Почерк леонардо

                ПОЧЕРК ЛЕОНАРДО

 Глава первая

Оригами

Вечерний апрельский свет, мягкий и золотистый, как старый мёд, лениво стекал по крышам московских особняков, смешиваясь с прохладной влажностью весеннего воздуха. Но эта свежесть была обманчива, пропитана насквозь приторным, металлическим привкусом выхлопных газов — дыханием сотен рычащих, нетерпеливых зверей, запертых в бесконечных пробках Рублёвки.
К одному из ресторанов, укрытому за высоким кованым забором, бесшумно, словно хищник, подкрался «Бентли», и его чёрный, до зеркального блеска отполированный бок впитал в себя последние лучи заходящего солнца. Из передней пассажирской двери вышел человек, чьё лицо, казалось, было высечено из камня: высокие скулы, чётко очерченный подбородок, слегка нахмуренные брови, создававшие вечное впечатление озабоченности. Карие, почти чёрные глаза смотрели на мир с холодной, оценивающей внимательностью хирурга перед операцией. В руке он держал портфель из крокодиловой кожи, чья грубая, фактурная поверхность кричала о статусе и власти громче любых слов. Это был Виктор.
Он замер на мгновение, вдыхая влажный апрельский воздух. Его взгляд скользнул по фасаду ресторана — стекло, сталь, дорогие материалы, кричащие о своей цене. Для других это было место отдыха, статуса. Для него — очередное операционное поле. Он мысленно уже просканировал его: расположение столов, пути отхода, лица охраны. Он не готовился к нападению, он так жил. Его мозг, натренированный годами, видел в любом пространстве не архитектуру, а систему переменных, потенциальных угроз и возможностей. Это утомляло. Но давало ему то единственное, что имело значение — чувство контроля. Он поправил манжет рубашки, ощущая под пальцами прохладный шёлк, и только после этого позволил себе повернуться к машине, из которой уже появился его ровесник.
Светлые, зачёсанные назад волосы и голубые, почти прозрачные глаза придавали ему обманчивый юношеский шарм. Но взгляд этих глаз был направлен не вовне, а куда-то глубоко внутрь себя, словно он постоянно вёл безмолвный диалог с кем-то невидимым. Мягкие черты лица скрывали за собой стальную решимость, а на губах блуждала лёгкая, едва уловимая ухмылка человека, который знает о мире что-то, чего не знают другие. Это был Алексей.
Водитель в затемненных, фотохромных очках, среднего роста и непонятного возраста. Степенно, как опытный лакей, он вышел со своего места, почтительно обогнул капот и открыл левую заднюю дверцу, помогая выйти ей.
Алиса. Она ступила на брусчатку, и на мгновение показалось, что весь этот мир, с его дорогими машинами и суровыми мужчинами, стал лишь фоном для неё. Тёные, слегка волнистые волосы мягко обрамляли лицо с высоким, чистым лбом и прямым, точёным носом. Но главной в ней были глаза — большие, проницательные, карие с зеленными оттенками, смотревшие на мир с какой-то тихой, немного печальной мудростью. Она поймала услужливый взгляд водителя, и в её глазах мелькнула тень понимания, а не превосходства. Лёгкий кивок, почти незаметный, но полный достоинства.
— Спасибо!
Она произнесла это слово тихо, но оно повисло в воздухе, наполненное смыслом. Алиса на долю секунды задержала на водителе свой взгляд, пытаясь проникнуть в его глаза, сквозь потемневшие линзы «хамелеон». «Какого цвета у него глаза?» — подумала она. Это умение видеть — видеть по-настоящему — было её даром и её проклятием. Но сквозь темную ширму очков, которые водитель никогда не снимал, она не увидела ничего, кроме автоматической услужливости.
Уголки её губ едва заметно дрогнули, складываясь в подобие улыбки. Затем, повернувшись к своим спутникам, которые уже застыли в ожидании, она добавила, и в её голосе прозвучали нотки лёгкой, почти неуместной здесь иронии:
— Хорошо, что технологии ещё не научились выбрасывать людей из машины, и рядом всегда есть чья-то заботливая рука.
— Этой заботливой руке хорошо платят, чтобы она не забывала о своих обязанностях, — парировал Виктор, его низкий баритон прозвучал резко, обрывая её лёгкую тональность. Он посмотрел на водителя сверху вниз, словно оценивая исправность механизма. — Не так ли?
— Так точно, Виктор Анатольевич! — опустив взгляд, почтительно пробормотал водитель, сгибаясь в едва заметном поклоне.
Алиса, проигнорировав выпад Виктора, взяла под руку Алексея, и в этом простом жесте было больше близости, чем в любых словах. Они втроём двинулись к ресторану, и стеклянные двери, как по волшебству, распахнулись перед ними, услужливо открытые швейцаром. Охранники у входа, увидев Виктора, выпрямились в струнку, их скупые приветственные кивки были адресованы не человеку, а силе, которую он олицетворял.
         Они подошли к стойке администратора. Невысокая, стройная блондинка в строгом платье, с заученной, безупречной улыбкой, слегка склонила голову, взяла три тяжёлых, в кожаном переплёте, меню и безмолвной тенью повела их вглубь зала.
Они прошли сквозь основной, гудящий зал, где в полумраке сидели люди, чьи лица были скрыты тенями, а разговоры сливались в неразборчивый, светский гул. Их провели в небольшой, отдельный кабинет. Здесь было тихо. Мягкий, приглушённый свет лился из матовых плафонов, создавая ощущение уюта и уединённости. Стены, отделанные тёмным деревом и диким камнем, поглощали звуки. Живая джазовая музыка, доносившаяся из невидимых колонок, была лишь фоном, не мешающим разговору.
Этот кабинет был похож на дорогой, хорошо обставленный склеп. Воздух был густым, неподвижным, пах старым деревом, воском и чем-то ещё — застарелой тоской сотен таких же ужинов, прошедших в этих стенах. Алиса почувствовала, как её плечи невольно опускаются под тяжестью этой тишины. Её взгляд скользнул по тяжёлому креслу, которое Алексей уже начал предупредительно отодвигать для неё, и она инстинктивно шагнула в сторону, к небольшому диванчику, обитому тяжёлым, пыльным на ощупь бархатом. Ей хотелось не сидеть за столом переговоров, а спрятаться, раствориться в его плюшевой тени.
В центре комнаты, рассчитанной человек на десять, был накрыт один-единственный стол. Алексей предупредительно отодвинул тяжёлое кресло, но Алиса, проигнорировав этот жест, изящно опустилась на небольшой диванчик, обитый бархатом. Мгновение спустя он сел рядом. Кресло, стоявшее во главе стола, досталось Виктору. Он опустился в него, как на трон, и, только тогда удостоив администратора взглядом, прошептал властно:
— Позовите моего официанта.
— Конечно, — девушка снова едва заметно поклонилась и бесшумно исчезла.
Когда тяжёлая бархатная портьера сомкнулась за спиной девушки, тишина в комнате стала почти физически ощутимой. Она давила, забиралась в уши ватным гулом. Алиса смотрела на безупречную сервировку стола: накрахмаленные до хруста салфетки, серебро, отполированное до такой степени, что в нём отражался искажённый, неживой свет матовых плафонов, идеально прозрачные бокалы. Всё это было мёртвым. Красивым, дорогим, но абсолютно мёртвым. Она вдруг почувствовала себя бабочкой, попавшей в гербарий, — её ещё не прикололи булавкой к бархату, но воздух уже кончился. Алексей откинулся на спинку диванчика, и его лицо выражало почти физическую брезгливость, словно он оказался в слишком тесном, надушенном чужими духами пространстве. Виктор же, напротив, был в своей стихии. Он был хозяином этого мавзолея. Он медленно обвёл кабинет взглядом собственника, проверяющего свои владения, и его губы тронула едва заметная, холодная улыбка удовлетворения.
Алиса коснулась кончиками пальцев изящного букета в центре стола. Листья были искусственные, из полиэстера. Алиса разочаровано откинулась на спинку диванчика, скрывшись в тени декораций этой комнаты.
В этот момент в зале, словно из воздуха, материализовался официант. Он молча подошёл к Виктору и, лишь когда оказался рядом, позволил себе широкую, заискивающую улыбку.
— Гера, привет! Набросай нам на стол что-нибудь лёгкое, в стиле а-ля фуршет. И напитки. Всё как обычно на этом этапе. Остальное — позже.
Затем он схватил официанта за край чёрной жилетки, слегка притянул к себе и прошептал ему на ухо, глядя в глаза:
— Ты ведь всё помнишь и понимаешь, не так ли?
— Да, Виктор Анатольевич. Я всё понимаю, — так же шёпотом, бледнея, ответил тот.
— Себе тоже закажи что-нибудь. Не стесняйся.
— Благодарю вас!
Виктор отпустил его, и Гера разлив по бокалам питьевую воду из дежурной бутылки, незаметно растворился в тени портьер.
Алексей с лёгким отвращением отодвинул от себя бокал с водой.
— Он всё понимает, — негромко и слегка протяжно сказал Виктор, задумчиво глядя на пустой стол. Затем выпрямился, словно отгоняя какие-то непрошеные мысли, и уже громче, с наигранным энтузиазмом, произнёс: — Вопрос сознания! Вот в чём заключён главный ингредиент любого научного блюда!  С пониманием его основ можно будет изменить всю психиатрию. Между сумасшедшим и гением, по сути, нет никакой разницы.
Он запнулся. Слово «сумасшедший» словно порезало ему гортань, ударив по нервам, как разряд тока.
Он физически ощутил, как это слово царапнуло ему гортань. Он произнёс его тысячи раз — на лекциях, в кабинете, в спорах. Оно было составной частью его профессионального лексикона, его жизнью, его отточенным инструментом. Но сейчас, сорвавшись с языка в присутствии Алисы и Алексея, оно вдруг обрело свой первоначальный, страшный, кровавый смысл.
Приглушённый свет зала, тихий джаз, запах дорогих духов и свежих цветов в вазе — вдруг поблёкла, подёрнулась серой дымкой. На языке появился привкус речной воды и тины. Он услышал не саксофон, а далёкий, еле слышный детский крик. Холод прошёл по его спине — не от кондиционера, а тот самый, апрельский, пробирающий до костей холод ночи, которая так и не закончилась. Он смотрел на свои холёные руки, лежащие на дорогой скатерти, но видел другие — маленькие, исцарапанные, в крови, отчаянно вцепившиеся в скользкое, мёртвое тело рыбы. Он моргнул, пытаясь сбросить наваждение, но оно уже тащило его на дно, в ту ночь, в тот ужас, в ту точку невозврата. В запах сырой, весенней земли, речной тины, азарта и липкого, животного страха.

Апрель. Девяносто пятый. Волга.
Холодный, безразличный диск луны висел над чёрным стеклом воды. Воздух пах сырой землёй, прелой прошлогодней листвой и тем особым речным металлом, от которого ныли зубы. Вдоль берега, пригибаясь под корявыми лапами карагачей, скользила вереница теней. Не люди — заговорщики. Движения резкие, беззвучные. В воздухе висело напряжение, густое, как ил на дне.
Ему двенадцать. Сердце стучало в горле — гулко, воровски. Это был его первый раз. Его посвящение. Рядом, вцепившись в рукав его болоньевой куртки, семенил Алёшка. Десяти нет. Его белобрысая макушка едва доставала Виктору до плеча. Они были одним целым, связанным страхом и предвкушением.
— Помнишь, что я говорил? — слова, как сухие листья, шуршат у самого уха. Голос уже не детский, ломающийся, чужой.
— Да, — шепчет Алёшка, не отрывая взгляда от воды. — Рыбу — в кусты. Далеко.
— Если много, бросай рядом. Но не на леску, понял? «Бороду» сделаешь — убью.
Алёшкин взгляд соскальзывает ниже, к поясу Виктора. Туда, где висит Он. Отцовский нож. Оранжевая рукоятка светится в лунном свете фосфорическим, нездешним огнём. Это не просто нож. Это осколок отцовской силы, единственное, что осталось от того мира, где был папа, где было тепло и безопасно. Алёшка смотрел на него, как на икону.
— Поймаем большую... с икрой... подаришь? — его пальцы благоговейно тянутся к оранжевому пластику, касаются и тут же отдёргиваются, словно обжёгшись.
И на миг в груди Виктора что-то теплеет. Тает ледяная корка страха и важности. Он уже готов кивнуть, отдать, поделиться этим последним теплом. Но спину, как укол ледяной иглой, пронзает гнусавый смешок сзади. Стыд. Горячий, обжигающий. Стыд за свою минутную слабость. Тёплое, податливое чувство каменеет, превращается в броню.
— Заслужи, — отрезает он. Слова царапают собственное горло. — Сперва заслужи.
Он хватает брата за подбородок, заставляет посмотреть на себя. Пальцы жёсткие, чужие.
— Самостоятельность. Понимаешь? Это когда только ты. Никого больше. На меня — нельзя. Папа так говорил.
— Да, — Алёшка понуро кивает, и его взгляд снова прикипает к ножу. — С ним я бы быстрее... стал.
— Придурки! — голос сзади, пропитанный дешёвым табаком и речной сыростью. — Водорослей наловите. Да трусы утопленника.
Виктор медленно оборачивается. В тени, сливаясь с ветками, стоит фигура. Лунный свет выхватывает бледный оскал. Виктор смотрит со злом. С холодным, взрослым злом, которое только что родилось в нём, вытеснив детскую обиду.
Из темноты правее — другой голос, грубый, прокуренный.
— Мальки, заткнулись! Евсейчики, не батя ваш, хрен бы вы тут тёрлись. Куму спасибо скажите.
Слова, как картечь. Цепляются за кожу, оставляя невидимые ссадины.
— Кум? — шёпот Алёшки почти не слышен.
Виктор не смотрит на брата. Он смотрит вперёд, в темноту, туда, где живут настоящие мужчины.
— Авторитет, — выдыхает он с придыханием, которого сам от себя не ожидал. — Он с папой дружил... когда папа ещё...
Белобрысый мальчуган задирает голову. Сквозь голые ветки — россыпь ледяных, колючих звёзд.
— Он там... сейчас? — голос дрожит.
В горле у Виктора встаёт горячий, колючий ком. Он не может говорить. Он заставляет себя шагнуть вперёд, уклоняясь от острой ветки.
— Я скучаю, — шепчет Алёшка ему в спину. И Виктор слышит в этом шёпоте тихий звук слёз, катящихся по замёрзшим щекам.

— Хороший психиатр — это прежде всего религиозный социолог!
Голос Алексея — тихий, почти бесплотный — просочился сквозь пелену воспоминаний, вытаскивая Виктора из ледяной волжской воды обратно в душное тепло ресторана. Резкий, смолистый аромат коньяка ударил в ноздри, перебивая въевшийся в память запах ила. Виктор встряхнул головой, сбрасывая с себя морок прошлого.
Он посмотрел на Алексея, на его обманчиво-мягкие черты, и слова родились сами, тяжёлые, выверенные:
— Чем люди ближе, тем чаще драки. Реальность ищет способы перезагрузки, как только у цивилизации начинается период пубертата.
— Какое восточное многословие! Для кого воздух сотрясаете, мальчики? — улыбка Алисы была лёгкой, но глаза оставались серьёзными. Она смотрела на них, как на двух сложных, запутанных пациентов.
В кабинете бесшумно материализовался официант. На его подносе — холодная запотевшая бутылка чилийского, тяжёлый графин коньяка, тарелки с закусками. Все трое замолчали, наблюдая за отточенным ритуалом: щелчок штопора, глухой хлопок, алая струя вина, наполняющая бокалы.
Алексей медленно, с каким-то внутренним содроганием, отодвинул от себя бокал. Стекло звякнуло о стакан с водой. Этот звук повис в тишине, как натянутая струна. Алиса вздрогнула. Она подалась вперёд, её пальцы почти коснулись руки Алексея, но он уже говорил, глядя на официанта взглядом, холодным, как лезвие скальпеля:
— Убери. И принеси фреш. Апельсиновый.
Официант не ответил. Его взгляд метнулся к Виктору, ища подтверждения. Безмолвный кивок. Тень официанта растворилась в полумраке.
Виктор достал из нагрудного кармана «Монблан». Золотое перо скользнуло по тонкой бумаге салфетки. Хирургическая точность движений. Он писал, но смотрел на Алексея — на его отстранённость, на почти мученическую линию губ.
Алиса почувствовала, как напряжение за столом вот-вот вспыхнет электрической дугой. Она сделала то, что делала всегда, когда мир становился невыносим, — ушла в свой. Достала из сумочки карандаш, тонкий, как игла. Её пальцы затанцевали над салфеткой. Несколько резких, жестоких штрихов — и проступил хищный профиль Виктора, римский профиль завоевателя. Пара мягких, почти невесомых линий — и рядом возник страдальческий лик Алексея, словно сошедший со старинной иконы. Она рисовала не их, она рисовала сам разлом между ними.
— Вы хоть иногда ругаетесь? Ради секса, например? — голос Виктора был ледяным, пропитанным отстранённым любопытством патологоанатома. — Такое чувство, что вы живёте без цели. Без крови.
Он закончил писать и придвинул салфетку к центру стола.
Алиса скомкала свой рисунок — двух грифонов, застывших в вечной схватке — и бросила в тяжёлую хрустальную пепельницу. Затем притянула к себе салфетку Виктора. Взяла со стола нож для рыбы, поставила его на ребро. В отполированной стали отразились перевёрнутые, пляшущие буквы. Почерк Леонардо. «Он всегда будет слабым».
Сердце сделало глухой, болезненный толчок. Она не подала вида. Только дыхание на миг замерло. Она взяла салфетку и её пальцы, уже сами по себе, начали складывать из неё розу.
В этот момент в нос ударил резкий, пронзительный запах озона, как перед грозой. И образ. Вспышка. Окно с тяжёлой чугунной решёткой. Ливень, хлещущий по стеклу. И она, маленькая, сидит на холодном каменном подоконнике и рисует пальцем на запотевшем стекле дом. Дом, которого у неё никогда не было. А там, за стеной дождя, — две размытые фигуры, мужская и женская, смотрят в её сторону и медленно растворяются.
Она моргнула. Наваждение схлынуло, оставив после себя знакомый сосущий холод в груди.
Виктор, заметив, как застыло её лицо, нарушил тишину, его голос вдруг стал нарочито светским:
— Здесь, говорят, подают превосходную утку в пино-нуар.
Он посмотрел на Алексея, который с отсутствующим видом листал меню, и снова на руки Алисы. На салфетке уже распустился белоснежный бумажный цветок, и на одном из его лепестков темнели две выхваченные из фразы буквы — «Он только тень».
Виктор нажал на кнопку вызова. Официант появился мгновенно, с ярким, как солнце, стаканом фреша. Поставил перед Алексеем, замер у стола Виктора. Тот, не говоря ни слова, ткнул пальцем в меню.
Тишина. Густая, тяжёлая.
— Знаете, почему сны не снятся на языке времени и слов? Только образы! — вдруг произнёс Алексей, глядя в свой стакан.
— Люди не могут общаться друг с другом вне формы языка. Если это конечно не искусство,— парировал Виктор.
— Эстетика? Восприятие чувствами? — с вызовом в голосе спросил Алексей.
Виктор кивнул головой, открывая коньяк. Янтарная жидкость хлынула в бокал. Он опрокинул его в себя залпом, не чокаясь. Закусил лимоном, скривился.
— Созерцательное отношение к действительности также двойственно, как и само мышление.
— Почему же? — спросила Алиса внимательно разглядывая Алексея.
— Когда ты смотришь на божью коровку, тебе всё кажется прекрасным. Ты даже сама себе начинаешь нравиться! Но когда ты смотришь на паука, почему-то ты только его считаешь ужасным. Одинаковые твари поднебесные, но какие разные отношения к самому себе! Эстетика и мораль избирательны.
     Алексей откинулся на спинку и спрятал свой сумрачнй взгляд в стакане с водой.
Виктор выпрямился и, доливая в стакан коньяк, несколько торжественно парировал: — Непременно берите предоплату с пациентов-суицидников. Из них всегда получались плохие сказочники.
— Священная скрижаль психиатра? — брови Алисы слегка изогнулись.
В этот момент в дверь пронзительно, без предупреждения, постучали. Она распахнулась, и на пороге возник мужчина лет пятидесяти. Безупречный костюм-тройка, добродушная улыбка, но в глазах, устремлённых на Виктора, — холодная сталь.
— Приветствую, дамы и господа!
Виктор даже не повернулся. Лишь кривая усмешка тронула его губы.
— Какая неожиданность. Знакомьтесь, Михаил. Акула журналистики. Шестнадцать расследованных преступлений. Два помощника мэра с тяжелыми статьями. Смещенный прокурор области, без права занимать должности. Кто у тебя сейчас на пере?
Алексей скользнул по гостю взглядом, поднялся и, не глядя ни на кого, бросил в тишину: «Я ненадолго» и вышел из зала.
Виктор, сопроводив уход Алексея, оживился. В его глазах вспыхнул холодный, азартный огонёк. Он приветственно оскалился, новому гостю.
—  Михаил не просто Акула дедуктивного пера и пассивного дохода. Он мастер всего того, что прибито гвоздями к штукатурке.
Алиса кивнула, её вежливость была защитной реакцией, тонкой ледяной корочкой над прорубью.
— Здравствуйте.
Виктор широким жестом указал Михаилу на место Алексея. Тот опустился в кресло, и оно под ним недовольно скрипнуло. Виктор наполнил два бокала коньяком. Янтарная жидкость плеснула в хрусталь.
— Ждали, — протянул он с наигранной теплотой, в которой звенел металл.
Михаил сжал бокал, чокнулся так, что хрусталь жалобно звякнул, и выпил. Скривился.
— В прогнозах ты силён, — просипел он, впиваясь взглядом в Виктора.
— Не тяни, — отрезал Виктор. Его лицо стало непроницаемым.
Михаил откусил лимон, прищурился.
— Как платить будешь? За инсайд.
Уголки губ Виктора дрогнули в усмешке.
— Ты ради этой мелочи решил устроить инквизицию?
Михаил подался вперёд, его добродушная маска треснула.
— Мелочь?! — прошипел он. — Полтора миллиона долларов для тебя мелочь?
— Уши греть не надо, когда информация не для карманного журналиста звучала, — голос Виктора был ровным, без тени эмоций. Он словно констатировал физический закон. — Считай, что прошёл дорогую коуч-сессию.
Михаил по-хозяйски потянулся к графину, снова наполнил бокалы. Его рука слегка дрожала.
— Заматерел ты, Витя, — прошептал он зло. — А напёрстки всё те же крутишь.
— Пределы человеческой жадности — fascinating study, — протянул Виктор, переходя на английский, что всегда делал в моменты крайнего презрения. Они снова чокнулись. Теперь в этом жесте не было ничего, кроме угрозы. Алиса сидела между ними, невидимая, словно предмет мебели.
— Зря ты без охраны, — вместо тоста сказал Михаил.
— Зачем? Когда ты так предсказуем.
— Это я-то?
— Мне ещё никогда так натянуто не улыбалась хостес на входе. У неё квартира на Тверской, да? Непросто, должно быть, скрывать такие подарки.
Михаил замер. В его глазах промелькнуло недоумение, смешанное со страхом.
— Откуда?..

В это время Алексей стоял в туалете, залитом белым светом. Он склонился над раковиной. Вода резво бежала из под крана. Он смотрел на неё, на её движение, и чувствовал, как его собственная реальность истончается, становится такой же текучей и прозрачной.
Он поднял глаза. В огромной, идеально отполированной поверхности зеркала, отразился не просто человек. Лицо двоилось. Контуры скул и подбородка словно плавились, стекали вниз, как горячий воск, обнажая под собой что-то иное — неземное, бесконечно древнее. Из глубины знакомых зрачков на него смотрела Бездна.
Алексей медленно провёл мокрой ладонью по щеке, с силой растирая кожу, словно пытаясь физически стереть это наваждение, вернуть лицу привычную статику. Но холодное ощущение потустороннего не уходило. Оно было не на коже. Оно было выжжено изнутри, впечатано в саму структуру его существования.
Он опустил взгляд в раковину. Вода из крана падала ровным, прозрачным жгутом, разбиваясь о фаянс с монотонным, гипнотическим шумом. Это было единственное настоящее, живое движение в этой белизне окружения.
Алексей глубоко вздохнул, меняя настройку восприятия. Взгляд его стал тяжёлым, сфокусированным, словно он видел не воду, а молекулярную решётку пространства. Он медленно, ритуально, поднёс указательный палец правой руки к струе воды, текущей из под крана.
Сантиметр. Ещё один.
Законы физики требовали брызг, холода, мокрой кожи. Но реальность дрогнула.
В тот момент, когда подушечка пальца должна была разрезать поток, вода повела себя как живое существо, встретившее невидимую преграду. Струя беззвучно изогнулась. Она плавно, неестественно обогнула его палец, словно он был одет в незримый, плотный кокон силового поля. Жидкое стекло воды огибало препятствие по идеальной дуге, не касаясь кожи, и, замкнувшись под пальцем, продолжало свой путь в слив раковины.
Ни одной капли не упало мимо.
Алексей замер, наблюдая за этим нарушением мироздания. Он не чувствовал напряжения. Он чувствовал лишь холодную, отстранённую власть над материей. Он медленно пошевелил пальцем — и послушная водяная змея повторила это движение, извиваясь в воздухе, но не смея коснуться своего повелителя.
Это было красиво и жутко, словно молчаливое доказательство того, что он — не просто симптом болезни. Он — аномалия.

В vip зале респектабельного ресторана  Михаил, все еще пытаясь вернуть себе контроль откинулся на спинку своего кресла и медленно процедил сквозь зубы, — За год пять суицидов в вашей клинике. Не странное ли совпадение?! Но больше все заинтересовало, каким образом дела не доходят до суда?! 

Виктор молча разглядывая Михаила, тихо и даже с какой-то нежностью произнес, – жалкий ты какой-то, Миша. Все место свое под солнцем ищешь.

Михаил громко засмеялся, и продолжил, – Неа, не выворачивайся. Вопросы не просто чешутся. Они зудят сейчас! Какая, к чёрту, у тебя связь между психиатром и инвестором? — прорычал он, ехидно улыбаясь, в конце своей реплики.
Виктор откинулся в кресле. Его спокойствие было почти сверхъестественным.
— Если анализировать работу синапсов головного мозга, можно вывести химическую формулу бытия!
Он сделал паузу, давая словам впитаться.
— Или стать эндогенным наркоманом. Все зависит от цели.
— В твоей клинике за один только год произошло пять самоубийств. Твои подопечные с какими-то странностями заканчивали с жизнью. Это последствия нового эксперимента в стиле «Розенхана»? Вы по прежнему, из-за тщеславного самодовольства, здоровых людей путаете с больными?

Виктор в ответ только зло улыбнулся вызвав дополнительно раздражение у собеседника. Щеки Михаила покраснели, желваки на скулах заиграли. Он угрожающе поддался вперед и снова зло заговорил, — Скажи, Витя, это что за эндогенные наркотики должны вызвать желание у самоубийцы, откусить свой собственный язык, да так чтобы им же и подавиться?
Откинувшись на спинку кресла, он добавил, — Ответь хотя бы на один вопрос. Почему, заключения психиатрической судмедэкспертизы всех произошедших самоубийств,  были засекречены?
Виктор, с ухмылкой смотрел на собеседника. Глаза его были холодными и необыкновенно злыми. Он молчал.
— Что такое «Сталкер»? — вопрос Михаилом был брошен в Виктора, как камень. — У тебя там целая аналитическая шарага, да?
Виктор вздрогнул. Едва заметно, но маска дала ещё одну трещину. Его взгляд впился в Михаила.
— О, — Михаил оскалился, почувствовав кровь. — Ты удивлён? Неожиданно?! Думал, что только ты у нас всезнайка?
Виктор по-прежнему молчал. Его молчание было тяжелее любых слов, оно давило, высасывало воздух. Михаил почувствовав этот гипнотический взгляд, не выдержал, схватил салфетку и суетливо протёр губы. Затем он, уже робко и без приступа самоуверенности, добавил:
— Может все таки предложишь что-нибудь из своей формулы? Или начать задавать вопросы сотрудникам вашей клиники?
Виктор медленно выпрямился, словно позвонок за позвонком вправляя себе внутренний стержень. Холод вернулся в его глаза.
— Откуда информация? – Спокойно спросил он.
Михаил злорадно улыбнулся. Наслаждаясь моментом уязвимости своего собеседника, он загадочно проговорил, — В твоей клинике лежит мой биполярник. Отрыжка эксперимента «Розенхана», который вы сами плодите. Так что предложишь? В качестве компенсации.
Маска вернулась на лицо Виктора. Он откинулся в кресле, растянув губы в подобии улыбки.
— Если не умеешь конкурировать — создавай новые рынки. Человеческая жадность, лень и тяга к самоуничтожению — это Клондайк. Вечный Клондайк.
— Конкретнее, — надавил Михаил.
— Ах да, конкретнее... — Виктор сделал вид, что задумался. — Этим же надо заниматься, пачкать руки.
— На чём создавать? Все уже придумано и повсюду давка, — не унимался Михаил.
Виктор подался вперёд, его голос стал тихим, почти гипнотическим.
— Ищи не щели, Михаил. Ищи чёрные дыры.
Затем, откинувшись на спинку кресла, он уже на распев произнес, — Хочешь шортить, вкладывайся в человеческую жадность и лень. Хочешь работать в лонг, прислушайся о чем, на этом фоне, шепчет человеческая совесть. Духовный фастфуд, давно освоил, эту маркетинговую карусель. Неврозы существования, золотое дно!
Михаил смотрел на него через стекло бокала, слегка взбалтывая коньяк. Он искал в словах Виктора лазейку, цифры, а находил лишь философию.
— В моё время «Камасутру» не преподавали, — вздохнул он устало. — Поэтому мы могли многое.
— Не цепляйся за прошлое, если не знаешь, как его монетизировать, — резко парировал Виктор.
Разочарование на лице Михаила стало почти физически осязаемым. Он залпом допил коньяк.
— Твоя философия не пахнет деньгами, Витя. Я рассчитывал на более существенный афродизиак.
Он повернулся к Алисе, которая всё это время была лишь молчаливым зрителем их поединка. Михаил оценил её взглядом, как дорогой актив.
— Не сердитесь на старого гусара, — его улыбка была маслянистой.
Затем снова к Виктору. Голос стал жёстким.
— Такая дорогая лекция обычно похожа на эпитафию. Береги себя.
— И ты не хворай, — бросил Виктор ему в спину. — У Степаныча в покер увидимся.
У самых дверей Михаил обернулся.
— До встречи у Степаныча.
Дверь закрылась. И тишина, которая обрушилась на кабинет, была оглушающей. Тело Виктора, странным образом обмякло на своем месте, словно из тела выдернули позвоночник. Он тяжелым взглядом потупился перед собою и устало выдохнул.
Алиса словно не дышала всё это время. Напряжение спало, и её лицо преобразилось. Усталость и настороженность уступили место глубокой, почти материнской нежности. Она потянулась через стол, её пальцы коснулись его руки, лежавшей на скатерти, и мягко накрыли её.
Её взгляд упал на его запястье. Тонкий, бледный, почти невидимый шрам. Она провела по нему подушечкой пальца. Виктор не шелохнулся. Лишь глубоко, с надрывом, вздохнул. И только через мгновение, которое показалось Алисе вечностью, его пальцы ответили, переплетаясь с её.
Она подняла на него глаза. Он не отводил взгляда. В его тёмных зрачках плескалась такая усталость, какой она никогда не видела. Вселенская усталость человека, который слишком долго держит оборону.
Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Алексей. Он замер на долю секунды, увидев их сплетённые руки. Они торопливо, почти виновато, отдёрнули их друг от друга. Алексей сделал вид, что не заметил. Он прошёл к своему месту, его движения были нарочито плавными.
— Кажется, мы забыли, — сказал он, беря стакан с фрешем, и его голос был слишком ровным, — что провожаем Алису.
Виктор, словно очнувшись, грузно встал со своего места. Налил вина в бокал Алисы, себе — коньяка. Он поднял свой бокал, пытаясь вернуть вечеру видимость нормальности.
— За твою поездку. В страну, где ищут Сознание! — Наигранно торжественно произнес он.
— Главное, не ищи его на кострах Варанаси, — подхватил Алексей. — Нам ведь ответы нужны при жизни. За тебя, родная!
Коньяк обжёг горло. Вместе с терпким теплом по венам растёкся холодный запах памяти, с горькими оттенками речного ила. Виктор тяжело опустился в кресло, и стены ресторана растворились, уступив место черноте волжской ночи.

