Сияние Софи. Часть 3. Глава 1

                ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

                Глава 1.

   К центральному входу пятиэтажного здания старой постройки, расположенного в центре города Рогачёв на проспекте Мира,17,  подходит интеллигентного вида мужчина лет шестидесяти с толстой папкой под мышкой. Справа от двери висит тёмно-вишневая вывеска с золотистой надписью:
  "ФСБ РОССИИ. УПРАВЛЕНИЕ ФЕДЕРАЛЬНОЙ СЛУЖБЫ БЕЗОПАСНОСТИ ПО РОГАЧЁВСКОЙ ОБЛАСТИ".
  Приподняв пальцами очки, свисавшие на носу, он прищуривается, читает вывеску, затем поправляет летнюю шляпу, из-под которой выбиваются пряди седых волос. На мгновение замерев, неуверенно берётся за дверную ручку.
  В это же время в кабинете начальника УФСБ генерал-майора Владимира Николаевича Бутрина — пожилого, плотного, изрядно подлысевшего мужчины — заканчивается утренняя планёрка. Сотрудники, одетые, как и он, в строгую гражданскую одежду, встают со стульев, расставленных вдоль стены, и один за другим направляются к выходу.
   Когда за последним из них мягко закрывается дверь, Бутрин обращается к своему первому заместителю — слегка полноватому мужчине в годах, сидящему напротив:
   — Сергей Юрьевич, звонили вчера поздно вечером из Главка. Обстановка на юге страны всё такая же напряжённая. В связи с этим нам необходимо отобрать и направить в командировку в Чеченскую республику пятерых наиболее опытных и подготовленных сотрудников. На полгода. Сам приказ они подошлют чуть позже. А пока определимся так: двоих возьмём из нашего управления, а троих из отделов области. И еще…
   Он не успевает закончить: в кабинете раздаётся голос секретарши по внутренней связи:
   — Владимир Николаевич?
   — Слушаю, — отзывается он, наклонившись к микрофону.
   — К вам просится посетитель.
   — Вы же знаете, что сейчас не приёмные часы.
   — Я знаю, — с лёгкой виноватостью отвечает секретарша. — Но говорит, что дело важное и срочное. Так что, приглашать?
   Генерал недовольно ёрзает в кресле.
   — Хорошо. Пусть войдёт.
   Сергей Юрьевич встаёт, собираясь выйти, но Бутрин останавливает его коротким взмахом руки:
   — Посидите. Сейчас договорим. Думаю, это ненадолго.
   Дверь тут же приоткрывается, и в кабинет, слегка боком, словно извиняясь за своё появление, входит мужчина с папкой и шляпой, прижатыми к груди. Он неуверенно замирает у порога.
   Внимательно посмотрев на него, генерал приподнимается с кресла и жестом приглашает пройти:
   — Проходите, присаживайтесь.
   Мужчина осторожно подходит к приставному столику и, скованно оглядевшись, садится на край стула. Всё ещё сжимая в руках шляпу, он теребит её поля и наконец говорит мягким, чуть хрипловатым голосом:
   — Даже и не знаю… с чего начать…
   — Ну, для начала — давайте познакомимся, — явно пытаясь приободрить его, спокойно произносит генерал. — Меня зовут Владимир Николаевич. А вас?
   — А я Молчанов. Кирилл Петрович. Профессор. Проживаю в Москве, — и уточняет, привстав: — Не судим.
   Генерал едва заметно улыбается.
   — Очень приятно познакомиться. Так что у вас за проблема?
   — Понимаете, какая ситуация… — задумчиво начинает профессор, и чуть наклоняется вперёд. — Я долго думал над тем, к кому обратиться с этим, и стоит ли вообще об этом кому-либо говорить. Но потом, посовещавшись так сказать с самим с собой, решил пойти к вам, так как это, по моему мнению, больше подходит к вашему ведомству. Вы же служба безопасности страны, так ведь?
   — Ну-у… — генерал слегка приподнимает брови и пожимает плечами, не понимая, к чему ведёт собеседник. — В общем-то, да! Так у вас что-то… касающееся вопроса безопасности?
