параллельно ориентиру, значит, мы всё сделали правильно. Оценка «отлично». Всё понял?
- В принципе, всё понятно. В аэроклубе крутили боевой разворот по типу косой полупетли.
- Значит, половину фигуры уже выполнить сможешь. Идём домой.
В детстве читал книгу Георгия Голубева о Покрышкине «В паре с «Сотым». Тогда в том грозном небе после выполнения задания в эфире звучало - «внимание, команда «тридцать три!».  И означало это как раз  - «идём домой». Почему-то вспомнилось.
В это время года к обеду погода, как правило, усложняется стремительно развивающимися вертикально кучевыми облаками, которые вскорости вполне могут перерасти в крайне опасные «наковальни». Пусть они даже еще не дают засветку на экранах радиолокаторов, но входить в них уже надобно крайне осторожно. Болтает ощутимо, и периодически на несколько секунд может загореться табло «снежинка» - бортовой радиоизотопный датчик выдаёт наличие обледенения. Хорошо, что покамест это явление кратковременное, и никаких радикальных действий по выходу из зоны обледенения предпринимать не нужно. Однако Гера, пользуясь, случаем, в очередной раз проверяет мои знания:
- Как будем выходить из зоны обледенения?
- Летом – вниз, зимой – вверх.
Сегодня ощутимо болтает не только в облаках, но ещё и на посадке. Нос самолёта ходит ходуном, и я его удерживаю небольшими отклонениями педалей с мелкими кренами вдогонку. Гера не вмешивается, но говорит, что, мол, не припомнит, чтобы он подобной методике меня обучал. Отвечаю - эта привычка ещё с аэроклуба, иначе  лёгкий и лобастый Як на посадочном курсе удержать не получится.
- Главное на вертикальных фигурах, - с Герой после второй заправки идём в столовую, попутно разбирая полёт, – это использование инерции, накопленной на нисходящих участках. А почему?
- На нашем самолёте слабая тяговооружённость.
- Иными словами, необходимо использовать потенциальную энергию. Физику учил?
- Учил. Потенциальная энергия – это…
- Ладно, ладно… Ну, а бочки, сам видел, ещё проще. На ваших «яках» они, конечно же,  отличались друг от друга из-за вращения винта?
- Ещё как! Левая бочка в два раза быстрее крутилась, чем правая. Да на правой ещё и придавливать приходилось – капот лез вверх.
- Вот. А здесь, видишь, как всё красиво. И правая бочка отличается от левой – как тот же х…
- Только в левой руке. Знаю.
- Ладно, тогда блесни знаниями ещё раз. Обоснуй, почему мы в нижней части косой петли выпустили тормозной щиток?
Я начинаю рассуждать, вспоминаю аэродинамику и схему сил на пилотаже:
 - В крене подъёмная сила раскладывается на вертикальную и горизонтальную составляющие… При этом, вертикальная составляющая подъёмной силы будет меньше той, что в плоскости самолёта на величину косинуса крена… То есть, если мы будем по акселерометру выдерживать перегрузку в заданных значениях, то на выводе разгоним скорость больше заданной из-за недостаточной вертикальной составляющей перегрузки… Значит, тормозной щиток мы выпускаем, чтобы попридержать рост скорости на выводе… И, наверно, поэтому, мы немногим больше разогнали скорость перед вводом… Ну, зачем всё это надо?
- Затем, что девочки с объективного контроля в два счёта вычислят то, что мы с тобой вместо обычной петли, скрутили «кривую». Ладно, будем считать, что с аэродинамикой ты более-менее дружишь. Кстати, нужно тебе говорить, чтобы ты лишнего не болтал?
- Не нужно. В аэроклубе мы так постоянно летали.
- Не забудь в лётной книжке расписать отработку исправления отклонений на посадке. И мне на подпись. Назавтра готовься опять в зоны с кругами, и в книжке распиши проверку техники пилотирования на сложный пилотаж, скорее всего, завтра на допуск и полетишь. С кем, пока не понятно. Плановая, как всегда, будет известна только к вечеру.
- Завтра уже на допуск?
- Там всего три контрольных полёта.
Ого! Завтра уже светит тренировочный «сложняк»! Вот это мы попёрли! И двух месяцев, как приступили к полётам, не прошло!
Вечером в наш мирно сопящий класс шумно ввалился Иваськевич, на ходу разворачивая черновик плановой таблицы.
- Так, Лёлики-Жёрики, быстро записываем. 87-ой, с разлёта на «72-ом» со своим любимым инструктором в зону на простой пилотаж. Потом на нём же со своим лучшим другом Доминасом на допуск. И вновь на нём же через час сорок самостоятельно шуруешь в зону с двумя кругами. 88-ой, теперь ты. После того, как Ермачина отлетает, через два пятьдесят  пинками выгоняешь его из кабины, и тоже летишь на допуск, но только на сложный пилотаж. Угадаешь, кто у тебя будет проверяющим?
Да что тут угадывать-то…
- Подполковник Ерохин? 
- Да ты как в воду глядишь! Он родимый. Сказал комэске, дай мне самого хренового курсака, я его к херам собачим спишу! Щютка. Тебе опять оказали большое доверие покатать начальство, цени это. Ну, и потом сам на этом же самолёте две зоны с двумя кругами каждая. Проверку в книжке не забудь расписать. Герасименко, проконтролируй. Занимайтесь, я побежал.
И наш самый лучший в мире  кэз умчался в коридор, громко хлопнув дверью, а через секунду его зычный голос раздавался через стенку в классе Воробьева.
Говорю Гере, мол, нельзя ли меня с кем-нибудь попроще планировать?  А то, вон, уже второй раз лечу на допуск с высшим полковым начальством… На что он, пожав плечами, ответил, что если в себе не сомневаешься – должно быть похрен с кем летать.
Утро двадцать пятого мая было безоблачным и довольно-таки тёплым, что однозначно с прогревом земной поверхности сулит образованием дымки. И, в свою очередь, ухудшением видимости. Плюсом ко всему, ближе к полдню разыгравшиеся восходящие потоки обеспечат ощутимую болтанку, и это, конечно же, существенно усложнит пилотирование. А, если ещё учитывать то, что летаю с начальством на допуск, то, вообще, хреновый расклад для меня получается!
После предполётных указаний Гера представил меня Ерохину. Он записал на наколенном планшете мой позывной, борт, время вылета и сказал, чтобы я ждал его уже в кабине пристёгнутым, так как он полсмены будет стажироваться в кресле руководителя полётов, но постарается на вылет не опоздать.
И вот красный, как помидор, Жёрик заруливает после своей самостоятельной зоны, стаскивает с головы мокрый шлемофон. Волосы – как мочалка, торчат в разные стороны, и с них в несколько ручьёв течёт. А его комбез - хоть выжимай, начиная от задницы, заканчивая воротником. И спереди, где прилегали ремни, тоже лоснящиеся, насквозь промокшие отпечатки. Некисло же его поколбасило!
- Лёлик, болтанка – конкретная жопа! Облаков – хренова гора! И горизонт ни струя виден! Короче, пиндец, погодка…
Хватает кассету САРПП, бегом тащит её на объективный, попутно стрельнув у Зии сигаретку. Я уже на крыле втыкаю пистолет в фюзеляжную горловину. Идём в зону – полная заправка, в том числе и крыльевые баки. Через пять минут сижу в кабине, жду Ерохина, по памяти прогоняю вчерашние полёты, и, конечно же, немного очкую. Объективный контроль по громкоговорящей уже несколько минут назад объявил, что 72-ой – норма. Напоминаю себе о том, что в крайней четверти бочки ручку не тянуть - иногда забываю, и создаю излишнюю перегрузку. А, вот, в первой половине петли, наоборот, нужно более энергичнее создавать угловое вращение, чтобы в верхней точке не потерять скорость менее двести. А то вчера у меня это тоже не всегда получалось. Да и в нижней части надо стараться привязываться к линейным ориентирам. Грешен, вчера на паре петель направление вывода завалил. А что вы хотели? Всего два полёта на обучение сложному пилотажу и сразу на допуск.
