Снежный звон

      Шла третья неделя Рождественского поста. Погода вела себя не очень ясно, и на душе тоже было смутно и не понятно. Сначала ударил бодрый морозец, и, казалось, всё идёт чётко, по часам. Паша даже слегка удивился. Отец, ведь, в прошлом месяце сказал: «Если сегодня будет морозно и солнечно, значит, зима придёт вовремя». Ну а какая там может быть зима, если ей положено было ещё две недели назад прибыть, а на улице то снег, то обещанный мороз, то на проезжую часть какую-то непонятную песко-соляную смесь сыпят, которая, как ржа железо, ест дороги, колёса только что «переобутых» машин, новые (дорогие, кстати,) сапоги, которые родители купили перед самым началом зимнего сезона, и душу выгрызает до самого позвоночника, и нет этой напасти ни укроту, ни сладу с ней.
 
     В школе тоже сплошные недоразумения: контрольная, несмотря на обещания «первого астролога страны», - Павла Глобы - не удалась: свой, за уши притянутый трояк, Паша получил, но не более того. В довершение всего, автобус, который должен был придти ещё минут двадцать назад, упорно не хотел появляться из-за туманного поворота. Короче, куда ни кинь – везде клин.

    Хотя, мама говорит, что надо во всём уповать на Всевышнего, ничем его не огорчать, и тогда всё обязательно получится. По её словам, если будешь выполнять регулярно утреннее и вечернее молитвенное правило, посещать каждое воскресенье храм, молиться перед едой и всяким делом, и после, не стесняясь и не думая, как на тебя посмотрят окружающие, благодарить крестным знамение Господа за всякое благодеяние, то всё у тебя будет хорошо, и Он никогда тебя не оставит.

   Может быть, оно и так, вот только вышел же на остановке… и как током ударило: стоит рядом дедушка и бубнит что-то на ухо молодой женщине. Не то, чтобы он, Паша, раньше с ним общался – он его и не видел вовсе, - а такое чувство, что всю жизнь знакомы. А у дедушки глаза затуманенные, белёсые, словно у отца, когда тот примет лишнего, только страшнее, и точно знает, что дедушка ни капли спиртного не употреблял во всём обозримом прошлом. А дед всё бубнит, и бубнит, и старается заглянуть женщине в глаза, а она только улыбается и смотрит в сторону – что возьмёшь с больного человека? Пашка тоже поспешил отвести взгляд и отошёл от деда в другой конец остановки, от греха подальше, проговорив про себя: «Господи, милостив буди ми грешному!». А тут и его автобус подошёл.

  Вечер прошёл, как обычно: после ужина – уроки, законные полчаса за компьютером – и спать. Надо бы прочитать вечернее правило, но что-то лень, да и настроение не то. Господь не обидится, а завтра сорок поклонов добавить вместо зарядки, и ладно будет.

  Ночью приснился сон. Во весь большой, как в кинотеатре, экран - полупрозрачное лицо сегодняшнего старика с огромными, безумными, водянистыми глазами. Старик настойчиво повторяет одну и ту же фразу: «Снежный звон! Снежный звон! Только не пропусти снежный звон!».
 
  Проснулся в холодном поту. Время – начало первого. Голова, что твой чугунок. Вот что значит пренебречь вечерним правилом: поленился попросить защиты – пожалуйста, получите кошмарик и распишитесь! Недаром люди говорят: «Кто мать не слушает, в добре не живёт».

  Паша сходил умылся, проникновенно прочитал «Отче наш…» и бегом вернулся под одеяло. Сон, однако, не шёл. Всё стоял перед глазами растриклятый старик. И надо же было ему повстречаться на дороге, будь он не ладен! Теперь вся ночь насмарку, а завтра, с утра пораньше, - в школу. Весь день будешь ходить, как чумной, да не дай Бог, ещё спросят! Тут же поймал себя на маловерии, мысленно погрозил пальцем, поднялся с кровати и, включив ночник, направился к книжному шкафу поискать что-нибудь позанудистее: когда читаешь малоинтересный текст, сон приходит сам собой. Под руку попался философский словарь – самый подходящий вариант для данного случая! Открыл статью о каком-то Гумбальде, начал читать и, действительно, не заметил, как уснул. Паше снился Гумбальд с лицом ненавистного старика и наставительно поучал: «Ввиду отсутствия объективных причин для предоставления возможности Спасения, необходимо обратить особое внимание на изменение тональности снежного звона в декабре».