   — Я не могу утверждать это прямо, — неуверенно говорит он, — но если позволите, я сейчас всё расскажу, а уж вы сами решайте: предпринимать ли какие-то шаги или оставить это без внимания. Но свою проблему, извините, я перекладываю на вас.
  — Слушаю вас внимательно, — с интересом отвечает генерал,  поудобнее устраиваясь в кресле. При этом делает удивлённый знак глазами своему заместителю.
   — Видите ли, в чём дело, — профессор поправляет очки, собираясь с мыслями. — Я около двадцати лет занимался биоэнергетикой. Точнее, лечил людей с помощью своего биополя. Правда, занятие это было у меня не постоянное, а последние пять лет вообще не практикую. По моральным убеждениям. А эти способности передаются в нашем роду по наследству. Заключаются они, в частности, в том, что я могу наблюдать и воздействовать на существующее вокруг человека биополе — то, что принято называть биоплазмой. Оно выступают за пределы тела, внешне напоминает излучение. Некоторые называют это аурой…
   — А можно ближе к сути дела? — мягко перебивает его генерал, стараясь, однако, не показать нетерпения.
   — А я как раз и говорю уже по сути, — спокойно поясняет профессор и продолжает:
   — Так вот. Прекратив практику, я переключился на другое направление — стал заниматься исследованием, но уже чисто с научной точки зрения, различного рода оккультных знаний. То есть всего того, что обычно относят к области суеверий и предрассудков. Вот, буквально три дня назад, вернулся с Дальнего Востока, где изучал историю шаманизма малочисленных народностей Приамурья. В вашем крае я тоже не случайно: у коренного населения есть кое-что интересное из этой области для моей будущей работы.
   Владимир Николаевич снова ёрзает в кресле, нетерпеливо говорит:
   — Вы уж простите, что так бесцеремонно перебиваю вас. Всё это, безусловно, интересно, но какое отношение имеет к этому наше ведомство? — И, полушутя, добавляет: — Или у вас проблемы: мешают работать, рэкет, коррупция?
   — Да нет же, — улыбается профессор, — дело совершенно в другом! Как я уже говорил, я могу видеть биополе человека. Но, чтобы это стало возможным, сначала нужно ввести себя в особое состояние. Не буду вдаваться в детали — не хочу отнимать ваше время.
   Он делает паузу, словно подбирая слова, и продолжает:
   — Так вот. Когда я возвращался самолётом из Белоснеженска, в соседнем кресле оказалась женщина — лет сорока, такая… — он прищуривается, припоминая её образ, — …весьма приятная и интеллигентная. И вдруг — даже не знаю, как это лучше объяснить, — я увидел её ауру. А для этого, как отметил выше, нужно достичь определённого внутреннего настроя. Просто так — невозможно.
   Он качает головой, словно до сих пор не верит:
   Я поначалу даже подумал, что это ошибка. Как? Почему? Что происходит? Представьте себе: я хотел немного поработать в дороге, посмотреть записи — лететь-то долго. Но какая тут может быть работа? У меня ни одна мысль не шла после этого в голову.
   — Я, конечно, не специалист в таких вопросах, но почему это вас встревожило? — уже с заметным интересом спрашивает генерал.
   — Так в этом то и весь вопрос! — с интригующей улыбкой отвечает профессор и, пододвинув стул ближе к столу, оживлённо продолжает:
   — Аура у неё была… не совсем обычной. За всю свою практику я ничего подобного не встречал. Она была такого… как бы вам по точнее это описать… — он оглядывается по сторонам, словно пытаясь отыскать в интерьере что-то похожее, но не найдя ничего подходящего, пожимает плечами и продолжает: — …такого сплошного, нежно-розового цвета. А у обычного человека она подразделяется на энергетические слои, каждый из которых различен по цвету от остальных. Периодически она у неё пульсировала. То есть, увеличивалась в размере и становилась более яркой, почти красной, а затем вновь сжималась, принимая свои первоначальные размеры и оттенок. Я бы даже сказал… она у нее… дышала. Интересно, не правда ли?