- Пожитков, запрашивай! – наконец-то гремит ремнями в задней кабине Ерохин.
Вижу Геру возле крыла, о чём-то беспечно болтающего с Иваськевичем. Хорошо им! А мне опять с «верхним» начальством корячиться… Да ещё и в такую погодку…
Сегодня летаем с триста сорок вторым. Эксклюзивная доразведка погоды от Жёрика полностью оправдались. Скажу более, что такой болтанки я здесь ещё не видел: за стрелкой акселерометра было не уследить, а приборные болтались в секторе тридцать градусов, и приходилось пользоваться их усреднёнными значениями. Гнал задание на одном духе по кое-как запомненным шаблонам, не делая промежутков между фигурами, стараясь как можно быстрее его прикончить. Ну и где здесь разрешённые четыре балла облачности? Практически, весь пилотаж был в облаках. Гнул петли исключительно по авиагоризонту, в том числе по нему крутил бочки, и, надо сказать, вполне получались. Ну, а место в зоне выдерживал по азимуту с дальностью от РСБН – ориентиры сегодня не помогут. Периодически что-то появлялось в разрывах, но опознать населённый пункт по нескольким домам не было никакой возможности.  Ерохина в управлении, конечно же, чувствовал достаточно много. Он, пересиливая меня, то подтягивал ручку, помогая создавать заданную перегрузку и угловую скорость вращения, то придерживал её, давая разогнаться скорости на нисходящих траекториях. Отработав задание, по его указанию запросил выход из зоны со снижением до шестисот сразу же ко второму развороту. Руководитель ближней зоны возражать не стал и стандартное «…шаю!» беспрекословно выдал. Пришлось падать в круг с выпущенными щитками на малом газе, да ещё и затягивая глубокую «змейку» для потери высоты, иначе бы не вписались. Ну, любит начальство динамику, им же всё можно! Нет бы, по системе спокойненько зайти, но, вот, блин, захотелось Ерохину движухи. На посадке, особенно после дальнего, трясло ещё более немилосердно, нос самолёта рывками бросало по кругу, а значение скоростей по трясущимся стрелкам определить было весьма затруднительно. Да ещё и ветерок засвежел, чем немилосердно добавил зубодробильной турбулентности.
- Не гоняйся за стрелкой скорости! Поставь обороты восемьдесят четыре! Нос под полосу и постоянно держи его там! Так и снижайся! Никуда самолёт не денется!
В общем, с божьей и, несомненно, с помощью от Ерохина, более-менее сели. А мне, ведь, ещё две тренировочные зоны летать! И в душе возникло вполне оправданное сомнение: сейчас полёты отобьют, тем паче, что за полчаса, проведённых в воздухе, метеоусловия ещё больше озверели. А облачность уже по всему району дошла до восьмибалльного своего значения. Освобождаю полосу, украдкой в зеркало посматриваю на Ерохина, который вперил взгляд в недружелюбный небосвод, и что-то там пытается рассмотреть. Заодно, видимо, решает выпускать меня самостоятельно, или нет. Или выпускать, но с «мешком» - у Иваськевича как раз «окно» в плановой. Заруливаю на колодки с мыслями разряда «не очень». Пока я ждал Иваныча с чеками от кресла, Ерохин, перекинувшись парой слов с Герой, расписался в моей книжке и умотал в сторону КДП. Дождавшись шлепка Иваныча по плечу, мол, можешь выползать, прыгаю на бетон, подбегаю к Гере. А тот встречает меня с загадочной улыбкой, ну, прямо, Мона Лиза!
- Смотри! – Гера торжественно сунул открытую на нужной странице мою лётную книжку.
А там – «отлично» и резолюция «разрешаю тренировочные полёты в зону на сложный пилотаж»! Ну, и сама, стало быть, подпись заместителя командира войсковой части 06919 по лётной подготовке.
- А ты боялась!
- Меня выпускают?!
- А что, не надо? Ты только скажи. Смотри, погода ещё больше может ухудшиться. Сопли не жуй,  как только борт будет готов, сразу же запускайся. В зоне выполни один вираж, пару бочек, комплекс переворот-петля-полупетля, и домой. Сразу запрашивайся в круг, время играет на тебя. Вместе с Иваськевичем попробую договориться, что бы тебе вторую заправку дали сгонять на резервном борту, а не ждать, пока подготовят этот. Помогай Иванычу, вон Ермачина уже кассету САРПП прёт. Я на объективный, попрошу девочек пошустрее управиться. Давай, повнимательнее, там....
А Ерохин - рисковый мужик! Несмотря на взбрыкнувшую небесную канцелярию, принимает решение на выпуск меня в самостоятельный полёт, и, сейчас, не колеблясь, будучи уже в кресле руководителя полётов, даёт своё «…шаю» на мой запрос о запуске. Эх, не облажаться бы… Как иногда любит выражаться Иваськевич – не «оправдать высокое доверие». Но, может, всё-таки правильнее было сегодня попридержать коней? Реально, нельзя летать на сложный пилотаж в таких условиях! Ну, и ещё, вполне возможно, меня слишком переоценили. Однако Гера потом скажет, что Ерохин - грамотнейший методист. И если бы он во мне хоть на йоту не был уверен, то «хрен бы ты полетел в тех условиях, можешь и не сомневаться».
На одном дыхании слетал две тренировочные заправки, причём, крайнюю на резервном борту. Иваськевичу с Герой этот вопрос удалось решить, кто бы сомневался. Весь пилотаж проходил в облаках, даже на мгновение не давая возможности увидеть ни чистое небо, ни землю. Хорошо, что есть адекватный авиагоризонт - как же он здорово помогает в таких вот ситуациях! Тем не менее, в поле зрения постоянно держал стрелку вариометра и лопаточку электрического указателя поворотов на случай, чтобы, не дай бог, проспать отказ АГД. Да и спокойнее как-то так. Так что, петля по АГД для курсанта – явление заурядное, а в таких «облачных» условиях, вообще, без вариантов. Уж, конечно, ни о какой красоте и округлости фигур речи не идет, хорошо, хоть в облаках не завалился. Да и из зоны, вроде, не выходил, по крайней мере, руководитель ближней зоны ничего не говорил. Или специально не вмешивался, чтобы не лишний раз меня не напрягать, пока это было некритично. Кстати, для себя определил некую пользу от противоперегрузочного костюма: по его обжатию можно тактильно довольно точно ощущать величину перегрузки. Так что, если к этим кожно-мышечным ощущениям привыкнуть и прислушиваться, то и акселерометр, вроде как, особо не нужен - этот «эн игрек» будешь чувствовать на своей шкуре вполне нефигурально.
Ускоренно провели дополнительную подготовку к завтрашней смене. Я через провозку опять иду в зону на сложняк, а Жёрик приступает по этому виду к контролям. Ну, а изрядно потрепавшие нервы сегодняшние засветки к вечеру полностью рассосались - так всегда бывает в начале лета. Так что с большой долей вероятности завтрашняя смена состоится.