  Паша Фёдоров был обычным восьмиклассником, ничем от своих сверстников не отличавшимся. Была только у него одна особенность: он был верующим человеком и считал себя полноценным православным христианином. Не то, чтобы он стремился отречься от мира, полностью посвятить себя Богу – как говорит персонаж одного из советских фильмов, «божиться – божусь, а в попы не гожусь», - но в церковь по воскресеньям ходил, посты, хоть и частично, соблюдал, про утреннее и вечернее молитвенные правила тоже, по возможности, старался не забывать,  раз в три месяца исповедовался и причащался – в общем, делал весь тот минимум, который обязан делать каждый, считающий себя православным, человек. Когда он пришёл к вере – не помнил. Мама, будучи глубоко верующей женщиной, с детства приучила его к храму, читала библию, жития святых отцов, он хорошо знал историю христианства, и для него никогда не возникало вопроса, есть ли Бог и что нужно делать, чтобы заслужить Царствие Небесное.
 
  Отец не ходил в церковь, но и не считал себя законченным атеистом. Он спокойно относился к соблюдению всех канонов женой и сыном, хотя сам сохранял нейтралитет в этом вопросе. Таких людей называют «сомневающимися». Паша с мамой, конечно, хотели, чтобы он приобщился, незаметно подталкивали его хотя бы к тому, чтобы сходить на исповедь и причаститься, но он всё находил какие-то отговорки, а насильно, как говорится, мил не будешь.

 В школе к Паше тоже давно привыкли. Первое время, правда, смотрели косо и несколько сторонились. Кто-то даже пытался посмеиваться. Потом, когда увидели, что это нормальный весёлый, общительный парень, перестали обращать внимание на некоторые его «странности» (например, когда он, прежде, чем садиться есть, осенял крестным знамением пищу в столовой, при этом, что-то нашёптывая, то же проделывал перед тем, как сесть за парту, или вдруг останавливался перед храмом и начинал класть крестные поклоны). Во всём остальном он ничем не отличался от других ребят. Многие тянулись к нему, иногда спрашивали, правильно ли они поступили тогда-то и по отношению к тому-то, и что об этом говорят святые отцы. Паша охотно отвечал на их вопросы, и человеку становилось как-то легче. Легче от того, что в душе появлялась ясность, исчезали сомнения, тягостное смятение, появлялась уверенность в себе и чётко представлялись дальнейшие действия. Паша мог просто, доходчиво, и, в то же время, мудро и по-взрослому разъяснить, вроде бы, запутанную жизненную ситуацию, и оказывалось, что она никакая не запутанная, и, по большому счёту, яйца выеденного не стоит.

 Утро выдалось солнечное. Наконец-то ударил долгожданный морозец, шагалось легко и бодро. И почему некоторым извращенцам нравится пасмурная погода? Может быть, в этом и есть своя прелесть, но Паша этого понять не мог. Учебный день прошёл как обычно, без эксцессов, как-то даже быстрее, чем всегда. До автобусной остановки шагали вместе с Мишкой Беловым, одноклассником. Дорога шла через парк.
 