   Профессор замолкает на мгновение и упирает свой взор в собеседника, ища в его глазах ответную реакцию восхищения и изумления. Но, ни чего не найдя там, смущённо кивает и говорит коротко:
   — Да…
   После чего снова оживляется:
   — Так вот… И только спустя какое-то время я вдруг вспомнил  старинное предание из нашей семьи. Как я уже говорил, экстрасенсорные способности передаются у нас из поколения в поколение. А предки мои были выходцами из Франции по линии далёкой прабабушки. И вот от этой самой бабушки это предание и идёт. Я не очень отвлеку вас, если расскажу о нем?
   — Ну-у… — протягивает генерал, откидываясь на спинку кресла,  — если оно имеет отношение к делу?
   — Прямое и непосредственное, — уверенно отвечает профессор.  — Итак…
   Он устраивается поудобнее и начинает свой рассказ голосом тихим и сокровенным:
   — Это было давно… пару столетий назад, во Франции. Молодая девушка по имени Софи, дочь советника и камергера короля, влюбляется в Жеана, сына виноградаря Морни. Их первая встреча произошла ещё в довольно юном возрасте. Небольшое поместье семьи Морни находилось неподалёку от загородного замка отца Софи, куда он часто выезжал с семейством. И, по всей видимости, уже тогда между Софи и Жеаном возникли чувства взаимной симпатии.
   Они выросли, и эта симпатия переросла в любовь. Но никто об этом абсолютно ничего не знал, так как они почти не общались и вместе их ни когда не видели. А тут подошло время выдавать Софи замуж. В мужья ей метили сына первого сановника города. Выгодный брак! Но Софи категорически отказалась от замужества, объяснив, что любит другого. Но кого — не сказала.
   Предпринятые в течение целого месяца тайные слежки за ней не дали никаких результатов: она не встречалась ни с кем из мужчин и даже не переписывалась. Все начали думать, что она просто блефует по непонятной никому причине.
   А моя бабушка Агнесcа в то время работала у советника  служанкой и свой дар — как сказали бы теперь — не афишировала: это было довольно опасно. Борьба с ведьмами, инквизиция… Но однажды она вдруг заметила, что аура Софи временами начинала светиться необычным ярко-красным цветом. Сначала бабушка не придала этому особого значения.
   Тем временем, не смотря на отказ Софи, день свадьбы всё же был назначен: между двумя знатными семьями назревал серьёзный скандал, и дело дошло до короля. Софи решила сообщить об этом Жеану. Но поскольку её, разумеется, никуда из дома не выпускали, она написала короткое письмо и попросила Агнесcу передать его Жеану, когда та в очередной раз поедет в загородный замок.
   Но у её отца были свои осведомители. Бабушку  задержали в пути, письмо изъяли и, прочитав его, узнали имя того, кого Софи любит.
   По приказу отца Софи стража немедленно отправилась за Жеаном, намереваясь схватить его и доставить в город. Но так как место, где он проживал, знала только моя бабушка — со слов Софи — то взяли и её, указать дорогу.
   Именно тогда она впервые и увидела Жеана. И что её сразу поразило, так это его аура. Она светилась. Но цвет у неё был совершенно другой. Ни как у Софи — красный, а голубой! Агнесcа сразу поняла, что всё это неспроста. Её тревожные предчувствия усилились на обратном пути, когда они уже въезжали в город. А случилось то, что аура Жеана стала стремительно разрастаться, сливаясь с надвигающейся навстречу волной ярко-красного цвета. Небо заволокло тёмными грозовыми тучами, засверкали молнии, и земля едва ощутимо задрожала. Лошади, впряжённые в карету Жеана, в панике понесли. На узком мосту экипаж сорвался в реку…
   Жеан выжил, но течение реки унесло его далеко от города. Вскоре всё стихло, и снова засияло солнце.
   Агнесcа не преминула рассказать обо всём этом отцу Софи. Но он не поверил ни единому слову — даже не придал значения пожару в собственном доме, вспыхнувшему в это же время. В городе из-за набежавших туч стало темно, и в доме начали зажигать свечи. И, якобы по нерасторопности одного из слуг, огонь и вспыхнул.