Ну, и ужин в этот день я также запомнил на всю жизнь. Времена с провиантом тогда, конечно, уже были не самые лучшие, и проблемы кое-где начинали прорисовываться. Например, вместо положенного по приказу сахарного песка нам выдавали рубленный кусковой, причём, прямиком с армейских складов неприкосновенного запаса. И был он настолько спрессован, что больше напоминал кусок мрамора, чем сладкий углевод. Бросаю я такой белый обломок в стакан, заливаю горячим чайком из чайника, и монотонно пытаюсь его диффузировать, слегка постукивая-помешивая обратным концом вилки. А что, прикажете, делать? Лежит, зараза, в стакане, и никак не хочет растворяться, даже нисколько не уменьшается в объеме. Дабы ускорить этот процесс, начинаю это белое непотребство постукивать посильнее. Вертится, как уж, попробуй ещё попади. И, вдруг, неожиданно раздается сухой щелчок, а в стакане, со стороны казавшегося абсолютно целым, уровень чая неуклонно начинает уменьшаться. Стоит себе стакан, стоит, а содержимое из него куда-то исчезает! Все присутствующие, в том числе и я, как завороженные смотрим на образующееся коричневое пятно на белоснежной скатерти, и стремительно, чуть ли не с воронкой, истекающую жидкость. А когда весь чай истёк, в дне стакана обнаружилось красивое отверстие. Причём, строго по центру и абсолютно правильной круглой формы, будто просверленное в промышленных условиях. И, что самое удивительное, никаких сопутствующих при пробитии стекла лучиков-трещинок. Просто аккуратная ровная дырка с идеальными краями. В общем, поржали, поудивлялись, поподкалывали. Полюбоваться на питьевой инвентарь со своей половины подходили даже инструктора. И Гера, с любопытством рассматривая на свет испорченное казённое имущество, конечно же, со своей стороны непреминул об этом высказаться, напомнив всем окружающим известную русскую поговорку про дурака, которого заставили богу молиться. А Жёрик предложил от беды подальше столовские приборы мне больше не выдавать, мол, пусть жрёт руками, ну его на хрен! Всё бы ничего, если бы я только этот фокус точь-в-точь не повторил на завтрашнем ужине. И тогда Гера скажет, что меня однозначно надо отправить медикам на опыты. А до бескрайности счастливые, ибо, что так не радует, как косяки товарища, Жёрик с Зией орали, мол, дайте же, наконец, Лёлику персональную железную кружку и миску, а то он всю посуду в столовке уничтожит! Ну, а я сейчас очень жалею о том, что те стаканы не догадался прихватить на память.
Двадцать шестого мая погода вновь была излишне облачной, и, конечно же, опять гораздо поболее положенных четырёх баллов. Гера безапелляционно заявил, что летаем простые условия только ради нас. Поэтому взвешенно подходить к возможности выполнения задания.
- Пришёл в зону. Посмотрел на облачка. И про себя подумал - может, ну его на? Будут ещё полёты, ещё не раз сходите в зону. А то дрова наломать в таких условиях, так это запросто. Но, с другой стороны, всю жизнь от погоды бегать не получится, надо же чему-то и учиться. Короче, бестолковка на плечах дана вам не только, чтобы ею есть. Иногда башку полезно применять по прямому назначению.
Конечно, никто из нас подобных рекомендуемых взвешенных решений в то время не принимал. Ни я, ни Жёрик, ни Зия с Ивкиным, да и все остальные тоже. И на сложную, не соответствующую нашим учебным целям погоду, нам было глубоко наплевать. Наш юношеский менталитет был настроен только на одну частоту – победа любой ценой.  Правильно это, или неправильно - вопрос философский. Но, как точно отражено в одной широко известной в узких кругах песне:
«…Шторм не выдан на полеты -
Ветер «встал  по полосе».
Экипажи – в самолетах,
Командир – на КДП.
Сей вопрос, конечно, спорный,
Много тем для крикунов.
Безрассудность, наглость, скорость -
Школа русских летунов!»
Не скрою, нам частенько приходилось сталкиваться с объективным контролем, всё-таки мы, хоть и отважные, но ещё крайне нестабильные вышеупомянутые «русские летуны». И Гере вновь и вновь приходилось включать на полную катушку свой шарм, и что-то шептать в покрасневшие ушки хорошенькой операторше САРППа. А мне, косясь в мою сторону, грозно вращая глазами, мол, ты ещё здесь?! Бегом в самолёт, без тебя разберёмся! И я бежал к своему самолёту со всех ног, перепрыгивая через заправочные шланги, змеями вьющихся по плитам ЦЗТ. Через чехлы с заглушками, беспорядочно валяющихся на бетоне - их опять кто-то повалил нерасторопно убранной реактивной струёй. Бежал со всех ног, чтобы в очередной раз подняться в небо и отдать ему ещё какую-то часть своей жизни.
К концу недели я отлетал большинство положенных мне тренировочных зон на сложняк, а Жёрик вплотную подошёл к ним, и на следующей смене он для себя эту кубышку распечатает. Очередная суббота ознаменовалась, как любил говорить Зия, «шуршанием на территории». То есть, если выражаться нормальным человеческим языком – опять её вылизыванием, с выщипыванием травы, дуром прущей между стыками аэродромных плит. А меня в группе товарищей, к которой также присоединился ограниченный контингент из братской третьей эскадрильи, направили срезать верхушки берез, до неприличия разросшихся перед КДП. Группа руководства давно жаловалась на образовавшийся ограниченный обзор. Нам выдали тупые ножовки и для вывоза спиленных веток пригнали бортовую «шишигу». Колокол громкоговорителя, установленный на балкончике КДП, орал хит тех времён – «у Светки Соколовой день рожденья», именно благодаря нему я и запомнил тот день. Самые шустрые и лёгкие полезли вверх по стволам и подпиливали наиболее разросшиеся верхушки, к которым предварительно привязывали верёвки. Сделав достаточный рез, со ствола эвакуировались, а мы, натягивая верёвки, всё это дело окончательно отламывали, отбегая от места падения с криками «Поберегись!». Дело было небыстрое – перед КДП за много лет выросла целая рощица. Журенко, руководивший работой, дал указание отвозить спиленные останки деревьев и сваливать в глубокую помойную яму за ТЭЧ. А когда она доверху наполнится,  их вместе с образовавшимися многолетними залежами мусора сжечь, для чего туда даже пригнали топливозаправщик.
- Сколько можешь слить керосина?
- Да сколько угодно. Хоть полтонны, – сказал боец-водитель, разматывая заправочный шланг.
- Ну, давай тогда сразу тонну, чего мелочиться.
С КДП принесли ракетницу и выстрелили в яму, видно, что подобные работы явно были не в диковинку. О чём, кстати, свидетельствовала целесообразность  применения ракетницы: оглушительно гудящий огневой столб был метров тридцать высоты. Представляю, каково было тому, кто попытался бы это пожечь спичкой. Мы потом сию яму осматривали. Сгорело все подчистую, даже старые консервные банки. Остался только небольшие горки пепла на тонком слое расплавленного бутылочного стекла и обожженной глины. Вот это огневая силища у авиационного топлива! И мы на такой «пороховой бочке» летаем! Жуть…
  Грядущее воскресенье также стало знаменательным и отличалось от предыдущих, тем, что накануне в наш кубрик пожаловал сам Макаров.
- Ну-ка, курсули, постройтесь на центральном проходе. Босов, все на месте? Зиядханов!!! Вынь руки из карманов! Ты, что, ими там, в карманный бильярд играешь?! Отставить!
И довёл до нас, что местным политическим руководством в тесном контакте с деканатом глуховского «педа», согласован наш визит в сиё учебное заведение для проведения вечера совместного отдыха. И что нам следует «почистить свои три пера», которые, по словам нашего красноречивого замкомэски, «уже должны произрастать из определённого места». Иными словами – привести себя в порядок, побрить морды, чай уже не дитяти с юношеским пушком, постричься, да помыться. Что, конечно же, не лишнее после жаркой кабины отработанной лётной недели. Так что, весь оставшийся вечер субботы мы готовили себя физически и морально: женское население (за исключением возрастных официанток, на счёт которых Гера сразу и без обиняков предупредил) мы не видели уже несколько месяцев. К утру воскресенья у всех были отутюженные стрелки, что о них можно порезаться, и кубрик благоухал декалитрами излитого одеколона. А Клочков, задолбавшийся приводить в порядок наши вылинявшие от аэродромного солнца шевелюры, категорически заявил, что до конца полётов второго курса он больше никого стричь не будет, мол, даже и не подходите. После воскресного завтрака, используя любезно предоставленную «шишигу», под руководством сопровождающего нас начальника штаба Сметанина, прибыли на уже знакомый пыльный перрон автостанции Эсмани. Опять грузимся во всё тот же ПАЗик с добрыми местными бабками, которые тут же начали пичкать нас яблоками и пирожками. Очередные пятьдесят минут тряски, и мы вновь выгружаемся под сенью Николаевской церкви города Глухова.