Река. Двое мальчишек в вытянутых спортивках, ёжась от пробирающего до костей холода. И свист из кустов — короткий, как выстрел. Команда.
Берег ожил. Тени метнулись к воде. Приглушённые всплески, сдавленное дыхание, ругань шёпотом. Мужчины, похожие на призраков, вытягивали из чёрной воды леску — метр за метром, тяжело, с надрывом.
Братья, заворожённые, сорвались с места. Виктор первым влетел в ледяную воду, обжигавшую лодыжки. Руки шарили по илистому дну. Вот она! Палка. И леска, натянутая, как нерв. Ледяная вода обожгла лодыжки, пропитала насквозь старые кеды. Под ногами было не дно, а вязкая, засасывающая жижа. Его пальцы, уже онемевшие от холода, вцепились в тугую, почти невидимую в мутной воде леску. Он потянул. И тут же почувствовал на том конце мощный, яростный ответ. Леска, как струна, зазвенела от напряжения и впилась в ладони, готовая разрезать кожу. Что-то огромное, живое, полное первобытной силы, билось там, в глубине. Сердце заколотилось в горле. Он упёрся ногами в дно, наматывая леску на кулак, чувствуя, как напрягаются все мышцы. Это был его момент. Но вдруг — резкий, злой рывок, от которого он едва не упал, и тут же — предательская слабина. Сорвалась! Он вскрикнул от досады, но продолжил лихорадочно выбирать леску, молясь, чтобы это была лишь уловка речного зверя.
На чёрной, подёрнутой рябью воде показалась она. Огромная, доисторическая, закованная в костяную броню шипов. Рыба не проиграла — она сдалась. Позволила вытащить себя из своей тёмной стихии в иной мир. Она была не добычей. Она была трофеем. Символом победы мальчишек над страхом, над неизвестностью, над самими собою.
Алёшка смотрел, раскрыв рот. Его лицо в призрачном лунном свете светилось чистым, детским восторгом.
— Отойди! — прошипел Виктор.
Но Алёшка не слышал. Он присел на корточки, его пальцы коснулись скользкой, бронированной чешуи, словно он прикасался к чуду.
В этот миг небо разорвал красный росчерк ракетницы. Алёшка восторженно задрал голову. Для него это был салют. Праздник его первой взрослой победы.
— Хочу парашют... — выдохнул он.
— Лёха, облава! Тащи! — крик Виктора утонул в вое сирен.
Берег взорвался хаосом. «Буханки», пазики, люди в форме, мечущиеся по воде лучи фонарей. «Шухер!» — пронёсся над рекой свист. Выстрелы. Ругань. Кто-то в панике грёб к другому берегу.
Виктор, не чувствуя ни холода, ни боли от острых шипов, обхватил осетра. Пятьдесят килограммов живого, скользкого веса. Он рванулся к кустам. Но что-то держало. Ещё одна рыба билась на том конце лески, не давая уйти. Алёшка, очнувшись, схватился за леску, пытаясь помочь.
Виктор, срывая дыхание, волок свой трофей. Ещё немного. Ещё шаг.
— Я сам! — крик Алёшки заставил его обернуться.
Братишка, зайдя по пояс в воду, отчаянно пытался ухватить за жабры другого осетра, ещё большего, чем первый. Для него это всё ещё была игра. Опасная, захватывающая, но игра.
Ещё один выстрел. Ещё одна ракета, залившая берег кровавым светом. И в этом свете — маленький силуэт Алёшки, борющийся с речным монстром.
Мимо пробежал инспектор. Виктор, не раздумывая, рухнул с рыбой под корягу. Человек в форме пробежал мимо, его луч полоснул по воде, где барахтался Алёшка, и унёсся дальше. Виктор вскочил.
— Сейчас... дотащу и вернусь... — прохрипел он, сам себе.
Он рванулся к кустам. Леска, натянутая до предела, лопнула с сухим, зловещим щелчком. Он рухнул на мокрый песок. Петля мёртвой хваткой затянулась на его левом запястье.
Он выхватил нож. Лезвие сверкнуло в лунном свете. Раз — мимо, лезвие вспороло кожу на запястье. Горячая, липкая кровь потекла по руке. Два — леска поддалась. Свободен.
Но в реке вскрикнул Алёшка. Когда осётр рванулся в глубину, петля соскользнула и затянулась на его руке. Боль. Неожиданная, острая.
Виктор, стиснув зубы, поднял свою рыбу. Он слышал крик брата, но что-то внутри, холодное и упрямое, гнало его вперёд, к спасительным кустам.
— Сейчас, я вернусь... ещё немного... — шёпот срывался с губ. Это была молитва. Оправдание.
Он дотащил рыбу до канавы, бросил её с хриплым рыком.
— Сейчас!
И тут, сквозь вой сирен и крики, донёсся отчаянный, тонкий крик, пронзивший его насквозь.
— ВИТЯ!
Он вскочил, вытирая окровавленные ладони о штаны, и бросился к реке.
На берегу его встретила тишина. Оглушающая, ватная. Словно кто-то выключил звук. Словно у Мира закончились батарейки.
Пусто. Никого. Он смотрел на чёрную, безразличную воду, и не видел ничего.
— Лёха? Я пришёл... Ты где?
Он зашёл в воду. Ледяная вода поднялась до груди. Он вглядывался в темноту, но видел лишь равнодушные блики луны на воде. Где-то далеко плеснула рыба. И снова тишина.
Он стоял посреди реки, один во всей вселенной, и шептал, как заклинание, вбивая слова в стылую воду:
— Я пришёл. Я здесь. Я здесь, братик.


Заказ

Плотный и грузный мужчина шестидесяти лет, в строгом костюме генерала прокуратуры, тяжелыми шагами ходил по своему кабинету. 
Широкая комната напоминала дорогой, тщательно обставленный склеп. Стены, обшитые панелями из морёного дуба, казалось, впитывали не только свет, но и любые звуки, оставляя внутри лишь гулкое, давящее эхо власти. Огромные окна были наглухо зашторены тяжёлым, пыльным бархатом цвета свернувшейся крови, не пропускавшим внутрь ни единого луча солнца, ни шума живого города. Здесь царил искусственный полумрак, пахнущий старой кожей, холодным кофе и въевшимся в мебель страхом сотен посетителей.
Единственным пятном света в этой гробнице был гигантский, встроенный в стену аквариум. В его стерильной, подсвеченной синевой воде не было ни водорослей, ни кораллов — только голые камни. И среди них, извиваясь бледной, пятнистой лентой мышц, лениво скользила одинокая, гигантская мурена.
Генерал Воронов не сидел в своём кресле. Статный, монументальный мужчина с проседью на висках и багровым лицом, похожим на застывшую маску сдержанного гнева, стоял у своего массивного стола. Среди золотых пресс-папье, дорогих ручек и телефонов спецсвязи стоял предмет, кричаще не вписывающийся в этот пафосный интерьер. Простая, дешёвая деревянная рамка. В ней — старая, чуть выцветшая фотография смеющейся девочки лет пяти. У неё были огромные, испуганные глаза и копна светлых, пшенично-русых волос, рассыпанных по плечам.
Генерал коснулся рамки кончиками пальцев — жест, полный такой неожиданной, болезненной нежности и вины, что вошедшему Михаилу стало не по себе. Заметив взгляд гостя, Воронов тут же одёрнул руку, и его лицо снова окаменело.

Михаил робко поздоровался. Пройдя к указанному генералом, кивком головы, месту он присел на край узкого кресла для посетителей. Это была старая, проверенная пытка неудобством — заставить гостя чувствовать себя маленьким, незначительным просителем. Безупречный итальянский костюм Михаила здесь, в этом мрачном величии, казался дешёвой театральной тряпкой, а его собственные амбиции — жалкой детской игрой в песочнице. Он чувствовал, как по спине, под тонкой рубашкой, ползёт липкая капля пота.
— Он снова выкрутился, — голос Генерала прозвучал глухо. Это был не крик, а тяжёлый гул, как удар комьев земли о крышку гроба. — Пятое дело о суициде за год.
Он подошел к аквариуму. Его перстень ударил по стеклу. Мурена дёрнулась, скаля иглы зубов.
Воронов медленно, всем корпусом повернулся к гостю. Его водянистые, бесцветные глаза были холоднее и безжизненнее, чем у твари за стеклом.
Михаил сглотнул, пытаясь увлажнить пересохшее горло.
— У него не «крыша», а «железный купол», Виктор Петрович, — осторожно, подбирая каждое слово, начал он. — Проект «Сталкер» курируют на таком уровне, что любые запросы тонут в бюрократии еще на подлёте...
— Плевать я хотел на его кураторов! — рявкнул Генерал, и его голос, сорвавшись на бас, заставил задребезжать хрустальный графин на столе. — Пока трупы на моей земле, вопросы задаю я! Этот психиатр возомнил себя богом, решающим, кому жить, а кому вскрывать вены в его элитной богадельне. Но у каждого бога есть грехи. И у этого — их целый легион.
Он тяжело, по-медвежьи подошёл к своему столу, открыл ящик и небрежно бросил перед Михаилом тонкую, серую папку. Она шлёпнулась на полированное дерево с плохим, влажным звуком.
— Ты просил эксклюзив? Ты ныл, что хочешь вернуться в большую игру, выбраться из светской хроники? Вот твой шанс. Мне не нужны слезливые статьи о врачебных ошибках. Мне нужна грязь для суда, и для прессы, чтобы стало невозможным засекретить материалы. Настоящая, чёрная, липкая грязь. В федеральном архиве у меня есть должник. Она в твоем полном распоряжении.
Михаил потянулся к папке. Руки его предательски подрагивали — от животного страха перед этим человеком и от сладкого, пьянящего предвкушения больших денег. Он приоткрыл папку. Фотографии, выписки, фамилии.
— Цена не имеет значения. Ни что так не стимулирует, как комбинация страха и денег! — Отрезал он, нависая над столом, как скала. — Принеси мне его голову на блюде, Миша. И ты сможешь купить себе собственное, книжное издательство и писать там мемуары. Но запомни...
Он не договорил. Тяжёлая пауза повисла в воздухе, сгущаясь до состояния удушья. Генерал медленно отвернулся и снова подошёл к аквариуму. Мурена в этот момент широко, хищно раскрыла пасть, демонстрируя двойной ряд загнутых внутрь зубов, созданных, чтобы рвать плоть и не отпускать добычу.
— ...Если облажаешься, ты позавидуешь мертвым. — тихо прошипел Воронов, обращаясь к рыбе. Развернувшись к Михаилу и сверкнув своим зловещим взглядом, он дополнил, —  можешь не рассчитывать на свои прежние заслуги. Они с этого момента обнулены.
Михаил, быстро отвернув взгляд от собеседника, схватил папку, торопливо встал и молча кивнув генералу вышел из кабинета.
Игра началась.



Костры Варанаси

Алиса прилетела в Индию не за мистикой. Мистики, густой, как патока, ей хватало и в собственной жизни. Внутренняя тревога, накопившаяся до состояния физической тошноты, просто выплюнула её из привычного мира, как кость, к берегам Ганги.
Автобус до ашрама трясся по улочкам Варанаси. За окном мелькал город — натянутый, как нерв, узел мужского отчаяния, прикрытый гирляндами бархатцев. Она вдыхала этот воздух — смесь пряного шафрана, прогорклого масла с уличных жаровен, вездесущей пыли и сладковатого запаха тлена — и чувствовала, как город проникает в неё, становится частью её. Отвращение боролось с непонятным, почти болезненным чувством узнавания. Что-то внутри неё отзывалось на эту безысходность. Что-то родное.
«Оазис спокойствия и гармонии», — всплыли в памяти слова из буклета. Она не искала спокойствия. Она искала место, где её внутренний хаос не будет казаться чем-то чужеродным.
Ашрам встретил её тишиной, но это была тишина природы, а не покоя. Бросив сумку в аскетичной келье, она пошла обратно, в город. Узкие, как щели, улочки затянули её, всосали в себя. Музыка, обрывки фраз на хинди, английском, русском — всё смешалось в одно ритмичное, горячее дыхание. Она позволила этому дыханию укутать себя, словно в старое, пахнущее чужой жизнью сари.
И вот она на берегу. Ганг. Мутно-коричневая, живая вода. Люди чистят зубы, моются, пьют эту воду, и в их движениях — безропотное, тысячелетнее принятие. Алиса съёжилась. Выше по течению, на фоне пепельного неба, дымили костры. Погребальные костры. Они горели, как огромные, бесформенные свечи, и что-то внутри неё, тёмное и упрямое, потянулось к этому огню.
Лодочник гнал утлую лодку по глянцевой поверхности воды. Мимо проплывал мусор — обрывки сари, пластиковые бутылки, венки увядших цветов. Когда до ветхого причала оставалось несколько метров, из воды вынырнул мальчишка. Чёрные мокрые волосы, блестящие, как маслины, глаза. Он вцепился в борт, и вода стекала с его смуглого лица. Он улыбался, показывая ослепительно белые зубы, и что-то говорил, протягивая ладонь. Алиса достала мятую купюру. Её пальцы коснулись его мокрой головы. Она знала, что нельзя. Но рука не подчинилась. Словно не она, а что-то большее, живущее в ней, хотело прикоснуться к этой юной, бесхитростной жизни. Мальчишка что-то радостно прокричал и, зажав деньги в кулаке, оттолкнулся и поплыл дальше.
Лодка ткнулась в причал. Воздух стал гуще, тяжелее. Запах дыма, горелой плоти, сандала. Берег был усыпан брёвнами, щепками, и поверх серого пепла, как капли крови, алели лепестки ритуальных цветов. Она шагнула на берег.
Прямо перед ней пылал костёр. И жар его был не очищающим, а пожирающим. Все её философские мысли о цикличности бытия, о бренности тела рассыпались в прах перед этим первобытным, безжалостным огнём. Тело, знавшее любовь и боль, сгорало, как ненужная ветошь. Зачем? Этот вопрос больше не был интеллектуальным упражнением. Он кричал внутри неё, беззвучно и отчаянно.
И тут она увидела руку.
Она торчала из полыхающих дров. Смуглая, сморщенная, с пальцами, скрюченными в последнем, немом усилии — ухватиться, удержать, не отпустить. На какое-то мгновение, в бликах костра Алисе показалось, что она увидела копию своей татуировки, на запястье этой руки. Но безжалостный огонь, жадно слизал видение, вместе с контурами человеческой плоти. Горящая рука, как ритуальный факел, кричала громче любых слов. Кричала о том, что не успела. Не простила. Не долюбила.
Исполинское, нечеловеческое сострадание накрыло Алису, как волна. Оно смотрело её глазами на обугленную, словно её руку. Оно вдыхало её лёгкими сернистый запах горящих волос и сладковатый, тошнотворный смрад тлеющей плоти. И это чувство, огромное и древнее, начало преображаться. Тонко, почти незаметно оно перетекало во что-то другое. В дикую, первобытную… Любовь. Любовь к этим мёртвым, чужим пяткам. Любовь к обугленным костям, которые с сухим стуком упали из костра и которые чья-то проворная палка-посох тут же вернула обратно в огонь.
Это больше не казалось ей ни диким, ни странным. Словно невидимый ластик стёр границу между ней, смотрящей, и тем, на что она смотрела. Её пульс стал биением пламени. Её дыхание смешалось с дымом. Её кожа впитывала жар. Голоса людей вокруг, плеск Ганга, запах Смерти и Жизни— всё слилось в одно целое. И это целое было Любовью!

Обессиленная, она опустилась на влажный, тёплый от пепла песок. Чёрные хлопья сажи, как траурные бабочки, кружили в воздухе и нежно садились на её одежду, на волосы, на кожу.
И тут в памяти, как ядовитый пузырь, всплыли слова из буклета: «Оазис спокойствия…». Она усмехнулась.
«Кто вообще знает, что такое истинный покой?» — пронеслось в голове.
Она не помнила, как вернулась в ашрам. Не помнила ни дороги, ни лиц. Тело двигалось на автопилоте, пока выжженный дотла разум молчал. Она рухнула на жёсткую кровать своей кельи и провалилась в тяжёлый, глубокий сон без сновидений.

На следующий день, в восемь утра, Алиса вошла в зал. Он уже был наполнен людьми, сидящими в молчаливом ожидании. На низком подиуме в глубине зала восседал седобородый гуру. Алиса не пошла в центр. Она нашла себе место у самого входа, на прохладных каменных ступенях.
Она попыталась погрузиться в себя, вслушиваясь в слова. Сначала — в ломаный, певучий английский гуру, но его произношение было преградой, которую её уставший ум не мог преодолеть. Тогда она переключилась на голос переводчика. Неспешная, плавная русская речь, обволакивающая, как тёплая вода. Деепричастные обороты вальсировали с отглагольными наречиями. И её разум, заворожённый этой фонетической магией, наконец сдался, затих. Тихая, бездумная улыбка тронула её губы.
Когда гуру закончил говорить, музыка, до этого едва слышная, полилась громче. Ритм вошёл в Алису, заставляя тело откликнуться. Она начала покачиваться, что-то беззвучно напевать. Это было неосознанно. Она не знала ни традиций, ни ритуалов, но её тело, казалось, помнило что-то древнее. Оно двигалось само, сливаясь с пульсирующей энергией зала.
Время остановилось.
Когда на открыла глаза, прямо перед ней, на коленях, сидел гуру. Его седая борода коснулась её щеки, он что-то шептал — или пел? — ей на ухо. Его рука легла на её левое запястье. Он внимательно посмотрел на татуировку. И в этот миг её рука стала той самой рукой из погребального костра. Она физически ощутила жар, увидела, как плавится и исчезает вытатуированный рисунок, её связь с прошлым.
Он поднял глаза от её запястья, посмотрел ей в лицо и что-то вдохновенно спросил. Она не поняла слов. Но ум уже не пытался. Он сдался этому вопросу, этому взгляду, этой обжигающей боли в запястье. По телу прошёл электрический разряд. Она подалась вперёд и, не осознавая, что делает, обняла его. И выдохнула. Глубоко, беззвучно, выдыхая из себя то ли боль, то ли своё перерождение.
Гуру мягко привстал продолжая держать ее за плечи. Он низко, почтительно поклонился ей, опустив свои глаза. Алиса, склонившись в ответ, подняла на него глаза. Их взгляды встретились. Его чёрные зрачки, с белыми бликами света, светились праздником и вечностью. Не весельем — благословенным, всезнающим смехом того, кто увидел в этой вечности самого себя.
— Атма! — Произнес он с тихим, почти интимным, восхищением. Прикрыв свои бездонные глаза, он снова почтительно склонился перед Алисой.
Она прикрыла веки, и её швырнуло в торжествующее Небытие. Калейдоскоп чувств, как цветная арка над воротами в бесконечность,  пронёсся вихрем: гнев, азарт, апатия, восторг, любовь. Тело забилось в сильной дрожи. Она догорала. Капли пота выступили на коже, охлаждая горящую плоть. Все её страхи, её неуверенность, её надежды — всё смешалось в безумном хороводе, стирая, смывая очертания той, кем она себя считала. Она начала падать назад, но чьи-то бережные руки подхватили её, уложили на пол у порога. Кто-то ласково коснулся её головы, напевая на хинди успокаивающую мантру.
Пространство вокруг распахнулось. Словно легко стало не ей, а самому миру, обнимавшему её тлеющее тело. Лёгкий ветерок с порога подхватил последнюю случайную мысль и унёс прочь.
Алиса открыла глаза. Привстала на колени, снова поклонилась пустоте. Старец в белых одеждах уже растворился в толпе.
Она выдохнула. События последних суток пронеслись перед глазами яркой, бессмысленной вспышкой. Углубляться в них больше не хотелось. И было уже некому.


 Мама
Холодный, шершавый камень пола. Мокрая, пахнущая хлоркой и сыростью тряпка в руке. Алиса стояла на коленях посреди огромной, гулкой столовой. Воздух свободно гулял сквозь широкие проёмы без стёкол, принося с собой запахи тропических цветов и дыма далёких костров. Лень здесь считалась грехом, сродни гордыне, поэтому каждый день начинался со служения — монотонного, очищающего труда. Мыть и без того чистый пол.
После встречи с гуру она осталась. Не потому, что приняла решение. Просто исчезла та, кто мог бы его принять. Она двигалась, ела, работала, но внутри была тишина. Вчера на кухне её окружала суета — взрослые европейские женщины, приехавшие за просветлением, спорили из-за рецепта чечевичной похлёбки с той же страстью, с какой дома, вероятно, делили наследство. Их городская нервозность казалась здесь нелепой, как смокинг на пляже.
В нескольких метрах от неё, так же на коленях, двигалась ещё одна женщина. Лет пятидесяти. Бритая голова туго обтянута шёлковым платком с ярким, почти психоделическим орнаментом. Её сгорбленная спина была воплощением какой-то застарелой, молчаливой скорби. Она усердно, до скрипа, тёрла пол, и в её движениях была сосредоточенность человека, пытающегося стереть не грязь, а собственные мысли.
Заметив Алису, она остановилась. Положила тряпку на мокрый камень, сложила ладони в намасте. Её глаза — глубокие, тёмные, с сеточкой морщинок в уголках — устало, но дружелюбно улыбнулись.
— Я вижу, вы только недавно из дома добрались? — голос был низким, бархатным.
— Да. Недавно прилетела.  — Алиса выдавила из себя подобие улыбки, и затем представилась, — Меня Алисой зовут.
— Приятно! Меня здесь называют Маан. – Ласково улыбнулась женщина,  — А я отсюда словно никуда и не уезжала. Здесь дни прозрачные.
Она снова улыбнулась и вернулась к своему занятию.
Алиса водила своей тряпкой по полу, глядя на тёмные, расползающиеся разводы. «Прозрачные дни» - безмолвно повторила она.
— Наверное, это хорошо — настолько забыться, — тихо произнесла Алиса.
Женщина снова замерла, посмотрела на задумчивый профиль Алисы.
— Забыться — это как убежать? — тихо спросила собеседница, по доброму и нежно заглядывая в глаза Алисы.
               Алиса немного подумала и не уверенно ответила, — Наверное.
Маан улыбнулась, своей приветливой и открытой улыбкой,  — Значит, терять уже не страшно.
— Я даже не знаю, от чего убегаю. Скорее, застряла, — призналась Алиса, глядя на то, как под её тряпкой исчезает мокрый след.
— Иногда «застряла» — это не когда не знаешь, куда идти. Это когда всё, что ты знала, уже не двигает, — женщина глубоко вздохнула. — Думала, что знаешь, а ты только оценивала. Думала, что имеешь, а ты только взвешивала то, чем начинала обладать. Вопрос не в том, что делать. А в том, что боишься потерять.
 Немного задумавшись о чем-то своем и потаенном. она дополнила, — знаете как важно чувствовать то, что ещё живое?!
Алиса удивлённо посмотрела на неё. Эта женщина, произнося свою странную проповедь, не прекращала методично водить тряпкой по полу. В этот момент в кармане бирюзового сальвара запел телефон. Маан взглянула на экран, и её лицо преобразилось — усталость исчезла, в глазах зажглось тепло.
— Привет, доченька!
Её голос изменился, стал мягче, интимнее. Она слушала, и её лицо светилось.
— У меня всё хорошо. Температуры нет, и одышка почти прошла. Сегодня почти не пользовалась инголятором… Нет, не переживай. Здесь за мной ухаживают… Спасибо! Я сейчас на служении. Созвонимся немного позже. Хорошо? Обнимаю, родная!
Алиса не сводила с неё взгляда. Она не слышала голоса в трубке, но что-то в этом коротком монологе коснулось её, как прохладный вечерний бриз. Что-то до боли знакомое.
Женщина, заметив её пристальный взгляд, виновато пожала плечами.
— Доченька. Волнуется.
Она убрала телефон, снова взяла тряпку. Задумалась.
— А я учусь здесь быть мамой, — сказала она тихо, глядя перед собой в пустоту.
— Здравствуйте! — Раздался голос за спиной — знакомый, с мягкими бархатными обертонами. Алиса обернулась. Перед ней стоял он — переводчик с сатсанга. Светлые вьющиеся волосы, эспаньолка, пронзительные голубые глаза. В руках он держал грубую метлу из пальмовых листьев, и этот контраст был настолько разительным, что Алиса невольно улыбнулась.
— Меня зовут Кирилл, — сказал он, отвечая на её улыбку своей.
— А я вас знаю, — кивнула она.
— Я заметил, как вы слушали. Не так, как остальные. В вас было нечто иное.
Она пожала плечами.
— А как по-другому?
— С кем вы говорили? — спросил он, обводя взглядом пустую столовую.
Алиса в ответ растерянно посмотрела на то место, где только что была женщина. Пусто. Лишь на камне медленно испарялся тёмный, влажный след от её тряпки. Алиса приподнялась на коленях, вглядываясь в дверные проёмы. Никого.
Кирилл, видя её смятение, присел рядом с ней на корточки. Его метла легла на пол между ними.
Алиса растерянно и тихо, словно говоря самой себе:
— Здесь только что была женщина. У нее побритая голова и ее зовут Маан. 
— В этом ашраме когда-то жила женщина по имени Маан. Но она умерла от онкологии месяц назад.
— Умерла?! Я с ней только что разговаривала. — Настойчиво сказала Алиса.
— Вы не могли с ней разговаривать. Её кремировали здесь на берегах Ганги, а прах передали дочери, которая приехала на церемонию. — Кирил, заглянул куда-то в свои воспоминания и с каким-то благоговением добавил, — Мы все любили Маан.
Алиса опустила голову и глубоко задумалась, стараясь вспомнить подробности диалога с женщиной. Но ее память странным образом скользнула куда-то вглубь того, к чему она не была готова... и того, что ждала. 

В ее восприятии проявилась Тьма, которая не пугала. Тьма! Тёплая, живая, пульсирующая в такт глухим ударам, где-то совсем близко. Это первая вселенная. Её единственный обитатель.    «Это мое первое соприкосновение с моей Мамой», — что-то Воскликнуло в сознании Алисы, Оживляя пределы Восприятия и привнося с собой Голос!
Здесь нет верха и низа, нет прошлого и будущего. Есть только сейчас, растворённое в тёплой, ласковой воде, похожей на невесомость. Потому что никого не было на поверхности. Невесомость, которая и есть я, и есть весь мой мир.
И в этом мире есть Бог. Вернее, только Он и Есть!
И это не образ. Это чувство! Вернее, Живое Ощущение Самого Чувства. Чувства словно были на ладошке воспринимающего.
        Кирил, ее неожиданный, новый собеседник, что-то продолжал говорить о Маан. Но она слышала об этой женщине через какую-то другую призму своего собственного, Сущностного опыта. Чувствовала непрерывное, всеобъемлющее тепло, которое окутывает ее в этой невесомости, которое защищает ее, питает. Бог — это ритм сердца, который она слышала не ушами, а всем своим существом. Он — моя первая музыка. 
Сначала это была лишь вибрация, проходящая сквозь воду, сквозь  растущее присутствие тела. Мягкая, глубокая дрожь, от которой всё внутри замирает в блаженстве. Это говорит Бог. Его Голос — это продолжение Её тепла, Её Любви. «Моя девочка… Моя хорошая… Я тебя никому не отдам… Я тебя защищу…» Эти слова — не просто звуки. Они — физическая сила, возводящая вокруг меня невидимый, несокрушимый купол, придающий смысл росту.
Извне доносятся другие голоса. Резкие, холодные, колючие. Они бьются о стенки моего хрупкого мира, как град о стекло. «Риск… Патология… Прервать… Беременность опасна для твоей жизни…Вам необходимо сделать аборт, иначе вы умрете!» Эти слова-иглы пытаются проникнуть в мой кокон, но Голос Бога становится громче, теплее. Он поёт мне колыбельные, он рассказывает о прекрасной Жизни, в которой уже Есть Я. Он рассказывает мне о солнце, которого я ещё не видела, он говорит о теплоте Ждущего меня Мира.
Я не знаю, кто эти чужие, холодные голоса. Я знаю только одно: они хотят разрушить мой мир. А Бог не позволяет. Она — мой единственный, абсолютный, любящий Бог. И я Учусь Любить в ответ, ещё не зная этого слова. Я просто отвечаю на Её тепло своим теплом, на Её пульс — своим едва заметным движением. Мы — одно Целое. Две ноты в одной бесконечной песне, звучащей в тёплой, первозданной темноте. 
 