   Тем не менее он решил воспользоваться данной информацией и пригрозил дочери, что если она откажется от замужества, то Жеана обвинят в ереси и колдовстве — и казнят. Софи ничего не оставалось, кроме как согласиться на условия, выдвинутыми отцом.
   Проходит почти год после свадьбы Софи.
   Но тут её отец впал в немилость у короля и церкви. Пытаясь спасти положение, он  выдал Жеана инквизиции. Тот был арестован и заточён в одном из старых замков.
   Узнав об этом, Софи сбежала из дома, прихватив с собой солидную сумму денег и драгоценности. Стали появляться слухи, что Жеана могут освободить, и охрана замка была усилена.
   Примерно через месяц Софи собрала на эти средства небольшой отряд и напала на замок. Бабушка была там и пыталась остановить её — но безуспешно. Софи прорвалась в подземелье, где держали Жеана.
   А потом…
   Началось землетрясение. Поднялся сильный пожар. Замок и ближайшие поселения были полностью разрушены. Ну, а тела Софи и Жеана так и не нашли. И что удивительно — погибших в той жестокой схватке оказалось совсем немного.
   А некоторые очевидцы утверждали: над руинами замка в тот момент взметнулся в небо яркий столб света.
   — Теперь вы понимаете? — этими словами профессор завершает свой рассказ.
   Владимир Николаевич неопределённо пожимает плечами.
   — Пока ничего, собственно, не понятно. Красивая легенда, в которой речь идёт о любви… А при чём тут мы?
   — Ну как же?.. — профессор аж подскакивает, изумлённый его недогадливости. — И в том, и в этом случае цвет ауры полностью совпадает! Это свидетельствуют о какой-то, если условно это допустить, неизвестной форме проявления любви. Я бы даже осмелился назвать это — абсолютной любовью! Любовью, больше как энергией! Возникает она только там, на небесах! Но иногда способна проникать и на Землю. Каким путём это происходит — неизвестно.
   Задумчиво постукивая ладонями по коленям, сидя в кресле, генерал внимательно смотрит на профессора и говорит:
   — Если я вас правильно понял, вы предполагаете, что у этой…  вашей попутчицы, тоже такая любовь? И если она встретится с тем, кого любит, то может произойти какой-то непредсказуемый природный катаклизм? Вы этого опасаетесь?
   — Да! А теперь представьте, что это случится в вашем почти миллионном городе? — восклицает Молчанов, уже вполне освоившийся в кабинете.
   Владимир Николаевич резко подаётся вперёд:
   — Что, она у нас живёт?!
   — Конечно! — радостно подтверждает профессор. — Она же сошла у вас в аэропорту! С ней ещё летели пожилая мать и девочка, лет шестнадцати-семнадцати. Они между собой изредка общались и, как я понял, девушку зовут Женя, а её — Татьяна.
   Генерал встаёт из-за стола и начинает молча прохаживаться рядом с ним, время от времени бросая взгляд на скучающего заместителя. Остановившись у своего кресла, задумчиво произносит:
   — Да… забавная ситуация. Значит — землетрясения, молнии, гром… Тогда почему науке до сих пор об этом не известно? Она бы давно обратила внимание на такие случаи!
   — А где объект исследования? — профессор удивленно разводит руки. — Как можно изучить такую любовь? С помощью каких приборов и методов её можно вовремя зафиксировать? Подобные явления, возможно, настолько редки, что остаются просто незамеченными. Всё происходит мгновенно, без каких-либо внешних признаков. Даже сами участники, если уж их можно так назвать, не осознают это до самого последнего момента. Мне так представляется. А свидетелей, как всегда, нет. Хотя, впрочем…
   Он задумчиво останавливается, а затем добавляет:
   — Даже взгляните, сколько всего происходит в мире: наводнений, крупных пожаров, неожиданных, разрушительных землетрясений в густо населённых районах, извержений веками молчавших вулканов… Всегда ли это — проявления обычных природных процессов? Мы просто очень мало знаем об этом. Вот, например, Помпея — погибла девятнадцать столетий назад. А Везувий тогда никто и не считал вулканом — думали, обычная гора. В нашем столетии от землетрясений были разрушены Токио, Ташкент, Будапешт…
  Он наклоняется вперёд, голос его становится тише и напряжённее:
  — Почему большинство этих катастроф происходит именно в населённых местах?.. Что, человечеству больше негде строить, как только на тектонических разломах? Хотя, кстати, наука уже начинает рассматривать гипотезу о том, что землетрясения, по крайней мере некоторые, могут быть вызваны психоэмоциональным фоном больших масс людей. Возьмите Спитак — об этом тогда писала даже пресса. Но это уже иная тема.