- Кто знает, куда идти?
Мы с Жёриком и Зией подняли руки.
- Ну, ведите, «сусанины»…
Да идти там было, одно название! Вышли с автовокзала, повернули направо, и, чтобы не давать кругаля, через небольшой скверик вывели нашу толпу на уже вдоль и поперёк изученную Киево-Московскую улицу. Искомое п-образное красное двухэтажное здание было с высокими арочными спаренными окнами, нишами, пилястрами, антаблементами и ещё с какими-то там архитектурными изысками. Некоторое время идём вдоль ажурного металлического забора с пиками и вскоре, через гостеприимно раскрытые ворота, попадаем на территорию старейшего педагогического ВУЗа страны. Низкий первый этаж был декорирован плоским дощатым рустом, где нас… В общем, никто нас не встречал. Непонятно, как-то… Может, мы не «в ту дверь зашли», или нас, реально, никто не ждёт, а замполит Белозёрский, основной устроитель этого рандеву, что-то перепутал?
- Наверно, нам туда, - неуверенно молвит Сметанин, указывая на приоткрытую дубовую дверь центрального входного тамбура. – Ну, и организация, мать её…
Заходим вовнутрь. Я кручу головой – темно и до низкого потолка можно достать рукой. На стенах, как полагается, болтаются фото руководителей и преподавателей. И, скорее всего, каких-то именитых выпускников. Среди которых, конечно же, особо выделялся бюст Александра Петровича Довженко. Чьё имя, собственно говоря, носит эта старейшая кузница педагогических кадров. Дальше по коридору мы разглядели освещённый лестничный пролёт, возле которого, о, наконец-то! Топталась небольшая группа девчонок. Но они, почему-то, увидев нас, по-идиотски захихикав, рванули вверх по лестнице. Дичь какая-то! А нам куда, прикажете, идти?! Ну, видимо, туда, куда они так ускоренно сдёрнули. Понимаемся по старой скрипучей дубовой лестнице с коваными перилами, отполированными до зеркального блеска ладонями бесчисленных поколений студентов. В длиннющем и таком же тёмном коридоре второго этажа вдали увидели свет, пробивающийся через открытую высокую дверь с латунными ручками-шарами. Возможно, нам туда? Точно! А там с десятка два нарядных, размалёванных и начёсанных девиц, заметно моложе нас, скорее всего, ещё вчерашних школьниц, только что закончивших первый курс. И полное молчание. Только скрип половиц под нашей до блеска начищенной обувью. А, кстати, наш военный неформал Зия додумался надеть лётные ботинки. Любит он, понимаешь ли, чтоб не как все. Хотя, а почему бы и нет? Вместо солдатских говнодавов настоящие лётные ботинки? Вон, как кокетливо штанину приподнимает пряжка незастегнутого ремешка, намекая, как бы, на прямую причастность владельца к высокому, прекрасному и нетленному! Блин, чего же и я не догадался-то, а?!
Нерешительно зашли, встали вдоль стены. Смотрим на девок, а они вытаращились на нас. И ничего не понятно, а впечатление, что нас не ждали, упрочилось. Или на них напал какой-то ступор? Хотя, видно, что готовились: вон столы стоят с четырьмя стульями возле каждого. И даже столы накрыты: бутылки с каким-то лимонадом, вазы с конфетами и тарелки с печеньями. В противоположном по диагонали углу довольно-таки объемной комнаты, которую, наверно, можно смело назвать «залой», чернели небольшие музыкальные колонки и проигрыватель с кучей пластинок. На стенах висело множество вазонов и портретов очередных знаменитых деятелей, конечно же, профильного педагогического кластера. Так, ну мы прибыли, а дальше что? Уж больно сильно пауза затянулась. И тут из двери мощным хорошо поставленным учительским сопрано, возможно даже колоратурным - особо не разбираюсь, гремит:
- Здравствуйте, ребята! Не стесняйтесь! Проходите! Знакомьтесь! Располагайтесь!
И внушительных размеров тётенька среднего возраста, которых в институте благородных девиц прошлого века называли «классной дамой», величественно вплыла в помещение. Ей явно не хватало веера из павлиньих перьев и кринолина под длинной до самого пола цветастой юбкой.
– Девочки! Будьте гостеприимными хозяюшками! Мальчики, рассаживаемся за столы по две пары! Угощайтесь!
В общем, было что-то несуразное, и без смеха я сиё мероприятие до сих пор не вспоминаю. Мы расселились, сухо и дежурно перезнакомились, ждём, что будет дальше.
- Ребята, ничего так не красит время отдыха, как конкурсы! Мальчики встаньте возле этой стены! Девочки, а вы напротив! Итак, начинаем наш первый конкурс «Эрудит»!
Вот это, блин, мы попали…
- Лучше бы я выспался, вместо всего этого…, - шепчет раздосадованный Жёрик. – Ещё обед с ужином пропустим…
- Следующий конкурс «Знаток природы»!
- Надо отсюда срочно валить! – дергает за рукав с другого бока Зия. – Меня надолго не хватит!
- И, наконец, конкурс «Музыкальные стулья»! Прокофий Альбертович, нам понадобится музыка!
- Надо срочно идти к Сметанину! Пусть он эту фигню прекращает! Ну, его нахрен! – уже не выдерживаю я, активно включаясь в оперативно формирующуюся повестку всеобщего побега.
- Лёля, а ты видел какой в бутылках с лимонадом осадок?! С палец!!! С горшка неделю не слезем! – сетует Жёрик.
Конкурсы какое-то время ещё продолжались. Выдержали с трудом, демонстрируя крайне вялое своё участие на радость девчонкам, проигрывая по всем направлениям. Но дальше было совсем худо - объявили танцы! Ухмыляющийся Альбертыч включил вальс. Самый настоящий вальс, наверно, самого Эмиля Вальдтейфеля, который сулил гарантированным оттаптыванием нижних конечностей и окончательным всеобщим нашим позором!
- Кавалеры приглашают барышень! – громоподобно хлопает в ладоши «матрона».
Чем закончились эти наши вальсирования – уже не помню. Помню, что постоянно на что-то мягкое, сопровождаемое девичьим писком, наступал. Да ещё и периодические возгласы «мадамы»:
- Мальчики! Руку надо держать выше, на талии! Девочки, подсказывайте своим партнерам!
 И, то, как мы постоянно показывали откровенно ржущему Сметанину международный знак «стоп» - скрещенные руки над головой. Такой же лётчик, хоть в прошлом, наш начальник штаба очень дружил с юмором. И, окончательно насладившись этим бесплатным шоу, всё-таки  сжалился, решив подыграть, скорчив самую свою озабоченную и скорбную физиономию:
- К сожалению, курсантам пора возвращаться на аэродром. Завтра первая смена полётов и ранний отбой в полпятого вечера. Курсанты, построение во дворе через пять минут. Всё было интересно и культурно! Курсантам очень понравилось! Большое вам спасибо! Приглашайте, приедем ещё!
Эк его понесло! Сам приезжай… Но изобразить самую искреннюю благодарность, конечно, следовало. Девчонки же старались, хоть, конечно, всё это так убого  получилось.
- Если бы не эта тётка, всё могло бы быть по-другому, - вполне логично заявил Ивкин, когда мы обратным маршрутом под уютное завывание коробки передач тряслись в вонючем ПАЗике . - Они её как огня боятся, это же очевидно. Дерёвня, блин... Толи девочки у нас в Питере! Я бы вам такую закатал вечеринку – пальчики оближите.
Вернулись на аэродром ещё засветло. На ужин успели, и у Жёрика градус настроения существенно поднялся.
- Больше в этот «пед» ни ногой! Лучше отпуска дождёмся и там оторвёмся! – лежа в койке, резюмировал он под стук вагонных пар поезда, идущего на мою малую родину. Своеобразного символа очередного завершившегося аэродромного дня.