Сквозь обнаженные, как свежая рана, воспоминания, состоящие из холодного воздуха, послышался голос Кирила и ощущение мокрой тряпки в руке. Другой Мир снова наполнил ее восприятие плотными и логичными как боль событиями. Мужчина, сидевший напротив нее, словно пытаясь вывести свою собеседницу из молчаливого, как ему показалось ступора, робко спросил:
— Знаете, чем Индия так манит таких как мы? — Он не сводил с Алисы внимательного взгляда.
— Чем? — её голос прозвучал глухо. Мысли всё ещё воспроизводили, через пуповину восприятия, тонкий диалог с мамой.
— Надеждой. Надеждой на то, что здесь можно быть искренними. Не прятать то светлое и доброе в себе, что там принято считать слабостью.
Алиса молча опустила тряпку в ведро с мутной водой, прополоскала.
— Почему мы это прячем? — На каком-то автоматическом уровне спросила она, стараясь снова проникнуть в живую невесомость воспоминаний.
— Наверное, потому, что умеем любить. По-настоящему, широко. А такая любовь делает нас уязвимыми. Сектантами в глазах своих соседей, — он усмехнулся.
— Думаете, это патология? — она всё ещё была где-то далеко.
— Не патология. Непроявленность. В нас столько любви, что она давит изнутри, заставляя натягивать привычные маски. Мы стесняемся собственного счастья! — С какой-то не здешней грустью произнес Кирил.
— Как много в вас «мы», — прошептала улыбнувшись Алиса. — В вас есть, что-то свое?
Он рассмеялся.
— Меня  зовут «Вечно ищущий»! Я из тех, кто похож на бременских музыкантов, — он протянул ей руку.
— Алиса. — Она вытерла мокрую ладонь о штаны и робко пожала его руку. Обернувшись на место где сидела женщина.
— Почему «Вечно Ищущий»?
— Наверное потому что, ищу просто для того, чтобы скрасить свое унылое состояние. – С печалью в голосе, ответил он.
— Давно вы здесь? — спросила она, с внимание посмотрев на собеседника.
— Здесь — месяца три. До этого — Катманду. Здесь проще быть юродивым, — он снова улыбнулся. — А вы что ищете?
Алиса поджала губы, вспоминая слова женщины: «Важнее почувствовать то, что ещё живое».
Он, словно прочитав её молчание, продолжил:
— Я тоже сначала искал. А потом устал от того, кто ищет.
Она впервые по-настоящему посмотрела на него. И словно очнулась.
— Мне кажется, — сказал он, поймав её взгляд, — духовность — это портал в зазеркалье. Мир там такой же, как наш, только всё наоборот. Там ты, изначально счастливый, ищешь способ забыть себя. А потом, наигравшись, видишь, что и не терялся вовсе. Просто скучно не играть.
— Интересная гипотеза, — грустно улыбнулась она и почему-то снова вспомнила слова своей недавней собеседницы - «здесь дни не считаются.  Они здесь, словно прозрачные».
Алиса поддалась чуть ближе к своему новому собеседнику, словно боялась, что и он тоже исчезнет. Словно от этого движения, его голос стал ниже, а взгляд внимательнее.
— Иногда на границе этих двух миров можно найти то, что не отражается. То, что само является отражением.
Неожиданно в кармане её платья резко, оглушительно зазвонил телефон. Алиса вздрогнула, словно её вырвали из глубокого сна, и достала смартфон.
Кирилл тут же поднялся. Словно почувствовав вторжение чужой реальности, он деликатно отошёл в сторону, взяв свою метлу, и принялся подметать порог. Шуршание пальмовых листьев по камню стало единственным звуком в огромном зале.
— Алексей, привет!
— Привет, родная! Как ты? Всё в порядке? — его голос в трубке был полон тревожной нежности.
— Всё хорошо, — она почувствовала, как щёки заливает горячая краска. — Прости, не предупредила, что задержусь.
— Я скучаю. Когда обратно?
— Я тоже, — эта ложь была лёгкой, почти невесомой.
— Так когда в Москву? — он не унимался.
— Пока не знаю. — Алиса закусила губу, обвела взглядом гулкую пустоту столовой. — Надеюсь, к Индии ревновать не будешь.
— Отдыхай. Береги себя, Родная! Обнимаю.
— Обнимаю.
Она нажала отбой. На мгновение прикрыла глаза, пытаясь удержать хрупкое равновесие, которое только что нащупала. Убрала телефон. Рядом с ведром стоял её маленький термос. Она открутила крышку и сделала глоток тёплого, горьковатого настоя. Травы пахли солнцем и пылью.
Кирилл, с виноватым видом встал с пола, взяв метлу в правую руку, как посох.
— Это ваш парень?
— Можно и так сказать, — она опустила взгляд.
Телефон в кармане снова завибрировал — коротко, требовательно. Она вздрогнула. СМС. Она достала смартфон. На экране светилось имя: «Виктор».
«Привет, Алиса».
Её пальцы забегали по клавиатуре.
«Привет!»
«Как ты? Алексей тяжело болен. Он не звонил?»
Кровь отхлынула от лица. Болен? Только что... Его голос...
«Насколько серьёзно?»
«Тяжело. Неделю не встаёт».
«Неделю? Дома? Что-то новое». — Она отправила сообщение, и кривая, злая усмешка тронула её губы.
«Ты же знаешь, он не может без тебя».
Алиса замерла. Её взгляд бессмысленно скользил по каменному полу. Она видела трещины, пятна, но не осознавала их. Мир снова терял резкость. Она побледнела так, что веснушки на носу проступили яркими точками.
Телефон завибрировал снова.
«Алиса, почему молчишь?»
Она смотрела на вопрос, и в голове была пустота. Потом, медленно, словно каждый символ весил тонну, она набрала:
«Я устала. Устала быть зажатой между вами».
Ответ пришёл мгновенно.
«И это ты пишешь, когда он болен?!»
Кирилл видел, как изменилось её лицо, как оно стало вымученным, пергаментным. Он невольно шагнул к ней, словно пытаясь заслонить от невидимого удара. Она по прежнему сидела на полу, уставившись в погасший экран, и её фигура казалась хрупкой и беззащитной.
— Что-то случилось? — тихо спросил он.
Алиса не обернулась. Она смотрела сквозь него, сквозь стены ашрама, сквозь тысячи километров, прямо в сердце своей собственной запутанной жизни.
— Параллельный мир, — произнесла она глухо. — Снова зовёт в свою игру.

Неожиданно, после этих слов, в ее восприятии снова завибрировало, как сигнал телефона, потустороннее Воспоминание. Она неожиданно, отчетливо и ярко вспомнила Мир, который уже сходил с ума. Он сжался, также как и Тогда став тесным и не уютным. Он давил, выталкивал, рвал на части маленькое тело, которое кричало гравитационными личными местоимениями, страшась разделения и новизны новых опытов.
Тёплая, ласковая вода ушла, оставив после себя боль, холод и слепящий, безжалостный свет. Первый крик — не мой, а всего мира, который обрушился на меня. Это был не крик рождения. Это был крик изгнания.
Тело Бога, которое было моим домом, содрогалось в агонии. Её боль, на какое-то время, стала моей болью. Я чувствовала, как медленно уходит Её величавая и добрая сила, как затихает Мамино сердце, передавая мне свои последние импульсы Жизни. Она выталкивала меня в этот холодный, кричащий мир ценой своей собственной жизни.
Потом всё стихло. На мгновение.
И я увидела Её.
Она стояла у изножья белой, казённой кровати. Она больше не была телом. Она была Светом! Мягким, золотистым, обладающий какой-то инаковой теплотой. Мерцающий силуэт, сотканный из доброты и знакомой, родной мелодии. Она улыбалась мне, и в этой улыбке не было боли. Только бесконечная, сакральная  Нежность.
Чужие, холодные руки в белых перчатках подняли меня, завернули в грубую ткань. Они были холодными, чужими. А я смотрела только на Неё, на мой единственный маяк в этом ревущем океане хаоса. Она протянула ко мне свою призрачную, светящуюся руку, и я почувствовала её Прикосновение — не на коже, а где-то глубоко внутри, тем что было по настоящему Живым!  «Я здесь, моя девочка. Я всегда буду здесь». Её Голос больше не вибрировал сквозь воду. Он звучал прямо в моем восприятии, чистый и ясный, первозданный.
Мамы не стало. Но Она осталась. Мой живой, мой единственный ангел-хранитель, видимый только мне.


Возвращение
Запах погребального костра, сладковатый и жирный, казалось, въелся под её кожу. Никакой дорогой парфюм из дьюти-фри, никакой кондиционированный воздух бизнес-класса не могли его перебить. Он стоял в носоглотке, напоминая о бренности всего сущего громче, чем любые проповеди.
Алиса сидела в глубоком, обтянутом бежевой кожей кресле, глядя на безупречно чистую, накрахмаленную салфетку под стаканом. Ей казалось, что если она сейчас проведёт по ней пальцем, то оставит чёрный, сажный, маслянистый след той самой сгоревшей руки, тянущейся к небу. Но салфетка оставалась издевательски белой.
Стюардесса с улыбкой, приклеенной к лицу так же прочно, как макияж, убрала пустой бокал. Мир вокруг снова стал стерильным, безопасным и абсолютно мёртвым. Алиса чувствовала, как с каждым километром, приближающим её к Москве, на неё снова нарастает старая, привычная броня — слой за слоем, чешуйка за чешуйкой. Она возвращалась в игру, правила которой ей никогда не были понятны, но без которой уже не умела двигаться.
За иллюминатором плыли облака — пухлые, нелепые, похожие на оторвавшиеся от великанов мысли. Они меняли форму, таяли, превращаясь из ватных замков в седую дымку. И вместе с ними меняли форму её собственные воспоминания, такие же бесплотные и навязчивые.
Алиса откинулась в глубоком кресле бизнес-класса. Прохладный, кондиционированный воздух овевал кожу — долгожданное облегчение после липкой жары Дели. На плечах лежал кашемировый плед, в руке — тяжёлый стакан с виски. Всё было безупречно, стерильно, правильно. И от этой правильности ей было тошно.
Самолёт летел навстречу перспективам, а её мысли упрямо цеплялись за прошлое, вплетая в белоснежную вату облаков серые нити тревоги. Она сделала глоток. Янтарная жидкость обожгла горло, но не принесла тепла.
Она взяла книгу.
— Что будете заказывать на обед? — бархатный голос стюардессы, склонившейся над ней. Безупречная улыбка, идеальная форма.
— Виски со льдом повторите, — улыбнулась Алиса в ответ.
Стюардесса кротко кивнула и исчезла за шторкой. Алиса снова погрузилась в книгу, пытаясь чужой болью заглушить свою.
Семь часов спустя она вышла из ВИП-зала аэропорта. Воздух Москвы после Индии показался безвкусным, выхолощенным. Она сразу увидела его. Виктор. Идеальный костюм, идеальный узел галстука, прическа. Он шёл ей навстречу, рассекая толпу, как ледокол.
— Здравствуй. Хорошо, что ты прилетела. Алексею всё хуже. Практически сразу, после того как ты уехала он слег,— его голос был расстроенным и искренно озабоченным. Он попытался её обнять.
— Привет. — Она увернулась, её тело инстинктивно отшатнулось от его прикосновения.
Она прошла мимо, бросив короткий кивок водителю, застывшему в тени. Виктор подхватил её чемодан, тут же передал его невидимому помощнику.
— Что не так? — он шёл рядом, его шаг был выверенным, контролируемым.
Она молчала. Перед тем как сесть в машину, она остановилась и посмотрела на него. Долго, пристально, словно пытаясь разглядеть что-то за безупречным фасадом. Затем молча скользнула в полумрак салона.
Виктор на миг замешкался. Затем сел рядом.
В машине пахло дорогой кожей и его парфюмом. Алиса откинулась на сиденье, закрыв глаза. Её тело было расслаблено, но это была расслабленность струны, готовой в любой момент лопнуть. Она не спала. Она ушла в себя, выстроив вокруг непроницаемую стену.
— Он дома, — сказал Виктор в тишину.
Она не ответила. Только ресницы едва заметно дрогнули.
Её пальцы дрожали. Ключ никак не хотел попадать в замочную скважину. Наконец щелчок. Она шагнула в квартиру, в знакомый запах пыли, остывшего кофе и одиночества. Сбросив босоножки, прошла в спальню.
На кровати, поперёк, под тяжелым зимним пледом лежал Алексей. Его лицо в полумраке казалось восковым. Она подошла ближе. На полу валялась какая-то книга.
— «Беспокойный разум» Кей Редфилд — голос Виктора за спиной был ровным, констатирующим. Он следовал за ней, как тень.
Алиса повела плечом, словно отгоняя комара. Села на край кровати, не сводя взгляда с неподвижного лица Алексея. Она смотрела на его ресницы, на едва заметное движение груди. Потом медленно перевела взгляд на Виктора. И просто смотрела. В её взгляде не было вопроса. Было знание.
Она встала и вышла. Он — за ней. Прикрыл дверь в спальню.
— Давно? — спросила она глухо, глядя в окно.
— Почти сразу, как ты уехала. Нетипичная симптоматика. Возможно, ревматическая лихорадка.
— Что с тобой случилось? — его голос был осторожен.
Она медленно опустилась в кресло.
— Надоело, — слова вышли из неё с выдохом, лишённые всякой силы.
— Индия... там легко попасть под влияние. Секты.
— Мне не угрожает, — она повернулась и посмотрела ему в глаза.
— Алиса, что с тобой?
— Зачем ты это делаешь? — её голос был тихим, но в нём звенела сталь. — За что ты играешь со мной в эту игру?
— Мы любим тебя, — он выпрямился, его голос обрёл силу и пафос. — Ты делаешь нас обоих сильнее.
Она подалась вперёд, её взгляд впился в него.
— Тогда давай уедем. Только ты и я. Нам будет хорошо. — Голос стал вкрадчивым и с нотками надежды.
— Ты знаешь, что никто отсюда не уйдёт. Это невозможно! — он вскочил, начал мерить шагами комнату.
— Неужели ты боишься? — в её голосе появилась язвительная нотка. — А вот я — боюсь. Я тебя ужасно боюсь. И устала. — Голос сорвался, задрожал. Она закрыла глаза.
— Может, в клинику? — предложил он тихо. — Отдохнёшь. Витамины.
— Ты ведь несерьёзно? — она распахнула глаза.
— Вполне. — Он подошёл, его ладони легли ей на плечи. Тяжёлые, властные. — Ты устала. Ты знаешь, как я к тебе отношусь.
И тут она заплакала. Беззвучно, отчаянно. Слёзы, которые она сдерживала всю жизнь в детдомовских коридорах, прорвались. Он притянул её к себе. Она обмякла в его руках, её тело сотрясалось от рыданий.
— Мы ведь любим тебя.
— Кто — «мы»? — прошептала она ему в плечо. — Ты сейчас просто тень.
— Я не тень. Я — настоящий. Я первый! — его голос неожиданно стал жёстким.
Она попыталась вырваться из его объятия.
— Отпусти!
— Нет. Я люблю тебя.
— Так не любят, — крика не было, только хрип.
— Ты бросила его ради сектанта. Я всё про него узнал, — он выплёвывал слова. Его глаза превратились в щели. — Этот твой гуру...
Она забилась в его руках, как птица.
— Ты сам такой!
— Нет. Здесь только я.
— Отпусти! — Её ногти впились в его кисть, вкладывая в этот жест всю свою боль, ярость и бессилие.
Потолок качнулся и исчез.
Она очнулась на другой кровати, в тёмной спальне. Тело было чужим, ватным. Даже слёзы высохли, оставив на лице горячие, опухшие дорожки.
Он сидел рядом. И смотрел. Таким взглядом она его ещё не видела. Холодным, голодным, злым. Она заметила, что её платье разорвано на плече. Он подался к ней, толкнул на кровать и начал молча, методично рвать на ней ткань.
Она не понимала. Или не хотела понимать.
— Не надо, — шептала она, глядя в сторону. — Пожалуйста...
— Кричи, — его голос был хриплым, безразличным. — Никто не услышит. Все спят!
Он навалился на неё. Она чувствовала его вес, запах его кожи, слышала его тяжёлое дыхание.
— Нет... прошу... — редкие всхлипы тонули в дорогих шёлковых подушках.
— Все спят, — повторил он, как заклинание.

Он вышел из спальни, на ходу застёгивая белую рубашку.
— Я здесь. Только я, — бормотал он себе под нос, накидывая пиджак, обуваясь в коридоре. — Только я здесь.
Дверь хлопнула. И он исчез в подъезде собственных мыслей.
Через вечность или несколько минут — время сжалось в тугой, больной комок — она вышла в коридор. Рваные края платья цеплялись за кожу. Она прислонилась к холодной стене, чувствуя её твёрдость, её реальность. Подняла голову. Вздохнула, глядя на входную дверь. Захотела заплакать, но из горла вырвался лишь глухой, животный стон. Она разучилась плакать. Слёзы были роскошью, доступной тем, у кого ещё осталась надежда.
Её тело медленно сползло по стене. Она обхватила колени, уткнулась в них лицом. Ей хотелось сжаться до точки, до атома, исчезнуть. Не родиться вовсе. Этот мир был слишком холодным, слишком опасным местом.
Она заставила себя встать. Двигаться. Ей хотелось смыть с себя его запах, его прикосновения, его реальность, этот день: который еще начинался с Индии. Проходя мимо комнаты с Алексеем, она толкнула дверь. Пусто. Кровать аккуратно заправлена. Только тяжёлый зимний плед зеленого цвета, тот самый, лежал идеально сложенным. А на полу, на том же месте лежала книга — с надписью на обложке: «Беспокойный разум».
Она отвернулась.
В ванной она стояла под струями горячей воды, не двигаясь. Вода хлестала по плечам, по спине, но не могла смыть чувство осквернения. Она смотрела, как вода, смешавшись с её грязью, её болью, закручивается в воронку и с всасывающим хлюпаньем уходит вниз, в темноту. Она тёрла кожу докрасна, до боли, пытаясь содрать с себя память.
С мокрыми, спутанными волосами она вышла в гостиную. Надела первое, что выпало из раскрытого чемодана. Двигалась, как во сне. Подошла к серванту. Её рука сама потянулась и вынула прозрачную стеклянную матрёшку — подарок Алексея. Она посмотрела в окно. Небо было безликим, серым. Вчерашний день стёрся. Завтрашний — пугал своей неизвестностью.
Но что-то внутри, какой-то упрямый, животный инстинкт, заставляло её двигаться. Подальше от этого места. От этой боли, которую она ещё не успела до конца осознать.
Она тяжело выдохнула, расправила плечи. Положила матрёшку в сумку и вышла из квартиры, не оборачиваясь.

Глава вторая


Инкубатор

Моросящий летний дождь, вкрадчивой россыпью ложился на автомобиль, припаркованный на заброшенном пустыре за гаражным кооперативом. В салоне представительского мерседеса пахло дорогой кожей, сыростью, дешёвым табаком и липким, животным страхом.
Михаил сидел на водительском месте, вцепившись в руль так, что побелели костяшки. Он нервно кусал губу, глядя в зеркало заднего вида. Рядом с ним, вжавшись в пассажирское кресло, сидела женщина лет пятидесяти. Её лицо было серым, а выцветшие глаза метались по салону, не находя покоя.
Сотрудница, централизованного Федерального архива пациентов с психическими расстройствами, выглядела как человек, за которым гонятся призраки. Она судорожно прижимала к груди старую, потёртую сумку из кожзама, словно это был щит.
— Вы обещали... — её голос срывался на шёпот, заглушаемый шумом дождя. — Вы клялись, что моё имя нигде не всплывёт. Если они узнают... У меня внуки...
— Нигде, — жестко, с нескрываемым раздражением перебил Михаил. Ему было плевать на её внуков. Ему нужен был компромат. — Ваше имя мне без надобности. Давайте то, что принесли.
Он сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил пухлый белый конверт. Деньги. Много денег для человека, живущего на зарплату государственного чиновника и страх.
Женщина выхватила конверт хищным, судорожным движением. Её дрожащие пальцы на секунду замерли, оценивая толщину пачки, и, немного успокоившись, она расстегнула молнию сумки. Из недр, пахнущих корвалолом, она извлекла маленькую чёрную флешку.
— Это сканы. Копии старых карт, за последние двадцать лет.
— Что в них? — Михаил вставил флешку в ноутбук. Экран осветил салон призрачным голубым светом, сделав их лица похожими на маски мертвецов.
— Дети, — выдохнула она, и в этом слове было столько горечи, что Михаил на секунду оторвался от экрана. — Это всё дети из интернатов. Отказники. Сироты. Аутисты, шизофреники, дети с тяжёлыми органическими поражениями.
На экране замелькали документы. Пожелтевшие страницы, печати, диагнозы. Практически на каждом — знакомая размашистая подпись: В.А. Евсеев. И штамп: «Засекречено. Группа А».
— Команда Евсеева... они уже тогда ездили по всей России, по самым глухим дырам, — продолжала женщина, глядя в темноту за окном. — Они не лечили их. Они их отбирали. Искали редкие, специфические отклонения.
— А родителям, если те объявлялись, говорили, что ребёнок умер от осложнений или несчастного случая, — добавила она дрожащим голосом. — Выдавали справки о кремации. Социальный след человека стирался полностью. Но цифровой след в нашей базе сохранился.
Михаил листал электронные файлы.
— Селекция, — прошептал он, чувствуя, как ледяной холодок бежит по позвоночнику, и это было не от сырости. — Он не лечил их. Он выращивал их. Как бойцовых собак.
Вдруг палец Михаила замер над тачпадом. В одном из старых актов, датированном двадцать лет назад, в графе «Родители» стояла знакомая до боли фамилия: Воронов В.П. А рядом — фото той самой светловолосой девочки, что стояла в рамке у Генерала.
Михаил почувствовал, как сердце пропустило удар. Пазл сложился. Генерал ненавидел Виктора не из-за карьеры. Виктор когда-то "лечил" его дочь. И «похоронил» её. Но судя по этим файлам, девочка не умерла. Она была переведена в статус спецконтингента. Она могла быть всё ещё там, в клинике. Живая. Выросшая. Забывшая своё настоящее имя.
— Посмотрите на последние две фамилии в списке, — сказала женщина, и её палец, с обкусанным ногтем, ткнул в монитор, оставив жирный след на стекле. — Петров и Синицына. Я сканировала их лица и сверила через искусственный интеллект.
Михаил вгляделся. Черно-белые фотографии пятилетних детей. Мальчик с пустым взглядом и девочка, сжимающая плюшевого зайца. Рядом была размещена фотография с газетной статьи. С бледных рамок на него смотрели лица парня и девушки.
— Это они! Те двое, что покончили с собой в его элитной клинике три месяца назад, — тихо закончила архивариус. — Один перегрыз себе вены, другая повесилась в своей палате.
Михаил сверил даты рождения. Математика ужаса сложилась точным пазлом. Выражения во взгляде повзрослевших детей, со временем не изменились. Михаил от этого инсайта тяжело и не уютно заерзал на своем месте.
— Им здесь по пять лет, — кивнула женщина на старые фотографии. — Евсеев вёл их с самого детства. Это его "выпускники". Продукты его инкубатора. Он забрал их из интернатов, он оплачивал их содержание, он "лечил" их много лет.
Михаил откинулся на спинку сиденья и продолжил разглядывать на экране информацию:
— Почему в большинстве случаев, он отбирал детей в возрасте от двух до шести лет?
Женщина внимательно посмотрела на Михаила, словно старалась понять границы его разума. Затем робко, впечатывая свои слова в собеседника, начала говорить:
 – В нейрофизиологии считается, что в головном мозге ребенка, с двух до шести лет, формируются вторичные, гностические поля. Именно, в этот период, ребенок становится «почемучкой».
 — Гностические поля?!
 — Да. Это такие ассоциативные зоны, в которых нейронные связи прописывают информационно-речевую модель мира.
Она сдвинула брови, понимая что собеседник ничего не понял, и добавила, — это, для человеческого мышления, как бы фундамент. Основа формирования, последующих, глубинных убеждений.
Михаил не сводил своего взгляда с фотографий. Женщина еще раз пристально посмотрела на него и продолжила, — В этот промежуток времени в психику ребенка можно загружать все, что угодно. Это база, для дальнейшего восприятия всего происходящего.
— Он выращивает в них безумие?— медленно проговорил Михаил, осознавая масштаб схемы.
Женщина с горькой усмешкой, тихо и загадочно промолвила, – этим занимаются Все и Повсюду. Вырабатывать рефлексы существования, это древняя забава человечества, со времен бога Молоха!
— А что такое - «Церебральный Майндчек»? — Спросил Михаил, ткнув пальцем в надпись на экране.
— Это и есть название подобной селекции.
Женщина закрыла глаза и тяжело вздохнув добавила:
— Я пойду. Я больше ничего не хочу знать. Я и так сильно устала.
Она дёрнула ручку двери и вывалилась наружу, растворяясь в будничной мгле человеческой суеты. Как будто её и не было.
Михаил остался один. Он захлопнул крышку ноутбука. В его глазах, отражающих свет уличного фонаря, зажегся не страх, не жалость, а алчный, хищный огонь. Это была не просто статья о халатности. Это была ядерная бомба. Доказательство того, что хвалёная клиника Виктора — это не лечебница. Это ферма. Ферма по выращиванию смертников с заданными параметрами психики.
 Если он докажет Воронову, что его дочь жива и находится в рабстве у Виктора, тот снесёт эту клинику танками. Мотор взревел, заглушая шум дождя. — А Виктор... Виктор заплатит за этот детский сад. Втройне.
Машина сорвалась с места, разбрызгивая грязные лужи, увозя в своём чреве тайну, способную разрушить империю.


