Баратынский. Русской музы близнецы

У него истинный, свой талант.
П у ш к и н

Мой дар убог, и голос мой не громок... 
Б а р а т ы н с к и й


«Это была забавная компания: высокий, нервный, склонный к меланхолии Баратынский, подвижный, невысокий Пушкин и толстый вальяжный Дельвиг», —  вспоминал князь Пётр Вяземский.

Следует заметить, что по поводу написания фамилии поэта в разных источниках можно встретить как «Баратынский», так и «Боратынский». Дело в том, что подобная неустойчивость в написании фамилии ещё в то время была довольно распространённой.  Сам поэт многие свои письма и деловые бумаги подписывал «Боратынский», а все художественные произведения, кроме сборника «Сумерки», печатал с подписью «Баратынский».  При его жизни критики использовали в своих отзывах только эту форму. Так же писали Пушкин, Белинский, Толстой, Бунин, Брюсов, так в основном делают в специальных и популярных изданиях.

Знаменитый литературный критик Виссарион Григорьевич Белинский считал, что «из всех поэтов, появившихся вместе с Пушкиным, первое место бесспорно принадлежит г. Баратынскому».

Его элегии и эпиграммы читались в литературных салонах. Описаниями природы и любовной лирикой восхищались друзья-поэты Александр Пушкин, Антон Дельвиг, Вильгельм Кюхельбекер, Иван Киреевский.
 
Лучше всего, пожалуй, о Баратынском написал князь Пётр Андреевич Вяземский:

«...Наслаждение испытал я, исключительно предавшись на днях чтению Баратынского, которого Полное собрание сочинений появилось на днях в печати. Я тоже, так сказать, бежал из наплыва волн текущей словесности, и я готов был сказать с Дмитриевым:

Примите, древние дубравы,
Под тень свою питомца муз!

И в самом деле, в наши дни для многих поэзия Баратынского есть также древняя дубрава, но только немногим придет охота углубиться в ее тень; даже не пройдут они и по опушке ее, чтобы не свернуть с столбовой дороги. Как непонятна и смешна в наше время была бы сентиментальная проза Карамзина, так равно покажется странным и совершенно отсталым движением обращение мое к поэту, ныне едва ли не забытому поколением ему современным и, вероятно, совершенно незнакомому поколению новейшему.
Баратынский и при жизни и в самую пору поэтической своей деятельности не вполне пользовался сочувствием и уважением, которых был он достоин. Его заслонял собою и, так сказать, давил Пушкин, хотя они и были приятелями и последний высоко ценил дарование его. Впрочем, отчасти везде, а особенно у нас всеобщее мнение такую узкую тропинку пробивает успеху, что рядом двум, не только трем или более, никак пройти нельзя. Мы прочищаем дорогу кумиру своему, несем его на плечах, а других и знать не хотим, если и знаем, то разве для того, чтобы сбивать их с ног справа и слева и давать кумиру идти, попирая их ногами. И в литературе, и в гражданской государственной среде приемлем мы за правило эту исключительность, это безусловное верховное одиночество. Глядя на этих поклонников единицы, можно бы заключить, что природа напрасно так богато, так роскошно разнообразила дары свои.

Кумиры у нас недолговечны. Позолота их скоро линяет. Набожность поклонников остывает. Уже строится новое капище для водворения нового кумира».               
            
Из всех современников Баратынского самым проницательным и самым неизменным его ценителем был Пушкин. Ни о ком из своих современников-поэтов Александр Сергеевич, не размышлял так часто, как о Баратынском. И мало о ком из них он говорил такие высокие слова: «Баратынский принадлежит к числу отличных наших поэтов. Он у нас оригинален — ибо мыслит. Он был бы оригинален и везде, ибо мыслит по-своему, правильно и независимо, между тем как чувствует сильно и глубоко. Гармония его стихов, свежесть слога, живость и точность выражения должны поразить всякого хотя несколько одаренного вкусом и чувством...»

Детские годы поэта прошли в имении Мара Тамбовской губернии, принадлежавшем его отцу, отставному генерал-лейтенанту, Абраму Андреевичу Баратынскому. Это был человек достаточно высокой для своего времени культуры, не чуждый эстетических интересов и склонностей.

Мать поэта Аграфена Фёдоровна, урожденная Черепанова, выпускница Смольного института и фрейлина императрицы Марии Фёдоровны в прошлом,  также была женщиной для своего времени образованной и начитанной.

Первоначальное образование Евгений получил дома под руководством учителя-итальянца Жьячинто Боргезе, эмигрировавшего из Италии после завоевания её Наполеоном. Он питал к учителю нежную привязанность, сохранённую на всю жизнь.

В мае 1812 года Евгений был отправлен матерью в пансион в Петербурге. Здесь он готовится к вступительным экзаменам в Пажеский корпус.

В декабре 1812 года повелением императора Александра I Баратынский был принят в четвёртый класс Пажеского корпуса. Учебная обстановка этого привилегированного, аристократического заведения не отвечала склонностям и характеру будущего поэта. На третьем году пребывания в корпусе Боратынский сближается с пажами Ханыковым, Приклонским, братьями Креницыными. Они увлекаются «Разбойниками» Шиллера и авантюрными «разбойничьими» романами, образуют, в подражание им «общество мстителей», прибегают ко всякого рода шалостям, направленным против корпусного начальства.