В понедельник двадцать девятого мая состоялась большая предварительная подготовка на три дня полётов. Но началась она, что было ожидаемо, с гомерического хохота наших инструкторов, толпой курящих возле КДП. Видимо, всё-таки Сметанин им о наших воскресных приключениях рассказал в самых сочных цветах и красках. Им, блин, смешно….
- Ну, как, понравилось? – улыбающийся Гера всунул в зубы очередную сигарету, и по привычке выбил ещё одну из пачки для Жёрика, мол, угощаю.
- Очень…, - реагирую на сарказм. - Лучше бы вместо всего этого мы просто выспались…
- Это же «пед»! Вот, если бы был «мед», тогда вам точно что-нибудь, да перепало. Вот, помню на втором курсе в Барнауле…
 В ближайшие три смены полётов я продолжаю добивать оставшиеся зоны на сложный пилотаж. И наша когорта «сложнопилотажников» пополнится ещё одним членом - Жёриком, так как пока самостоятельно на «сложняк» из нашей эскадры летаем только мы трое – я, Зия и Муст. Смена тридцатого прошла в устаканившимся варианте: я с разлёта с Герой сходил на провозку в зону, за мной на допуск взлетел Ермачина, как накануне выразился Иваськевич, «со своим лучшим другом Доминасом». Потом в такой же очередности слетали  с ним по тренировочной зоне с двумя обязательными кругами через конвейер. И также вдвоём потянулись на привод, сменив там с утра прозябающего Ивкина. Погода, кстати, сегодня была не лучше предыдущей, свободных от облаков зон не было. И опять сложный пилотаж выполнялся по приборам в условиях изматывающей болтанки, да ещё и бесполезных куцых ориентиров, периодически появлявшихся в разрывах плотной облачности. А чтобы эту смену мы отлетали до конца, метеошник, скрипя зубами, опять оформлял нужные, высосанные из пальца, метеобюллетени. Так что, в моей лётной книжке, касательно того лётного дня, появилась очередная запись всего о трёх разрешённых баллах облачности с нижним краем тысяча триста, верхним четыре пятьсот при видимости более десяти. Что, конечно, определяется простым словесным порождением латыни - «фальсификация». Повсеместно и вынуждено распространённой в ВВС, когда нет возможности ловить подходящую погоду, а выполнять план лётной подготовки кровь из носа необходимо. Вот и шли сознательно на этот оправданный риск. Ну, а мы, конечно же, приобретали бесценный опыт. И главное в этом деле - не бояться, уверенность в себе побеждает страх. А уверенность – квинтэссенция влётанности. Ну, а влётанность как раз зависит от этих самых «фальсификаций», ибо подходящую погоду здесь можно не дождаться вообще – лето на северной Украине достаточно дождливое. И грозовое положение случается чуть ли не каждый день. Вот такой вот замкнутый круг. Но какой страх может быть в девятнадцать лет? Только дикий азарт, зачастую граничащий с абсурдом. И вот опять Гера что-то нежно шепчет в девичье ушко, договаривается о том, чтобы она, хорошая, на «моих охламонов замечания не писала», мол, «с ними сам разберусь, и накажу, как попало». А что вы хотели? Идёт процесс обучения. Суровый, непримиримый и беспощадный.
В крайний день, венчающий тяжёлую, но столь продуктивную весну, состоялась очередная предвариловка на первое и второе июня, тем самым, давая старт лету восемьдесят девятого, холодному снаружи и жаркому в кабине. Погоду Бойко на первое число гарантировал. На счет второго сообщил, что она уже будет ухудшаться, и по району полётов возможны интенсивные засветки – на нас опять выходит очередная атмосферная ложбина. Но, вроде как, по расчётам, основной удар её придётся по Конотопу, а нас зацепит только своим краем. Ерохин принял решение летать обе смены, но с оговоркой, что накануне и утром будем посмотреть.
Вечером перед самым контролем готовности в наш класс ввалился Иваськевич, как обычно на ходу раскрывая черновик плановой таблицы:
- Так, экипаж Лёликов-Жёриков, теперь разберёмся  с вами. Пожитков, какой полёт тебе обязательно положено летать раз в месяц?
Я задумался:
- На исправление отклонений на посадке?
- И этот тоже. А что ещё? Не знаешь? Я же вам дал указание досконально изучить методику вашего же, бля, лётного обучения?! Ну, и где положительный результат? А? Ермак, что скажешь по этому поводу?
Жёрик недоумённо пожал плечами, лихорадочно листая серую книжонку, так толком нами и не проштудированную.
- Герасименко? Отвечай за подчинённых
- В зону под шторкой. Проверка пилотирования по приборам, в том числе, по дублирующим, с заходом на посадку с использованием посадочных систем.
- Герасименко – пять. Остальные – кол. А если завтра плохо слетаете… Наказание потом придумаю. Пожитков!
- Я!
- Головка самонаведения от ракеты! Когда собираешься летать самостоятельно без провозки?
- Хоть завтра, тащ майор!
- Хрен тебе, а не завтра. Послезавтра. И попробуй мне облажаться! Будешь летать через контроля до самого выпуска! Расписывай зону под шторкой по двадцатому упражнению с двумя кругами. Потом две тренировочно. И ещё три тренировочных круга с конвейера. Четыре заправки, сдюжишь? Сдюжишь, вон какой здоровый, Герасименко жалуется, что не может у тебя ручку отобрать, тоже иногда хочет полетать. Если покажешь качество, то с послезавтрашнего дня начнешь летать без провозки. Ермак, теперь ты. Со мной в зону на сложный пилотаж, потом две тренировочно с кругами через конвейер. Время уточню позже. Журенко сказал, возможно, завтра вытащат ещё два дополнительных борта, тогда Ермачине попробую дорисовать ещё пару-тройку тренировочных кругов. Занимайтесь.
И наш замечательный командир звена, громко шаркнув стулом, выскочил в коридор, а через мгновенье сквозь стенку мы услышали его сочный бас:
- Воробьёв!!! Почему у тебя Стрельцов спит?!
С инструкторами мне всегда везло. А Иваськевича из длинной шеренги  своих командиров до сих пор считаю одним из лучших и человечных. Шумный, матершинный, но в доску правильный. Который требовал немало, но за своих подчинённых стоял горой. Как при верстании плановой таблицы, так и в обычных человеческих отношениях. Несмотря, кстати, на то, что мы для него явление временное. Переменный состав, если на официозе. Расходный материал, если более приземлено. И пример этому незамедлительно последует уже на завтрашней лётной смене.
Сидим в классе предполетных указаний, болтаем. Мы с Жёриком по паре заправок уже отлетали, и даже отобедали. На приводе Дрыжко, и вроде как, задачи менять его нам не нарезали. Я неторопливо расписываю подготовку назавтра, а у доски на стенке, как положено, работает динамик, озвучивая полётный радиообмен. У Олега Стрельцова, точащего лясы за соседней партой, позывной «90». И, вдруг, слышу, что с ним в эфире кто-то работает. Говорю:
- Брат, у нас же, вроде бы, нет такого второго позывного, как у тебя?
Олег прислушался, а там:
- 90-ый, четвертую занял, задание!
- Ё…!!! – заорал как смерть побледневший Стрельцов. - У меня же сейчас должна быть заправка!!! Зона под шторкой!!!
 После оказалось, что наш великолепный командир звена Иваськевич у самолёта ждал и не дождался Стрельцова Старшего. И, чтобы не отбивать полёт по причине неявки указанной тупой курсантской головы, и, как бы сейчас выразилась нонешная золотая молодежь – «не палить чела», что, конечно же, влекло за собой жесточайшие репрессии, ибо плановая таблица – это есть приказ командира на выполнение полётов, полетел один. И весь полёт отработал его позывным, что даже никто и не догадался. Конечно, постоянный залётчик Олег после этого перемыл все сортиры в округе, но дальше нашего маленького лётного коллектива звена тот случай огласки так и не получил.