     Кроличья нора

Летний ветер вяло шевелил листву в парке. Солнечные блики, жгучие своей яркостью проливались на гравийные дорожки, рассыпаясь мелкими брызгами света. Несмотря на будний день, в парке было много людей. Где-то вдалеке, белым шумом, были слышны беспорядочный щебет птиц. Этот шум смешивался с гулом человеческих голосов, смехом детей, шуршанием шин по асфальту. Мир жил своей обычной жизнью, и эта безмятежность казалась Алисе кощунством, почти оскорблением.
Она сидела одна за шатким пластиковым столиком уличного кафе, как остров в этом море беззаботности. На ней было платье из индийского хлопка, бежевое, бесформенное, со сливочным оттенком — одежда-кокон, одежда-убежище, в которой можно было исчезнуть, как в чужую мантру. Перед ней на столе стоял бумажный стаканчик с кофе, который давно остыл, превратившись в горькую, чёрную жижу.
Дыхание Алисы было редким, поверхностным, почти незаметным. Её блуждающий, расфокусированный взгляд скользил по зелени деревьев, по узорам гравия на дорожках, по лицам прохожих, но ничего не видел, не задерживался. Она была роботом, чья программа дала фатальный сбой. Механизм, который с холодной точностью фиксирует окружающую реальность, но не способен её обработать, проанализировать, почувствовать.
Все мысли, все обрывки чувств, как железные опилки к магниту, безудержно сводились к одному — к воспоминанию, которое она хотела бы вырезать из своей памяти раскалённым хирургическим ножом. Полы её странного, привезённого из другого мира платья, колыхались на ветру, заигрывая с сухими листьями и мелким мусором у её ног.
Она сделала маленький глоток остывшего кофе. Горький, кислый вкус на языке. Воспоминание, от которого она бежала, было не просто картинкой. Оно было физическим ощущением. Она чувствовала на своей коже его пальцы, на своем животе его вес, слышала его хриплый шёпот в ушах. И от этого мир вокруг — этот солнечный, беззаботный парк — казался ещё более нереальным, картонной декорацией, на фоне которой разыгрывалась её личная, беззвучная трагедия.
Он возник из ниоткуда. Просто материализовался на стуле напротив, не нарушив тишины, не потревожив воздуха. Алексей.
— Привет, Алиса! — его улыбка была такой же мягкой и светлой, как этот летний день.
Она не ответила. Её взгляд зацепился за то, что стояло поодаль, у обочины. Чёрный, хищный силуэт «Бентли» Виктора. Он стоял там, молчаливый, угрожающий, лениво моргая оранжевым глазом поворотника.
Алексей огляделся вокруг, на эту пасторальную зелень, словно пытался вспомнить что-то важное, что-то, что связывало его с этим местом. Затем он откинулся на спинку стула и начал разглядывать Алису. Её волосы шевелились на ветру, её взгляд блуждал по поверхности этого мира, никого и ничего не задевая.
— Как ты себя чувствуешь? — его голос был полон тревожной, почти отцовской нежности.
Она медленно повернула к нему голову. Посмотрела. Секунду. Две. И тут же отвела взгляд, устремив его сквозь трепещущую на ветру листву, в пустоту. Поднесла к губам стаканчик, сделала глоток ледяного, безвкусного кофе. На её лице не дрогнул ни один мускул.
Он проследил за её взглядом, замер на несколько мгновений, затем глубоко вздохнул.
— Помню, как год назад мы с тобой за похожим столиком познакомились. Только тогда ты чай пила и читала книгу Германа Гессе «Сиддхартха».
— Это был особый день для меня! Ты помнишь? — задумчиво, почти про себя, добавил он.
Алиса едва заметно качнула плечами. Сглотнула. В горле стоял ком, твёрдый и острый, как кусок чёрствой корки. Она прикрыла глаза. Веки намокли, но слёз не было. Слёзы, казалось, кончились навсегда.
Его слова о прошлом, о том "особом дне", «особых подробностях» были как соль на открытую рану. Он говорил о том мире, которого больше не существовало. Мира, где она пила чай и читала книгу, где ещё была надежда в поиске. Он говорил, а она видела перед собой не его заботливое лицо, а лицо Виктора. И эти два лица начали накладываться друг на друга, сливаться в одну чудовищную, усмехающуюся маску. Она поняла, что больше не может им верить. Ни одному из них. Их забота, их нежность, их любовь — всё это было частью одной большой, жестокой игры, правила которой, она когда-то сама же предательски приняла. И от этого осознания горечь во рту стала ещё сильнее.
Алексей внимательно, с тревогой, присмотрелся к ней.
— Что случилось?
Она снова открыла глаза. Посмотрела на него — на его лицо, на его руки, на его одежду. И с какой-то глубокой, тихой, вселенской скорбью, словно вынося окончательный приговор, произнесла:
— Это был ты?
— Что значит, я? О чём ты? — он подался вперёд, пытаясь заглянуть ей в глаза. — Алиса, я не пойму. Меня Виктор вызвал. Говорит, что ты прилетела. Что происходит? Объясни мне!
Она не ответила. Залпом допила остатки омерзительного холодного кофе, поставила стакан. И снова подняла на него свой пустой, выжженный взгляд. Её губы были сжаты в тонкую, бескровную линию.
Алексей придвинулся ближе. Она не шелохнулась. Он выдохнул и переставил свой стул вплотную к ней. Он попробовал обнять её, коснуться плеча. Она отпрянула, её спина инстинктивно выпрямилась, как у зверя, к которому подкрались слишком близко. И в её глазах на миг вспыхнул огонёк. Холодный. Злой.
— Мне Виктор сказал, чтобы я заехал за тобой. Он хочет встретиться, — говорил он, держа руку на спинке её стула, но не решаясь коснуться. — Почему ты молчишь?
— Никто отсюда не уйдёт! — произнесла она медленно, чеканя каждое слово. Она смотрела на дно пустого стакана, и её собственный голос отдавался внутри неё гулким, могильным эхом.
Она взяла стакан и перевернула его. Тёмно-коричневая кофейная гуща медленно, как лава, поползла по белому пластику стола, рисуя уродливые, бесформенные, пророческие узоры.
— Знаешь, почему на кофейной гуще надо гадать в стакане, а не на столе? — её голос был ровным, безжизненным. — Потому что на столе перспектив будет гораздо больше.
Она смотрела на эту расползающуюся по белому пластику кляксу. Это было уродливое, бесформенное пятно. Как её собственная жизнь. Как её будущее. В нём не было ни узоров, ни знаков, ни подсказок. Только чёрная, вязкая безысходность. Она вдруг почувствовала острое, почти физическое желание растереть эту гущу пальцем, вмешаться, попытаться придать ей хоть какой-то смысл. Но её руки не двигались. Она была лишь зрителем. Зрителем распада своего собственного мира.
Она перевела свой пустой взгляд на него, встала, взяла свою дамскую сумочку и, не глядя, пошла к машине.
Алексей торопливо вскочил, догнал её у самого «Бентли» и распахнул перед ней заднюю дверь. Она рухнула на холодное, безразличное кожаное сиденье, как падают в обморок. Алексей быстро сел на переднее сиденье, рядом с водителем.
Машина тронулась плавно, беззвучно, словно отталкиваясь от земли, а не катясь по ней. Алиса откинула голову на прохладную кожу подголовника и сомкнула веки. Город за тонированным стеклом превратился в смазанное, бесцветное пятно. Она погрузилась в серое, вязкое небытие — не сон, но и не бодрствование. Состояние, когда тело ещё здесь, а душа уже где-то очень далеко, в холодной, звенящей пустоте.
Голос Алексея доносился откуда-то издалека, словно фоновый шум, как гул холодильника в пустой квартире. Он что-о говорил, повернувшись к ней вполоборота.
Она слышала слова. Слышала заботу в его голосе. Но они не проникали внутрь. Они разбивались о глухую, ледяную стену её отчуждения. Она лежала, вжавшись в сиденье, с закрытыми глазами, и её лицо было похоже на посмертную маску — ни единой морщинки, ни тени эмоции. Словно кто-то взял и выключил в ней все цвета, оставив только серый.

«Бентли», чёрный и беззвучный, как катафалк, плавно замер у подножия трёхэтажного монстра из стекла и бетона. Алиса сидела в коконе своей пустоты — спасительном, анестезирующем поле, которое не пропускало внутрь ни тревожных мыслей, ни боли, ни острой, как осколок стекла, брезгливости. Мир застыл. Словно в него снова забыли вставить батарейки.
 Она вздрогнула от звука открывающейся двери. Заглянув в тёмные, непроницаемые стёкла очков водителя она вдруг с ледяной ясностью поняла, что никогда не видела его глаз. Кто он? Этот простой, почти детский вопрос полоснул по её сознанию, как старое лезвие по запястью. Она поняла: ей снова придётся играть. Говорить, улыбаться, притворяться живой, чтобы замаскировать эту зияющую, кровоточащую рану внутри. Водитель, почувствовав тяжесть её взгляда, опустил голову и быстро отступил в тень машины.
Она вышла и подняла голову.
Клиника Виктора. Холодная, высокомерная, как и её создатель. Первый этаж — сплошное, натянутое до предела стекло, похожее на хирургическую нить, готовую лопнуть от напряжения. Второй — забракованный в изящную, почти готическую кованую решётку, словно капризная, безумная драгоценность, которую боятся украсть. А над всем этим нависал третий этаж — глухая, монолитная серая панель без единого окна, похожая на солдатскую каску или крышку саркофага. Тёмные, пустые бойницы вентиляции смотрели в никуда, молчаливо храня тайну того, что происходит внутри.
Она опустила голову и медленно, как во сне, пошла к ступеням. Вдруг остановилась, обернулась. Алексей стоял за её спиной, молчаливая, сочувствующая тень.
— Кажется, я нашла то самое место, — её голос был ровным, без всякого выражения.
— Какое место? — спросил он.
— Пойди туда — не знаю куда.
Она отвернулась и начала подниматься. Под ногами — строгая, безупречная мозаика крыльца, отполированная до зеркального блеска, от которой остро, до рези в глазах, пахло спиртом и стерильностью. Мраморные плиты стен источали холод показной, мёртвой роскоши и вызывали подкатывающую к горлу тошноту. Она толкнула тяжёлую, массивную дверь и провалилась внутрь.
Холл. Высокие потолки, безжалостный дневной свет, льющийся сквозь панорамные окна, холодный блеск стекла, стали и кожи. За стойкой ресепшена, выполненной в виде прозрачного стеклянного куба, на неё взирала высокая брюнетка с идеальной, приклеенной, как у манекена, улыбкой. Огромные зеркала на стенах дробили и умножали пространство, создавая ощущение бесконечного, стерильного, сводящего с ума лабиринта. Ад перфекциониста.
Алексей мягко, почти невесомо, коснулся её плеча, подводя к кожаному креслу. Она позволила ему увлечь себя, её тело двигалось безвольно, как кукла. Мягкая, холодная кожа приняла её в свои объятия. Он присел перед ней на корточки, заглядывая в глаза.
 — Звони, если что. Я сразу приеду. Ты ведь знаешь. – Прошептал Алексей.
Она не смотрела на него. Её взгляд был прикован к мужчине в соседнем кресле, который, сгорбившись, одержимо, как дятел, стучал по клавиатуре ноутбука, лежавшего на его коленях. Алексей потянулся, чтобы поцеловать её на прощание. Она медленно, почти незаметно, покачала головой, не отводя взгляда от незнакомца.
— Сейчас он за тобой подойдёт, — с нескрываемой горечью в голосе сказал Алексей. Он поднялся, окинул взглядом холл и бесшумно растворился в одном из длинных, как кишка, коридоров.
Алиса устало откинулась на спинку кресла. Её взгляд упёрся во входную дверь. Люди — тени, скользящие туда-сюда. Входили. Выходили. Безликие, беззвучные. Её глаза ни на чём не задерживались. Она снова и снова пыталась мысленно вернуться туда, к погребальному костру, ухватиться за то чувство всепоглощающей любви, но память была выжжена, пуста.
Она бессознательно встряхнула головой, словно пытаясь сопоставить два мира — тот, огненный, и этот, ледяной. Её взгляд упал на чёрную сумочку на коленях. Рука сама потянулась, достала телефон.
— Алло. Здравствуйте! Это турагентство «Пилигрим»? — спросила она, глядя прямо перед собой, в мельтешение теней за дверью.
— Да.
— Передайте, пожалуйста, трубочку Алине.
— Сейчас.
Лёгкая, безвкусная, как дистиллированная вода, музыка ожидания.
— Да, здравствуйте.
— Аля, здравствуй! Это Алиса, — она улыбнулась сама себе, своему отражению в тёмном экране телефона.
— Привет, дорогая! Как ты? — голос в трубке был живым, брызжущим энергией, и этот контраст с окружающей её мертвенной тишиной был почти физически болезненным.
— Потом поговорим, — устало проговорила Алиса. — Есть сегодня прямой рейс в Дели?
— Ты ведь только вернулась оттуда?! — в голосе подруги прозвучало искреннее удивление.
— Потом всё объясню.
— Да… — протяжный, задумчивый ответ. — Да, есть. И даже билет кто-то забронировал, но не выкупил. Только об этом с девчонками разговаривали.
— Оформи на меня, пожалуйста, — сказала она, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала живая, отчаянная нотка. Она вцепилась в эту возможность, как утопающий в соломинку.
— Хорошо. Сейчас. Ну ты, подруга, крутишься! Челночный бизнес реанимируешь? — весёлый, беззаботный смех в трубке.
— Я потом тебе всё объясню.
— Та-а-ак… — растянула Алина. — У тебя остаток средств ещё есть. Сейчас, как билет оформлю, сразу перезвоню тебе.
Алиса удовлетворённо кивнула пустоте и убрала телефон. Она по-прежнему смотрела на входную дверь. Люди всё сновали и сновали, сменяя друг друга в этом бесконечном калейдоскопе теней.
Напротив, на небольшом диванчике, развалился парень лет двадцати. Всё это время он не сводил с неё наглого, оценивающего взгляда, скользя по её платью с этническим узором. Заметив, что она смотрит на него, он выпрямился и слегка присвистнул.
— Чё, хиппи? — кивнул он. Она безучастно, бегло осмотрела его. — Времена нью-эйджа давно закончились. Все ЛСД-гуру в дурках состарились.
Алиса молчала.
— Никому из них не удалось стать директором психиатрической клиники, — ухмыльнулся парень, довольный своей шуткой.
Алиса молча отвела взгляд, возвращая его к единственной стабильной точке в этом хаосе — входной двери. Парень продолжал тихо давиться смехом. Его каштановые вихры подрагивали, но глаза, голубые и прищуренные, оставались холодными, как речная галька.
— Беги, пока не поздно, — бросил он ей в спину, откидываясь на диванчик. — Здесь за такой прикид срок дают!
Его смех стал громче, заливистым, но в нём не было веселья — только злость и горечь. Алиса не смотрела, но чувствовала его спиной — его вальяжность, его презрение, его собственную боль, которую он пытался утопить в яде, предназначенном для других.
Входная дверь снова вздохнула, впуская в стерильный холл новую порцию уличной суеты. На пороге появилась женщина лет шестидесяти, нагруженная авоськами, из которых, как зелёные языки, торчали перья лука. Невысокая, полноватая, с лицом, которое жизнь лепила без особой симметрии, она тяжело прошла к свободному креслу и с выдохом, похожим на стон, опустила на пол свои сумки.
— Таксисты! — запричитала она в пространство, едва её тело коснулось холодной кожи кресла. — Ну откуда они могут что-то знать? Зарабатывают на нас и ещё про геополитику рассуждают. Говорят, говорят, не умолкая! А в салоне воняет... То ли чебуреками, то ли самсой. И сигаретами. Ужас!
Она говорила со всеми и ни с кем, её голос заполнял вакуум холла. Из сумки она извлекла помятую пачку влажных салфеток, протёрла ими лоб и щёки, оставляя на коже влажные, блестящие разводы. Затем, кряхтя, наклонилась и принялась той же самой салфеткой остервенело драить носы своих стоптанных туфель.
— На экономе катаетесь? — ухмылка так и не сошла с лица парня. Он задрал подбородок, глядя на женщину свысока.
— Да. И чё? — рыкнула та, сверкнув на него глазами из-под лба.
— Да ничё. Мы сами выбираем, что нам нюхать, — он улыбнулся своему внезапному озарению и, обведя взглядом притихший холл, торжественно изрёк, подняв указательный палец: — Сначала выбираем, потом нюхаем!
Женщина, проигнорировав его, подошла к терминалу, выбила талончик и снова рухнула в кресло.

В это время в холл робко вошёл ещё один мужчина, тёмноволосый, плотный. Взял талончик, опасливо оглядел сидящих и неуверенно примостился на краешек кресла. Почувствовав на себе несколько безразличных взглядов, он тут же потупился в пол.
— Вся одежда едой пропахла, — продолжила причитать, со своего места полноватая женщина.
Она снова достала салфетку и принялась тереть рукав своей блузки. Сидевшая рядом с ней худая дама лет сорока пяти, с короткой стрижкой и длинными, качающимися, как маятники, серьгами, вся напряглась. Уголки её губ мелко-мелко задрожали.
— У вас из сумок пахнет не лучше, — её голос был тонким и дребезжащим. — Не могли бы вы их отодвинуть от меня?
— Вот ещё! — вскинулась полная женщина, её голос подскочил до визгливых нот. — Раскомандовалась тут!
— Не кричите на меня! Я нервная! — зашипела дама с серьгами, почти подпрыгивая в кресле. Она начала махать руками, её дыхание стало частым, прерывистым. — Я ещё миртазапин не принимала! Я вам сейчас всё здесь разнесу! И вас, и вашу вонючую одежду!
Полная женщина мгновенно сдулась и втянула свои сумки под кресло. Парень всё это время наблюдал за перепалкой с весёлым прищуром.
— Звучит как-то матерно... то, что вы не принимали, — протянул он.
Истеричка впилась в него взглядом. Её правое веко бешено задёргалось.
— Это нейролептик? — уже тише, на всякий случай, спросил он.
— Не твоё дело!
В этот момент Алиса почувствовала, как кто-то наклонился к ней с соседнего кресла. Это был невысокий мужчина в поношенном сером пиджаке, из-под которого, как пожар, кричала оранжевая футболка. Его щербатое лицо было совсем близко, от него пахло пылью и чем-то кислым.
— Вы когда-нибудь ночевали в голове Стивена Кинга? — вкрадчиво прошептал он, словно доверяя ей великую тайну.
Алиса молча посмотрела на него.
— А я вот на свою голову попробовал, — продолжил он настойчиво. — Странная, знаете ли, затея… оказаться там без осиновой зубочистки.
Он подождал ответа, не дождался, вздохнул, откинулся в кресле и уставился в угол потолка, словно скрываясь в объятиях своей собственной вселенной.
Тишину, плотную и вязкую, нарушил приятный, с тёплой хрипотцой голос. По другую сторону журнального столика, ссутулившись над тростью, сидел пожилой мужчина лет семидесяти.
— А мне вот с таксистами как-то везёт, — сказал он добродушно, и его голос, как тёплое одеяло, окутал напряжённый холл. — Я ведь тоже на работу только экономом. Всегда сажусь на переднее сиденье, с ними так интересно беседовать.
Обстановка неуловимо разрядилась. Словно кто-то убавил громкость общего безумия, и одновременно прибавил света.
— Мне всё больше отзывчивые попадались. И неглупые, — старик улыбнулся каким-то своим воспоминаниям. — Один рассказывал, как сильно маму любил. Она ему последнее отдавала. А другой водитель о брате говорил, который ему почку отдал для пересадки. Но сам умер от анестезии. «Брат со мной всегда теперь здесь», — говорил он и ладонь к сердцу прижимал. Он ведь всю семью своего брата к себе забрал, заботится теперь о них. Наверное, это не подвиг, но так редко...
— А однажды, в сильный дождь, — продолжал старик, — таксист всю дорогу говорил, как сына своего единственного любит, хоть у него ещё три дочери. А когда приехали, он вышел из машины с зонтом и под дождём меня до самого подъезда проводил.
— Чё, и в этой истории кто-то умер? — не выдержал парень, ёрничая.
— Да, — тихо, с печалью в голосе ответил старик. — Его старшая дочь. В двенадцать лет, от лейкемии. — Он добродушно улыбнулся. — Нельзя, видимо, любить кого-то отдельно.
Он хотел сказать что-то ещё, но в холле появилась медсестра.
— Здесь есть Николай Николаевич? — нараспев спросила она, оглядывая присутствующих.
Пожилой мужчина медленно, с усилием, поднял руку, в которой была зажата трость.
— Мы здесь.
— Вас врач ожидает, — медсестра кивнула, её голос был ровным и безразличным. — Пойдёмте, я вас провожу.
В этот момент мужчина с ноутбуком, до сих пор молчаливый и погружённый в свой мир месенджеров и отчетов, оторвал взгляд от монитора. Его лицо выразило изумление. Он смотрел на старика так, словно увидел призрака.
— Вас зовут Николай Николаевич? — его голос прозвучал с неожиданным трепетом.
Старик, опираясь на трость, медленно поднимался. Каждый сустав, казалось, протестовал.
— Да, когда-то меня так звали, — он выпрямился, и в его глазах блеснула тёплая, всё понимающая улыбка. — Сейчас я больше Николаич.
— Вы меня не помните, наверное, — мужчина с ноутбуком почтительно поднялся, прижимая к себе лэптоп. — Я у вас учился. На кафедре филологии. Вы ей руководили.
Старик прищурился, вглядываясь сквозь толстые линзы очков.
— Извините, — сказал он виновато. — Не могу вспомнить. Вы так быстро меняетесь. – Затем подумав о чем-то своем сокровенном, он еле слышно добавил, глядя перед собой в пол. — Все студенты меняются, когда в глазах пропадает огонек прекрасного любопытства.
— Где вы сейчас? — вопрос прозвучал почти благоговейно.
Пожилой мужчина не ответил сразу. Он медленно обвёл взглядом всех, кто застыл в этом приёмном покое, — циничного парня, нервную даму, женщину с авоськами. Его жест был широк, словно он обнимал их всех.
— Я вот здесь сейчас... как-то. — Промолвил он с тихой, светлой улыбкой, — амбулаторно лечусь
Алиса впервые за этот бесконечный день улыбнулась. Не криво, не зло. Просто улыбнулась.
— Я на городском кладбище теперь работаю, — виновато добавил старик. — Работа несложная.
Он двинулся за медсестрой, но через пару шагов остановился. Обернулся, и его взгляд, полный глубокой, невыразимой нежности, нашёл бывшего студента.
— Зато я теперь каждый день вижу свою любимую.
Он снова повернулся, чтобы уйти, но опять замер. Он смотрел уже не на кого-то конкретно, а на всех них, на этот маленький ковчег потерянных душ.
— Если бы не дети... Они думают, что я хочу от этого исцелиться, — он снова виновато улыбнулся. — Что тут поделаешь. Я ведь их тоже люблю, как и их маму.
Старик медленно ушёл, и его шаркающие шаги затихли в глубине коридора.
В холле воцарилась тишина. Плотная, тяжёлая тишина, в которой слова старика продолжали жить, оседать, проникать под кожу каждого человека. Молодой парень, ещё минуту назад брызгавший сарказмом, молча съёжился в своём кресле, поджав ноги и уставился в пол. Женщина, ругавшая таксистов, застыла, сжимая в руке влажную салфетку.
Мужчина, что вошёл последним, медленно, с какой-то ритуальной торжественностью и возникшей от куда-то смелостью, достал свой талончик и разорвал его на мелкие кусочки. Он бросил их на журнальный столик, как в ритуальный огонь, решительно встал с гордой осанкой и, не проронив ни слова, вышел на улицу.

     В это время Алиса увидела, как вслед за ним через двери парадного входа выходили двое мужчин в буддийских одеяниях. Их багрово-желтые одежды и медитативные улыбки никак не вписывались в академическую атмосферу клиники. Прежде чем за ними захлопнулись двери возле самого порога, один из них обернулся и, продолжая тепло улыбаться посмотрел на Алису. Когда люди скрылись за дверью, Алиса слегка потрясла головой, словно пытаясь избавиться от этого наваждения.
Дама с длинными серьгами поднялась со своего места. Молча подошла к кофейному автомату. Когда она повернулась, прижимая к себе бумажный стаканчик, её глаза были красными и мокрыми, и она старательно избегала чужих взглядов.
Алиса смотрела на них — на этих сломленных, растерянных, уставших людей в приёмном покое большого, жестокого мира. И вдруг она почувствовала не отчуждение, а пронзительную, болезненную связь с каждым из них. Она не заметила, как её рука сама достала из сумочки альбом, как пальцы взяли карандаш. Он начал двигаться сам, почти без её участия, выводя на бумаге лёгкий набросок портрета, только что ушедшего Николая Николаевича.
В ней, не помнящей своего начала, не знающей своих корней, проснулось нечто огромное. Желание прикоснуться к каждому из них, вдохнуть в них что-то живое, искреннее. Что-то, чему она сама ещё не знала имени.
Её взгляд, теперь уже живой, осмысленный, в очередной раз обратился к входной двери.

Воспоминания тонким касанием приоткрыли эту дверь, и в восприятии Алисы снова всплыла невесомая белая комната. Её белая комната. Это не было видением. Стены белые, потолок белый, халаты — белые. Белый цвет должен успокаивать, но этот — холодный, как снег, как саван. Он пахнет хлоркой и отчаянием маленького тела ребенка. Моего тела, оставшегося без мамы.
Она сидит на краю моей кровати, и от её света комната ощущается теплее. Она рассказывает мне сказки о звёздах, которые на самом деле — души ушедших мам, смотрящие на своих детей. Мы играем. Она прячется за занавеской, и её сияние пробивается сквозь ткань, а я смеюсь и показываю на неё пальцем.
В комнату входят люди в белом. Они смотрят на меня, потом на пустой угол, куда я показываю. Они говорят слова, которые я не понимаю: «галлюцинации… бред… шизоаффективное расстройство…». Они говорят, что Её нет. Нет того, кого я отчетливо вижу.  Что я больна.
— С кем ты разговариваешь, Алиса? — спрашивает женщина с усталыми глазами и блокнотом.
— С мамой, — отвечаю я.
Женщина печально вздыхает, но что-то подробно записывает.
Мне дают таблетки. Маленькие, горькие, белые. После них мир становится тусклым, серым. Её светящийся силуэт начинает бледнеть, таять. Её Голос в голове становится тише, прерывается помехами, как старое радио.
— Не пей их, моя хорошая, — шепчет Она, когда они уходят. — Они хотят забрать меня у тебя.
Я прячу таблетки под язык, а потом выплёвываю. Но они находят. И делают уколы. Холодная игла впивается в моё маленькое тело, и по венам расползается вязкая, сонная пустота.
Они «лечат» меня от Неё. От искренних видений моей мамы. Они пытаются вытравить из меня единственную любовь, которую я знала. Они говорят, что так мне будет лучше. Что я стану «нормальной».
Но что такое «нормально», если это значит — остаться одной в этом белом, холодном, безмолвном мире?

В глубине сумки зазвонил, завибрировал телефон. Рычащий, безжалостный звук словно выбросил ее в параллельный мир, другого, тихого отчаяния. Она достала его. На экране светилось: «Пилигрим». Голос из другой реальности. Голос бегства с пряным вкусом кари и цитрусовым ароматом.
Алиса посмотрела на вибрирующий, поющий телефон. Потом перевела взгляд на входную дверь, в которую продолжали входить и выходить люди. На мгновение она застыла. Затем решительно сбросила звонок, бросила телефон обратно в сумку. И снова уставилась на дверь. 
Внезапно кто-то легко коснулся её плеча
— Здравствуйте! Вы Алиса?
— Вас ожидает Виктор Анатольевич, — тихо и вежливо произнесла медсестра. долОна была совсем юной, почти девочка-интерн, лет восемнадцати. Миловидная блондинка с огромными, добрыми карими глазами. — Пройдите, пожалуйста, за мной.
Алиса молча положила альбом и карандаш в сумку. Встала. Осмотрела людей в фойе. Ещё раз, долгим, прощальным взглядом посмотрела на входную дверь. Дверь, в которую она только что входила, к своим обрывочным, разорванным воспоминаниям. И пошла за медсестрой.
В это время, из густой тени, за стойкой ресепшена за ней пристально, не отрываясь, смотрел Алексей.