   — Извините, — с усмешкой произносит генерал, — но ведь принято считать, что любовь — самое возвышенное из всех чувств. Она должна созидать, а не разрушать. А вы о чём?
   — А кто с этим спорит? — вспыхивает профессор. — Я же не утверждаю, что все перечисленные катастрофы связаны с данным явлением — это было бы и глупо, и безответственно. Я лишь хочу обратить ваше внимание на то, что сейчас мы имеем с проявлением совершенно иной формы любви. Я уже вскользь упоминал: такая любовь не предназначена для нашего хрупкого материального мира. От неё на небесах зажигаются звёзды! Это не пафос! В этом, возможно, и заключается её истинная, созидательная сила.
   — Ну-у… — с усмешкой отмахивается генерал. — Это уже, извините, что-то из области чистой фантастики. Звёзды… Откуда им взять столько энергии?
   — А энергии предостаточно, — спокойно отвечает профессор, — Вокруг нас её даже с избытком. Они просто черпают её из окружающего пространства и самой материи. Им это вполне доступно и происходит это без всякого усилия с их стороны. Но высвобождение этой энергии из материальных тел и проводит — как следствие — к разрушениям, к землетрясениям.
   Он делает паузу и добавляет с тяжёлым вздохом:
   — А то, что происходит от встречи таких влюбленных на Земле…  это, как говорится, ещё цветочки. Но всё это, конечно, — он печально качает головой, — пока лишь предположения. А проверить… доказать… Как?
   — Хорошо! — резко говорит генерал, вновь опускаясь в кресло. — Допустим, вы правы. Но почему это вызывает у вас тревогу именно сейчас? Почему раньше с этой влюбленной парой ни чего не происходило?
   — Объясняю, как я это вижу, — говорит профессор, сдержанно, но с явным внутренним напряжением. — Основано это, конечно, лишь на моих предположениях и догадках. Когда-то, давно, эта любовь коснулась двух сердец. Случайно ли это произошло или намеренно — с её стороны — мы не знаем. И, скорее всего, никогда не узнаем. Чтобы понять это, нужно досконально знать их биографии, начиная с раннего детства. Также не узнаем, где, и как это произошло.
   Но вот здесь возникает и для меня тот же вопрос, что вы задали: почему ни чего не произошло тогда? Первое, что приходит в голову: они чем-то не устроили саму Любовь, — скажу так. И она изменила свои намерения. Отдалила их друг от друга, словно поставив между ними некий защитный экран. Не давала встретиться, не позволяла говорить друг с другом, а затем вовсе развела по разным жизненным дорогам, словно пытаясь навсегда исключить их встречу.
   Но, возможно, всё совсем иначе. Быть может, они должны пройти через всё это — и встречу, и разлуку… И только пройдя определённый участок своего жизненного пути встретиться вновь, уже в совершенно новом качестве, с вызревшей, глубокой любовью в сердце.
   Какой из этих вариантов верен — я не знаю. Но вот цвет её ауры, что я увидел в самолёте… её размер, интенсивность — всё говорит о том, что та самая защитная оболочка почти исчезла! И думаю, с её возлюбленным происходит то же самое.
   А когда эта оболочка исчезнет окончательно — продолжает профессор — их ауры освободятся и разольются на немыслимые для нас расстояния. И в любой точке земного шара они найдут друг друга. Сначала найдут вот так, энергетически, а потом и физически. И срок этот — близок! Они наверняка скоро начнут искать друг друга, если уже не ищут.