Второе июня стартовало с довольно-таки развитой облачностью, которое, здесь, как уже писал, в летний период явление заурядное.
- Смотри, - инструктирует меня Гера, - летишь без провозки, сразу же анализируй погоду. Сегодня сто шестьдесят второй старт, значит, ближе к полдню солнце будет в створе полосы, и слепить. Ты как раз в это время летишь свою вторую заправку. Пока ещё, практически, штилевые условия, но к двенадцати однозначно ветер усилится и начнет изрядно болтать. По зоне. Как только займёшь зону, сразу же оцени погоду. Если облачность, посчитаешь, будет тебе мешать, задание ограничь виражами и пикированиями с горками. Хотя, знаю, в чём-то себя ограничить - вам на это ума не хватит. Вы всё равно, сломя голову, полезете в любые облака. Но, тем не менее... Если при заходе на посадку солнце будет сильно мешать, включи режим «посадка», с заходом по «костям» до ближнего привода вы вполне справляетесь. Оборотики на посадочном курсе держи чуть больше обычного, небольшой запас по скорости при болтанке и жаркой погоде не помешает. И перед вторым вылетом обязательно ещё раз проанализируй условия, особенно, в отношении ветра на взлете и посадке, его сегодня целый день будет крутить. Если будут проблемы с объективным контролем, зови меня. Я и сам постараюсь туда почаще заходить, если что-то по мелочи - подчистим. Не забывай, что перед первым вылетом две минуты греем движок на девяносто двух процентах. И ни секундой меньше! Это тоже отслеживается объективным контролем, и можно заработать предпосылку по эксплуатации техники. Вперёд!
Первая моя заправка опять с двумя прицепными кругами. Хорошо, что дополнительные круги здесь не жалеют – это ощутимо положительно сказывается на натренированности в заходе и посадке. В седьмой зоне, куда меня определила группа руководства, уже стояли пока еще относительно демократичные белоснежные столбы облачности, которые с прогревом однозначно переформатируются в мощные «наковальни». Открутил задание на одном дыхании, стараясь ориентироваться по Шостке, пока ещё видимой в разрывах облачности. Первые две посадки - как под копирку, ветер с болтанкой ещё не мешали. А, вот, третья прошла уже под начинающийся ветряной «расколбас», и, конечно же, получилась несколько хуже двух предыдущих. Вторая заправка, как и прогнозировал Гера, была в глобально укрупнившейся облачности, в плотном мареве на посадочном курсе, под аккомпанемент долбежа по самолёту метеорологическим кулаком не на шутку распоясавшейся болтанки. Так что, до ближнего привода шёл по приборам, за что очередное спасибо Гере – с недавнего времени в каждом заходе он закрывал мне шторку, и поднимал её только после срабатывании маркера ближнего привода.
Плановую отлетали полностью, так сказать, дожали вместе со скрипящими зубами Бойко, всю смену оформлявшего «нужные» метеобюллетени. Но на сегодня аэродромная жизнь ещё не закончилась - в классе предполётных указаний нас собрал штурман эскадрильи Молчанов.
- Открываем лётные книжки на разделе наземной подготовки. Пишем сегодняшнее число, номер задачи «2», упражнение «30 а» и название «Подготовка к полётам по маршруту на средних, больших и малых высотах». В конце задания сдаётё зачёт по знанию района полётов в радиусе триста километров. Теперь молчим и внимательно слушаем…
Вариантов маршрутов было всего два. И хорошо, что они уже давно были нанесены на наших полётных картах, рисовать их сегодня не пришлось. Первый, самый длинный – на средних и больших высотах. Ну, «большая высота» - понятие очень широкое, и её величина многих может разочаровать, так как, согласно руководящим документам, начинается с четырёх тысяч. Маловысотный маршрут всегда более короткий, и все его этапы максимально приближены к аэродрому. Что вполне логично, так как удельный расход топлива на малых высотах гораздо выше, чем на средних, и, тем паче, на больших. Да и рамки радиолокационного контроля на малой высоте существенно сужаются, что также определяет необходимость более близкого пролёта воздушного судна. Кое-как справились с зачётом по знанию района полётов в радиусе триста, рисуя его по памяти на стандартном листке. В который, кстати, практически в полном объеме вошли также соседние районы полётов - конотопский, городнянский, климовский и придворный певцовский. Молчанов собрал листки с нашими каракулями, заодно расписался в каждой лётной книжке, поставив всем по «четвёрке». В общем, к полётам по маршруту готовы.
Первая летняя суббота была с грозой и проливным дождём. Территорию лагеря сегодня не убирали, да сколько её можно вылизывать-то? Но точно знали, что завтра нас с самого с ранья опять выгонят на аэродром щипать как бамбук лезшую из всех стыков траву. С эскадрильской стоянкой было проще - Саня, наш старшина, выгонял туда солдат. ЦЗТ пропалывали бойцы батальона АТО. Ну, а нам, лётному составу, логично нарезали ВПП с рулёжками – сфера сугубо нашей профессиональной деятельности. Утром воскресенья в кубрике опять появился ответственный на выходные замкомэска Макаров.
- Ну, что, курсули, есть ещё охота сгонять к бабам в Глухов?
- Тащ майор, а можно просто в Глухов, без баб? – подал голос Ивкин.
- Гражданка есть? Нечего лишний раз в форме светиться. Но не более половины от всего состава. Определяйтесь кто, ещё успеете на двенадцатичасовую лошадь. И без залётов, мне, там! Иначе больше не отпущу. Остальные, айда на поле, мячик погоняем. Пожитков, сколько раз на брусьях отжимаешься? Давай, кто больше!
Вполне себе довольные «глуховцы» вернулись только к вечеру, завещав нам, и на радость Жёрику, свой ужин. Доложились ответственному Макарову об удачном завершении увольнения, и было забавно видеть, как он их украдкой обнюхивал. Ну, так, на всякий случай. Остался довольным, закладывая, таким образом, перспективу дальнейшего успешного сотрудничества на этом поприще.
В понедельник на большой предварительной подготовке Гера ошарашил нас новостью из разряда «не очень»:
- Нам с Федоренко поставлена задача отсюда в Тамбов на авиаремонтный завод перегнать пару. И оттуда на обратном пути ещё и пригнать борт в Конотоп. Так что, всю завтрашнюю смену я летаю на групповуху с Федоренко. Он с другого звена, по документам нам положено слетаться.
- А как же мы? – заволновался Жёрик.
- А я вам зачем? Сами уже летаете! Есть Иваськевич. Иванов, кстати, завтра вводится в строй после отпуска. Есть ещё управление эскадрильи, полка. Не бойтесь, сиротами не останетесь. Пожитков, готов завтра покорять небо без провозки? Смотри, несколько дней перерыва получилось, это тебе не на следующий день летать.
- Как штык! А куда?
- Зоны на сложный пилотаж ты уже все отлетал, так что, скорее всего, будут круги. Лишний раз потренируешься в заходе и на посадке.
- А что, на сложный пилотаж мы больше летать не будем?
- Тебе же командир звена поставил задачу изучить методику лётного обучения? Тогда бы не задавал глупых вопросов. Откройте вы, наконец, эту несчастную серенькую книжицу, да хоть разок прочитайте! А то перед Иваськевичем за вас стыдно.
- А когда вы обратно?
- Если всё будет нормально, то в следующий понедельник. Хреново, что лететь придётся, практически, на предельную дальность. А я ещё и ведомый. А у ведомого что, Пожитков?
- По сравнению с ведущим повышенный расход топлива.
- Верно. Вот в аэродинамике, по сравнению с методикой, ты шаришь. Занимайтесь, я к Молчанову готовиться на перелёт.
Гера пришел к вечеру с ворохом карт, штурманским планом полётов, нарисованным на стандартном листке. Открыл свой наколенник и стал что-то там вытирать и заново писать карандашом.