Как позже писал Баратынский, «Мысли не смотреть ни на что, свергнуть с себя принуждение меня восхитила; радостное чувство свободы волновало мою душу». Дело, между тем, окончилось катастрофой: «мстителями» была похищена золотая табакерка с казёнными деньгами. А Баратынский оказался непосредственно причастным к этому неблаговидному поступку.

25 -го февраля 1816 года повелением императора Александра I Баратынский и Ханыков были исключены из Пажеского корпуса. Исключение сопровождалось личным приказом государя, согласно которому Евгений Баратынский лишался права вступать в какую-либо службу, кроме военной, — и не иначе как рядовым.

«Я сто раз готов был покончить с жизнью и наконец вынужден был поехать в деревню к матери… Я ожидал укоров, а встретил одни слёзы и бездну нежности, которая тем более меня трогала, чем менее я был её достоин», —  говорил Баратынский.

В состоянии тяжёлого нервного потрясения, он покидает Петербург. Живёт то в Маре, то в Подвойском, смоленском имении своего дяди Богдана Андреевича Баратынского, которому он был отдан на попечение. 

Поздней осенью 1818 года восемнадцатилетний юноша снова едет в Петербург с намерением определиться на военную службу, чтобы заслужить прощение государя.

8-го февраля  его зачисляют рядовым в лейб-гвардейский Егерский полк, расквартированный в Петербурге с правом жить на частной квартире. Это избавляет Баратынского от многих тягот солдатской службы.

К этому времени его литературные интересы и поэтические способности уже в достаточной мере выявились. Через своего корпусного товарища Креницына, Баратынский сближается с поэтами лицейского кружка Дельвигом и Пушкиным. «Сердце моё требует дружбы...» — признавался Баратынский.
В то время это были просто талантливые, беспокойные юноши, которые все время говорили о поэзии, и каждый искал в ней свой путь: «Пушкин, Дельвиг, Баратынский – русской музы близнецы» (Вяземский).
Вскоре Баратынский знакомится с Кюхельбекером («Кюхлей»), Гнедичем и другими литераторами.

Так! не умрет и наш союз,
Свободный, радостный и гордый,
И в счастье и в несчастье твердый,
Союз любимцев вечных муз!
О вы, мой Дельвиг, мой Евгений!
С рассвета ваших тихих дней
Вас полюбил небесный Гений!
И ты — наш юный Корифей,—
Певец любви, певец Руслана!

Кюхельбекер «Поэты»

Знакомство  Баратынского с Дельвигом переходит вскоре в тесную дружбу. Нуждаясь в деньгах, Дельвиг поселяется вместе с  Баратынским, снимавшим квартиру в  маленьком доме  5-й  роты Семёновского полка  возле Обводного канала, где предписано было стоять егерям.

Там, где Семёновский полк, в пятой роте, в домике низком,
Жил поэт Баратынский с Дельвигом, тоже поэтом.
Тихо жили они, за квартиру платили не много,
В лавочку были должны, дома обедали редко.
Часто, когда покрывалось небо осеннею тучей,
Шли они в дождик пешком, в панталонах трикотовых тонких,
Руки спрятав в карман (перчаток они не имели!),
Шли и твердили, шутя: какое в россиянах чувство!

По свидетельству К. А. Полевого и А. П. Керн  стихотворение написано Баратынским совместно с Дельвигом в 1819 году.

Дельвиг не только оценил незаурядный талант  Баратынского, но и ввёл его в петербургские литературные круги. Вместе с Дельвигом Баратынский посещает литературные «среды» П. А. Плетнёва и «субботы» В. А. Жуковского, знакомится с Ф. Н. Глинкой, Н. И. Гнедичем, А. И. Одоевским и другими писателями.

Литературные связи дали Баратынскому то, чего он был лишён, живя в провинциальном уединении после исключения из Пажеского корпуса: возможность общения с настоящими художниками слова, чьи суждения  и оценки были в высшей степени необходимы начинающему поэту.
К этому времени его литературные интересы и поэтические способности уже в достаточной мере выявились. С 1819 года сочинения  Баратынского стали публиковаться в журналах.

Его первая публикация  — мадригал «Пожилой женщине и всё ещё прекрасной»,  написанный в духе французских мадригалов XVIII века,  появилась 28 -го февраля  на страницах именно журнала «Благонамеренный». 

Взгляните: свежестью младой
И в осень лет она пленяет,
И у неё летун седой
Ланитных роз не похищает;
Сам побеждённый красотой,
Глядит — и путь не продолжает!

Стихотворения Баратынского появляются  не только на страницах «Благонамеренного», но и в других журналах.

Современники  ценят творчество Баратынского за глубину переживаний, трагизм и надрывность. За «изящный слог и сплетение словесных кружев, оригинальность стиля» хвалили  поэта приятели, бывшие первыми критиками.  В дружеской атмосфере молодых поэтов происходит рост его поэтического мастерства. Уже к концу 1819 года Баратынский завоёвывает в среде  поэтов пушкинского круга одно из первых мест.

Этот год, проведенный Баратынским в кругу ровесников-поэтов, многое изменил в его самосознании: главное, что он уже не сомневался в своих дарованиях.

Но в жизни молодого поэта в очередной раз наступает резкий перелом. 4-го января 1820 года он произведён в унтер-офицеры, однако не был оставлен в гвардии, а переведён в пехотный Нейшлотский полк, расквартированный в Финляндии.

Баратынский вновь покидает Петербург и отправляется к месту службы в крепость Кюмень, находившуюся в 300 километрах от Петербурга.