Мертвецы победителя

МЕРТВЕЦЫ ПОБЕДИТЕЛЯ
Повесть об Александре Суворове
 
«Победителей не судят»
Екатерина II

«А мёртвых?»
 
Тишина
6 мая 1800 года. Полдень.

Потолок.
Белый потолок с лепниной. Обыкновенный. Он видел тысячи таких. Никогда не замечал.
Теперь — только потолок.
Рядом кто-то плакал. Наташа? Да. Её пальцы — тёплые. Живые.
Он искал других.
Тех, кто не мог прийти.

(сколько их?)

Не знал. Никогда не считал. Сначала — не хотел. Потом — не мог. Потом — забыл, что можно.
— Папенька...
Голос далеко. Всё далеко. Только потолок — близко.
И они. Там. За белой штукатуркой.

(ждут)

— Измаил... — он слышал свой голос, как чужой. — Лестницы...
 
Часть первая
Мальчик
 
1
Снег.
Мальчик стоял босой. Считал.
Тридцать семь. Тридцать восемь.
Ноги горели. Потом перестали. Хорошо.
Ему было девять. Доктор сказал отцу: не жилец. Слабая грудь. Не доживёт до двадцати.
Мальчик слышал.
В ту ночь он не заплакал.
Он подумал: если умирать — то не так. Не в постели. Не от болезни.

(за что-то)

Сорок пять. Сорок шесть.
— Сашенька! — крик с крыльца.
Нянька тащила его в дом. Он не сопротивлялся.
«Завтра — шестьдесят».
 
2
Отец спросил: зачем?
— Закаляюсь.
— Ты умрёшь.
— Нет. Пока не сделаю то, что должен.
— Что?
Мальчик не знал. Но знал одно: когда узнает — умрёт за это.
Отец смотрел на него и не понимал.

(никто не понимал)

Потом, через шестьдесят лет, он вспомнит этот разговор. Вспомнит и подумает: а что, если бы я тогда ответил иначе? Что, если бы сказал правду — ту, которую ещё не знал, но уже чувствовал?
«Я хочу убивать, папенька. Я хочу, чтобы от меня зависело — кто живёт, кто умирает. Я хочу быть Богом на поле боя».
Но он этого не сказал.
Он сказал: закаляюсь.
 
3
Оловянные солдатики. Подарок крёстного — генерала Ганнибала, арапа, крестника Петра.
Мальчик расставлял их на столе. Не играл. Работал.
— Что ты делаешь?
— Полтаву.
Ганнибал присел. Посмотрел на расположение фигурок.
— Откуда ты это знаешь?
— Из книг. Фолард. Вегеций. Цезарь.
Ганнибал молчал долго. Потом спросил:
— Сашенька, а те, кто погиб на войне — ты о них думаешь?
— Думаю.
— Они тебе снятся?
Мальчик поставил солдатика. В его глазах — впервые — страх.
— Крёстный... если я стану командиром и мои солдаты погибнут — они тоже будут мне сниться?
— Да. Всегда.

(всегда)

Мальчик помолчал. Потом сказал:
— Тогда я должен научиться побеждать так, чтобы погибло меньше.
Ганнибал смотрел на него.
«Этот ребёнок, — думал он, — уже решил. Он будет убивать. Не потому, что его заставят. Потому, что хочет. И он уже нашёл себе оправдание: меньше».
Ганнибалу стало страшно.
Не за мальчика.
За тех, кого он убьёт.
 
Часть вторая
Кровь
 
4
Кунерсдорф. Август 1759.

Он убил человека.
Сабля была красной.
Пруссак лежал у ног. Молодой. Белокурый. Красивый.
Был.

(был)

Двадцать лет он готовился. Книги. Учения. Мечты о славе.
Книги не пахли.
Здесь — пахло. Кровью. Порохом. Дерьмом.
«Как его звали?»
Он никогда не узнает.
— Господин подполковник! Прусская кавалерия!
И тогда он сделал то, что изменило всё.
Он перестал думать о мёртвом.
— За мной!
Сотня против тысячи. Безумие. Но — рассчитанное.
Пруссаки бежали.

Той ночью он лежал в палатке и думал:
«Их будет больше. Тысячи. Десятки тысяч. Из-за меня».
«Я могу остановиться».
Но там, в бою, он чувствовал себя живым.
«Я рождён для этого».

(для чего — этого?)

Он не ответил себе.
Он заснул.
Пруссак ему не приснился.
Никогда.
 
Врач
Лазарет. Ночь после Кинбурна. 1787.

Суворова принесли на носилках. Две раны. Много крови.
Врач — немец, старый, с трясущимися руками — резал, шил, бинтовал.
— Вы чуть не умерли, ваше превосходительство.
— Бог миловал.
— Бог? — врач поднял голову. — Там, на берегу, лежат пять тысяч турок. Их Бог тоже миловал?
Суворов молчал.
— Я не враг, — сказал врач. — Я не пацифист. Я понимаю войну. Но я хочу спросить вас кое-что. Один вопрос.
— Спрашивайте.
— Вы их видите?
— Кого?
— Мёртвых. Тех, кого вы убили. Вы их видите — потом, ночью, когда закрываете глаза?