- Да, кстати, наш контроль готовности никто не отменял, - Гера открыл свою инструкторскую книжку. – Пожитков, техника выполнения взлёта с боковым ветром, оценка «отлично». Ермак, порядок выполнения комплекса «переворот-петля-полупетля» оценка «отлично». Вот это да… Одни сплошные отличники… Готовьтесь к общему контролю самостоятельно, если он, конечно будет, и мне не мешайте.
Сидим, читаем руководство. И я, наконец-то, открыл эту злосчастную методику - более скучной книжки ещё не изучал. В класс, как всегда в это время, хоть сверяй часы, вваливается наш задорный командир звена, на ходу, как обычно, раскрывая черновик плановой таблицы.
- Слухаем внимательно сюда. Пожитков, с разлёта три тренировочных круга. И, стало быть, все. Дальше, знаешь, что?
- Знаю, на привод…
- Слышь, Вовка, он у тебя точно умён не по годам! Вундеркинд! А скажите-ка мне, въюноша, мне тебя в будущем ещё на сложный пилотаж планировать? Или, раз все клетки в графике закрасил, так ну его на хрен?
- Так точно, тащ майор! Раз в месяц! Так положено по методике!
- Герасименко, ты что, его покусал? Неужели мои мольбы дошли до этих твёрдых лбов? Абсолютно правильно! Придётся доложить Макарову, что юное дарование в лице курсанта Пожиткова можно смело допускать к планированию. Ладно, Ермак, теперь ты записывай…
Лётная смена шестого июня началась с небольшой двухбалльной облачности. Так что, стоящий в очереди за мной Жёрик слетает свою зону на «сложняк» в совершенно комфортных условиях. Только что перед нами ушла пара Федоренко-Герасименко, и я впервые в жизни увидел взлёт двух самолётов одновременно. Наблюдал как, Гера, чтобы не обогнать более слабый борт Федоренко, резко увеличил угол набора, придерживая рост скорости, так как до уборки закрылок убирать РУД с упора максимала категорически запрещено. Этим днём они с ним сходят два полёта в зону и один по маршруту, после чего по эскадрильи будет издан соответствующий приказ.
- 88-ой на взлетную разрешил!
Сегодняшний мой налёт за три тренировочных круга составил всего тридцать семь минут. И опять привод с еле живым ламповым телевизором, приветливой дворнягой и солдатиком, собирающимся на дембель. Который, кстати, выклянчил у меня парашютный значок, предложив поменять его на червонец денег. Согласился, не раздумывая, мне это значок нахрен был не нужен, я даже его к парадке не прикручивал. Тем более что парнишка нормальный, и мы с ними за столько времени, проведённого на приводе, можно сказать, вполне скорешились. Через полчаса ко мне присоединился Жёрик, и смена медленно потянулась, давая нам возможность некоторое время, подменяя друг друга, покемарить. Всё-таки пошел четвёртый месяц, как мы летаем исключительно первые смены, и недосып, конечно же, изо дня в день неуклонно накапливался. И никакие выходные отсыпки не могли его нивелировать. К середине смены над стартом на максимальной скорости прошла пара наших перегонщиков, и в конце эффектно распустилась, венчая, тем самым, завершение процедуры слётанности. Кстати, интересный он мужик, этот Федоренко, старший лётчик второго звена. Помимо того, что, как и все наши инструктора, был вполне нормальным мужиком, но, тем не менее, отличался от всех остальных одним своим небольшим бзиком: вне зависимости от времени года и погоды летал в охотничьих резиновых сапогах. Почему – ответ никто не знал, а спрашивать мы стеснялись. К концу смены кучевка, как всегда, полезла вверх и вширь, но смену долетали, несмотря на тревожные сигналы от нашего метеошника, который постоянно докладывал Ерохину о засветках, хмуро бродящих вокруг нашего аэродрома, и что они «вот-вот подойдут на дальность менее тридцати километров».
- А если засветки будут ближе тридцати кэмэ, то, что тогда, Пожитков? – спросил Гера, как всегда между делом проверяя нас на авиационную эрудицию.
- Полёты прекращаются, - без запинки отвечаю я.
- А согласно какому документу, Ермак?
- ОПП-85.
- А что это за зверь такой?
- Основные правила полётов восемьдесят пятого года издания.
- Наконец-то вы начали что-то учить за рамками руководства. Итак, план на завтра. Пожитков, с разлёта три тренировочных круга на нашем «72-ом».
- Как сегодня?
- Как сегодня. Ермак, за ним на «57-ом» добиваешь свои зоны на сложный пилотаж. И оба опять на привод, зачем вам здесь на старте перед начальством шататься? Ну, а мы парой с Федоренко выруливаем за вами следом и прощаемся до понедельника. Пожитков, в конце завтрашней смены расписывай тридцатое упражнение, что это, кстати?
- Полёт по маршруту.
- Восьмого, если всё будет нормально, летаешь контрольный, он сразу же идёт на допуск. И, затем, тренировочный.
- С кем?
- Кто же его знает? Допуска, кстати, может и Иванов давать – старший лётчик-инструктор звена имеет определённые привилегии. Но летать, пока меня не будет, точно будете с ним. Он мужик здоровый и спокойный, в самолёте его не видно и не слышно. Вам понравится. Да, хоть, с Ерохиным, какая тебе разница? Что, до сих пор не привык с начальством летать? С начальством летать не страшно, страшно летать…
- Со своим лётчиком-инструктором, знаю.
- Правильно. В маршруте ничего сложного нет, тем более что от вас никто не будет требовать точного выхода по времени на поворотные и конечный пункты. Курс, время, и всё. Халява, а не полёт. РСБН работает – вам в помощь, выдерживайте азимуты-дальности контрольных точек, всего-то делов. Ладно, проведём контроль готовности. Ермак отвечал порядок выполнения полёта в зону на сложный пилотаж, Пожитков, соответственно, что?
- По маршруту.
- Истину глаголешь. Сидим здесь еще тридцать минут, и свободны. Я к Молчанову на контроль готовности.
Вечером, посетив спортгородок и перед самым отбоем с Саней Жижко потягав в бытовке штангу, вырубаюсь задолго до привычного перестука колёс идущего на мою малую родину пассажирского состава «Орша-Донецк». С каждым отбоем он приближает меня к самой заветной для курсанта дате – убытию в отпуск. Встаём уже засветло – планета неуклонно приближается к точке летнего солнцестояния, когда ночь становится насколько короткой, что и отбиваться приходилось при солнечном свете. И эту обязательную процедуру нельзя никоим образом игнорировать, так как наш медик, добродушный прапор, разом терял всю свою благосклонность, если хоть в малейшем узревал нарушение режима предполётного отдыха. И плановая таблица рисковала «облегчиться» на пару заправок отстранённого от полётов нарушителя, с последующими разгромными сентенциями от инструктора и командования. Так, что, если кто-то в окне видел быстрым шагом идущего в нашу сторону прапора с петличками военного медика, тут же орал «Атас!!!», и наше войско наперегонки прыгало  в койки, изображая глубокий сон мирным посапыванием, и даже неким театральным храпом.
Утро седьмого июня почти ничем не отличалось от предыдущего. В плане метеоусловий было всего несколько шапок, величественно проплывавших над полосой, а ветер только-только неохотно начинал крутить флюгарку анемометра КДП. Выруливаю на взлётную первым, как положено, предварительно отгазовав две минуты на девяносто двух процентах. Сзади меня поджимает Жёрик и машет рукой.
- Седьмое июня, московское время восемь часов, начало полётов первой смены. 88-ой, взлетайте, шестьсот!
Привычно отпускаю тормоза и краем глаза вижу две продырявившие летнюю атмосферу зелёные ракеты. А также силуэт запустившего их дежурного штурмана, или как их здесь за глаза называют «дежурным шуриком». Заодно с началом полётов поднявшего на флагштоке флаг ВВС. Кто там сегодня? По-моему, Сквозняк. И опять в голове звучит самая знаменитая в Чваче курсантская песня, давно разученная и бессчётное количество раз исполненная:
«Отпусти тормоза, и земля на мгновенье замрет.