-  Паш, ты чем завтра дома заниматься будешь? – спросил приятель.
- Пока ещё не знаю. Телек, может быть, посмотрю, или за компом посижу. Почитаю что-нибудь. А что ты хотел?
- Да я смотрю, погода хорошая, может, погуляем, девчонок позовём, в «Макдональдс» заглянем? Завтра всё равно «День здоровья», в школу можно не идти.
- Если гулять, то только не с заходами в «Макдональдс». Я принципиально туда не хожу, да и вам не советую. И без того отравы вокруг хватает.
- Зануда ты, Паха!
- Я не зануда, я человек, заботящийся о своём здоровье.
- Кстати, об отраве: чувствую запах беляшей. Не желаешь?
- Нет, я домашних дождусь. К тому же, сегодня пятница, постный день.
- Издеваешься ты над своим организмом! А у меня живот подводит, пойду-ка я парочку горяченьких зацеплю.
- Иди, иди уже, я здесь подожду.

  Запах беляшей Миша услышал от чебуречной, затерявшейся среди сосен, в середине парка. От неё до ребят было метров двести. Миша припустил к желанному заведению с резвостью молодой косули.
 
  Оставшись один, Паша засмотрелся на солнце. Оно сейчас сияло как раз напротив парковых ворот, кокетливо играя на заснеженных сосновых ветках. Искрящийся снег отбрасывал лучи солнечного света с каждой иголки, превращая их многочисленные отражения в завораживающее шоу. Воздух застыл, словно давая насладиться своей праздничной хрустальной чистотой. Ни ветерка, ни звука. Даже весёлый щебет птиц и  деловое урчание улицы стихли. Только буйство солнечного света в причудливых переплетениях заснеженных сосновых веток. Паше стало казаться, что он слышит звон этих световых переливов, созданных декабрьским снегом. Звон, который сначала осторожно пришёл на смену воробьиным трелям, потом начал всё настойчивее вытеснять их, а заодно, и все остальные звуки этого бренного мира. Звон декабрьского снега… Снежный звон…

  И тут Пашу словно ледяной водой окатили: он вдруг вспомнил вчерашнего странного старика, свой ночной кошмар и эту странную, непрерывно повторяемую фразу: «Снежный звон! Снежный звон! Только не пропусти снежный звон!». Так вот о чём предупреждал дед! Но зачем?  Почему? Кому нужен этот звон, и с какой стати его нельзя было пропустить?

  Звон тем временем всё усиливался. Он заполнил всё окружающее пространство, он вошёл в каждую клеточку Пашиного существа, и, казалось, нет больше ни парка, ни Миши, ни чебуречной, ни самого города, а есть только ОН – этот всеобъемлющий, всепроникающий, парализующий волю, заставляющий забыть обо всём на свете, звон. Звон декабрьского снега… Снежный звон…

  Паша не мог сказать, сколько длилось это чарующее, и в то же время жуткое состояние – он потерял чувство времени и почти перестал ощущать пространство - только звон внезапно стих. Стих резко, как будто бы вдруг разбили музыкальную шкатулку из горного хрусталя. И настала тишина. Торжественная и зловещая. Она тоже была Всеобъемлющей, как и тот звон, который только что царствовал в мире. Пространство изменилось. На смену праздничному солнцу пришла холодная серая мгла. Город исчез. Парк превратился в глухой сосновый лес. Вокруг не было ничего – только неровные сугробы и тёмные, мрачные, давящие на душу, сосны. Казалось, что ликование света было где-то далеко, в прошлой жизни. Страха не было. Не было, может быть, потому, что ощущение реальности полностью растворилось в калейдоскопе феерических картин. Уже нельзя было понять, что – мираж, что – сон, что – явь, и есть ли она вообще, эта явь. Он просто стоял и ждал. Ждал, что последует дальше.

 А дальше был голос:

- Паша! Оглянись назад!

 Мальчик вздрогнул. Он как бы очнулся от оцепенения. Осторожно обернулся. За спиной почти до самой земли склонялись тяжёлые, заснеженные лапы елей.
 
- Подними ветку!
 
 Сделал шаг назад, протянул руку. Тело было словно ватное, но слушалось. Приподнял ветку. За соснами открылась небольшая поляна, у края которой появился человек: парень, лет двадцати пяти, стоял шагах в десяти от Паши и улыбался. Скромная полуулыбка едва касалась губ, можно сказать, молодой человек улыбался одними глазами, но от этой улыбки почему-то сразу становились тепло на душе.