   — Подождите, — прерывает его генерал. — А на оснований каких данных вы предположили, что любовь между ними длится давно?     Разве они не могли встретится и познакомиться совсем недавно?
   — Это может произойти, я думаю, только в юности, когда сердца и души ещё открыты силам космоса и любви. А может, ещё и раньше.
   — А вам не кажется, — прищуривается генерал, — что ничего не происходит по той причине, что за все эти годы чувства их просто остыли? Что они разлюбили друг друга?
  Профессор слегка усмехается — вопрос кажется ему дилетантским, почти наивным. Он отвечает с уверенностью в голосе:
   — Нет… В такой любви амнистии не бывает! Она не шутка и не пожар: загорится — не потушишь.
   — Даже вот так? — произносит генерал, пристально глядя на него. Он откидывается в кресле, затем бесцельно перекладывает бумаги с одного края стола на другой. И, наконец, задерживает на Молчанове взгляд внимательный, сдержанно суровый:
   — Вот вы тут много нам чего рассказали про любовь… — говорит он медленно, с нажимом. — И знаете, что мне не нравится во всей этой, правдивая она или нет — пока не берусь судить, истории?
   — И что же? — невозмутимо переспрашивает профессор, забрасывая ногу за ногу, готовясь отстаивать свою позицию.
   — То, что любовь в ней представлена как некий механический процесс, без участия воли самого человека. Получается, что в обычных условиях я, может быть, и не полюбил этого человека, а тут как бы обязан делать это. Просто принудиловка какая-то! Вот если бы они просто встретились где-нибудь, увидели друг друга — и влюбились, как все нормальные люди…
   — Как?! — перебивает профессор.
   — Что — как?
   — Ну, как они влюбились бы? Опишите. Как происходит этот самый процесс, извините за каламбур, "влюбляемости"? — Он скрещивает руки на груди. —  Говорите, я слушаю.
   — Ну-у… — генерал заминается. — Они… сначала видят друг друга. Потом… потом…
   И тут в разговор вмешивается Сергей Юрьевич.
   — Да с этой любовью уже давно всё ясно! — говорит он решительно. — В прессе, ещё когда, была информация, что американские учёные провели специальные исследования и установили, что любовь — это чисто химический процесс. В организме выделяется  вещество, от которого человеку становится хорошо и приятно. Серотонин, вроде бы, называется.
   Профессор оборачивается к нему:
   — В таком случае позвольте задать вам встречный вопрос, уважаемый коллега… Прошу прощения, — сдержанно улыбается он, — я уже забыл, где нахожусь. Подумал, будто снова на нашем симпозиуме. Так вот, ответьте: как любит душа? Ведь приведённые вами аргументы — о химии и реакции — касаются исключительно физиологии, процессов, происходящих в теле. А душа? Или дух — называйте, как вам угодно. Как они любят — там? — Он поднимает глаза к потолку. — Там ведь не существует физического тела, ни в аду, ни в раю! Однако человек продолжает испытывать эмоции, мыслить, чувствовать — так утверждают как теология, так и некоторые философские школы.
   Профессор делает небольшую паузу, словно проверяя, слушают ли его.
   — Для примера возьмём страх. Это чувство, как правило, возникает в ответ на внешний стимул — опасность, угрозу, неуверенность. Оно, безусловно, имеет адаптивную природу. Но любовь? Откуда она берётся? Как приходит? Вот вам и вопрос! — Он чуть наклоняется вперёд. — И, кстати говоря, страх имеет тенденцию исчезать с устранением раздражителя. А любовь?.. Сколько она может длиться? Годами. Десятилетиями. В отдельных случаях — всю жизнь. И всё это — из-за химии в организме? Простите, но это чрезмерное упрощение. Человечество ищет определение любви с древнейших времён. Предложено, если мне память не изменяет, более восьмисот определений! Вдумайтесь: более восьмисот! А она, как была, так и остаётся тем, чем и должна быть по сути своей — тайной! И невозможно ни волей, ни силой, ни приказом заставить кого-то полюбить. Как, впрочем, и разлюбить. Остаётся лишь вопрос: что является причиной, а что —  следствием? Или, мы любим потому, что хотим любви? Или — потому, что она этого хочет?