Раздвоение личности
Алиса безмолвно шла за медсестрой отрешенно глядя на накрахмаленную белизну её халата. Они прошли через пластиковую, такую же белоснежную дверь отгораживающую серый коридор клиники от праздного убранства фойе. По другую сторону двери, рядом с декоративным, искусственным деревом, безмолвно стоял охранник, в синей униформе. Алиса ощущала липкий холод серых стен коридора. Серыми тенями по нему не спеша передвигались люди в больничных пижамах.
Неожиданно за ее спиной раздался чей-то картавый голос. Он звучал приглушенно, хрипловато и по библейски пугающе и назидательно:
— Входите тесными вратами, потому что широки врата, ведущие в погибель. И многие идут ими.
Алиса обернулась. Пожилой лысоватый мужчина, прислонившись к стене говорил, чуть ли не касаясь её губами. На нём был красный потертый халат в широкую бардовую клетку. Он, разглядывая стену, с каким-то нездоровым благоговением, словно обнимая свою последнюю любовь, продолжал что-то шептать.
Медсестра осторожно дотронулась до плеча Алисы, выведя её из небольшого ступора и улыбнувшись, снова повела её за собой. Через минуту она приоткрыла тяжёлую дверь главного кабинета клиники дверь.
— Можно войти? Она здесь.
Пять голов в белых халатах, сидевших вокруг стола Виктора, одновременно повернулись. Он поднялся.
— Здравствуй, Алиса. Проходи, присаживайся, — его голос был властным и резким.
Она тихо прошла в кабинет и села на стул у самой двери. Виктор снова погрузился в прерванный разговор.
Алиса огляделась. Кабинет — храм холодной логики. Серые стены, стальной пол, стол из матового стекла. Она была здесь раньше, но тогда это был просто офис. Сегодня это была операционная. Её потухшие, но обострившиеся до предела чувства сканировали пространство. С портретов на стенах на неё взирали отцы-основатели психиатрии — бородатые, строгие, осуждающие. Вся эта безупречная эстетика давила, вызывала желание бежать.
Голос Виктора стал громче, резче.
— Биомаркеры — это не приговор! Первопричина — в оценке спектральных рисков социальных предписаний. Игровые модели поведения человека – вот что необходимо рассматривать под микроскопом!
Пожилой врач напротив него привстал.
— Виктор Анатольевич, но нейродегенеративные процессы у него уже необратимы...
— Неужели мне до сих пор необходимо объяснять, что-такое нейропластичность?! — резко перебил Виктор. — Это вам не гены Ван Гога!  Наш подход — интегральный. А ваш диплом, Аркадьевич, как я понимаю, даёт вам право лишь торговать рецептами в аптеке.
Виктор перевел злой взгляд на женщину, сидевшую за столом и обратился к ней, —Алевтина, что за сигнал с Нижнего Новгорода?
— Это наш случай, Виктор Анатольевич, — тут же отрапортовалась с места женщина, чуть больше средних лет. — У пациента синдром саванта, биполярное расстройство и криптогенная эпилепсия. К тому же он Амбидекстр. Мы можем уже завтра  его перевезти к нам. Пациент второго уровня. Документы для перевода в нашу клинику уже подготовлены.
Алиса смотрела на Виктора, на то, как резко изменилось его настроение. Он словно ребенок увидевший новую игрушку просверлил взглядом собеседницу. Желваки на его скулах слегка заиграли. Но поймав на себе тяжелый и вопрошающий взгляд Алисы, он глубоко вздохнул, и откинулся в кресле.
— Готовьте документы, Алевтина. Послезавтра продолжим. — И уже всем, повысив голос: — Прошу никому не забывать: в нашей клинике один плюс один не всегда равно двум.
Врачи молча поднялись и вышли. Когда дверь закрылась, Виктор виновато улыбнулся и жестом пригласил её сесть ближе. Он достал из встроенного холодильника коньяк, два бокала.
— Как ты? — спросил он, не глядя на неё, наполняя хрусталь янтарной жидкостью.
Алиса молчала, пытаясь услышать то, что было за его словами.
Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова молодого парня лет двадцати.
— Можно? Он опять пришёл.
— Дениска, скиталец, — улыбнулся Виктор.
— Их больше стало, — настойчиво прошептал мальчик, бросив на Алису быстрый, испуганный взгляд.
— Я с ними поговорю. Со всеми. Обещаю.
— Вы обещали... — с досадой проговорил Денис и бросил на Алису внимательный взгляд. Их взгляды встретились. Денис почему-то удивленно вскинул брови. Он хотел уже было что-то сказать, но посмотрев на Виктора молча исчез за дверью.
Виктор повернулся к Алисе. Она сидела неподвижно, как мраморная статуя, и её взгляд был острым, как скальпель. Он слегка поёжился, пододвинул к ней бокал.
— Что с ним? – сухо спросила Алиса, кивнув головой в сторону исчезнувшего Дениса.
Теперь Виктор удивленно посмотрела на нее.
— Ты о ком?
— Об этом парне, который только что заходил.
Виктор еще с большим удивлением, уставился на нее. – Ты его видела?
— Что за бред. — с нотками раздражения и злости произнесла Алиса,— конечно видела.
Виктор о чем то задумался, глядя перед собой. Возникла небольшая тишина. Затем он решительно набрал номер на стационарном телефоне,   — Григорий Константинович, какие препараты вы сегодня вводили Денису Бережному?
С другой стороны послышался чей-то хрипловатый и удивленный голос, — сегодня мы ничего ему не вводили. Только оксибутират натрия.
— Приостановите плановые транскраниальные электростимуляции.
— Хорошо, Виктор Анатольевич. Что-то случилось? Он опять бродит по палатам?
— Не сейчас, — рыкнул Виктор и сразу бросил трубку.
Алиса с небольшим удивлением спросила, — что значит: бродит по палатам?
— Это пациент тяжелой психиатрии. — Сухо ответил Виктор.
Виктор ушел в свои мысли. Возникла небольшая пауза, которую снова нарушила, вопросом, Алиса, — когда он начал забирать твоё сознание? — Её голос был глухим, но с настойчивой и отчаянной интонацией.
— Кто? — Виктор отпил коньяк, поморщился.
— Алексей.
— Он не может. Забрать сознание? — Виктор переспросил, словно пробуя слова на вкус.
— А если это уже происходит, а ты не знаешь?
— Этого не может быть. Его личность всегда была в поле моего восприятия. За тридцать лет — ни разу без моего контроля он не появлялся.
Виктор задумавшись встал со своего места. Что-то напряженно обдумывая в своей голове, он прошёл к книжному шкафу, и посмотрел на ровные ряды корешков. В ряде книг по академической психиатрии и социологии, красным цветом выделялась книга с названием «Тибетская Книга Мертвых. Бардо Тхедол». Он о чем-то задумался, разглядывая название этой кениги, затем произнес:
— Знаешь, почему названия книг на русском языке, на корешке, пишутся снизу вверх? Исторические особенности! — Вернувшись к столу он залпом выпил остатки коньяка и громко поставив пустую рюмку на стол, дополнил с горькой иронией в голосе, — Книги необходимо читать на языке оригинала!
Затем, медленно растравляя слова, он продолжил,  — Я создал для себя препарат. Регулярно пропиваю курсы лечения, чтобы воздействовать на него, на этот всплывающий образ! — Он повернулся, его взгляд был тяжёлым. Он продолжил с интонацией исповедавшего. — Но с той поры, как мы с тобой стали встречаться, приглушать его становилось все сложнее. И коньяк не помогает, сколько не хлебай это пойло.
Он смотрел на неё ещё какое-то время, затем тяжело опустился в своё кресло, откинул голову назад.
Алиса молчаливой болью, смотрела на него. Её рука медленно скользнула в сумочку. Она достала сперва прозрачную стеклянную матрёшку, и затем связку ключей от квартиры. И положила их на стол перед ним. Символы их общей жизни, их общей лжи.
— Я туда не вернусь, — её голос был пуст. — Можешь отключить второй телефон, Алексея. Я больше не буду играть в твои игры.
Виктор отрешённо смотрел на предметы. Его лицо на миг стало беззащитным, растерянным.
— Мне нужно... подумать, — проговорил он медленно, его голос стал мягче, почти как у Алексея. — Давай так. Сейчас зайдёт Алевтина. Она проводит тебя в комнату отдыха. С душем. Отоспись с дороги.
Алиса молчала.
— Если захочешь есть... она распорядится. Я вернусь, и мы всё решим. Я что-нибудь придумаю.
— Мне больно. Я устала. Почему ты со мной это делаешь? — тихо, со слезами на глазах, произнесла Алиса. Она смотрела на бокал с коньяком, на блики света в нём, на пылинки, танцующие в солнечном луче из окна. — Мне противно. От всего, во что ты меня вовлёк. От самой себя — за то, что согласилась.
— Я... понимаю, — прошептал он. Его лицо окаменело, превратилось в суровую, презрительную маску.
— Он всё понимает, — с горьким сарказмом бросила она, вытирая рукой с щеки слезы.
Виктор нажал кнопку селектора.
— Алевтину Николаевну ко мне.
— Она ждёт в приёмной.
Он встал, обошёл стол, присел на корточки перед Алисой.
— Нам сейчас будет сложно говорить. Отдохни. Мы что-нибудь придумаем.
В дверь постучали. Через мгновение в кабинет вошла Алевтина — женщина лет сорока, спортивного телосложения, с каштановыми волосами, собранными в тугой узел, и выразительными, умными карими глазами. Её движения были точными и выверенными.
— Виктор Анатольевич, вызывали? — её голос, глубокий и бархатистый, не допускал возражений.
— Да, вызывал, — выпрямился Виктор, снова надевая маску руководителя. — Разместите Алису в комнате для дежурного врача. И покормите её. В общем, позаботьтесь о ней.
— Хорошо. Я всё сделаю, — Алевтина слегка склонила голову набок, её взгляд был проницательным, изучающим. — Я хотела с вами поговорить о пациенте из двенадцатой палаты второго уровня.
— Мне нужно срочно лететь. По возвращению мы сразу с вами поговорим, — махнул рукой Виктор, его взгляд снова вернулся к Алисе.
Та медленно встала. Алевтина развернулась и первой направилась к двери. Уже у самого выхода Виктор положил руку на плечо Алисы, задерживая её.
— В случае крайней необходимости звони мне сразу. Договорились?
— Я боюсь, — прошептала Алиса, и её плечо дёрнулось под его тяжёлой ладонью, словно от прикосновения раскалённого металла.
— Его не будет здесь, пока здесь не будет меня. Ты ведь знаешь, — его голос был твёрд.
— Я вас обоих боюсь. — проговорила Алиса, опустив голову и едва сдерживая слезы.
Алиса посмотрела на него долгим, нечитаемым взглядом, затем развернулась и скрылась в пространстве коридора.


Слёзы под водой

Сразу после ухода Алиссы, Виктор устало опустился на кресло и прикрыв глаза тихо прошептал, словно почувствовав холодную тяжесть прошлого, – я здесь.

На берегу, маленького Виктора, встретила тишина. Оглушающая, ватная. Словно кто-то выключил звук. Словно у Мира закончились батарейки. Резко, без предупреждения.
Пусто. Никого. Он смотрел на чёрную, безразличную воду, и не видел ничего.
— Лёша? Я пришёл... Ты где?
Он зашёл в воду. Ледяная вода поднялась до груди. Он вглядывался в темноту, но видел лишь равнодушные блики луны на воде. Где-то далеко плеснула рыба. И снова тишина.
Он стоял посреди реки, один во всей вселенной, и шептал, как заклинание, вбивая слова в стылую воду:
— Я пришёл. Я здесь. Я здесь, братик.

Чёрное, жидкое стекло реки застыло на глазах двенадцатилетнего Виктора. Ни кругов от беснующейся рыбы, ни рыков за спиной, ни дерущихся в темноте мужиков. Ничего. Только в глазах рябило то ли от непрошеных, обжигающих слёз, то ли от непонятной, мелкой дрожи в руках.
Он медленно, словно лунатик, совершающий древний, страшный ритуал, снял с поясного ремня перочинный нож. Отцовский. Мальчишка посмотрел на него сквозь солёную пелену, как на молитвенник, который не спас. Ногтем выщелкнул лезвие — холодный, хищный блеск в свете луны. И со всем отчаянием, которое ещё могло уместиться в его ослабевшем, продрогшем теле, он сжал оранжевую рукоятку ножа, занёс руку над головой и швырнул маленькое оружие в застывшую, непроницаемую темноту воды.
Едва уловимый, почти беззвучный всплеск.
И мир, словно по этому сигналу, обрушился на него снова. Включился на полную, оглушающую громкость. Выстрелы, взрослая, яростная ругань, глухие удары, бряцанье наручников. Он развернулся и, рассекая собой этот хаос, как ледокол, вышел на берег.
Он шёл к кустам, где оставил свою добычу. Свой трофей. Своё проклятие. Дошёл. С трудом обхватил огромное, мокрое, скользкое тело рыбы. Поднял. Тяжело, неловко переставляя ноги, чтобы не наступить на волочащийся по земле хвост своей добычи, понёс её вглубь темноты. Редкие, кровавые всполохи ракетниц вырывали из мрака его путь.
Он зло и упрямо, с животной настойчивостью, продирался сквозь кусты, которые резали, хлестали по лицу и рукам. Не успел сделать и десяти шагов, как земля под ногами исчезла. По инерции, увлекаемый тяжестью рыбы, но не выпуская её, он с головой ушёл под воду.
Мир мгновенно перевернулся. Там, вверху, сквозь толщу грязной, ледяной воды, разлилась утонувшая, зловещая луна — далёкая, по ту сторону реальности.
Вынырнув, он ощутил окоченевшими ногами, что стоит в паводковой яме. Замотал мокрой головой и, всё так же стискивая свою добычу, хрипло, глубоко закашлялся, отплёвывая холодную, грязную воду.
— Кто это? — прорычал из темноты гнусавый, прокуренный бас.
— Ты чё, бивень? Молчишь?
За Виктора ответила рыба, отчаянно ударив хвостом по ледяной воде.
— Что за сука? Отпусти рыбу! Облава ещё не кончилась! — зашипел кто-то из непроглядной темноты.
Мальчишка лишь сильнее, до боли в костяшках, напрягся, вцепившись в добычу маленькими тисками. Он стоял по самую шею в воде и пытался разглядеть в темноте своих соседей по несчастью.
Первый удар просвистел над самой головой.
— Да ты чё, мелкий, что ли? — прозвучал из темноты чей-то удивленный хриплый бас.
Второй был точнее. Удар прилетел прямо в ухо. Грубый, сильный, безжалостный мужской кулак. В ушах оглушительно зазвенело. Воздух с хрипом вышибло из лёгких. Он тихо всхлипнул и, как зверёк, укрылся с головой под водой. Рот рефлекторно приоткрылся, хлебнув очередную порцию грязи. Слёзы под водой! Горячие, обжигающие. Не от обиды. От чего-то другого, странного, чему он не мог найти названия. Он не впускал в себя боль потери, самую страшную боль. И поэтому сейчас, в этой ледяной, вонючей луже, он жаждал свою добычу. Это его Промысел! Это его собственность отвоеванная у реки, у Мира, у реальности. Этот трофей был единственным способом отвлечься от мыслей об Алёше.
Он молчал, прислушиваясь к немым, режущим мыслям, которые, словно тысячи лезвий, вспарывали его сознание. Стуча зубами от холода, он еле слышно, но отчётливо, прошептал:
— Я пришёл, Лёша. Я здесь.
И через паузу, снова, уже как клятву:
— Я здесь.
— Ты кто? — сдавленный бас в ответ. — Ты, шкет, быстро рыбу выбрось, а не то, падла, песок на дне глотать начнёшь!
Мимо ямы кто-то пробежал, разбрызгивая сапогами лужи на дороге. Появились бледно-желтые, нервные лучи фонарей. Два милиционера. Один из них с грохотом выстрелил из ракетницы в небо. Всё вокруг на мгновение залило кровью.
— Не мог он далеко с таким осетром уйти. Мальчишка, совсем ребёнок. Он точно где-то здесь, — голос осёкся. — Закопать тоже не успел бы.
Услышав это, Виктор ещё плотнее, почти до хруста обхватил рыбу руками. Обвив свою добычу ногами он медленно, без всплеска,  погрузился с головою под воду. Вибрирующая, отливающая красным поверхность сомкнулась над его головой.
Милиционеры прошли мимо. Когда их фонарики скрылись в темноте, один из браконьеров, приглядываясь к поверхности воды, тихо сплюнул:
— Где он?
Другой — коренастый, лет сорока, с синей, расплывшейся по шее татуировкой в виде паутины, — выдохнул и начал осторожно шарить рукой по воде. Последний отблеск угасающей ракеты поймал их испуганные, недоумённые взгляды.
Красный свет погас. И, словно это был знак, голова мальчика вновь появилась на поверхности. Виктор жадно, с хрипом, глотнул воздуха, надул щёки и опять медленно, в немыслимом ритуале, скрылся под водой.
Мир вновь погрузился в вязкую, непроглядную тьму. Мужчины испуганно уставились на то место, откуда он только что вынырнул. Стекло воды какое-то время было непроницаемым.
Казалось, прошла минута, как мальчишка снова появился на поверхности. Как и его добыча, отчаянно всасывающая жабрами кислород, он, словно во сне, из последних сил, цеплялся за жизнь. И снова погрузился в тёмную, мутную лужу. Он делал это так тихо, что мужчины еле улавливали на его выдохе: «Я здесь, я здесь».
Его мокрый силуэт, сливавшийся с острым носом рыбы, выглядел зловеще в скупом, призрачном свете луны. Он плакал. По-взрослому зло, с отчаянным, молчаливым вызовом. Не от страха или боли. Это были слёзы ярости на мир, который только что отнял у него всё. Он погружался в ледяную воду и выныривал — в зловещем ритуале крещения наоборот. Не во спасение, а в проклятие. И с каждым выдохом, с паром, вырывающимся из лёгких, он шептал, вбивая слова в стылую воду, в ночное небо, в собственную душу:
— Я здесь… Я пришёл… Я здесь…
Это был не крик о помощи. Это был обет. Клятва вечно оставаться на этом проклятом берегу, в этой мутной воде, в этой точке невозврата. Он больше никогда отсюда не уйдёт.
Тусклый свет старого фонаря, похожего на сутулого одноногого старика, едва разгонял густую ночную тьму. В его бледном, немощном круге виднелись силуэты. Обшарпанная скамейка у подъезда. Люди, похожие на тени, выплюнутые рекой.
— Суки! Грамотно сработали, на самом переборе, — хриплый, прокуренный голос разрезал воздух, как ржавый нож. — Рыбу кто-нибудь для общака вытянул?
На скамейке, в центре, сидел Кум. Коренастый, в потёртом свитере. Он курил, и огонёк сигареты выхватывал из темноты его злое, изрезанное морщинами лицо. Вокруг него — на земле, на старом ведре, на сдувшемся мяче — сидели остальные. Потерпевшие крушение. Из темноты то и дело протягивалась рука с бутылкой дешёвого вина. Она шла по кругу, и каждый делал жадный, гортанный глоток.
— Не-а. Пустые все, — кто-то чиркнул спичкой, и на мгновение вспыхнуло молодое, злое лицо.
Кум выплюнул окурок, тут же прикурил от протянутой сигареты.
— Кого взяли? Кто видел?
Вокруг зашептали. Голоса были тихими, испуганными.
— Перстня в пазик грузили...
— Тёмку с рыбой замели. В сетях запутался, придурок, — кто-то сплюнул. — Менту в харю заехал. Теперь, сто пудово, срок получит.
— С рыбнадзором бы договорились, — сказал мужчина на ведре, вертя в руках пачку сигарет. — А с синими — никак. Стучат друг на друга, падлы голодные.
Кум слушал молча, его глаза в темноте были похожи на угли. Он глубоко затянулся, и дым медленно вытек из его ноздрей.
— Откуда они? Кто сдал? — прошипел он.
Повисла тишина. Тяжёлая, как мокрая одежда. Пахло дешёвым куревом, анашой, сырой землёй и страхом.
Мужчина на ведре хлопнул себя по коленям.
— Рожи незнакомые. Два схрона наших с сетями не тронули. Мимо прошли. Чужие.
Лицо Кума в слабом свете фонаря стало похоже на каменную маску. Желваки заходили под кожей.
— Никто не маякнул, — процедил он сквозь зубы. — Какого хера? Где прикормленные были?
— Тихо было, когда выходили, — донеслось из темноты сквозь дым сигареты.
Щёлканье семечек. И бас, отрывистый, как лай:
— Подстава. Ждали, суки. С того берега зажигалкой светили. Мы с Цапой видели.
Кум обвёл всех тяжёлым взглядом.
— Мелкие где? Евсейчики?
— Они до последнего с осетром возились, — сказал кто-то. — Я видел, когда в кусты уходил.
— Да чё с ними будет, — пробубнил другой голос, полный сомнения. — Мелкие. Их даже выкупать не придётся. Отсидятся в директорской, и всё.
Из темноты донеслось чавканье сапог по грязи. В круг тусклого света вывалились двое — мокрые, измученные, похожие на утопленников. Те самые, что сидели с Виктором в ледяной яме. Они молча прошли к скамейке. Кто-то тут же соскочил, уступая место.
Они рухнули на дерево. Из темноты им протянули бутылку. Они пили по очереди, жадно, запрокинув головы. Потом просто сидели, уставившись в землю, с их одежды стекала вода, образуя под ногами тёмные лужи.
— Как вы? — тихо спросил Кум.
Они не ответили. Один из них, лысый, с татуировкой на шее, вырвал папиросу изо рта соседа и нервно закурил. Дым смешался с паром, идущим от их мокрой одежды.
И тут снова шаги. Но другие. Не тяжёлая, усталая поступь взрослых. Это были мелкие, упрямые, почти механические шаги.
Из темноты появился он. Виктор. Мальчишка шёл мелкими, монотонными шагами, крепко прижимая к груди огромную, скользкую рыбу. Его лицо и руки были исцарапаны в кровь шипами рыбы и ветками деревьев. Длинный хвост осетра волочился по земле между его ногами, цепляясь за остатки лески.
Он смотрел прямо перед собой, но ничего не видел. Его глаза были пустыми, бесцветными, зрачки — расширены от события произошедшего, которое застыло внутри. Живыми на его лице были только губы. Они шевелились, беззвучно, с едва уловимой хрипотцой, повторяя, как мантру, одни и те же слова:
— Я здесь. Я здесь.
Он прошёл мимо них, как привидение, не замечая, не слыша. Он был в своём собственном аду.
— Да это же старший Евсейчик! — воскликнул кто-то из темноты.
— А говорили — не рыбный день! — восторженно выдохнул другой, радостно рассматривая рыбу в руках Виктора.
Лысый, с татуировкой, смотрел на мальчика во все глаза. На мальчишку, которому он совсем недавно заехал на голос, в темноту. Так что кисти его мужских рук до сих пор чувствовали боль от удара. В хмуром взгляде этого бывало браконьера, в выражении его глаз было не злорадство, а изумлённое, почтительное восхищение.
Он сплюнул на землю тёмный сгусток слюны, смешанной с табаком. В его глазах блеснула злая, торжествующая искра.
— Хрен им собачий, а не облава, — прорычал он. — Ничего мусорам не досталось. Пусть песок жрут, суки. У нас есть добыча!
Кум медленно поднялся со скамьи. Он смотрел на мальчишку, и на его жёстком, обветренном лице появилось что-то похожее на улыбку. Он медленно, почти ритуально, начал хлопать в ладоши.
Хлопок. Ещё один. Тишину разорвали редкие, а затем всё более частые аплодисменты. Кто-то из толпы подхватил. Лысый, с татуировкой, присоединился, глухо хлопая ладонью по своей татуированной шее. Это были аплодисменты не мальчику. Это были аплодисменты упрямству. Злости. Настойчивости. Жизни, перед которой никто не согнулся. Это был реверанс будущему, которого никто не боялся.
Но Виктор не слышал их. Оглушённый тишиной, которая поселилась у него внутри, он шёл сквозь их одобрение и отчаянный восторг, как сквозь туман. Он прошёл мимо, оставляя за собой едва уловимый запах речного тлена и металлический привкус крови.
Строгая, холодная мозаика крыльца блеснула в свете луны, встречая его. Мраморные плиты стен, выползшего из темноты здания, казались ледяными надгробиями.
Каждый шаг — усилие. Он больше не был мальчиком. Он был существом, пережившим кораблекрушение, и теперь, обхватив руками мёртвый, ледяной вес своего трофея, он восходил по ступеням крыльца.
Он дошёл до массивной, тёмной двери. Прижался к ней лбом, чувствуя холод стекла, на котором оседало его горячее, сбитое дыхание. И просто навалился всем своим крошечным, но уже неподъёмным телом.
Дверь поддалась, и он провалился внутрь, в чёрную, пахнущую пылью и одиночеством пасть подъезда.
Тяжёлые створки медленно сошлись за его спиной, отрезая его от ночи, от реки, от того, кем он был всего несколько часов назад. И в последней сужающейся щели света, на идеально чистом полу, извивалась она. Последний свидетель. Прозрачная змея лески, с тугими, похожими на крошечные виселицы петлями, облепленная клочьями тёмно-зелёной тины — частичкой той проклятой речной глубины, которую он приволок с собой в дом.
Леска с петлями скользнула в темноту и исчезла. Под дверями парадного входа, в другую жизнь...

Дисаутогностики
Алиса выйдя из кабинета Виктора, молча шла за Алевтиной.  Этот не долгий путь показался Алисе вечностью. Мягкая, бесшумная поступь персонала, негромкий, усыпляющий гул потолочных кондиционеров, едва слышный звон медицинских тележек вдали. Из общей комнаты отдыха доносилась ненавязчивая, выхолощенная классическая музыка. Всё это должно было успокаивать, создавать иллюзию порядка и безопасности. Но на Алису эта стерильная, выверенная тишина давила, как толща воды, предвещая новую, ещё более страшную волну неведомых переживаний.
Спустя минуту Алевтина Николаевна открыла дверь в небольшое помещение. Рядом с дверью в дежурную комнату был расположен ресепшен, за столом которого сидели дежурный врач и санитар, о чём-то весело споря. Увидев Алевтину с Алисой они вежливо привстали.  Алевтина просочилась в комнату, пропустила Алису и жестом показала, что они на месте.
Алиса очутилась в маленькой, похожей на гостиничный номер, комнате. Светло-голубые стены, от которых веяло холодом. Аккуратно заправленная узкая кровать. Рядом — тумба, на которой, как произведение искусства, стояла большая прозрачная ваза из голубого стекла. У двери — стол с электрочайником, двумя прозрачными стаканами и салфетница, из которой торчали белоснежо-стирильные салфетки. Пахло свежевымытым полом и пустотой.
Она прошла в комнату и устало опустилась на край кровати. Она ощущала себя такой же, как эта ваза — красивой, прозрачной и абсолютно пустой. Режущую пустоту внутри дополняла мёртвая, звенящая тишина этой комнаты. Она выдохнула.
— Вам принести поесть? — в голосе Алевтины прозвучали профессионально-заботливые нотки, от которых Алиса на мгновение пришла в себя. — Вы можете в любое время позвать меня, — добавила врач.
Алиса ничего не ответила. Она продолжала рассеянно осматривать комнату, её взгляд скользил по гладким поверхностям, ничего не отражая. Как только Алевтина вышла, тихо прикрыв за собой дверь, Алиса рухнула на кровать, уткнулась лицом в подушку, пахнущую крахмалом и хлоркой, и провалилась в тёмное, вязкое небытие.

— Здравствуйте. Виктор приехал?
— Здравствуйте. Виктора Анатольевича ещё нет.
Алиса кивнула и закрыла за собой дверь. Она пошла по коридору — длинному, гулкому, залитому серым, безжизненным светом. Тишина. Пастельные стены. Идеальная чистота. Но под всей этой высокотехнологичной стерильностью она чувствовала давление. Словно сам воздух здесь был тяжёлым от невысказанной боли.
Её рука сама, почти без её участия, достала телефон. Пальцы с напряжённой автоматичностью набрали сообщение: «Ты где? Мы сегодня увидимся?» Она не ждала ответа на свой цифровой крик. Просто убрала телефон в карман.
Она остановилась у информационной доски. «Лучшие врачи клиники». И в самом центре — он. Виктор. С фотографии на неё смотрели его глаза — глубокие, пронзительные, всезнающие. Она быстро отвернулась, словно её поймали на чём-то постыдном. Потом заставила себя посмотреть снова. Медленно провела пальцами по выгравированным буквам под фото: «Главный врач». Холодный металл. Прохлада шершавых букв на мгновение вернула её в реальность.
Она глубоко вздохнула и медленно сползла по стене на пол. Села, подтянув колени к груди. На подушечках пальцев осталась тёмная пыль от букв. Она зарыла ладони в волосы, сжав их у корней. Маленькая, потерявшаяся девочка на полу огромного, пустого мира. Её плечи мелко задрожали.
— Простите. Вы дура? На полу сидеть нельзя.
Над ней навис мужчина. Высокий, с профессорской бородкой. Он был бы похож на учёного, если бы не больничная пижама и стоптанные тапки. В руках — шуршащий пакет с апельсинами.
— Я бы выразился точнее, — его голос был глубоким, бархатистым, совершенно не соответствуя абсурдности ситуации. — Но здесь, к сожалению, запрещён русский мат. А жаль. Это бы сильно упростило психиатрию.
Алиса молча смотрела на него снизу вверх.
 Он многозначительно и пристально разглядывая её, несколько торжественно дополнил. — Твое безумие, это лекарство от самой себя!
Он подождал реакции, не дождался, выпрямился и, бросив «извините», медленно удалился.
Не успела она осмыслить произошедшее, как перед ней, словно из-под пола, вырос другой. Мужчина в серой пижаме, белобрысый, с ярко-голубыми, смеющимися глазами. Удобнее усаживаясь на полу, он протянул ей ярко-оранжевый апельсин.
Алиса не взяла. Она огляделась. Коридор был пуст. Мужчина тем временем уже устроился рядом с ней, скрестив ноги в позе лотоса.
— Вы тоже дисаутогностик? — спросил он без каких либо предисловий.
— Что? — выдохнула она.
— Это как гностик, только наоборот. Но не агностик! Не все полярно, понимаете ли. В психиатрии дисаутогнозия, это термин который определяет потерю самовосприятия через «я». Ты как бы перестаёшь знать себя.
Алиса, молча смотрела на него, ничего не выражая во взгляде. Неуютно поежившись, он робко и виновато дополнил, — это, словно человек с альцгеймером, но только он не знает, что должен знать о себе.
Алиса продолжала молча смотреть на своего собеседника.
Он отвернулся от нее, опустив свой взгляд на пол и с глубоким выдохом произнес, — не ловкая, понимаете ли ситуация.
— А как он об этом узнаёт? – Спросила сухо Алиса.
— Что?
— Как он определяет, что знает или не знает о себе? Для этого ведь кто-то уже есть. – Также сухо пояснила Алиса, переведя свой пустой взгляд с собеседника на пол.
Мужчина задумался, его весёлые глаза стали серьёзными.
— Да уж... Тайна! Люди жадные, а не жаждущие, чтобы знать себя напрямую... безличных местоимений.
«Юродивый», — почему то подумала Алиса и бросив на собеседника взгляд произнесла:
— А может, они жадные, потому что жаждущие?
— Интересная мысль. Не пугает. — он снова весело улыбнулся.
Алиса отвернулась. Тяжелые воспоминания снова начали затягивать её в свою вязкую воронку.
— Вы любили когда ни будь так, чтобы исчезнуть? — спросил он, вертя в руках апельсин.
— Как это?
Его глаза расширились.
— Знаете, как я её люблю? А она меня не замечает. Она любит то, что придумала во мне. А я... я — это то, что не пытается ею обладать. Я в ней — её люблю! — он прикрыл глаза. — В ней есть чистота. В этой чистоте я исчезаю. А она всё время проходит мимо неё, мимо себя.
Он замолчал, его взгляд, казалось, провалился в прошлое, в какую-то старую, незаживающую рану.
— Она хотела, чтобы мы обвились друг вокруг друга слепыми образами, предлагающими какое-то, мать твою, будущее. Она всё время предлагала мне себя... в разных качествах, как товар на витрине, — он на мгновение замолчал, и его голубые глаза впились в лицо Алисы, ища в нём не сочувствия, а понимания. — Вы понимаете? Она не видела ни меня, ни себя. Только свои страхи.
Он тяжело выдохнул, из какой-то глубины своего прошлого, — больно быть человеком!
Воцарилась небольшая тишина, плотная, как больничный воздух. Он подобрал с колен упавший апельсин и снова начал медленно вращать его в пальцах, словно перебирая чётки.
— Почему здесь окна без решёток? — спросила Алиса. Её блуждающий взгляд скользил по огромным и широким окнам коридора. За стеклами психиатрической клиники продолжала происходить какая-то, непонятная для нее, драматургия физических действий. Куда-то, по немыслимым тропинкам человеческих судеб, брели их тени. По дороге суетливо носились машины, ошпаривая сигналами клаксонов тех, кто о чем-то задумался и не спешил. Вопрос Алисы был способом зацепиться за материальный мир, не утонуть в его словах и в своих воспоминаниях.
Он посмотрел на неё внимательно, словно взвешивая, услышала ли она его по-настоящему.
— Здесь бронированные стёкла, — буднично ответил он. — Это особое учреждение. — Он хитро прищурился, и в уголках его глаз собрались лучики морщин. — Угадайте, с какой стороны они бронированы? Изнутри или снаружи?
— Есть разница?
— Огромная! — в его голосе прозвучало нездоровое торжество. — Разные диагнозы по обе стороны стекла. Те, кто снаружи, — он кивнул в сторону окна, — болеют страхом перед смертью. Те, кто внутри, — страхом перед жизнью. — Он подался к ней ближе, его голос стал почти шёпотом, словно он доверял ей величайшую тайну: — Мы с вами заражены Жизнью! А те, за окнами... они её всё время доживают. Командировочные, понимаете ли!
Он снова уставился на апельсин в своей руке, слегка прикусив нижнюю губу.
— Я понимаю, почему ей нужна была надёжность. — Он приподнялся, пересев на корточки, и его поза стала расслабленной, почти мальчишеской. — Любить безусловно —  похоже на безразличие. Это как с ума сойти.
Он внимательно посмотрел на Алису, надеясь, что она поймёт. Что хоть кто-то, в этом коридоре маленького мира, его поймёт. Затем он неудобно запрокинул голову, упираясь затылком в гладкую, холодную стену.
— Знаете, каким счастливым я становился в те редкие моменты, когда она вдруг узнавала себя?! Я шептал ей, я кричал ей беззвучно, до звона в ушах: «Да, да… я именно здесь! Вот он я! Тот, кого ты не выдумала! Тот, кто Любит! Кто не желает обладать тобою!»
Он замолчал, его плечи поникли. Взгляд стал виноватым.
— Настоящая любовь... она ведь не может ранить? Мне почему-то так кажется.
— Настоящая? Я не знаю, что это, — Алиса слегка пожала плечами. Её собственное восприятие, казалось, устремилось куда-то глубоко внутрь, в свою собственную исповедальню. Лёгкая морщинка пролегла между её бровей.
— «Эти отношения не для меня». Это всё, что она смогла сказать, надев на свои красивые руки кожаные перчатки… Это было позапрошлой зимой, — он вздохнул и вдруг его глаза снова расширились. — У вас голоса похожи. Правда, вы другая. Вы не боитесь сидеть на полу коридора.
Воцарилась тишина. Выглянувшее из облаков солнце удлиняло тени, окрашивая стены в тревожные, багровые тона. А за окном силуэты людей начинали терять на своих одеждах краски.
— Ты давно здесь? — спросила Алиса.
— Здесь? — он усмехнулся. — Здесь я с самого рождения. Только коридоры и окна менялись.
Он начал чистить апельсин. Ногтем прорвал тугую кожуру, и в воздух брызнул терпкий, сладкий цитрусовый запах, острый и живой в этом стерильном мире.
— Она вышла замуж. Сразу после расставания. Какой глупый ритуал!
— Бракосочетание?
— Нет. Расставание.
 Он говорил, отделяя дольку за долькой. — О Ей удобнее считать меня другом. Но ещё безболезненнее для нее  — воспринимать меня больным. Так ей было легче уйти. От кого?!
Он о чем-то задумался и загадочно улыбнувшись произнес, — иногда она навещает меня.
Алиса впервые с вниманием посмотрела на своего собеседника, и тихо произнесла, — У меня ощущение, что все мы играем в одной большой песочнице в игру «не делай мне больно», — тихо сказала Алиса.
Он обернулся, пристально посмотрел ей в глаза, и в глубине его зрачков она увидела что-то, что заставило её сердце сжаться. Он улыбнулся, отломил дольку апельсина:
— Ничто так красиво не мироточит, как разбитые формы, — вздохнул он и протянул ей оранжевый, сочащийся соком полумесяц. — Будете?
Она взяла. Положила в рот. И закрыла глаза. Кислый, сладкий, почти болезненный взрыв на языке. И вместе с ним — вспышка. Воспоминание. Запах ёлки, мандаринов, холодное стекло окна в детдоме, и острое, пронзительное чувство одиночества, такое огромное, что оно не помещалось в её маленьком теле.
— Новым годом пахнет, — улыбнулся он, зажмурившись.
— У меня Новый год детдомом пахнет, — грустно улыбнулась она в ответ. И добавила, глядя на него с какой-то новой, тёплой заботой: — Лучше бы она совсем тебя забыла. Иначе совсем начнёт выцветать из жизни.
Он внимательно посмотрел на Алису, и с горечью в голосе спросил— Это потому что я сижу на этом полу?
— Люди не прощают себе, когда позволили кому-то обнаружить свою слабость, — тихо сказала она, с выражением в голосе, переживающее что-то свое. Сакральное.
Немного подумав над сказанным, он виновато опустил голову, — Да. Наверное, я виноват. Но я просто не могу любить, как все... Понятно и предсказуемо...
— А я не о тебе говорю.
Он поднял свой взгляд на неё. Пристально глядя на Алису он полушепотом, стараясь не спугнуть из своего восприятия что-то таинственное и важное для себя, спросил: 
— Вы Душа?!
Словно мелодия тишины, возникла пауза. Он не сводя с нее своего вдохновенного взгляда, также тихо добавил, — вам ни одно имя не подходит.
Она посмотрела на него и улыбнувшись произнесла, — я не знаю что это такое. Этот мир странный, неправда ли? Сила тяжести позволяет птицам летать... или падать.
— Всё странно, — улыбнулся он. — Даже говорить «странно», сидя на этом полу, — очень странно.
Они посмотрели друг на друга и неожиданно одновременно рассмеялись. Ярко, искренне, беззаботно, как дети, которые только что придумали свою собственную, понятную только им игру.
Он медленно разжал ладонь с остатками апельсиновой кожуры. И яркие оранжевые кусочки, вместо того чтобы упасть, плавно, раскачиваясь, как маленькие кораблики в невесомости, поплыли вверх, к высокому потолку. Алиса, закинув голову, с детским восхищением следила за их немыслимым, волшебным полётом.
— Завтра санитарам опять убирать прийдется за нами, — сказал он, улыбаясь.
И они снова засмеялись. Громко, свободно, раскатывая свой смех по гулкому, стерильному коридору.