Суворов долго молчал.

— Нет, — сказал он наконец. — Не вижу.
— Никогда?
— Никогда.
Врач кивнул. Продолжил бинтовать.
— Вот это, — сказал он тихо, — и есть самое страшное.
— Что вы имеете в виду?
— Я лечу солдат тридцать лет. Те, кто видит мёртвых — они ломаются. Пьют. Сходят с ума. Стреляются. Но они — люди. А те, кто не видит...
Он не закончил.
— Договаривайте.
— Те, кто не видит — они побеждают. Всегда. Потому что им нечего терять. Потому что для них мёртвые — просто... числа.

(числа)

Суворов смотрел в потолок палатки.
— Вы думаете, я — такой?
— Я не думаю. Я знаю. Я вижу это по вашим глазам. Вы не чувствуете вины. Вы чувствуете... — он помедлил, — удовлетворение.
— Мы победили.
— Да. Вы победили. Пять тысяч человек мертвы — и вы победили. И завтра вы встанете с этой койки и пойдёте побеждать снова. И снова. Пока не кончатся враги или пока не кончитесь вы.
— Это моя служба.
— Нет, — врач покачал головой. — Это ваша природа. Служба — это то, что делают, потому что надо. А вы делаете это, потому что хотите. Потому что не можете иначе.

Суворов молчал.

— Я не обвиняю вас, — сказал врач. — Может быть, России нужны такие люди. Может быть, без вас — было бы хуже. Больше войн, больше смертей. Я не знаю. Но я знаю одно...
— Что?
— Когда вы умрёте — а вы умрёте, как все, — вы встретите их. Тех, кого убили. И тогда... тогда посмотрим, увидите ли вы их.

Он закончил перевязку и вышел.
Суворов лежал в темноте.
Он не думал о враче. Он думал о завтрашнем бое.

(или не думал ни о чём)
 
Часть третья
Измаил
 
5
Декабрь 1790.

Крепость.
Он объехал её кругом. Вал в шесть саженей. Ров в три. Триста орудий.
Русские дважды отступали от этих стен.
«Сколько я потеряю?»
Он не знал. Никто не знал.
— Крепость без слабых мест, — сказал он адъютанту. — Но взять можно.
— Как?
— Штурмом.

(только так)
 
6
«Двадцать четыре часа на размышление — воля. Первый мой выстрел — неволя. Штурм — смерть».
Он написал слово «смерть» — и долго смотрел на него.
Ответ турок:
«Скорее небо упадёт на землю, чем сдастся Измаил».
Он прочёл — и ничего не почувствовал.
 
7
9 декабря. Полночь.

Девять генералов.
— Два раза осаждала Измаил русская армия и два раза отступала. Нам остаётся — победить или умереть со славою.
Он смотрел на них.
— Кто со мной?
Один за другим — вставали.
— Штурмовать!

Когда все ушли, он остался один.
Опустился на колени.
— Господи...

(что сказать?)

— Господи, помоги им умереть быстро.
Тишина.
Он встал.
«Ты никогда не отвечаешь. Может, Тебя нет. Может, Тебе всё равно. Может, Ты и есть — я».
 
8
11 декабря. 5:30.

Ракета.
Триста пушек. Ночь — в огонь.
Люди падали сотнями. Ров — телами.
Он отдавал приказы. Холодно. Точно.
— Третья колонна отброшена!
— Резерв вперёд.
— Шестая прорвалась!
— Пусть держится.

К четырём — конец.
Измаил пал.
Двадцать шесть тысяч турок. Пять тысяч русских.

(тридцать одна тысяча)
 
9
Ночь.

Он шёл по городу.
Один.
Тела. Везде. Слоями.
Кровь между камнями — как вода после дождя. Только гуще.

У дома — женщина. Турчанка. Молодая.
Она держала ребёнка. Маленького. Мёртвого.
Смотрела на Суворова.
В её глазах — не ненависть.
Пустота.

Он хотел что-то сказать.

(что?)

«Я не хотел убивать твоего ребёнка»?
Неправда.
Он хотел взять крепость. Ребёнок — часть крепости. Часть цены.

«Это война»?
Пусто.

«Прости»?
За что просить прощения — если сделал бы снова?

Он отвернулся.
Пошёл дальше.

Под утро нашёл дом. В углу — икона. Богородица с младенцем.
Он сел на пол.
Смотрел.

«Тридцать одна тысяча. За один день».

Он знал: победа была нужна. Измаил — ключ к Дунаю. Без него — война на годы.
Он знал это умом.
Но внутри — там, где нет ни чинов, ни орденов — ничего не было.
Ни вины.
Ни радости.
Ничего.

(ничего)

Он вспомнил врача. «Вы не видите мёртвых».
Правда.
Он не видел.
Та женщина с ребёнком — он уже забывал её лицо. Через час — забудет совсем.

«Что со мной не так?»

Он не знал.
Может быть — ничего. Может быть, так и должен быть устроен человек, который побеждает. Без памяти. Без вины. Без ничего.
Может быть, это и есть цена.
Не мёртвые.
Пустота.