   Генерал чуть приподнимает брови, на губах появляется тонкая усмешка:
   — Вы заговорили о ней, как о чём-то живом. Заметили?
   — А она и есть живая! — с лёгким возбуждением восклицает профессор. — Недаром ни об одном другом чувстве не говорят так, как о любви: что она умерла, покинула, или даже была убита. Пусть это и метафоры, они неслучайны — за ними стоит реальность. И об этом можно долго говорить, обсуждать тему, анализировать, спорить. Но если вернуться к вашему первоначальному замечанию, я бы отметил следующее: любовь не может войти в закрытое сердце. Она не коварный взломщик сердец или вор. Она ничего не берёт, напротив — она целиком отдаёт себя на радость и счастье людям. Она дарит человеку совсем иной мир, в котором, как открытию, радуешься каждому новому дню, травинке и цветку, Солнцу и облакам… И, как представляется, здесь действительно проявляется своего рода симбиоз желаний.
    — Ну, не знаю, что там за симбиоз… — пробормотал генерал.
   Профессор делает паузу, а затем добавляет с неожиданной серьёзностью:
   — И всё же… в ваших словах о "принудиловке", есть определённый смысл. Да, есть. Если бы любовь действительно могла насильственно проникать в сердца жестоких, эгоистичных людей, не способных ни любить, ни ценить — ни ближнего, ни дальнего, возможно, тогда и добра в мире стало бы больше.
   — Хотелось бы, — тихо замечает генерал. — А как вы полагаете, эти двое… Они всё это понимают? Или хотя бы догадываются?
   — Скорее всего, нет, — спокойно отвечает профессор. — Я упоминал это выше. Всё, что с ними происходит — их эмоции, чувства, колебания — воспринимаются ими как обычные любовные переживания. В этом смысле, разницы с обычной любовью почти никакой.
   Генерал негромко хлопает ладонями по крышке стола:
   — Итак, остался сущий пустяк — найти их и… — он делает паузу, внимательно вглядываясь в лицо профессора. — И что потом с ними делать?
   — Н-не знаю… — с заметной растерянностью признаётся Молчанов.
   Ответ вызывает у генерала лёгкую усмешку. Он негромко смеётся и, откинувшись на спинку кресла, говорит:
   — Ладно… Сначала их найти надо, а потом думать, что делать. Так вы сказали, что эта женщина сидела в самолете рядом с вами?
   — Совершенно верно.
   — А вы не помните номер своего кресла, рейса?
   — Разумеется, запомнил. Но если хотите, вот мой посадочный талон. — Он достаёт его из внутреннего кармана пиджака и аккуратно кладёт на стол. — Можете оставить себе, он мне больше не нужен. И еще…
   Профессор снова, как и в начале разговора, вдруг теряет уверенность, затем, после небольшой паузы, с видимым смущением продолжает:
   — Тут есть один небольшой нюанс, о котором я, признаться, не собирался вам говорить… Не хотел, чтобы вы сочли меня окончательно ненормальным.
   Он откашливается и, понизив голос, добавляет:
   — У неё было перебинтовано левое запястье. Из чистого любопытства я поинтересовался, что с рукой. Она ответила, что, когда гостила у матери в деревне, то по непонятной причине начался пожар — в то время, когда она отдыхала у пруда. И, если быть точным, сказала буквально следующее: "И вдруг всё вокруг как загорится!". И она обожгла руку, когда пыталась погасить пламя.
   Он делает паузу, подбирая слова, затем продолжает:
   — К чему я это веду… Мне кажется, пожар был не случайностью. Я предполагаю, что в тот момент тот, кого она любит, находился где-то поблизости. Может быть, в этой деревне. Или — в соседней. Хотя… нет, — тут же поправляется профессор, — он не может жить с ней в одном месте. В таком случае всё произошло бы гораздо раньше, процесс бы шёл более активно. Скорее всего, он подъезжал — или, быть может, подлетал к нему. И в какой-то момент — возможно, место или запах — вызвал у обоих синхронные воспоминания.