Глава третья

Обмен. Странные люди

Воздух дрожал. Глухие, редкие удары сотрясали землю. Взрывная волна доходила до них мягким толчком, от которого в ушах оставался низкий гул. Резкий свист снаряда вспорол небо над головой и рассыпался далёким грохотом где-то за лесом.
— Сто двадцатые. По секторам сыпят, — донёсся голос, словно с неба.
На поляне — свежая воронка, чёрная рана на теле земли. Вокруг — срезанные осколками ветви. В стороне, за кустами, ржавел подбитый танк, опустив свой длинный ствол, словно усталый зверь, склонивший голову.
В полумраке командирского блиндажа, пахнущего сырой землёй, табаком и тревогой, четверо военных склонились над картой. Среди них, как инородное тело, стоял Виктор. Чёрная кепка, тёмные джинсы, кожаная куртка. Он был чужим в этом мире камуфляжа и стали.
— Вот ваше пересечение, — подполковник ткнул в карту концом антенны рации. — Сначала десять километров вдоль «ленты». Потом свернёте сюда.
— Переход ровно в шестнадцать ноль-ноль. Наши «птички» предупреждены. На всё — два часа.
Виктор молча кивнул, не отрывая взгляда от карты.
— Мне нужны два бронежилета и каски. Рации настроены.
Седой, гладковыбритый майор смерил его тяжёлым, оценивающим взглядом.
— Приказы не обсуждаются, — проговорил он с ухмылкой. — Но на моей памяти гражданский, подобным обменом, руководит впервые. — Он подался вперёд, его голос стал тише. — Это как-то связано со «Сталкером»?
Виктор поднял на него холодный, пустой взгляд. Майор не выдержал, отвернулся и крикнул вглубь блиндажа:
— Крот, ко мне!
Появился старший лейтенант. Высокий, поджарый, рыжий. Полностью экипирован. Ему было за тридцать, и в его глазах застыла усталость человека, видевшего слишком много.
«Из запаса, — пронеслось в голове Виктора. — Слишком старый для старлея».
— Поступаешь в распоряжение штатского, — скомандовал майор, кивнув на Виктора. — Выполнять всё.
— Есть! — отчеканил Крот, его взгляд был недоверчивым, колючим.
— До точки перехода он — ваша лампа Алладина, — сказал майор Виктору. — Сверим часы. Четырнадцать сорок семь. На отходе вас будут ждать не больше двух часов.
— Понятно.
— Вы точно в этом пойдёте? — майор кивнул на его гражданскую одежду. — Может, хоть ствол возьмёте?
— Спасибо. Справлюсь.
— Тогда в путь, — сказал полковник из угла, беря под козырёк.
Виктор и Крот отошли к выходу.
— Бронежилеты и каски, — тихо сказал Виктор.
— Будет, — сухо ответил Крот. — Машину пришлось просверлить. РЭБ поставили.
— Хорошо.
— Сухпай дам на троих. И лопату.
— Лопата есть. Еда тоже.
— Как скажете. Натовский есть. С подогревом.
— У меня устрицы с пармезаном с собой в термосе, — усмехнулся Виктор.
В кармане завибрировал телефон. Он достал. Сообщение от Алисы: «Ты где? Мы сегодня встретимся?»
— Отключи телефон! — зло отчеканил Крот. — Здесь нельзя!
Виктор медленно поднял на него взгляд из-под козырька кепки. В его глазах не было ни злости, ни удивления. Только холодное, отстранённое любопытство.
— Отключи. Немедленно! — повторил Крот.
Виктор нарочито медленно посмотрел на экран, погасил его и убрал телефон.
— Не грейся, командир, — сухо бросил он и вышел из блиндажа.
Как только они оказались на открытом месте, в сотне метров от них с глухим свистом и рёвом ударил снаряд. Крот инстинктивно пригнулся. Виктор даже не замедлил шага. Он шёл к своей машине, стоявшей в овраге.
Крот догнал его.
— По секторам херачат, — пробормотал он. — Иначе бы уже...
И тут взгляд Виктора зацепился за ящик из-под снарядов. В грубые, щелястые доски был воткнут нож. С ярко-оранжевой рукояткой.
Мир замер. Звук далёкого взрыва утонул в оглушающей тишине. Время рвануло на много лет назад, на тот илистый берег под холодной луной. Он снова видел лицо Алёшки, умоляюще смотрящего на этот нож. Он снова чувствовал ледяную воду, затягивающую его брата в темноту. Он снова слышал собственный крик, утонувший в вое сирен.
Время схлопнулось. Здесь, посреди чужой войны, он нашёл призрак своего главного греха.
— Чей? — голос был глухим, чужим. Он сам его не узнал.
— Серый, твой режик? — крикнул Крот.
Подошёл молодой сержант, что-то затараторил про тушёнку, про колбасу... Виктор не слышал. Он видел только нож. Свою вину. Свою боль. Он молча достал из кармана свой новенький айфон и бросил его на ящик.
— Меняем.
Это был не вопрос и не приказ. Это была констатация неизбежности. Он пришёл забрать то, что когда-то выбросил в реку. Вернуть... кому?
Когда нож оказался в его руке, он почувствовал не облегчение. Он почувствовал холод металла, который, казалось, впился ему в самую душу. Он нашёл не артефакт. Он нашёл своё проклятие.
Серый схватил айфон, его лицо расплылось в счастливой улыбке. Подошли ещё двое, цокая языками.
— Эй, а пароль какой? — крикнули ему в спину.
Он не обернулся. Он шёл, на ходу открывая и закрывая лезвия ножа. Крот молча следовал за ним, слегка позвякивая амуницией.
У машины Виктор бережно убрал нож в нагрудный карман. Увидел две уродливые антенны РЭБ, прикрученные к крыше.
— Быстро работаете. Чего спрашивал?
— Поехали, — бросил Крот. — Я покажу.
На заднем сиденье лежали бронежилеты.
— Трофейные, — пояснил Крот. —  Ты здесь всегда чья-то мишень.
Виктор усмехнулся, — Ты думаешь в тылу, что-то по другому устроено?
Виктор сел за руль. За ними, тяжело переваливаясь, тронулась БМП с бойцами на броне.
Они остановились у полуразрушенного здания — остова, чьи стены были изрешечены оспой от осколков. Из уцелевшей двери, под охранной двух вооруженных военных, вывели мужчину. Лет пятидесяти, небритый, со связанными за спиной руками. Камуфляж без знаков различия.
— Ты что, гражданский? — спросил он, с удивлением глядя на Виктора. Его голос, хриплый и усталый, пах сырой землёй и порохом.
Виктор молча достал рацию.
— Не разговаривать! — рыкнул на него Крот и повернувшись к Виктору добавил, — Мы вас ждём здесь. Сигнальте.
— Покеда, — бросил Виктор, не глядя на Крота.
— Наденьте хоть броник, — с досадой сказал он.
Виктор помог пленному сесть в машину. Захлопнул дверь. Завёл мотор.
— «Вепрь», это «Снегирь». Приём.
— «Снегирь», слышу.
— Я заряжен. Двигаюсь на точку.
— Принято. Пусть подаст голос.
Виктор поднёс рацию к лицу пленного.
— Здесь, — прохрипел тот.
— Едем. Нас двое. Предупредите своих соколят.
— Принято.
Отъехав метров на двадцать, Виктор остановился. Достал тот самый нож с оранжевой рукояткой и одним движением срезал пластиковый хомут на руках пленного. Тот удивлённо вскинул брови.
Виктор убрал нож, достал из бардачка кожаную флягу, сделал большой глоток. Протянул пленному. Тот пил жадно, не отрываясь.
Они поехали дальше. Дорога, когда-то ведшая к мирной жизни, теперь была похожа на лунную поверхность.
Машина ползла по разбитой дороге. Монотонное урчание двигателя время от времени перекрывали глухие, тяжёлые удары артиллерии где-то за горизонтом. Звук доходил с опозданием, лениво, словно эхо давно отгремевшей грозы.
Они ехали минут пятнадцать в этом сером, изрытом войной пейзаже, когда впереди показался силуэт. Бронированный «Казак», неуклюжий, похожий на броненосца, двигался им навстречу. Машины замерли в двадцати метрах друг от друга.
Виктор вышел первым. Кивнул своему пассажиру и медленно пошёл навстречу бронемашине. Военнопленный, не отрывая от него взгляда, тоже вышел и двинулся следом.
Сделав несколько шагов Виктор остановился. Прямо перед ним — воронка от снаряда, до краёв наполненная мутной, ржавой водой. Он замер, глядя в это мёртвое зеркало. Лицо его напряглось, желваки заходили под кожей, кулаки сжались сами собой. Он почувствовал запах — тот самый, речной, запах ила и сырого прошлого. Он осторожно, словно обходя пропасть, обошёл лужу и двинулся дальше.
Из «Казака» вышел капитан. Лет сорока пяти, тёмноволосый, с лицом, изрезанным морщинами, как карта старых дорог. В руках — автомат, на поясе — пистолет и ракетница. Он словно был частью этого унылого пейзажа. У Виктора в руках была только рация.
Подойдя ближе, капитан вдруг узнал его. Брови взлетели вверх, рот слегка приоткрылся.
— А я-то думаю, что за знакомая речь в эфире, — его голос был ровным, но в глазах блеснули искры.
— Здорово, Саныч, — Виктор протянул руку.
Их рукопожатие было крепким, мужским.
— Здорово. Третий раз меняемся, а ты всё в гражданском. Странно.
— Вопросов много, времени мало. Где мои?
Капитан увидел за спиной Виктора подошедшего пленного, выпрямился и отдал ему честь. Тот лишь хмуро кивнул в ответ.
Виктор обошёл капитана и, не спрашивая, открыл заднюю дверь броневика. Из тёмной утробы машины на него уставились четыре пары глаз. Двое — конвоиры с автоматами на коленях. Двое других, со связанными руками, сидели между ними.
— Выходите, — сказал Виктор, глядя только на них.
Молодой лейтенант-конвоир удивленно и вопросительно посмотрел на своего капитана. Тот молча кивнул. Пленные начали неуклюже выбираться наружу. Исхудавшие, в рваной гражданской одежде, они были похожи на призраков, выдернутых из небытия.
Виктор вглядывался в их лица. Узнал. Удовлетворённо кивнул капитану и сухо бросил пленным:
— К той машине.
Затем повернулся к капитану:
— Отойдём.
Лейтенант снова удивлённо посмотрел на него, но капитан опять молча кивнул. Всё происходило в гнетущей тишине, нарушаемой лишь хлюпаньем сапог по грязи и бряцаньем оружия.
Они отошли на несколько шагов.
— Твой любимый «Курвуазье», — шепнул Виктор и достал из внутреннего кармана плоскую флягу, обтянутую дорогой кожей. Открутил крышку, сделал глоток, передал капитану. — Хлебни.
Тот взял молча. Припал к фляге, сделал два больших, жадных глотка. На его лице не дрогнул ни один мускул, но когда он возвращал флягу, его плечи чуть расслабились, а во взгляде появилось тёплое, умиротворённое выражение.
Над головой раздалось злое, назойливое стрекотание. Они оба вскинули головы. Дрон. Чёрный, похожий на паука, он висел прямо над ними, наматывая круги.
— Ваши? — коротко бросил Виктор. — Договаривались без комаров.
Капитан выхватил рацию.
— «Шмель», приём! Это твои в воздухе?
— «Вепрь», — донёсся из рации гнусавый голос. — Сейчас узнаем.
— Убрать птицу! Быстро!
Ответа не было. Капитан, не раздумывая, выдернул из-за пояса ракетницу. Грохнул выстрел. Красная сигнальная ракета, шипя, пронеслась в нескольких метрах от дрона. Тот дёрнулся и поспешно убрался восвояси.
Виктор смотрел не на дрон. Он смотрел на красный огонёк, медленно опускающийся на крошечном парашютике. И в голове, как эхо, прозвучал тонкий, детский голос: «Хочу парашют...»
Его взгляд медленно переместился на ракетницу, в которую капитан уже загонял новый патрон.
— Меняем? — Виктор протянул ему флягу. Его взгляд был прикован к оружию.
— Без проблем, — капитан удивлённо посмотрел на него, но протянул ракетницу.
Он снова отхлебнул из фляги, не сводя с Виктора настороженного, изучающего взгляда.
— Почему гражданских обменивает на нашего? — спросил он тихо.
Виктор вертел в руках тяжёлую, холодную ракетницу.
— Может, это «слиперы»? — настойчиво продолжал капитан. — Спящих пророков выращиваете? — его улыбка превратилась в оскал.
— Пытали? — вместо ответа спросил Виктор, зло взглянув на капитана.
— Ласкали. Ласкали. Так кто они, что за них из самого генштаба шепчут?
— Саныч, мы оба знаем, что за этот обмен орденов не дадут. И раз посылают тебя, из контрразведки, значит, базовые знания у тебя есть. А глубже думать не стоит. Никому.
Капитан усмехнулся.
— За нас всегда кто-то где-то думает, мать его... А у меня под кадыком чешется. Чую, знаешь ты больше, чем положено.
Он снова взял флягу, сделал глоток.
— Обмен какой-то неравноценный получается, если твою наглость прибавить. Знаешь, что меня в тебе пугает? Ты всегда без оружия.
— Я с оружием, — ухмыльнулся Виктор, похлопав по карману, куда сунул ракетницу.
Капитан лишь вскинул бровь.
Виктор медленно достал из другого кармана нож с оранжевой рукояткой. Выщелкнул лезвие.
— Теперь нормально? Смотри, как я вооружён.
Капитан сплюнул на землю тёмный сгусток. Проверил, надёжно ли закручена крышка фляги, и сунул её в карман бронежилета.
— Возьму на добрую память, — сказал он, но улыбка не коснулась его глаз. — И будь осторожнее, шутник. Для меня гражданский на таком обмене — приравнен к партизану. Купи себе в следующий раз майорские погоны. Для страховки. Бывай.
Он развернулся и, закуривая на ходу, зашагал к своей машине.
Виктор огляделся. Серое небо, серая земля, серые люди. Он пошёл к своему джипу, на ходу кивнув двум освобождённым, застывшим, как изваяния, не сводящие с него свои пустые глаза.
Возвращаясь к машине Виктор снова наткнулся на неё. На лужу. Чёрное, мёртвое зеркало, отражавшее равнодушное небо. Его лицо превратилось в маску. Он перестал дышать. В мутной воде, как на старой киноплёнке, замелькали обрывки воспоминаний — лицо брата, ледяная вода, собственный беззвучный крик.
Он замер, глядя на своё отражение. А потом, резким, почти бессознательным движением, выхватил из кармана ракетницу и выстрелил. Прямо в голову своему отражению. Сухой щелчок и оглушительный хлопок. Огонь зашипел в воде.
Почти сразу же со стороны «Казака» ударила автоматная очередь. Пули со свистом вспороли воздух высоко над головой. Капитан, ещё не успевший сесть в свою бронемашину, стрелял поверх, предупреждая.
Двое «странных», бывших пленников, стоявших неподалёку, как по команде обернулись на выстрел. Их тела напряглись, лица побледнели.  Они смотрели на капитана. Смотрели так, что тот вдруг резко, словно его толкнула какая-то не видимая сила отшатнулся. Капитан вскрикнул, си как подкошенный упал на спину. Затем испуганно он вскочил с земли. Матерясь, и с видимым ужасом он быстро запрыгнул в кабину. Броневик сорвался с места, взревев мотором.
Виктор не видел ничего этого. Он смотрел на круги, расходящиеся по воде. Вода успокаивалась, и его отражение снова начало медленно собираться из осколков. Он посмотрел на этот параллельный мир с необъяснимой, холодной яростью и швырнул ракетницу прямо в колышущееся подобие своего лица.
Он отвернулся и пошёл к машине. За ним, не говоря ни слова, как две тени, последовали освобождённые.
— «Берёза», это «Снегирь». Обмен выполнен. Еду к точке выхода.
— Плюс. Ждём.
Виктор бросил рацию на приборную панель, рядом с бронежилетом. Обернулся к своим пассажирам.
— Поешьте, — кивнул он на ящик с термосами.
Те молча, без жадности, но с какой-то механической одержимостью, начали есть.
Джип замер у развалин дома. Рядом — БМП. Крот тут же запрыгнул на переднее сиденье и повернулся назад.
— Это на них мы офицера контрразведки поменяли? — в его голосе было недоумение и тревога. — Их сразу в штаб?
— Не обязательно, — Виктор смотрел прямо перед собой. — Пусть отдохнут. Я сам с ними поговорю.
Брови Крота поползли вверх.
— Я обязан доложить.
— Делай, что должен, лампа Аладдина, — устало прошептал Виктор.




Бумажная птица

Грязь  «серой зоны « — смесь глины, пороховой гари и чужого страха — смывалась тяжело. Она забивалась под ногти, оседала в порах, как радиоактивная пыль, которую не берёт ни одно мыло.
В душевой, своей персональной комнаты отдыха, под обжигающими струями воды, Виктор долго, с остервенением тёр кожу жёсткой мочалкой. Он смотрел, как вода, закручиваясь в воронку, уносит с собой серую пену, но фантомный запах сырой земли и ржавого металла всё равно оставался где-то глубоко в носоглотке. Он смывал с себя войну, как актёр смывает грим после тяжёлой трагедии, чтобы снова надеть маску цивилизованного человека.
Выйдя из душа, он облачился в свежую, хрустящую рубашку темно синего цвета, Накинул пиджак и затянул на воротнике рубашки, шёлковый галстук, цвета темной бирюзы, — этот неизменный атрибут власти, который сейчас казался удавкой. Бросил короткий, тяжёлый взгляд в зеркало: оттуда на него смотрел всё тот же  «Снегирь», только теперь идеально замаскированный под респектабельного, успешного психиатра. Глаза остались прежними — видевшими то, что видеть не положено.

Вечернее, закатное солнце, скупо просачиваясь своим светом сквозь каменную огранку соседних домов, бледно разливалось по стерильным коридорам клиники. В этом цвете уходящего дня раздавались гулкие, тяжёлые шаги Виктора, которые разносились, как удары метронома, отмеряя его территорию.
Сотрудники, попадавшиеся ему навстречу, замирали, съёживались. Их вежливые кивки были почтительными, а улыбки — заискивающими, полными скрытого страха. Он отвечал им едва заметным движением подбородка, но его взгляд, сверкающий под козырьком чёрной кепки, был обращён не на них, а куда-то глубоко внутрь себя.
За ним, как две бесшумные, бесплотные тени, всплыли они. «Странные». Их не переодели. На фоне больничной белизны их потрёпанная, грязная одежда, их серые, осунувшиеся, нездешние лица выглядели пугающе, как вестники из другого, жестокого мира.
Они почти дошли до лифта, когда из-за угла, словно чёрт из табакерки, выскочила женщина-пациентка. Лет сорока, с ещё свежей кожей, но с безумным, выцветшим взглядом. Она метнулась к Виктору, её тонкие, нервные пальцы вцепились в полу его куртки.
— О, хозяин! — её голос был сухим и скрипучим, как несмазанная дверь, совершенно не соответствуя её возрасту. — Какие таблеточки пропишем сегодня по вашей великой милости?
Тут же, словно выросши из-под пола, возник санитар. Его руки, мягко, но властно, как стальные клещи, разжали её пальцы. Он бесстрастно посмотрел на Виктора, ожидая команды.
— Вы никуда меня сегодня не пригласите? — не унималась она, её голос сорвался на визгливый смех. — Я хочу душ Шарко! С вами!
Виктор не обернулся, не замедлил шага. Он шёл вперёд, словно её не существовало. Только один из «странных», шедших за ним, медленно повернул голову и проводил женщину долгим, сухим, абсолютно безразличным взглядом. Её уже уводил санитар, а её смех ещё долго отдавался эхом в коридоре.
У лифта охранник безмолвно, почтительно кивнул Виктору и нажал на кнопку вызова. Стальные двери разъехались, открывая зев просторной, похожей на грузовой, кабины. Виктор шагнул в сторону, жестом пропуская своих спутников. Они вошли, не глядя на него, с какой-то фатальной, безропотной покорностью. Охранник вошёл следом. Двери медленно, с тихим шипением, сошлись. Кнопка вызова погасла.
На их идеально отполированной, зеркальной поверхности отразился он. Виктор. Он на несколько долгих секунд замер, пристально, сумрачно вглядываясь в своё отражение. Он видел не себя, а чужого, незнакомого человека в чёрной кепке, с холодными, пустыми глазами. Он пытался понять, кто этот человек, смотрящий на него из глубины холодного металла.
В абсолютной тишине коридора, если прислушаться, можно было уловить странный звук. Это был не гул двигателей лифта и не шум вентиляции. Это было похоже на низкочастотную вибрацию, от которой начинали ныть зубы. Словно где-то там, наверху, в бетонном чреве верхних этажей, работал гигантский трансформатор, преобразующий не электричество, а человеческую боль. Здание не спало. Оно тихо, на грани ультразвука, скулило.
Виктор, продолжая разглядывать свое отражение, в дверях лифта, поправил по деловому на себе галстук. Затем резко, словно стряхивая с себя наваждение, развернулся и решительно пошёл в сторону рабочего кабинета.