- Услышал, таки, снежный звон!
- Услышал, -  Паша не узнавал своего голоса, как будто из его тела, как из стеклянного сосуда, говорил посторонний человек: голос словно звенел внутри.
- Не сильно испугался?
- Да так, в меру. А ты кто?

  Разговор вывел мальчика из оцепенения, да и от незнакомца веяло каким-то добрым спокойствием.

- Меня зовут Николай. Меня послали встретить тебя.
- Кто послал?
- Этого я не могу тебе сказать.
- А зачем меня нужно встречать?
- Для того, чтобы ты передал моему другу, что он прощён.

  У Паши снова начало возникать ощущение, что он выпадает из реальности.

- Какому другу? За что он должен получить прощение?
- Он сам тебе расскажет.
- А почему именно мне надо ему об этом сказать?
- Потому, что он тебя выбрал.

  Паша начал чувствовать, что он медленно сходит с ума.

- А кто он такой? Где мне его найти?
- Тебе не понадобится его искать - он тебя уже давно нашёл. Ты его знаешь. Кто он, я тоже не могу сказать. Необходимо, чтобы ты сам узнал его. Теперь извини, я пойду – у меня мало времени.
 
  Тут мальчик понял, что не спросил о самом главном:

- Но где я, и как мне отсюда выбраться?
- Об этом не беспокойся. Сейчас тебя выведут туда, откуда забрали.
  Паша хотел спросить: «Кто выведет?», но не успел: голова закружилась, подступила тошнота, в глазах поплыли чёрные круги, и он провалился во тьму.

                ------------

  Мишка Белов стоял, склонившись, с округлёнными, до размеров юбилейного червонца, глазами и трясущейся челюстью. Рядом, в полиэтиленовом пакетике, на снегу валялась пара беляшей. Вокруг него уже образовалась крошечная проталина. Снова светило солнце, слышался заливистый смех и визг катающихся с горки малолеток, деловое урчание улицы прорывалось сквозь праздничную безмятежность зимнего парка. Заметно дрожавший Мишкин голос осторожно спросил:

- Паш, а Паш! Ты живой?
- «Скорее жив, чем мёртв», - вспомнилась сама собой фраза из известной сказки.
- Фу! – с облегчением выдохнул приятель. – Ну, ты, блин, даёшь, старик! Я чуть дара речи не лишился! Прибегаю – ты лежишь, и - ни гу-гу! Что случилось-то?
- Да, что-то голова закружилась, потерялся малость.
- Ничего себе «потерялся»! Я уже людей звать хотел! Это всё из-за твоего поста дурацкого! Скоро вообще с голодухи ноги протянешь!
- Тихо ты, не ори, и так голова раскалывается… Поднимай лучше свои беляши, а то остыли уже в снегу-то. 
- Да ну тебя в пень!.. Давай, встать помогу.
- Не надо, я сам.

  «Сам» получилось частично: ноги оставались ватными, и вестибулярный аппарат слегка разладился – пошатывало. Мишка, видимо, тоже это заметил и взял под руку. Какое-то время приятель ещё возмущался, но Паша его уже не слушал. Он пытался переварить, что же это с ним было, и где теперь искать, не известно в чём провинившегося, друга загадочного Николая.   

                -------------

 Искать  не пришлось: как и было предсказано, он нашёлся сам. Подошёл в понедельник на той же остановке. Уже до боли знакомые белёсые глаза на выкате, и не менее знакомая фраза:
 
- Снежный звон! Снежный звон! Только не пропусти снежный звон!
- Слышал я твой снежный звон!
 
  Старик резко замолчал и, замерев, в упор уставился на Пашу. Тут неожиданно мальчик обнаружил в себе, не свойственный его натуре, хулиганский задор.

- Ну, чего уставился? Привет тебе от Николая. Сказал, что прощает тебя, неразумного!