Он встал. Вышел.
Написал донесение: «Урон наш велик, но победа полная».
Пять тысяч человек — «урон».

«На штурм такой крепости можно решиться лишь один раз в жизни».
Он сказал это кому-то. Или себе.
Потому что во второй раз — не хватит.
Не смелости.
Веры в то, что это имеет смысл.
 
Часть четвёртая
Альпы
 
10
Кончанское. Февраль 1799.

Девять лет в опале.
Без мундира. Без армии. Без смысла.
Каждую ночь он ждал — придут ли мёртвые?
Не приходили.
Это было хуже всего.

Курьер. Рескрипт.
«Римский император требует вас...»
Ему было шестьдесят девять. Тело отказывало.
Но голос внутри сказал: иди.
Он пошёл.
 
11
Альпы. Сентябрь 1799.

Горы. Белые.
Снег. Тропы — как лезвие. Пропасть.
Двадцать одна тысяча человек.
Он шёл впереди. Пешком. С палкой. Шестьдесят девять лет.
— Вы должны ехать в носилках!
— Нет. Если я еду — они идут. Если я иду — они бегут.

На Сен-Готарде — французы. Русские вышли из тумана — обмороженные, голодные — и бросились в атаку.
Французы бежали.

Чёртов мост. Пролом — три сажени. Пропасть.
— Невозможно.
— Брёвна. Связать офицерскими шарфами.
Под огнём — связали. Перекинули.
— Первая рота — вперёд.
Первые — упали. Пули в грудь, в голову. Тела — в реку. Остальные — шли. Через тела.

Он перешёл последним. Остановился там, где лежали его солдаты.
— Господи...
Не закончил. Пошёл дальше.
 
12
Муотенская долина. Октябрь 1799.

Корсаков разбит. Австрийцы ушли.
Окружение.
Французы — везде. Боеприпасов — нет. Еда — лошади.
— Выхода нет, — сказал он. — Значит, пробьём.
— Веди нас!
— Мы русские — какой восторг!

Атака. Штыки. Молча.
Французы бежали.

Потери — четыре тысячи.
Семнадцать тысяч — вышли.

Массена сказал: «Я отдал бы все свои победы за этот поход».
Суворов прочёл.
Ничего не почувствовал.

(четыре тысячи)

За что?
Кампания провалена. Коалиция развалилась.
Четыре тысячи — за что?
Он не знал.
 
Часть пятая
Конец
 
13
Петербург. Май 1800.

Багратион плакал.
— Неужели вы нас покидаете?
— Послушай. Я скажу то, чего никому не говорил.

Багратион замер.

— Я воевал всю жизнь. Убивал тысячи. И знаешь, что понял?
— Что?
— Ничего.

(ничего)

— Ни смысла. Ни оправдания. Я просто делал. Потому что умел. Потому что не мог иначе.
— Но победы...
— Победы — слава для живых. Мёртвые не знают о победах.

Он помолчал.

— Меня спрашивали — вижу ли я их. Мёртвых. Тех, кого убил.
— И?
— Нет. Не вижу. Никогда не видел.
— Это... хорошо?
— Не знаю. Может быть — это и есть моя вина. Не то, что я убивал. А то, что мне было всё равно.

Багратион молчал.

— Помни это, когда будешь командовать. Ты — другой. Ты будешь видеть. Ты будешь платить. Это... — он помедлил, — может быть, это лучше. Не знаю.
 
14
Он лежал.
Смотрел в потолок.

Наташа держала за руку.
— Папенька...
— Да?
— Вы были хорошим человеком?

Он не ответил сразу.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Я был... эффективным. Я побеждал. Это — хорошо?
— Вы спасли Россию.
— Может быть. Или — создал врагов, которые придут потом. Я не знаю, Наташа. Я никогда не знал.

Он закрыл глаза.

— На могиле — простой камень. «Здесь лежит Суворов». Без титулов.
— Почему?
— Потому что титулы — для живых. А там... там будет только имя. И те, кого я убил. И я.

(если там что-то есть)
 
15
В последние дни он бредил.
— Измаил... лестницы... вперёд...

Потом — пришёл в себя.
Посмотрел на Наташу.

— Я их вижу, — сказал он.
— Кого, папенька?
— Всех.

Он улыбнулся — странно, почти радостно.

— Наконец-то.

И умер.
 
После

Тысячи людей на улицах.
Гроб не проходил в двери. Вынесли через окно.
— Суворов везде пройдёт!

На камне:
«Здесь лежит Суворов»

Через двенадцать лет Наполеон придёт в Россию.
Ученики Суворова — Кутузов, Багратион — его остановят.
Багратион погибнет на Бородинском поле.
Как учил Суворов: впереди, до конца.

Он увидел своих мёртвых.
Увидел — и присоединился к ним.
 
* * *


Женщина сидит у разрушенного дома.
Держит мёртвого ребёнка.
Смотрит.

Она не знает, кто такой Суворов.
Не знает, что её ребёнок — часть победы.
Часть славы.
Часть истории.

Она знает только:
Её ребёнок мёртв.

И никакая победа —

(никакая)

— не вернёт его.




КОНЕЦ