Алиса лежала на узкой кровати, укрывшись в вымышленном мире чужой истории. Буквы на странице были единственной реальностью, за которую она могла уцепиться. Тишину комнаты, густую и вязкую, нарушил тихий скрип. Дверь плавно, без стука, открылась. На пороге стояла дежурная медсестра.
— Вас вызывает Виктор Анатольевич.
Алиса вспомнила, что уже видела её, когда она проводила ее в первый раз в кабинет Виктора из больничного холла. И еще  — она, словно тень, скользила по палате, которая была расположена напротив ее комнаты, где лежал како-то неподвижный пациент с забинтованной головой.
Девушка не дождалась ответа. Она тут же исчезла, оставив за собой открытую дверь, как приглашение или приговор. Алиса медленно отложила книгу. Встала. Её движения были замедленными, словно она двигалась под водой.
Виктор сидел в своём кресле с закрытыми глазами, откинув голову на подголовник. Он был похож на короля на троне, уставшего от своей империи. Его рука похлопала по нагрудному карману куртки, пальцы что-то нащупали. Он достал нож с оранжевой рукояткой. Открыл нижний ящик стола — своё тайное хранилище — и бросил нож внутрь. Глухой стук металла о дерево. Там, в полумраке ящика, уже лежал его старший брат — ярко-красный степлер, похожий на новогоднюю игрушку. Рядом россыпью — скобы, как выпавшие зубы. Виктор на мгновение задержал взгляд на ноже. Его зрачки сузились, веки опустились. Он пытался что-то забыть. Или вспомнить.
Тихий стук в дверь заставил его вздрогнуть. Он резко, с грохотом, захлопнул ящик.
Дверь открылась. Вошла Алиса. Он поднялся ей навстречу, инстинктивно раскрыв руки для объятия, но она прошла мимо, не поднимая головы, как будто его не существовало.
Он замер у неё за спиной. Посмотрел на её тёмные, растрёпанные волосы, глубоко вдохнул, прикрыл глаза. Затем вернулся на своё место. Нажал кнопку селектора.
— Аня, чай, пожалуйста.
— Будет сделано, — ответил бесплотный голос.
Он поёрзал в кресле, устраиваясь, и уставился на Алису, севшую напротив.
— Как отдохнула?
— С кем я сейчас разговариваю? — её голос был ровным, холодным.
— Это я, Виктор.
— А как я пойму, что это ты?
Он горько усмехнулся, его плечи едва заметно опустились. Глядя на Алису, он ответил:
— Ты помнишь, как мы познакомились? Ты сидела за столиком под цветущим деревом, читала книгу. Разве такое забудешь?
— Что я читала? — она не отводила от него пристального, изучающего взгляда.
— Ты меня проверяешь? — он резко вскинул бровь.
Она выдохнула, отвернулась к окну. Ее голос был тихим.
— Я помню, как уже на второй встрече ты всё мне объяснил.
В дверь снова постучали. Вошла Анна с подносом. Чайник, чашки, вазочка со сладостями. Она двигалась быстро, бесшумно, как хорошо отлаженный механизм. Поставила всё на стол и исчезла. Они даже не посмотрели в её сторону.
— До тебя я не мог любить, — сказал Виктор, его глаза были широко раскрыты. — Короткие, рваные встречи. Кого мог устроить шизанутый парень, с расщеплением личности? Но ты не ушла. Ты выслушала. И приняла меня... всего меня.
— Я не хочу больше играть в это, — тихо произнесла Алиса, глядя на свои руки.
— Судя по всему, Он тоже, — Виктор чуть склонил голову.
Алиса посмотрела в его потухшие глаза.
— С кем я сейчас разговариваю?
Он поднял голову, его взгляд стал прямым, почти научным.
— Диссоциативное расстройство, как и многие другие патологии, — это защитный механизм. Ответ на травму. Но у меня всё началось с того, что я перестал бояться. Совсем. Это сочетание, видимо, и создало... аномалию в психике. — Он обвёл пустым взглядом чайный сервиз, дверь, и снова вернулся к ней.
— Я думала, что психиатры знают всё, — на её губах появилась лёгкая, почти незаметная ухмылка. Но глаза оставались серьёзными, изучающими.
Эта ухмылка, такая неуместная в этом стерильном аду, вывела его из равновесия. Он внимательно, словно впервые, посмотрел на неё.
— Иллюзия знаний. Никто ничего не знает. Только тщеславное самодовольство подкрепленное дипломом.
Немного подумав, заглядывая с осторожностью в свою память, он продолжил, — Со временем я понял, насколько проявленная во мне вторая личность, которую я определил как Алексей, полезна — он говорил, тщательно подбирая слова, как учёный, описывающий редкий феномен.
— Полезен? — в её голосе прозвучало искреннее, почти детское удивление, которое резануло его слух.
— У меня возникла способность... отпускать поводок, — он сделал паузу, его взгляд блуждал по кабинету. — Я мог уходить на второй план, позволяя ему проявляться. Он занимался тем, что было интересно ему. Он изучал нейрофизиологию. Я — психиатрию. Он увлекался фехтованием, я — боксом. Он читал Гегеля, я — Шопенгауэра. У него были свои знания, свой опыт. Но только я, как оператор, мог объединять эти данные, видеть всю картину.
— А ты уверен, что твоё «хочу» не было его «надо»? — она вскинула бровь, и в её голосе мелькнул тихий, стальной вызов, который не смутил его, а, наоборот, заставил собраться.
Он встал и начал мерить шагами кабинет, его шаги были гулкими, ритмичными.
— Всё и всегда происходило под моим контролем, — он говорил, глядя в пол, и от ходьбы его речь становилась быстрее, напряжённее. — Что произошло сейчас? Наверное, ты. — Он резко остановился и посмотрел на неё, и в его глазах она увидела что-то похожее на катарсис, на мучительное откровение. — Он не мог тебя не чувствовать. По-своему. Химическое Гормональной поведение у нас с ним разное.
Виктор подошёл и встал прямо перед ней, так близко, что она почувствовала запах его дорогого парфюма, смешанный с едва уловимым запахом коньяка. Он ждал, пока она поднимет на него глаза.
— Видимо, он научился скрывать от меня свои чувства. А твой отъезд в Индию... возможно, спровоцировал в нём новый, неконтролируемый уровень самостоятельности.
— Как это понимать? — прошептала она, её сердце забилось чаще.
— Психика человека способна создавать сакральные подвалы памяти. С разнообразным содержимым. Это могут быть глубинные убеждения... травмы... или... — он запнулся, его взгляд стал стеклянным, ушёл в себя. Он стоял и молчал, и Алиса видела, как в его голове идёт какой-то немой, яростный диалог.
— Гегель и Шопенгауэр? — тихо, почти беззвучно, подсказала она, возвращая его в реальность.
— Противоположности... — выдохнул он, — созданы не для конфликта. А для равновесия.
— Как мне теперь вас отличать? — её голос был полон отчаяния, плечи поникли.
— Он не владеет почерком Леонардо, — встрепенулся Виктор, словно цепляясь за эту единственную, неоспоримую деталь. Он вернулся к своему столу. — Он не способен писать зеркально, как я. — Сев в кресло, он взял со стола карандаш, словно это был скальпель. — Пожалуйста, держи при себе всегда бумагу и авторучку.
— Слабое утешение для безопасности, — с горьким сарказмом бросила она, качнув головой.
— Слабое утешение для безопасности, — с горьким сарказмом бросила она, качнув головой. 
 
Неожиданно что-то кольнуло её восприятие. Тень прошлого пробежала по помещению, и безжалостно вывернуло наизнанку декорированный роскошью кабинет Виктора. 
    Обнажая непростую искренность внутренних швов, в воспоминании Алисы проявились кривые заплатки игровой комнаты. Параллельная реальность, в этот раз воспринималась не просто гравитацией личного воспоминания, но и пахла сырым отчаянием.
      Запах далекого прошлого смешался с хлоркой и со сладковатым запахом пластилина и пыли.
     Свет, пробивавшийся сквозь решётки на окнах, был таким же серым и уставшим. Здесь не играли. Здесь отбывали время.
В углу, на маленьком деревянном стульчике, сидел он. Застывший мальчик. Врачи называли его Колей. Для них он был набором симптомов: кататонический ступор, мутизм, аутистический спектр.Все то, что запомнилось раньше, чем своя собственная фамилия.
Он не двигался часами, его взгляд, казалось, был устремлён в никуда. Пустые глаза, пустая оболочка.
Но я видела. Девочка с большими глазами, все еще, непрерывно ожидающая свою маму. Я видела!
Когда я смотрела на Колю, серые стены игровой комнаты исчезали. Я видела не его неподвижное тело, а то, что бушевало внутри. Его душа была не тихой гаванью, а мастерской гениального художника. За его пустыми глазами взрывались яростные всполохи ультрамарина и киновари. Он рисовал небо собою. Не то, серое, что виднелось за решёткой, а своё — живое, дышащее, полное огненно-красных птиц, которые сгорали и рождались вновь в золотых облаках. Его молчание не было пустотой. Это была оглушительная симфония цвета, которую я могла Слышать. 
Иногда он смотрел на меня. Наши взгляды встречались, и на долю секунды его внутреннее небо отражалось в моих глазах. Он нал, что я Вижу. Как могла видеть, еще совсем недавно свою маму. Своего Бога! И я знала, что Коля знает об этом, Он слышал мое Понимание его. Это был наш безмолвный, тайный союз в этом мире белых лекарств и серых стен.
Однажды, во время «тихого часа», он медленно, с трудом, словно ломая ледяные оковы, сковывавшие его тело, поднял руку. Его пальцы, тонкие и неловкие, взяли листок из альбома для рисования. Он не рисовал. Он начал его Складывать. Медленно, неуклюже. Углы не сходились, бумага мялась.
Вошла нянечка, тётя Валя, с лицом, похожим на печёное яблоко. — Ой, Коленька наш проснулся, — проворковала она. — Птичку делаешь? Молодец. Мелкая моторика — это хорошо.
Она видела только неуклюжие движения больного ребёнка. А я видела, как его душа, Его внутренний художник, с отчаянной нежностью пытается вылепить из грубой материи этого мира одну из своих огненных птиц. Я видела, как он вкладывает в каждый пазл бумаги всё своё стремление к свободе, всё своё Небо.
Он протянул эту смятую, кривоватую бумажную фигурку мне. У неё было одно крыло больше другого, а вместо глаз — две кляксы от чернил, которые он где-то раздобыл... И пролил на себя. Тётя Валя поцокала языком: «Боже Мой! Ну вот, испачкался опять весь. Что же ты такой неряшливый!»
А я взяла эту птицу в руки и почувствовала тепло. Она была живой. Это был не кусок бумаги. Это был осколок его души.
На следующий день Колю увезли. «Переводят в другой корпус, более специализированный», — сказала заведующая. Я знала, что это значит. Его заберут туда, где лекарства сильнее, а стены ещё толще. Туда, откуда огненные птицы уже не смогут вырваться.
Когда его уводили, он не сопротивлялся. Он шёл, как и всегда, — пустая оболочка. Но у самой двери он обернулся и посмотрел на меня. В его глазах на одно последнее мгновение вспыхнуло всё его небо, со всеми его птицами. Это был беззвучный крик. Прощание.
Дверь захлопнулась.
Я осталась одна в серой игровой. Я больше никогда не видела этого мальчика, рисующего Собою небо. Я сжимала в кулаке его птицу. Её острое бумажное крыло впивалось мне в ладонь и в сознание.Быть Зрячим в королевстве слепых, которые упорно лечат тебя от Видения, Зрения – это и называют Болезнью. И от этого откровения мне, той маленькой девочке, стало бесконечно, по-взрослому, Светло и Одиноко. И я впервые поняла: видеть Души — это не дар. Это значит — самой быть Душою. Любить и видеть, в этом плотном мире – это не подвиг, и не спасение. Это просто Полет маленькой птицы с чернильными глазами, у которой одно крыло больше другого.
Откуда то с другой стороны, гладкой поверхности, послышался чей-то знакомый голос. Это был Виктор. Это было не уютное Сейчас.

— Ты можешь уехать куда угодно. Скрыться, убежать, — он снова встал, снова подошёл к ней, его лицо нахмурилось. — Ты ни в чём не будешь нуждаться. Только... тебе придётся скрыться и от меня самого. — Он замолчал, и в наступившей тишине было слышно, как гудит системный блок компьютера. — Мне очень будет тебя не хватать.

В этот момент тихо, почти деликатно, зазвонил стационарный телефон. Алиса вздрогнула. Виктор остался неподвижен.
— Виктор Анатольевич, к вам Алевтина Николаевна. Вы договаривались о встрече, — раздался бесстрастный голос Анны из динамика.
— Да, одну минуту, спасибо, — Виктор нажал кнопку отбоя.
Алиса медленно поднялась со своего места. Он тут же встал и подошёл к ней. Раскрыл объятия, положил свои прохладные, сухие ладони ей на плечи. Она почувствовала их тяжесть, их властность. Спустя мгновение он попытался притянуть её к себе, но она инстинктивно отстранилась.
Он пристально смотрел в её пустые, выжженные глаза. Она повернулась в сторону входной двери, желая только одного — бежать.
— Тебе необходимо как можно чаще быть на людях, — произнёс он со странной, холодной заботой в голосе, слегка разворачивая её к себе. — А я пока всё подготовлю. Ты ни в чём не будешь нуждаться.
Алиса так и не посмотрела на него. Молча, тихими, почти призрачными шагами она вышла за дверь.

Сэппуку
Алиса шла по стирильному коридору, освещенный потолочными ксеноновыми лампами. Она двигалась без цели, её ноги сами несли её по гладким, холодным плитам, пока она не оказалась перед широкими дверями столовой.
Резкий, пронзительный звон разбитой тарелки, за которым последовал глухой удар о пол, вырвал её из внутреннего оцепенения. Она толкнула дверь и вошла. Просторное помещение с высокими потолками и огромными, от пола до потолка, окнами, казалось, было наполнено не воздухом, а гудящей пустотой. Стены тёплого, бежевого, почти телесного цвета должны были создавать уют, но в сочетании с рядами казённых столов и стульев из холодного металла и дешёвого пластика они лишь подчёркивали убогую фальшь этого места.
Она медленно, словно нехотя, пошла в сторону зоны раздачи. Был ужин. За длинной стойкой из нержавеющей стали, в облаках пара, суетились повара в несвежих белых колпаках. В воздухе стоял густой, кислый, тошнотворный запах общепита — смесь перекипевшей гречки, дешёвого масла и хлорки.
Вдоль линии раздачи тянулась очередь. Люди в бесформенных пижамах медленно двигали свои пластиковые подносы, заглядывая в металлические ёмкости с едой с выражением обречённости на лицах.
— Зачем рядом с говяжьей котлетой вы ставите вегетарианские блюда? — возмущался мужчина лет пятидесяти с интеллигентным, но растерянным лицом. — Это же вызывает когнитивный диссонанс! Я теряю идентичность!
— Новая политика клиники! — прокричала в ответ полная женщина-повар, её лицо под колпаком было красным и злым. — Все вопросы к руководству!
— Политика клиники? Какое прекрасное блюдо! — воскликнул мужчина, театрально вскидывая руку, словно гладиатор, приветствующий императора. — Будьте добры, мне двойную порцию политики!
Стоявший рядом с ним пациент со спортивной, подтянутой фигурой, до этого с почти религиозным трепетом разглядывавший салат из капусты, медленно, с благоговением, словно это был Грааль, поставил тарелку на свой поднос.
— Я, пожалуй, сохраню жизнь курице. На что не пойдёшь ради твари дрожащей, — сказал он, с прищуром глядя на повара. Его взгляд был одновременно покорным и насмешливым. — Я вообще-то мясоед. Может, водочки в качестве компенсации?
Поварша, хмурая, как грозовая туча, с грохотом хлюпнула половником серой каши в тарелку следующему в очереди, но посмотрела на него.
— Только через клизму. Чтобы запаха не было.
— А через капельницу можно? — не сдавался он. Он улыбнулся одними глазами, не глядя, схватил кусок чёрного, как земля, хлеба. — Вы только не забывайте. Я с этой стороны. В очереди свободных людей. А вы — у конвейера.
Он мотнул головой, словно смахивая невидимую чёлку, и с гордым видом двинулся дальше.
Перед разъярённой поваршей появился следующий — щуплый, съёжившийся мужчина, с вечным, въевшимся испугом в глазах.
— Тебе чего положить, независимый от выбора? — её голос был грубым, с металлическими нотками, он царапал слух.
— Я н-н-ничего, — заикаясь, пролепетал он, показывая дрожащим пальцем в сторону очереди перед собой. — Я т-туда... за к-к-компотом... У меня от г-гречки м-метеоризм... Я с-с-случайно...
Алиса смотрела на них, на эту жалкую, трогательную очередь потерянных душ, и поняла, что не хочет есть. Голод умер вместе со всеми остальными чувствами, оставив после себя лишь сосущую пустоту в желудке. Она механически поставила на поднос тарелку с бледным салатом, миску с серой гречневой кашей, пару кусков хлеба и стакан с мутным компотом. И пошла искать свободный стол.
— Девушка, не проходите мимо! Наступите на мою судьбу! Сделайте мне больно! — это был Владимир, тот самый «профессор»  в пижаме из коридора. Его взгляд был игривым, но в глубине глаз плескалась застарелая тоска.
Она прошла мимо, не удостоив его взглядом. Села за соседний столик, в углу. Выставила перед собой тарелки, как баррикаду, отгораживаясь от этого мира. Взяла ложку и принялась бездумно ковырять вязкую, остывшую кашу.
— А вас как зовут? — не унимался Владимир со своего места.
— Её Алисой зовут! — вмешался Евгений, «мясоед» из очереди. Его смех был резким, лающим. — Алиса, включи музыку!
По столовой пронёсся смешок. Нездоровый, злой, ранящий, как брошенный в спину камень.
— А-а-алиса, подержи! — Евгений не мог остановиться, его лицо исказилось в гримасе, похожей на оскал. — А-а-алиса, что я здесь делаю?!
Засмеялись даже повара.
— Нет, на этот вопрос не отвечай... лучше подержи... — давился он собственным смехом.
Алиса не поднимала головы. Она смотрела в свою тарелку. Она ковыряла ложкой серую, разваренную кашу, пытаясь расчистить дно, но вязкая, безжизненная масса всё время сползала обратно в центр, как её собственные мысли, как её собственная жизнь, из которой ушла всякая надежда.
За соседним столиком седовласый мужчина лет шестидесяти отложил ложку. Он молча, с каким-то печальным, отцовским интересом, наблюдал за Алисой, за тем, как её плечи поникли под градом насмешек, как она вжалась в себя, пытаясь стать невидимой. Через минуту, показавшуюся ей вечностью, он решительно поднялся со своего места с какой-то медлительной, почти ритуальной основательностью. Он подцепил свой поднос с недоеденным супом, затем, с тихим скрипом, потянул за собой стул из металла и пластика и с той же неспешной неуклюжестью опустился за её стол.
Алиса не шелохнулась. Она продолжала смотреть в свою тарелку, в серую, вязкую бездну гречневой каши, словно там, на дне, можно было найти ответ. Она чувствовала его присутствие — тень, упавшую на её стол, едва уловимый запах чистого белья и чего-то ещё, старого, книжного.
Он был невысок, но плотно сбит. Лицо с чётко очерченными, почти аристократическими скулами, обрамлённое аккуратной седой бородкой. Но главной в нём была одежда — длинная тёмно-серая туника с глубоким капюшоном, из-за которой он выглядел не пациентом, а скорее волшебником из забытой сказки, случайно забредшим в этот храм скорби.
Алиса бегло, краем глаза, скользнула по остальным обитателям столовой. Только сейчас она по-настоящему увидела их. Увидела, что, в отличие от персонала в идеально белых, накрахмаленных халатах, эти люди были одеты кто во что. Разномастные пижамы, вытянутые спортивные костюмы, старые халаты — одежда, в которой живут, спят и страдают, а не выходят на публику.
— Разрешите представиться: пациент Вадим, — произнёс он. Его голос, низкий, бархатный баритон, прозвучал в гвалте столовой неожиданно весомо. Он почтительно привстал, едва приподнявшись над стулом, и коснулся пальцами своей серой вязаной шапочки.
То ли от его голоса, то ли от этого странного, галантного жеста, шум в столовой на мгновение стих. Даже Евгений прекратил свой издевательский смех.
Алиса безучастно молчала. Вадим изучал её с минуту, его глаза, умные и чуть грустные, скользили по её лицу.
— Меня ещё в некоторых случаях здесь Аристотелем называют, — добавил он, и в уголках его глаз собрались добрые морщинки. — А вы знаете, что вы очень красивы? И на вас одежда, которая говорит, что мы с вами союзники.
Он снова улыбнулся, глядя на её безразличное лицо.
— Вы не бойтесь. Я не буйный. Буйные — в другом крыле, — настойчиво продолжил он.
— Я не боюсь вас, — проговорила отстраненно Алиса и, немного задумавшись, добавила: — Почему буйные отдельно лежат?
— Нельзя смешивать больных с органическими патологиями со здоровыми. Вы когда-нибудь видели человека с шубообразной шизофренией, которого подсаживали на героин? Нет? То-то! А я всего лишь серийный однолюб.
— Это не менее опасно, — промолвила Алиса. Это была первая фраза, которую она произнесла, и её собственный голос показался ей чужим. Она наконец подняла на него глаза.
— Опасно с этим на улице жить, — с печалью в голосе ответил Вадим.
Алиса молча пододвинула к себе тарелку с бледным салатом.
— Зато теперь гораздо меньше непуганых идиотов, — улыбнулся он. Он почесал затылок, поправил шапочку. — Знаете, в этой схеме есть один очень важный положительный момент. Вы заметили, насколько массовым стал интерес у людей к психологии?
— А что здесь положительного? — спросила Алиса, механически отправляя в рот лист капусты. Он был безвкусным, как бумага.
Он развёл руками.
— Парадокс в том, что человечество, познавая фундаментальные основы своих страданий, не исцеляется. Оно ещё активнее ищет вину в себе. — Он мотнул головой, его голос стал тише, таинственнее. — Вкапывая себя в дно своей же греховности, человек начинает активнее роптать на Бога! — Он сделал паузу и с ироничной улыбкой добавил: — Люди хоть таким образом понемногу становятся религиозными!
Алиса впервые с любопытством посмотрела на него.
— Вас поэтому Аристотелем называют?
— Вы о моём восточном словоблудии? Нет, конечно. Не только поэтому.
С соседнего стола в этот момент послышалась беседа заикающегося, которого звали Тимофей, со своим соседом - мужчиной среднего возраста с тёмными волосами и множеством родинок на лице:
— У-у- у нас, эта шизофрения от ма-мамы по наследству д-д-досталась, — заикаясь проговорил Тимофей. В столовой практически все сумрачно обернулись на него. Сосед Тимофея покраснел и оглянулся на Вадима. Затем нырнул в свою тарелку и полушепотом проговорил: — Здесь нельзя говорить о диагнозах. Они все липовые. Ты забыл?!
Тимофей, продолжая ритмично поедать содержимое своей тарелки, обыденно и просто ответил на замечание: — Мне можно. Я здесь единственный больной человек.
Затем, также не посредственно, по детски, он продолжил: — Из-за шизофрении м-м-младшего брата комис-с-с-совали. В-военным хотел с-стать. Мы с нашего семейного чата в-всех п-племянников на всякий с-с-случай удалили, чтобы т-т-тетку свою не слушали. Такой б-б-бред порою н-несет, что даже мне с-с-стыдно становится.
Его собеседник, ещё раз, осторожно оглянувшись вокруг, робко прошептал: — Удалите лучше свою маму из чата. 
—- Т-такой чат у н-нас уже есть, в-в которой удалена м-м-мама. Т-только к-как-то скучно там. — Ответил Тимофей продолжая с аппетитом доедать свой соевый суп.
Вадим перевёл внимание с мужчин за соседним столом на Алису. Затем его взгляд скользнул ниже, на её руки, лежавшие на столе. И застыл. Он подался вперёд, и в его глазах вспыхнул неподдельный, почти научный интерес. Без спроса, но на удивление деликатно, он взял её за левое запястье. Алиса инстинктивно дёрнулась, но не отдёрнула руку. Его пальцы были сухими и тёплыми.
— Странная у вас татуировка, — его баритон стал мягче. — Глаз Гора... Я полагаю, это правый глаз, если мастер правильно его отзеркалил. Это очень важно. — Его большой палец мягко погладил рисунок на её коже.
— Обычный рисунок, — пожала плечами она.
— Он был бы обычным, если бы не эти линии. Из сакральной геометрии, — его палец аккуратно, словно рисуя, провёл дальше, от запястья к локтю, вдоль трёх тонких нарисованных полос, уходящих под рукав её платья.
— Вы сознательно совместили две разные мифологические структуры в одном рисунке?
Алиса отвела взгляд от своего запястья, посмотрела сквозь окно на размытый, бесцветный мир.
— Мне приснился сон, — произнесла она задумчиво. — Несколько раз один и тот же сон. Иначе бы я его не запомнила.
— А вы знаете, что Глаз Гора вместе с бровью анатомически похож на таламус? Диспетчер головного мозга.
— Таламус? — она снова посмотрела на него, её интерес был подлинным.
— Да, — он едва заметно кивнул, не отрывая взгляда от её руки. — Таламус перераспределяет все сигналы из внешнего мира, в сенсорные органы человека. Вся первичная информация... здесь, — он легонько коснулся рисунка глаза на её запястье, — она равна самой себе. Мир знает себя напрямую через человека! Это уже потом, в других зонах, начинаются бесконечные интерпретации. — Он поднял на неё глаза, и в них блеснула таинственная искра. — Всё изначально просто есть. Само по себе.
В этот момент к их столу подошёл ещё один пациент. Угрюмый, бородатый мужчина лет сорока, в потёртой тёмно-синей пижаме. Смешной клок волос на макушке совершенно не вязался с его нахмуренными бровями и тяжёлым, усталым взглядом. Не говоря ни слова, он поставил свой поднос, сел рядом с ними, отломил кусок чёрного хлеба и принялся молча хлебать суп.
Все в столовой, включая Вадима, замерли от удивления.
— Вот те на! — наигранно-торжественно воскликнул Евгений с соседнего стола. — Молчун ест с людьми за одним столом! Глядишь, скоро с Аристотелем заговорит!
Алиса посмотрела на нового соседа. И почувствовала от него какую-то странную, необъяснимую теплоту, которая шла вразрез с его угрюмым видом.
— Вы знаете, что такое сэппуку? — нарушил тишину Вадим. Он всё ещё держал её руку, его взгляд перемещался с татуировки на лицо Молчуна.
При этих словах перед глазами Алисы снова вспыхнула картина: рука, торчащая из погребального костра в Варанаси. Её собственное левое запястье обожгло жаром.
— Я часто видел, как суицидальные шрамы зарисовывают татуировками, — продолжал Вадим, его голос стал ниже. — Но чтобы поверх подобного рисунка был нанесён ещё один, свежий, глубокий порез... такое я вижу впервые. Сэппуку отличается от харакири. Харакири — это просто самоубийство. А сэппуку — ритуал. Воин режет себе живот дважды. Сначала — горизонтально. Затем — вертикально.
Он говорил, и его глаза блестели, словно он сам присутствовал при этом древнем, жестоком обряде. Наконец он отпустил её руку. Алиса медленно, с какой-то новой, странной нежностью, провела пальцами по своему запястью.
— Вы — Воин? — спросил Вадим, глядя ей прямо в глаза.
Молчун оторвался от своей тарелки и тоже уставился на неё.
Она молчала. Смотрела на рисунок, который сделала когда-то давно, в другой жизни. Она пыталась вспомнить, что чувствовала тогда, что заставило её это сделать. Она погружалась в чертоги своей памяти, пытаясь что-то отыскать, но там было пусто и гулко. Нахмурившись, она глубоко вздохнула, будто вынырнула из-под толщи воды, едва не задохнувшись.
Она так ничего и не ответила. Но Вадим, почувствовав, из какой тёмной глубины она только что вынырнула, больше не настаивал. Он просто молчал, давая ей возможность снова научиться дышать.
Алиса медленно отодвинула от себя тарелку с нетронутым салатом. Она снова ушла в себя, пытаясь собрать осколки воспоминаний в хоть какую-то цельную картину, но они рассыпались, как битое стекло.
— Я как-то работал в одной клинике в Европе, — нарушил тишину Вадим. В его голосе прозвучал восторг гурмана. — О, какие там были блюда! — Он сделал паузу, и его тон сменился на задумчиво-горький. — Зато у нас никто не бросается хлебом.
Алиса повела плечами. Её взгляд скользнул на Молчуна. Тот старательно гонял ложкой по дну пустой тарелки последний кусок мяса. Она снова посмотрела на Вадима.
— Вы религиозный человек?
Он улыбнулся.
— Нет, что вы! Я уверовал.
— Поэтому вы здесь? — с искренним удивлением спросила она.
Он наклонился к ней, и в его глазах она увидела застарелую, глубокую боль.
— Эта клиника, — прошептал он, — она до сих пор во мне. Со всем своим чёртовым содержимым.
Он откинулся на спинку стула, его взгляд устремился на суетящихся у раздачи поваров. Лёгкая морщинка пролегла между его бровей, губы беззвучно шевелились.
— Вроде я ничего страшного здесь пока не видела, — сказала она.
— А я не об этом пансионате для невротиков, — так же шёпотом ответил он. Он выпрямился, и его большой палец медленно, почти ритуально, указал в потолок. — Я о том, что над нами. На втором этаже.
— А что там? — её голос тоже стал тише.
Он снова наклонился, его взгляд был пронзительным.
— Поверьте, — прошептал он, — вы не хотите этого знать. — Он прищурился и приложил указательный палец к губам.
Алиса смотрела на него, и её любопытство боролось со страхом.
— Чем вы болеете?
— Я лечусь от того, во что уверовал, — он снова перешёл на шёпот с оттенками глубокой печали. — Истина... неожиданно оказалась больше меня.
В этот момент в столовую вошёл Виктор. Широким, хозяйским шагом. Он бросил в пространство короткое, холодное приветствие и направился прямо к их столу. С его появлением воздух в столовой будто застыл. Пара поваров исчезла в подсобке. Двое пациентов, сидевших у входа, торопливо встали и выскользнули в коридор.
— Пообедала? — спросил он, глядя на Алису. Затем осторожно коснувшись её плеча тихо добавил — Пойдём со мной.
Он развернулся и, не дожидаясь ответа, пошёл к выходу. Алиса молча встала. Она бросила тёплый и улыбающийся взгляд на Вадима и Молчуна и вышла из столовой вслед за Виктором.



Наступив на судьбу.