   Профессор подаётся немного вперёд, уже полностью погружённый в ход мысли:
   — А когда они одновременно настраиваются на это, происходит следующее: у неё цвет ауры — красный. Это значит, что длина волны такого цвета больше, чем у голубого, и по этой причине она быстрее чувствует его. Но при этом голубое излучение — более мощное. Таким образом, её биополе может оказывать на него лишь незначительное влияние. А вот его — напротив, пробивает её ауру буквально насквозь. И, грубо говоря, достигнув источника её излучения, вызывает мощный выброс энергии.
   Профессор делает глубокий вдох и чуть склонив голову, завершает:
   — Вот теперь, пожалуй, всё, что я хотел вам сообщить.
  — Хорошо, Кирилл Петрович. Мы подумаем над вашей информацией. А вы оставьте нам свои координаты, — генерал уточняет: – Так, на всякий случай.
  Профессор молча вынимает из нагрудного кармана визитку и протягивает её генералу:
   — Вот моя визитная карточка. Я пробуду у вас ещё два-три дня, а потом затем вернусь в Москву. И уже оттуда, через неделю, вылетаю в Париж — на наш ежегодный симпозиум. Он продлится четыре дня, но, возможно, я задержусь там на немного дольше. А вы, если найдёте их, дайте мне знать, если, конечно, не возражаете. Мне бы очень хотелось взглянуть и на него.
   — Договорились, — генерал встаёт из-за стола и сдержанно протягивает руку. — Спасибо за доверие к нашей службе и за столь необычную информацию. А то вот так проживёшь жизнь — и даже не узнаешь, что в этом мире возможно и такое.
   — Нет, — с тихой уверенностью возражает профессор, слегка покачивая указательным пальцем. — И тут вы не правы. Жизнь нельзя прожить. Она — вечна.
   — Что ж, поверю вам на слово, — улыбается Владимир Николаевич.
   Проводив профессора до двери, генерал некоторое время стоит в задумчивости, затем поворачивается к своему заместителю.
   — Ну, как тебе информация к размышлению, Сергей Юрьевич? Что скажешь?
   — Честно? Похоже на фантазии, — невозмутимо отвечает Сергей Юрьевич. — Биополя, ауры, энергетические взаимодействия… Профессор, конечно, говорил уверенно, но, по-моему, слишком увлёкся. Это уже больше похоже на личную одержимость, чем на серьёзную информацию.
   — И всё же говорил он вполне связно, — спокойно возражает генерал. — И не производит впечатление… несерьёзного человека.
   — Но говорил, в основном, только догадками. А мы с вами не кружок любителей тайн. У нас конкретная работа.
   — Ты это к тому, что вообще не стоит обращать внимания?
   — Именно. Нам сейчас только таких историй не хватало. Что, будем поднимать весь личный состав на поиск каких-то двух влюблённых? Смешно…
   — Говоришь, смешно? А если за этим всё же что-то есть?
   Сергей Юрьевич неопределённо пожимает плечами и отвечает:
   — Ну если за каждой странной историей бегать — никакой службы не хватит. Решайте…
   Генерал вздыхает.
   — Да… Начался денёк. Вот дочь постоянно твердит мне: "Если забыл что-то и вернулся домой — обязательно посмотрись в зеркало". А я сегодня очки забыл. Вернулся… и не посмотрел.
   Сергей Юрьевич с лёгкой усмешкой смотрит на него:
   — Бывает…
   В задумчивости пройдясь по кабинету, генерал останавливается у заместителя и сдержанно, но чётко излагает суть принятого решения:
   — Значит так. Исходим из того, что мы обязаны реагировать на все сигналы граждан, касающиеся деятельности нашей службы — хотим мы этого или нет. Даже на такие, как ты выразился – "фантазии", — но при условии, что в них просматривается хоть какое-то рациональное зерно. Действуем следующим образом: сначала — предварительная проверка. Если какие-либо данные начнут подтверждаться, тогда сообщим в Главк. Как говорится, бережёного Бог бережёт. Записывай, что необходимо сделать…
   Сергей Юрьевич сдержано кивает, раскрывает блокнот.