Нитка с иголкой первые дни в психбольнице

После аварии на скорой и перелома ноги я оказался не у дел.
По рекомендации коллеги решил устроиться в психиатрическую больницу. Он говорил о плюсах — процент за вредность, два отпуска в год. Тогда этого было достаточно, чтобы согласиться.
В психбольницу я пришёл без особых ожиданий.
Скорее — с готовым набором глупостей в голове. Я ждал криков, агрессии, блуждающих взглядов и разговоров с пустотой. Так было удобнее: с этим образом проще держать дистанцию.
Здание оказалось обычным. Даже слишком. Длинный коридор, вытертый линолеум, запах варёной капусты и чего-то лекарственного. Никакой тайны. Ни мистики. Просто учреждение, которое живёт по расписанию.
В первый день дежурная медсестра повела меня на обход. Здание было двухэтажным.
На первом этаже — «буйное» отделение: белая горячка, шизофрения в обострении.
На втором — те, кто уже пришёл в себя.
Всего в больнице было около шестидесяти–семидесяти человек. Контингент — самый разный: политические и уголовники из спецпсихбольниц Союза, хиппи, косящие от армии, музыканты, актёры. Были и люди из номенклатуры — тихие, неприметные, без внешних признаков власти.
Именно там я впервые уловил особый запах.
Запах людей с шизофренией — слегка сладковатый, затхлый. Его невозможно описать точно, но однажды узнав, уже не перепутаешь.
Широко применялась электроинсулиновая терапия. После неё человек надолго превращался в овощ. Это не обсуждалось и не осуждалось — так было принято.
Пациенты сидели вдоль стен. Кто-то молчал, кто-то листал старые журналы, кто-то смотрел в окно. Один мужчина аккуратно разворачивал и снова заворачивал конфету — медленно, с такой сосредоточенностью, будто от этого зависело что-то важное. Я ловил себя на том, что жду — когда же начнётся «настоящее».
Оно не начиналось.
Никто не кричал и не пытался открыть мне глаза на устройство Вселенной.
Один спросил, который час.
Другой — будет ли сегодня баня.
Женщина лет сорока поправила халат и строго сказала мне, что я стою на сквозняке и простужусь.
Мне стало неловко.
Не за них — за себя.
Со временем мои отношения с пациентами стали почти дружескими. Ночные дежурства превращались в посиделки с чаем, разговорами и пением под гитару. Иногда казалось, что здесь люди слушают друг друга внимательнее, чем где бы то ни было.
Грязную работу — фиксацию буйных — выполняли сами больные, из числа самых крепких. Делали это спокойно, без злости и без лишних слов.
Он каждый день просил одно и то же.
Не лекарства. Не свидание. Не выписку.
Он просил нитку с иголкой.
Говорил тихо, вежливо, будто извиняясь за беспокойство. На нём всегда был аккуратно застёгнутый халат, а пуговицы — пришиты неровно. Одна выше, другая ниже, третья держалась на честном слове.
— Я сам, — говорил он, заметив мой взгляд. — Мне только нитку.
Медсестра отвечала автоматически:
— Нельзя.
Он кивал, благодарил и отходил. Через несколько часов возвращался снова. Пуговицы по-прежнему висели, как им вздумается. Он трогал их пальцами, словно надеялся, что за это время они решат держаться лучше.
Я однажды спросил:
— Почему вам так важно?
Он подумал.
— Когда они на месте, — сказал он, — я тоже как будто на месте.
Больше мы об этом не говорили.
Нитку ему так и не дали.
Персонал курил на лестнице. Всегда там.
Место, где снимали халаты, голоса и лишнее напряжение.
— У тебя сегодня кто?
— Третий с обострением. И один «тихий».
Слово «тихий» звучало почти с нежностью. Опасались не буйных. Буйных знали, как вести. Боялись тех, кто молчит слишком долго.
— Если начнёшь всех жалеть — уйдёшь через месяц, — сказала одна медсестра. — Если перестанешь — тоже уйдёшь. Надо как-то между.
Я не понял, как именно «между».
Но запомнил.
После одного из дежурств я вышел за территорию.
Не «наружу» — а будто обратно, в обычную жизнь.
За воротами не было ничего особенного. Улица. Остановка. Люди, идущие по своим делам. Кто-то спешил, кто-то разговаривал, кто-то смеялся. Разговоры были громкими, движения — резкими, лица — уверенными в себе и своих причинах.
Никто не объяснял, почему он зол.
Никто не извинялся за усталость.
Никто не ждал разрешения быть собой.
После больничного коридора всё это показалось странно неуправляемым. Здесь не было режима, обходов, назначенных часов тишины. Каждый жил так, как считал нужным — без диагнозов, без историй болезни, без обязательства понимать себя.
Я поймал себя на том, что ищу глазами знакомые признаки: заторможенность, тревогу, расфокусированный взгляд. Но люди выглядели «нормальными» — слишком нормальными, чтобы задавать вопросы.
И вдруг мне стало не по себе.
В отделении всё было понятно: границы, ответственность, порядок.
Здесь — каждый мог быть кем угодно и делать что угодно. Без объяснений.