  Видимо, как-то резко и неожиданно была произнесена фраза, или же старик оказался  слишком чувствительным, только сделалось с ним нечто совсем неладное: глаза потеряли округлость, белёсый налёт пропал, всегда напряжённое лицо расплылось в глупой улыбке и как-то обмякло… Да и сам он обмяк и медленно опустился на снег...
 Паша сотовый забыл дома...
 Скорую вызовут, но теперь он точно знал, что в школу сегодня идти не придётся.

                --------------

  Как-то совсем непривычно было смотреть на нормальное человеческое лицо с осмысленным взором. Красивые серые глаза улыбались измученной, но благодарной душой. В палате висел стойкий запах медикаментов. Гоженькая медсестра в кипельно белом халате деловито вытащила из вены пациента иглу от капельницы, зажала тампоном рану и недовольно покосилась на Пашу:

- Пятнадцать минут - больному нужен покой!
- Хорошо, хорошо! Я только на пару слов.
- Ты кто ему будешь-то?
- Я, это… Внучатый племянник.
- Понятно… Видать, сильно любишь своего двоюродного дедушку, раз всю ночь в коридоре просидел.
- А то!
- Договорились – не долго! А то обход скоро – мне попадёт.
- Не волнуйтесь, я вас не подведу!

  Девушка в белом халате ушла, плотно прикрыв за собой дверь.

  Старик ласково посмотрел на мальчика.

- Тебе мама никогда не говорила, что обманывать – плохо?
- Знаю, это и Господь говорит, – Паша вздохнул. – Теперь опять на исповеди каяться придётся.
- На то она и исповедь, чтобы каяться. Был бы безгрешен, не жил бы среди людей. Тебя хоть как зовут-то, молодой-интересный?
- Павел.
- А меня – Максим… Вот и познакомились…
- Скажите, а…
- Я знаю, о чём тебе не терпится спросить. Видишь ли, Паша… В нашей жизни далеко не всё так просто, как кажется. Все мы знаем, что такое хорошо, и что такое плохо, но если бы всегда поступать хорошо не составляло труда, в мире не было бы столько зла. Взять тебя: добрый, светлый, пока ещё не испорченный мерзостями мира, молодой человек, а  походя соврал медсестре. Причем, абсолютно без злого умысла, хотя и из страха: боялся, что выгонит и не даст поговорить. Опять же: зачем поговорить? Удовлетворить праздное любопытство, что грех. Итого, только за последние десять минут три прегрешения – вместе со страхом?

- Но я же ведь действительно за вас переживал.

- Это не ты переживал, это Господь вложил сострадание к ближнему в твою юную душу! Ладно, перейду к делу.

   В общем, я бывший альпинист. Коля был моим другом и соратником по спорту. Ему к тому времени исполнилось тридцать, мне – двадцать семь лет. Нам давно хотелось попробовать «на зуб» горы Тянь-Шаня, но всё как-то не удавалось: то отпуска не совпадали, то денег на поездку не было, то бытовые проблемы вмешивались. Но, однажды, как это иногда бывает, вмешался Его Величество Случай… Это я теперь понимаю, что в нашей жизни в лужу случайно не наступишь… Впрочем, ухожу в сторону.

   Короче, у знакомого Коли случилась в те края командировка. Зная нашу мечту, он подтолкнул нас к принятию судьбоносного решения: воплотить-таки её в жизнь, а, заодно, составить ему компанию. Мы собрались с духом, решили все организационные проблемы и через две недели весело мчались в поезде к юго-восточному побережью озера «Иссык-Куль».

  Стояла замечательная погода второй половины мая, настроение было соответствующее, душа рвалась к покорению вершин. Мы разбили палатку недалеко от города Покровск, у подножия одного из пиков хребта «Терскей Алатау», высотой пять тысяч двести метров над уровнем моря. Именно на эту гору мы и решили совершить своё восхождение.

  Первые три дня были посвящены обустройству и разведке – перед покорением вершины нужно было произвести предварительное изучение склонов. Вооружившись биноклем и кое-каким геодезическим оборудованием, мы смогли  получить примерное представление о характере рельефа и рассчитать маршрут подъёма. Объект оказался  не сложным, опыт общения со скалами подобного класса у нас был, и предстоящее мероприятие виделось, как туристическая прогулка.

