Подарок на память

Когда Валька умер, погиб, улетел, исчез из земной жизни, я долго не мог поверить в это. Но что-то в мире сдвинулось, кардинально изменилось, а какие-то шестерёнки начали крутиться вхолостую, без зацепления с соседними, и пришлось поверить…
Размеры несчастья были огромными и не сходились в одну точку в квартире старого немецкого дома по 1му Хорошевскому проезду, где Валька жил со своей мамой Анной Николаевной.
Хотелось остаться одному, а куда здесь, в Игарке, идти, как не на берег Енисея. И мысли ещё скакали с сиюминутных, рабочих волнишек, на медленные валы памяти, поднимавшие со дна всё, что давно отгорело и осело, неизвестно где.
Нужно было ощутить глубину открывшейся бездны.
Валентин был старше меня на шесть лет, служил на флоте, потом университет, взрослый дядя всегда мог дать жизненный полезный совет. Копаясь в этом полу исчезнувшем наилке, я всё-таки нашёл исходный мотив, соединивший нас: Валя изначально, от рождения, был писателем, таким неярким, не сверкающим, но настоящим. Когда он говорил, черные, горящие глаза его смотрели куда-то вглубь его сознания, как будто он считывал произносимый текст с мудрёной скрижали, к которой имел доступ только он один.
Поскольку оба мы работали, встречаться приходилось после работы, в пивной на Хапиловке. Чёрная туча перестройки уже нависла над страной, минула смерть доброго генсека, и в рабочее время опасно было появляться в больших магазинах и пивных – у прилично одетых людей проверяли документы и выводили к синим милицейским «воронкам».
Да и писать правду тоже стало опасно.
Из наших ночных бесед, точнее, Валиных монологов, поначалу трудно мне было понять, о чём мы, собственно, говорим, тем было великое множество, от качества напитков до международной политики. Творчество и литература лежали где-то ближе к напиткам, или сказать иначе, были фоном наших бесед.
Валентин не уговаривал, а как бы размышлял вслух.
Не помню, как это произошло, но однажды, трясясь от страха (Валька сказал, что у меня получится, и тогда надо будет менять профессию), я «сел за письменный стол»! Точнее, под вешалку в детском гардеробе на катке, и написал половину моего первого рассказа, пока дочка тоже делала свои первые шаги в фигурном катании.
За полгода написалось три или четыре неких повествования на северную тему, одно было брошено и дописано спустя 25 лет…
Писание шло очень трудно, но не потому, что родилась вторая дочь и над головой моей сохли пелёнки, а потому, что я ничего не знал и не умел в этой новой профессии, которой нельзя научиться даже в Литературном институте.
Валька всячески пытался мне помочь, и однажды притащил меня в издательство «Молодая гвардия» к своему знакомому редактору.
Редактор, с красным лицом от выпитого вчера, спросил:
- У тебя в рассказах пьют?
- Конечно, это ж севера.
- Нет, тогда не пойдёт.
Выдвинул ящик стола, достал бутылку портвейна.
- Опохмелимся?
Больше мы с Валей по редакциям не ходили.
Валентин привел меня в литературную студию Московской писательской организации, где правили нам мозги уважаемые Леонид Жуховицкий, Валерий Осипов, Сергей Есин.
Это было прекрасное время, мы с Валькой общались два-три раза в неделю, в студии, или в нижнем буфете ЦДЛ, иногда я ездил к нему в Тарасовку. Анна Николаевна кормила нас ужином, а потом мы забирались под крышу типовой довоенной дачи, где навалом лежали льняные морские флаги Международного Свода Сигналов, и приступали к нашим ночным посиделкам.
К тому времени В.Б. Козлов, Валька,  был уже членом Союза писателей СССР, имел льготы, связанные с членством, но говорил об этом как о само собой разумеющемся: профессия писателя ничем, собственно, не отличалась тогда от других профессий. Пожалуй, и по зарплате тоже. Разница была в том, что литератор мог распоряжаться своим временем и силами, мог ездить в оплачиваемые командировки для сбора материалов для книги.
…Что там говорить, именно Валя привёл меня в литературу, за что я ему бесконечно благодарен, ведь иметь сейчас и в таком возрасте вторую профессиональную ногу-подпорку очень важно, чтобы не поддаваться окружающей нас глупости и, не дай Бог, деменции…
Конечно, тогда, сидя с полупустой уже бутылкой водки на енисейском берегу, не думал я ни о какой деменции, слёзы текли из моих глаз, и не было обратной связи, чтобы позвонить кому-то из Козловых, как не было и их самих, Вальки и Анны Николаевны…
Прошло с того сентября ровно четырнадцать лет. И как-то, разбирая свой не очень большой архив, я наткнулся на не знакомую мне красную папку, перетянутую резинкой. По первой же странице рукописи я узнал Валин любимый Лексикон и всё вспомнил.
Перед отъездом в Игарку заходил к нему попрощаться, и он, отдавая мне рукопись в красной папке, сказал:
- Это тебе на память. Станешь маститым, может, и опубликуешь.
Это было за год до его смерти. Думаю, он догадывался…
Маститым я не стал, но знакомые в редакциях появились. Однако, каким образом в наше капиталистическое время можно напечатать повесть забытого всеми автора, моего друга и учителя, я не представлял.
Несколько дней я ходил под впечатлением от этой находки, она легла на плечи тяжёлым, но приятным грузом ответственности. Содержание папки я решил пока не читать, и только сладостно представлял, как снова встречусь с моим другом, узнаю его сокровенные и, возможно, крамольные мысли, которые он мог доверить только бумаге и мне. Да и я теперь, став старше Учителя, пойму, наконец, помудрев, всю красоту и глубину его писательской души…


Неделю назад у меня угнали машину, её быстро нашли и вернули, пропало лишь две сумки. В одной были не очень нужные и просроченные документы, в другой – устаревший ноутбук и несколько давнишних не опубликованных рукописей с Валькиной редактурой.
И красная папка была среди них.