А потом, оттолкнувшись, растает в рассветной дали.
И внимаем всем сердцем ожившее слово «полёт»,
Оставляем внизу притяженье старушки Земли…».
Красиво? То-то… Казарменное творчество – оно такое. А я снова в большом авиационном небе и слушаю, как на взлёт запросился Жёрик, а за ним пара Федоренко-Герасименко. Авиационная жизнь продолжается, и каждый раз она уводит нас от земного быта, от непонятно откуда-то берущихся житейских проблем. Разворачиваюсь на обратнопосадочный, наблюдаю взлёт нашей пары, уходящей на Тамбов. Мысленно желаю им удачи и скорейшего возвращения.
Кстати, с недавнего времени у нас с Зией возникло что-то вроде соревнования – кто больше доберёт ручку на посадке. То есть, кто больше создаст, так называемый, «альфа РУС», который отражается в соответствующей графе журнала объективного контроля. Его максимальное значение тридцать градусов. То есть, при этом значении, если следовать определениям Геры, ручка будет «выбрана до пупа». Но, при этом, параллельно существовало непреложное условие – отсутствие замечаний в журнале помощника руководителя полётов, одной из функций которого является оценка качества взлётов и посадок. Мол, максимальный «альфа РУС» можно дёрнуть как после взмывания, высокого выравнивания, так и после «козла». А это, по условиям нашего с Зией соревнования, результат аннулирует. Между прочим, подобные импровизированные соревнования - очень полезная штука, особенно, как стимул стремления к качеству. И наша потешная борьба шла с абсолютно переменным успехом, в конечном итоге принося свои плоды в виде приличных посадок и соответствующих им отличных оценок. Да к ставшим довольно частыми, что особо ревностно нами друг у друга отслеживалось, посадкам высшего качества, с так называемой  «раскруткой колёс».
Вечером в наш класс зашёл звеньевой старший летчик, или как очень метко его переиначил Жёрик – «страшный лётчик». Майор Иванов был мужчиной внушительного вида, выше меня на полголовы, раза в два шире и кулачищами со среднего размера дыню. Он пришёл с плановой, в соответствии с которой я завтра летаю с ним контрольный полёт на допуск по маршруту. Представился густым басом, быстро с нами перезнакомился и сказал, мол, терять времени на подготовку с нами он не будет, так как «Герасименко сказал, что вы сами с этим вполне справляетесь» и что «летайте, как вас учил ваш инструктор. Я в управление вмешиваться лишний раз не буду, чтобы не разбивать навык. Просто, поприсутствую в кабине».
- 88-ой, проверку в книжке распиши, не забудь. И завтра её на стоянку прихвати. Настраиваю стразу – по маршруту на этом аэродроме я ещё не летал, так что, будешь мне показывать что здесь и как. 87-ой, завтра две тренировочные зоны на сложный пилотаж и, по-моему, ты их полностью закрываешь?
- Да, полностью.
- Тогда на следующий вторник тоже готовься по маршруту. Но, скорее всего, к тому времени здесь появится Герасименко. Вопросы? Пожитков, вот моя книжка инструктора, напиши какие-нибудь вопросы контроля готовности, и проставь оценки. Сидите тихо. Готовьтесь.
Ну, мы с Жёриком, конечно, любители халявы, особенно, служебной, так что на мой немой вопрос «ну как он тебе?», он показал большой палец. Но немного обеспокоенный тем, что мне придётся демонстрировать Иванову полёт по маршруту, а не наоборот, решил этот вопрос изучить досконально. Пару раз по памяти нарисовал его на листке, заодно с ближайшими характерными ориентирами. Маршрут небольшой, рассчитанный на чуть поболее получаса полёта. Тем более что Глухов, он же исходный пункт маршрута, мне уже знаком даже изнутри, а небольшой хуторок Прилепы – северо-западная окраина четвёртой зоны, тоже хорошо знаю. Городишко Севск с остатками дубовых крепостных стен, такой же древний, как и Рыльск, я также неоднократно видел издалека, неоднократно выполняя полётное задание во второй пилотажной зоне. Кстати, Севск какое-то время был форпостом войска Лжедмитрия, и в своё время принял на себя основной удар поляков во время Смоленской войны. Ну, ещё и тем, что долгое время был ссыльным местом для  служилых людей, высланных сюда из Москвы после стрелецких бунтов. И венчался этот бон вояж конечным пунктом с довольно нехарактерным для населённого пункта названием «Дружба». Вот, для плавленого сырка, там, или бензопилы – в самый раз. А, может быть, там живут самые дружелюбные в мире люди? Что-то сомнительно…
Выруливаю с Ивановым на взлётную сразу после только что взлетевшего Жёрика, в задней кабине которого под паутиной царапин и выщерблин всё чаще и чаще никого не было. Это, кстати, уже никого и не удивляло, не возбуждало и не возвышало: наши самостоятельные полёты - есть факт свершившийся, обыденный и привычный. Радость, как и чрезмерное возбуждение от осознания своей лётной самостоятельности, потихоньку угасла, и превратилась во что-то вроде азарта. Соревновательного азарта, если быть точнее. И мерилом этих соревнований были оценки помощника руководителя полётов, отсутствие замечаний в журнале объективного  контроля, и фигурирование в качестве «двоечника», позорно поднятого на разборе полётов.
Для маршрута сегодня был очень удобный старт – сто шестьдесят второй. Так что сразу после взлёта, едва ли отвернув вправо с набором высоты, мы с Ивановым сразу взяли курс на исходный пункт маршрута Глухов. Летать по маршруту мне не очень нравилось его нудностью и необходимостью распознавания ориентиров через редкие просветы облачности. О чём Иванов, вроде как с целью личного познания, но уж излишне подробно меня опрашивал. Хотя, я прекрасно понимал, ради чего он всё это делал: старший лётчик-инструктор звена - есть старший лётчик-инструктор звена, чтобы он мне накануне не пел, и свою работу он выполняет. В общем, кое-как слетали, проверку он мне расписал, допуск подписал, и я вполне успешно самостоятельно сходил по этому немудреному полётному заданию. В основном, конечно же, ориентируясь по показаниям РСБН, нежели по наземным ориентирам: облачность, как обычно это бывает ближе к обеду, основательно разбухла. И стала, конечно же, гораздо больше законных четырёх баллов, до значения которых методика летного обучения разрешает нам выполнять свои самостоятельные полёты. Вообще, следуя моим жизненным выводам, часто бывает, что методика может являть собой банальный тормоз прогресса. И в нашем случае, если следовать её требованиям, мы бы до сих пор летали по кругам, ожидая от погоды подходящей манны небесной.
Полёты этой недели закончились, и как один миг пролетели две первые недели лета. В понедельник должен появиться Гера, и мы с ним начнём осваивать малую высоту. А вот это уже интересно и ново! Для этих целей отведена специальная маловысотная зона, так называемая «площадка», куда выезжает целый руководитель полётов. Коим, собственно говоря, штурман эскадрильи Молчанов в единственном лице и являлся. И, что интересно, центр этой самой «площадки» расположен над озерцом у окраины села Калиновки, что на территории Брянской области. Знаменито тем – именно это село есть малая родина Никиты Сергеевича Хрущева. Да, да, того самого.
Ну, а впереди в самой ближайшей перспективе очередной пятничный день работы на авиационной технике, трудовая повинность по уборке территории в субботу. Ну, и  воскресенье с его небогатыми развлечениями - спортгородок с футбольным полем, да отсып после очередной недели отлётанных первых смен. Может, опять в Глухов податься? А что там делать? Хотя пацаны, вроде как на местный водоём собрались.
- Жёрик, может, тоже махнём на пляж?
- У меня плавок нет. И, вообще, я из Крыма. И во всяких лужах не купаюсь.
За целлулоидом его планшета, помимо затёртой журнальной фотки Айдан Шенер, также красовался постер с Ласточкиным Гнездом со словами «Вспомни Крым и вытри слёзы».

Продолжение следует...