  Подъём начали на четвёртый день. Вначале склон круто пошёл вверх, но очень скоро смягчил свой нрав и стал почти пологим. Мы с Колей даже устать толком не успели, однако, привал на всякий случай сделали: согласно расчётам, вскоре путь должна была преградить не очень высокая, но отвесная стена. Действительно, примерно на третьем километре, перед нами, гигантским часовым, возник гранитный массив. Дальше понадобилось специальное снаряжение. На стену полезли в связке, вбивая в породу стальные скобы. Их же использовали  в качестве ступеней. Я шёл первым, Коля – за мной.

  Тут старик замолчал, судорожно вздохнув. Стало понятно, что говорить дальше ему тяжело, но Паша не мог уйти вот так, ничего не узнав. Он не понимал, зачем ему это надо, но точно знал, что должен дослушать рассказ до конца, и вопрос вырвался сам собой:

- И что же было дальше?
- А дальше всё было, как во сне – банальная и затасканная фраза, но, на удивление, точная.
 
  До конца отвесного фрагмента скалы, по которой мы взбирались, оставалось чуть больше метра, когда я услышал звон вылетевшей из каменной стены скобы и почувствовал удар верёвки, которая с силой потянула меня вниз. На Колю я не смотрел, но знал, что произошло: крепление сорвалось, и он повис на страховке, закреплённой за мой пояс. Расстояния между скобами были большие, и держаться он ни за что не мог, кроме как за страховку. Я должен был удерживать его вес, пока он поднимается по верёвке, чтобы добраться до скобы, на которой, одной ногой, стоял я. За верхнюю скобу я схватился рукой. Находиться в таком положении было крайне неудобно, рука онемела, нога начала соскальзывать, в глазах от усилий темнело. Я понял, что не дождусь, пока Коля подтянется. Свободная рука сама потянулась за стропорезом. Последнее, что я услышал, это удаляющийся крик Коли.

-  Вы обрезали страховку? – вопрос был глупый, но Паша задал его, чтобы хоть как-то нарушить жуткую тишину, повисшую в палате.

- Я не помню, как вернулся назад. В милиции сказал, что верёвка оборвалась сама. Это не вызвало сомнений – таких случаев в альпинистской практике масса. Двое суток не спал, по ночам пил водку, но не пьянел – только страшнее становилось. На третью ночь мне приснился то ли мужчина, то ли женщина – лица видно не было из-за ослепительного сияния, исходящего от этого существа. Оно мне сказало, что я проснусь лишённым разума, и вернётся он ко мне только после того, как ребёнок услышит снежный звон и передаст мне прощение от моего погибшего друга. Дальше свою жизнь я не помню, а о последних днях ты знаешь сам.

- У вас есть родственники?
 
- Я не знаю, где они сейчас, и кто из них жив. Родители, сестра, дяди, тёти… Многих из них я уже не найду, да и где искать – не знаю. Жениться я не успел, детей нет…

- И как же вы теперь?

- Поправлюсь и пойду в монастырь. Это единственное место, где я смогу найти успокоение себе и принести хоть какую-то пользу заблудшим душам. – Тут старик за всё время разговора в первый раз посмотрел на мальчика в упор. Взгляд его был чист и светел, как утренний снег. – А ты учись идти по жизни так, чтобы вокруг тебя люди радовались и становились добрее. Ты ещё не растерял до конца свет, которым озаряется человек при рождении. Храни его, и старайся поступать так, чтобы Создатель преумножал его в тебе. Храни тебя Господь и Матерь Божья, - и осенил Пашу крестным знамением.

- Спаси, Господи, и… всего хорошего!..

                ***

   Домой он пошёл пешком. На душе, почему-то, было легко и радостно. На улице ярко светило солнце, ветви деревьев весело играли его лучами, а в голове звучала чистая, как горный ручей, музыка. Музыка снежного звона.