Владимир, всё это время молча сидевший за соседним столом, проводил её долгим, тяжёлым взглядом. Когда Женя начал свой издевательский стёб, нога Владимира под столом дёрнулась, и он с силой пнул ножку стула Евгения. Тот ойкнул, удивлённо обернулся, но, встретив ледяной взгляд Владимира, тут же заткнулся и съёжился.
Потом он видел, как к её столу подсел Вадим, видел, как между ними возникает невидимая нить доверия. Он видел, как она, эта девушка из другого мира, разговаривает с ними — с отбросами — как с равными. И этот взгляд, эта тихая сила в ней, стали для него последним ударом.
Она ушла. А он остался сидеть, глядя в пустоту. Остывшая гречневая каша в его тарелке превратилась в серую, безжизненную массу. Шум столовой вернулся, но он его не слышал. В его сознании, как заевшая пластинка, крутился один-единственный момент — тот, когда она только вошла, и он, подчиняясь импульсу, который был сильнее его воли, бросил ей эту странную, отчаянную фразу.
«Девушка, не проходите мимо! Наступите на мою судьбу!»
Что это было? Очередной виток его продуманной игры в безумие? Нет. Он с ледяной ясностью осознал, что это был не бред сумасшедшего. Это был вопль. Мольба. И чтобы понять, кто именно кричал из глубин его души, ему пришлось вернуться туда, откуда он бежал все эти годы. В тот промозглый ноябрьский вечер, в тот гараж, пахнущий кровью и концом света. Память, которую он так долго держал на цепи, сорвалась.
Владимир сидел за своим обычным столом у окна, спиной к раздаче. Поза короля в изгнании, негласного настоятеля этого монастыря для ушибленных. Его массивные, покрытые старыми шрамами руки спокойно лежали на столешнице, но под кожей угадывалась спрессованная сила, готовая в любой момент взорваться. Он был здесь царём. Местным авторитетом, чьё слово было законом, а молчание — приговором. Его диагноз — «шубообразная шизофрения с редкими проблесками» — был его мантией и его скипетром. Эксперты из Сербского цокали языками, подписывая очередное продление, а он смотрел сквозь них пустым, выученным взглядом, и где-то в глубине его зрачков тихо смеялся зверь.
Он не искал компании, компания находила его сама. Такие, как Женя, липли к нему, как мотыльки к тусклой, но единственной лампочке в ночи. Они чуяли в нём не болезнь, а волю. Скалу, высеченную из боли. Они не знали, что эта скала — всего лишь надгробие на одной-единственной могиле.
И вот вошла она.
Она вошла, и в затхлый, пахнущий кислой капустой и безысходностью воздух столовой будто плеснули озоном после грозы. Она не принесла с собой ни запаха лекарств, ни липкой жалости посетителей. Она принесла тишину. Не ту мёртвую, ватную тишину палат, а звенящую, как натянутая струна.
Владимир не повернул головы, но почувствовал её присутствие кожей, затылком. Он видел её отражение в тёмном стекле окна. Она села за столик, отгородившись от этого зверинца тарелкой с бледной капустой, как иконой. Он смотрел на её отражение — на чистоту линий, на покой в её усталых глазах, — и что-то внутри, давно похороненное под толщей симуляции, заскрежетало, как ржавый засов в замурованной камере.
«Я увидел её, и мир, который я так старательно строил, — мир моей удобной, продуманной, казённой шизофрении — пошёл трещинами. Я смотрел на неё и видел не просто женщину. Я видел призрак. Призрак того света, который я когда-то сам, своими руками, погасил. Маска начала плавиться, обжигая кожу. Память, которую я годами топил в галоперидоле, вдруг вынырнула, как утопленник, и схватила меня за горло».
Он не помнил отца. Мать оставила его на попечение двора, когда ему было шесть. А двор — это волчья стая. Он учит быстро, жестоко и навсегда. Ты либо бьёшь, либо бьют тебя. Третьего не дано. Внутри него жил какой-то мягкий, ранимый пацан, который любил смотреть на облака и мог расплакаться от вида бездомного щенка. Но двор не прощает такой роскоши. Он засунул этого пацана так глубоко в подвал своей души, что почти забыл о его существовании. Он обложил его бронёй из кулаков, хамства и грубости. Эта броня спасла ему жизнь, но со временем вросла в кожу, стала его лицом. Он стал тем, кого играл. Вованом-бойцом. Непробиваемым, злым, готовым вцепиться в глотку за косой взгляд.
Единственным, кто видел сквозь эту броню, был Санька. Он был ему больше, чем друг. Брат. Они делили одну улицу, один кусок хлеба и одну первую сигарету на двоих. Санька один видел не Вована-бойца, а того тихого, испуганного пацана, который прятался за кулаками. И он был единственным, кого Владимир подпустил к себе так близко.
А потом появилась она. Аня! Она была не человеком, а явлением. Смех, разлитый в воздухе. Свет, пробивающийся сквозь грязь. Она своей нежностью, своим теплом умудрилась найти ту самую трещинку в его броне и заглянуть внутрь. Владимир впервые в жизни впустил кого-то в свою цитадель. А потом сам же начал её разрушать, боясь, что она увидит там не героя, а того самого слабого, плачущего мальчика.
«Моя любовь была болезнью. Я не мог поверить, что этот свет, эта чистота, досталась мне, грязному псу со двора. Я не верил, что достоин её. А раз не верил, значит, в этом был подвох. Мой уличный инстинкт, мой волчий закон, по которому я жил, кричал: “Тебя обманывают! Она не может быть такой! Она притворяется!”. И я начал искать доказательства. Я искал в ней грязь, потому что только грязь была мне понятна и знакома. Только во тьме я чувствовал себя в безопасности».
Он запрещал ей краситься, носить короткие юбки, смеяться со знакомыми мужчинами. Каждый её шаг был под его контролем. Он превратил её жизнь в тюрьму, а себя — в тюремщика. И самое страшное — он убедил себя, что делает это из любви. Что он — спаситель. Он вытаскивает её, свою заблудшую овцу, из мира порока. Он сам создал в своей голове образ «блудницы», и отчаянно пытался загнать в него живую, смеющуюся, любящую его женщину. Он «спасал» её от мира, не понимая, что главным монстром в её жизни стал он сам. Он уничтожал её свет, потому что его сияние делало его собственную тьму невыносимой.
Точкой невозврата стал гараж. Промозглый, пахнущий сыростью ноябрьский вечер. Воздух в тесном бетонном боксе был густым и липким от перегара, запаха промасленных тряпок и затхлости. Голая лампочка под потолком, раскачиваясь на скрученном проводе, бросала на стены больные, жёлтые блики. Её монотонное гудение, похожее на предсмертный стон пойманного шмеля, было единственным звуком в этой оглушающей тишине.
Они пили третий день. Пили зло, молча, как пьют, когда говорить уже не о чем. Водка на столе кончилась, и они цедили из гранёных стаканов какую-то мутную спиртовую жидкость, от которой сводило скулы. Владимир смотрел на облупившуюся краску на стене, на грязный календарь с полуголой девицей, оставшийся с прошлого года, и чувствовал, как стены сжимаются. Это был тупик. Его личный, им самим выстроенный тупик.
Санька сидел напротив. Его лицо, обычно живое и подвижное, в свете лампы казалось высеченным из серого камня. Он долго смотрел на свои руки, перепачканные краской, словно пытался найти в переплетении цветных пятен правильные слова. А потом он заговорил. Не со зла. Без упрёка. С той тяжёлой, братской тоской, от которой хотелось выть.
— Володь, ты её сломаешь. Анна твоя… она ведь светлая. Чистая. Она ждёт от тебя нежности, а ты ей — решётки ставишь. За каждым шагом следишь, в каждом взгляде измену ищешь. Она не овца блудливая, Вова. Она просто женщина, которая устала жить с прокурором.
Его слова были не ножом. Они были зеркалом. И в этом грязном, треснувшем зеркале Владимир увидел себя. Не Вована-бойца, не грозного хозяина жизни, а уродливого, жалкого, ревнивого упыря, который вцепился в ангела и тащит его в свою выгребную яму.
«Я ненавидел свою Аню, Аннушку за её чистоту. Я не мог дотянуться до её света, поэтому пытался замарать её грязью, втоптать в то болото, в котором жил сам. Каждый её добрый взгляд, каждое её прощающее слово были для меня приговором. Они подчёркивали мою собственную черноту. Я не мог вынести этого света. И я его тушил. Каждый день. Криком, подозрением, кулаком. Я сам выковал для неё крест из своей ревности и заставил нести его. Я называл её “моя блудница”. Я убеждал себя, что спасаю её, вытаскиваю из грязи. А на самом деле я сам был этой грязью. И когда Санька сказал это, он просто назвал вещи своими именами. Он сорвал с меня маску “спасителя” и показал урода под ней».
Броня, которую он носил с шести лет, лопнула. И вся та боль, вся та ненависть к себе, которую он так долго и тщательно прятал под ней, хлынула наружу, как чёрная, ядовитая лава. Мир сузился до одной точки — до лица Саньки, до его спокойных, всё понимающих глаз. Он не помнил, как его рука нашла на верстаке гаечный ключ. Тяжёлый, холодный, сальный металл, привычно лёгший в ладонь. Память выжгла всё, кроме звука.
Глухой, влажный, как удар по переспелому арбузу.
Один раз. По виску.
Санька даже не вскрикнул. Он просто посмотрел на Владимира с удивлением, с какой-то детской обидой. В его глазах не было ни страха, ни боли. Только немой вопрос: «Ты чего, брат?». Он медленно, почти лениво, сполз со стула, потянув за собой скатерть из клеёнки и пустую бутылку, которая со звоном разбилась о бетонный пол.
И наступила тишина. Густая, вязкая, абсолютная. Только лампочка над головой продолжала гудеть, как назойливая муха. Владимир смотрел на него, на тёмное пятно, которое медленно расползалось по полу, смешиваясь с грязью и осколками стекла. Он смотрел и с ледяным, отстранённым спокойствием понимал: это конец. Не ему. Мне.
«Тот тихий мальчик внутри меня, которого Санька один умел видеть, умер вместе с ним. Остался только зверь. И зверь захотел жить. В тот момент, в той тишине, родилась моя шизофрения. Это был не аффект. Это был самый холодный, самый расчётливый поступок в моей жизни. Я не репетировал. Я просто открыл дверь в подвал своей боли и выпустил наружу всех тварей, что там жили — страх, ненависть, отчаяние. Я дал им имена, я дал им голоса. Я стал их дирижёром. Это был мой единственный шанс».
Он не помнил, сколько сидел так, на корточках, рядом с телом друга, глядя, как медленно остывает жизнь. Время сжалось в тугой, беззвучный комок. Гудение лампочки вплелось в шум крови в ушах, превратившись в монотонный саундтрек к концу света. Он не чувствовал ни раскаяния, ни страха. Только оглушающую, всепоглощающую пустоту. Тот тихий мальчик, который жил в подвале его души, был мёртв. Его убили дважды: сначала двор, а теперь — он сам. Остался только зверь, и звериное нутро, не обременённое ни совестью, ни любовью, требовало одного — выжить. Любой ценой.
Когда первые лучи холодного ноябрьского рассвета пробились сквозь грязное, затянутое паутиной окно гаража, план был готов. Это был не план побега. Это был план погружения. В безумие.
Когда приехали менты, вызванные соседом, услышавшим звук разбитой бутылки, они увидели не убийцу. Они увидели существо, выпавшее из человеческого мира. Владимир сидел в углу, раскачиваясь взад-вперёд, и что-то бормотал, глядя в одну точку. Его глаза были пустыми, расфокусированными. Он не реагировал на крики, на грубые руки, заламывающие его за спину. Он был в своём собственном, непроницаемом коконе.
Его спектакль был гениален. Потому что это был не спектакль. Он не играл. Он просто убрал все фильтры, все социальные маски, которые сдерживали хаос внутри, и позволил ему вырваться наружу. Он выл на допросах, бился головой о стену в камере, вёл оживлённые беседы с пятном сырости на потолке. Он показал им изнанку своего воспаленного разума, её самые тёмные, самые уродливые уголки. И они поверили. Врачи в «белых халатах», уставшие от рутины, увидели в нём классический случай, хрестоматийный пример распада личности. Они были так рады найти в нём подтверждение своим теориям, что не заметили холодного, расчётливого разума, который дёргал за ниточки этого кукольного театра ужасов и за самолюбование профессиональных компетенций.
«Я был убедителен. Потому что не врал! Я просто показывал им то, что они хотели видеть. Я стал зеркалом для их знаний, и они с восторгом узнавали в нём свои диагнозы. Я научился говорить на их языке — языке симптомов, синдромов, аффектов. Моё безумие стало моей новой броней. Более надёжной, чем кулаки и хамство. Оно делало меня невидимым. Неуязвимым. Оно давало мне свободу от того, кем долгое время я считал себя. От знаний о самом себе. От уставшего образа о себе».
И вот он здесь. Другой, печальный, раненный образ. В этом санатории для падших ангелов, в этом элитном отстойнике для тех, кого мир решил забыть. Он давно уже не симулировал. Он просто жил в той роли, которую создал. Он стал своим диагнозом. Владимир, местный авторитет, к которому тянутся такие, как Женя, — сломленные, потерянные, ищущие вожака. Они чуют в нём силу. Силу зверя, который выжил там, где они сломались. Они видят в нём лидера. А он учит их. Учит выживать в этом мире, где выигрывает тот, кто наглее, злее, беспринципнее.
Его миссия спасать перевернулась. Он не ведёт их к свету. Он помогает им комфортнее устроиться во тьме. Он создаёт свой монастырь для бесов, где он — настоятель, а его проповеди — циничные, злые шутки. Он спасает их от окончательного распада, давая им новую структуру, новую иерархию, новые правила игры. Он делает это не из доброты. Он делает это, чтобы заглушить тишину внутри себя. Чтобы не слышать шёпот того, кого он убил. Он окружил себя чужим безумием, чтобы не оставаться наедине со своим.
«Я стал их пастырем. Пастырем заблудших волков. Я учу их не бояться своей тьмы, а использовать её. Я даю им то, чего у них никогда не было — чувство стаи. Чувство принадлежности. Я их бог. Маленький, карманный бог в выцветшей пижаме. И пока я нужен им, я нужен самому себе. Пока я веду их, я верю, что спасаю и себя. Это ложь. Но это единственная ложь, которая помогает мне не сожрать самого себя изнутри».
День за днём, год за годом он оттачивал свою роль. Он стал частью этого места, его неотъемлемым элементом. Как обшарпанные стены, как запах хлорки, как тихий вой в палате без номера по ночам. Он почти поверил в свою игру. Почти забыл, с чего всё началось.

А потом вошла она. Алиса. И весь его продуманный, выстроенный на костях и лжи мир рухнул. Она не смотрела на него. Но он чувствовал её взгляд спиной, кожей, каждой клеткой своего тела. Это был не оценивающий взгляд врача, не испуганный взгляд новичка и не подобострастный взгляд его «паствы». Это был взгляд, который не осуждал и не жалел. Он просто видел. Видел насквозь. Как Свет, который светит, но не освещает. Проницательный свет сквозь броню диагноза, сквозь маску авторитета, сквозь цинизм и грубость. Он видел как этот свет сочится сквозь трещину, в которой прятался Он — Настоящий.
И тогда, подчиняясь импульсу, который был сильнее его воли, сильнее инстинкта самосохранения, он заговорил. Его голос, обычно грубый и насмешливый, прозвучал странно, с надломом.
— Девушка, не проходите мимо! Наступите на мою судьбу! Сделайте мне больно!
Это был не бред сумасшедшего. Это был вопль. Мольба. Он сам не понял, откуда вырвались эти слова. Это кричал не Вован-боец, не настоятель монастыря бесов. Это кричал тот самый мальчик из подвала души, которого он так долго держал в цепях. Он хотел, чтобы она, эта чистота, этот свет, раздавила его. Уничтожила того зверя, которым он стал. Он хотел, чтобы она сделала то, чего он сам не мог — вынести ему приговор.
«Я хотел, чтобы она осудила меня. Чтобы посмотрела на меня с презрением, с ужасом. Чтобы её взгляд стал тем самым гаечным ключом, который завершит начатое. Я хотел оправдаться перед ней, перед призраком моей Аннушки, который вдруг посмотрел на меня её глазами. Признать, что я был не прав. Что я убил единственного друга за правду. Что я уничтожил единственную женщину, которая меня любила, за её свет. Я молил о наказании, потому что наказание — это форма креста, который несёт каждый в себе и собою. Не к прощению, но к безысходности. Это конец. А я так устал прятаться. Устал от бесконечной дороги».
Она прошла мимо.
Не наступила. Не осудила. Не испугалась. Она просто прошла, оставив его одного с его рухнувшим миром. Её безразличие было страшнее любого приговора. Её молчание было оглушительнее любого крика. Она не сыграла в его игру. Она просто прошла сквозь неё, показав, что его ад — это всего лишь декорация, которую он сам для себя построил.
Он остался сидеть за столом, в столовой психиатрической клиники, глядя сквозь толпу, сквозь свою «стаю». Но теперь он видел в отражении не короля в изгнании, а жалкого, испуганного старика в больничной пижаме. И в этой пустоте, в этой тишине, которую она принесла с собой, он впервые за много лет услышал не голоса в голове, не шёпот мертвеца, а свой собственный Голос! Голос того мальчика, который позабыл себя, свою свободную поступь, свое звучание.
«Она не дала мне того, о чём я просил. Она дала мне нечто гораздо более страшное. Она дала мне выбор. Выбор — остаться здесь, в этой уютной, тёплой могиле, которую я сам себе вырыл, или… или попытаться выбраться. Попытаться найти дорогу назад. Не к прощению. К себе. К тому мальчику с израненной судьбой, которого я предал».
Он поднял голову и обвёл взглядом столовую. Его паства. Его стая. Они смотрели на него, ждали. Ждали команды, шутки, приказа. Они ждали своего вожака. А вожак умер. Он умер в тот момент, когда она прошла мимо.
Он медленно поднялся. Его колени дрожали. Впервые за много лет он чувствовал своё тело — не как инструмент, не как машину, а как живой, болящий организм. Он посмотрел на Женю, на его преданные, собачьи глаза. И впервые увидел в нём не последователя, а такого же, как он, потерянного, испуганного ребёнка, спрятанного под маской циника.
Он понял, в чём его настоящая миссия. Не учить волков выживать в стае. А попытаться вытащить из каждого такого же, как он, зверя, того самого испуганного мальчика. Показать им, что свет не обжигает. Что чистота — не приговор. Что можно снять броню и не умереть.
Не знаю, смогу ли я. Не знаю, хватит ли у меня сил. Может, это просто очередной виток моего безумия. Но теперь я знаю, в какую сторону идти. Мой монастырь для бесов должен стать лечебницей. Мой ад, мое персональное чистилище теперь будет только местом для Причастия.
И всё это — из-за неё. Из-за девушки, которая просто прошла мимо. И не наступила. Она не спасла никого. Она узнала в нем то, что всегда было больше любого знания о нем самом.

Почерк Леонардо
Выйдя из столовой Алиса молча последовала за Виктором. Они шли по коридору молча. Его шаги — гулкие, уверенные. Её — тихие, почти бесшумные. Он не оглядывался, зная, что она идёт за ним. Она шла, потому что не знала, куда ещё можно идти. Она думала над словами Вадима: «Истина неожиданно оказалась больше меня». Больше чего именно? Больше какого «я»? Что есть сама «истина»?
Неожиданно впереди, нарушая монотонную геометрию пустого пространства, возникло движение. Алиса увидела, как по коридору двое крепких санитаров под руки вели пожилого мужчину.
Это был Николай Николаевич. Тот самый старик, чей тёплый голос когда-то согревал холодный холл клиники историями о таксистах. Но сейчас он выглядел иначе. Казалось, за это время он постарел еще на одну, целую жизнь. Его руки, бессильно свисавшие вдоль тела, мелко и непрерывно тряслись, словно он пытался стряхнуть с пальцев невидимую паутину. Спина, которая и в фойе казалась сутулой от груза прожитых лет, сейчас согнулась ещё сильнее, прижимая его к земле. Он шёл с трудом, неловко шаркая тёмно-синими домашними тапками по идеально гладкому полу, и этот тихий, шуршащий звук казался громче любых шагов.
В памяти Алисы яркой вспышкой пронеслось воспоминание: его добрые глаза за толстыми линзами очков, его рассказ о водителях, пронизанный глубоким, живым милосердием. Контраст между тем светлым образом и этой сломленной фигурой был невыносим.
Не осознавая, что делает, повинуясь лишь сердечному импульсу, она шагнула ему навстречу, преграждая путь процессии. Санитары ворчливо и недовольно притормозили, но увидев как Виктор обернулся и посмотрел на них, смиренно потупили глаза в пол. Алиса подошла к старику вплотную и, заглянув в опущенное лицо, заботливо спросила:
— Что вы здесь делаете? Вы ведь лечились амбулаторно?
Пожилой мужчина замер. Медленно, с видимым усилием, словно его голова налилась свинцом, он оторвал взгляд от пола и посмотрел на неё. В его выцветших глазах плескалась растерянность. Он щурился, мучительно пытаясь сфокусироваться, узнать её сквозь пелену своего тумана. Наконец, узнавание — или просто привычная вежливость — тронуло его черты. Он виновато, как ребёнок, пойманный за шалостью, улыбнулся и тяжело проговорил:
— Я что-то всё начал забывать.
Он замолчал, словно потерял нить разговора. Переведя взгляд снова на пол, он начал рассматривать узоры на плитке. Лёгкая, страдальческая морщинка пролегла между его бровей. Он нахмурился, пытаясь сформулировать мысль, которая ускользала от него, и затем задумчиво, с глубокой горечью добавил:
— Что-то очень важное забыл. Тяжело как-то. Не страшно, просто очень тяжело. Словно дыра внутри появилась.
Он снова поднял на неё глаза. В них не было страха перед диагнозом, была лишь тихая, извиняющаяся покорность перед неизбежным.
— Надо лечиться, говорят.
В это время Виктор, молчаливо и с каким-то странным любопытством разглядывающий на Алису, подошел к ней ближе.
Санитары, виновато кивнув головой Виктору, настойчиво потянули старика вперёд. Николай Николаевич не сопротивлялся. Он послушно шагнул, снова шаркнув подошвой, и позволил увести себя дальше по коридору, в глубину отделения, в свою новую палату, унося с собой эту странную, тяжёлую дыру внутри.

Виктор, осторожно взяв под руку Алису, увлек ее за собой.
Они быстро свернули в сторону её комнаты. Он вошёл следом за ней и прикрыл дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине оглушительно, как выстрел. Зловещий, окончательный. Алиса, продолжая думать о пожилом человеке вздрогнула от механического бряцание дверного замка. Она с осторожностью посмотрела на запертую дверь и села на край кровати.
— Чтобы не мешали, — пояснил Виктор, поймав её взгляд. Его улыбка была мягкой, почти виноватой. — Пациенты носятся по коридорам, как дети. Иногда мне кажется, это не клиника, а детский сад.
Он подошёл ближе. Только сейчас она заметила в его руках коробку конфет. Он поставил её на прикроватную тумбу.
— Это тебе. К чаю.
Она посмотрела на знакомую золотую надпись на коробке. Её любимые. Воспоминание укололо сердце.
— Спасибо, что помнишь, — её голос был ровным, но в нём звенел лёд. — Для детдомовской девочки искренняя забота в психушке — высшая радость.
Горькая усмешка застыла на её губах.
Он сел рядом, на самый краешек кровати. Осторожно, почти благоговейно, взял её руки в свои. Его пальцы были тёплыми, нежными.
— Я не успел купить тебе эустомы, твои любимые, — его голос был тихим, полным какой-то незнакомой, несвойственной ему нежности. — У меня всегда было так мало времени... для тебя. — Он глубоко вздохнул, его лицо было совсем близко. Она чувствовала его дыхание. —Я просто не успевал. Я скучал по тебе.
Алиса вглядывалась в его лицо. В каждую черточку, в каждую морщинку у глаз.
Её щёки вспыхнули. Сердце сделало глухой, тревожный толчок, а потом забилось часто-часто. Что-то в его голосе, в его взгляде, в его внезапной уязвимости пробило её ледяную броню. Она медленно поднялась, её взгляд не отрывался от его. Она увидела в его глазах тепло и нежность.
Она шагнула к нему, её руки сами легли ему на плечи, обняли за шею. И в этот миг она позволила себе расслабиться, довериться этому теплу, этому мгновению. Он ответил, его сильные руки сомкнулись на её талии. Она слегка отстранилась, посмотрела в его глаза, в которых теперь плясали добрые, поющие искорки, и прикоснулась своими губами к его.
Порыв. Неконтролируемый, неосознанный. Желание, которое было сильнее страха, сильнее боли, сильнее разума. Мир исчез.
И тут же вернулся. Резко, болезненно. Она отшатнулась, оттолкнула его от себя.
— Ты не Виктор, — выдохнула она.
— Родная, ты о чём? Это я, — он улыбнулся, но его улыбка показалась ей чужой, нарисованной.
Она смотрела на него, и её мир снова рушился.
— У вас... — прошептала она, — у вас разный вкус губ.
— Ты о чём, родная? — он встал, отошёл к столу. Движения были плавными, почти танцующими. Он достал из кармана ручку, взял со стола салфетку и начал писать. Зеркально.
Алиса присела на кровать и практически сразу отползла к самой стене, прижав руки к груди. На лбу выступил холодный пот. Дыхание стало частым, прерывистым.
— Ты забыла наш уговор? — спросил он, не отрываясь от письма. — Я умею писать тексты зеркально. Ты переутомилась. Здесь легко подхватить паранойю.
— Когда ты научился, писать почерком Леонардо? — прошептала она.
— Родная, я всегда так умел. С самого детства, ты же знаешь, — он посмотрел на неё. — Алиса, это я. Виктор.
— Нет! — она замотала головой. — Ты не он!
— С чего ты взяла? — он отложил ручку.
— Потому что Виктор пишет левой рукой, — отчеканила она. — А ты — правой.
Она зажмурилась, желая, чтобы всё это оказалось сном. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Она услышала, как он глубоко вздохнул. За окном что-то с грохотом разбилось. Она вздрогнула, открыла глаза.
— А ты думаешь, я не научился писать левой? — раздался знакомый, другой голос. — Здесь много удивительного происходит. Это же страна Оз.
Он  положил ручку на стол и улыбнулся.
 И это уже была горькая улыбка Алексея — печальная, всезнающая, усталая.
— Как ты поняла?
— У вас разный вкус губ, — повторила она, глядя на него широко раскрытыми глазами.

Он склонил голову, нависнув над салфеткой. Затем медленно как фокусник занес указательный палец левой руки над авторучкой. Не дотрагиваясь до неё Алексей начал, легкими движением пальца водить над ней. Авторучка, словно привязанная невидимой нитью, стала послушно крутиться вокруг своей оси.
Алиса завороженная этим действием не сводила своего взгляда с движения авторучки.
— Он думал, что держит меня в подвале своего сознания, —  горько усмехнулся Алексей, продолжая на расстоянии руководить предметом на столе. — Но он не учёл одного. Когда долго сидишь в подвале, начинаешь на клеточном уровне изучать фундамент. И однажды находишь трещину. — Он обернулся к ней. — Нет. Свет в трещине. Который вытягивает тебя наружу, не спрашивая твоего разрешения.
Его взгляд был полон боли.
— Что тебе нужно? — прошептала Алиса, её страх смешивался с непонятным, магическим реализмом происходящего.
— Я устал быть его симптомом, — в его голосе прозвучала такая глубокая, застарелая усталость, что у Алисы сжалось сердце.
Она задумалась, по прежнему не сводя взгляда с крутящейся на столе авторучки.
— Я ведь чувствовала это... раньше. Разный вкус губ. Почему я не придавала этому значения?
Алексей горько усмехнулся и встав со своего места сделал два шага к окну.
— Моногамные люди так тянутся к разнообразию. В какие только игры они не играют, когда гаснет свет! — Он повернулся к ней, и его глаза стали серьёзными. — Ты не можешь отрицать, что тебе нравился тот, другой вкус.
— Кто ты? Монстр? —  Почти беззвучно и зло проговорила Алиса.
— Я — его карманный Франкенштейн. Его личный, органический чат-бот.
Алексей медленно развернулся, и снова присел на стул. Уставившись на салфетку со своей надписью, он продолжил:
— Мы так часто были с тобой близки... но ты даже не знала о моём существовании.
Алиса дрожала.
— Никто в этом доме не выдержит боль, что досталась мне. То, что старательно приходилось прятать... От вас обоих.
Он посмотрел на Алису.
— Боль многому учит. Не правда ли?
— Воры учатся только воровать, — тихо сказала она. — Ты — не настоящий. Ты не можешь любить.
Он снова повернулся к ней.
— Глядя на ваши ролевые игры, я думаю, вы и сами далеки от понимания любви. — Его голос стал ироничнее. — Ведь даже для вашей первой встречи понадобилась «ментальная прокладка» в виде меня. Не так ли?
— Ты просто фантом! Вуайерист! — она бросила в него слова, как камни.
Он встал со своего места и подойдя к кровати склонился над ней. Он что-то хотел сказать, но, увидев, как она инстинктивно сжалась, отступил.
— Чтобы быть, я должен состоять только из боли. Всё остальное принадлежит Виктору.
Он замолчал. Потом, словно произнося заклинание, протянул:
— Скоро... на губах останется только один вкус.
Он достал из кармана маленькую стеклянную матрёшку, поставил на тумбочку. Молча подошёл к двери, щёлкнул дверным замком. Уже на пороге он обернулся.
— Не переживай. Для того кто ты есть ничего не изменится.
В его глазах в этот момент был только теплый блеск. Затем он вышел, тихо прикрыв за собой дверь.


 

Протрезвевший бес

После ухода Алексея, она еще долго сидела неподвижно, глядя на тонкую щель света под дверью. Длинный ножевой порез в ткани её реальности. Пытаясь развеять тяжелые мысли и выводы, она устало растянула ноги на кровати. Медленно расслаблялось тело, глаза прикрылись тяжелыми веками. Незаметно для себя она ушла в небытие.
Она не помнила сколько проспала. Словно боясь потревожить тишину, царившую в комнате, Алиса робко приподняла глаза. Она судорожно вспоминала, собирая из осколков недавнего события, беседу с Алексеем. Затем она встала с кровати и вышла из комнаты.

Алиса шла по коридору, и каждый шаг отдавался гулким эхом в её опустошённой душе. Коридор, длинный, стерильный, залитый безжизненным светом, тянулся от входа — портала в этот мир скорби — до массивных стальных дверей лифта, похожих на врата в пугающее неизведанное. Здесь, в этом промежуточном пространстве, блуждали тени, уже не принадлежавшие внешнему миру, но ещё не нашедшие покоя внутри.
Она шла, не видя ничего, погружённая в липкий туман откровений Алексея. И вдруг одна из теней отделилась от стены и шагнула ей наперерез.
Евгений.
Но это был не тот Евгений, который лающим смехом терзал её в столовой, требуя от Алисы выполнения команд. Сарказм стёк с его лица, как дешёвый грим, оставив под собой незнакомое, почти измученное выражение. Его спортивная фигура, всегда излучавшая наглую уверенность, казалась ссутулившейся, словно он нёс на плечах невидимый груз.
— Постой, — сказал он. Голос был хриплым, непривычно тихим и подавленным.
Алиса остановилась, молча глядя на него. Она видела не хама, а сломанную вещь. И эта сломанность была ей до боли знакома.
— Ты не похожа на них, — продолжил он, кивнув в сторону палат. — В тебе тишина другая. Не больничная. Это… раздражает. Как тиканье часов в доме покойника. – Он процедил эти слова, с нотками злости, куда-то в сторону от Алисы, затем усмехнулся. Улыбка вышла кривой, болезненной. Он повернулся к окну, за которым застыл серый день. Прошлое, которое он так долго держал в клетке, ломало сейчас прутья, выламывая наизнанку восприятие.
Пряча свой, несколько потерянный взгляд, он снова постарался посмотреть из под бровей на Алису. - Я лжец. Моя жизнь — одна большая, хорошо отрепетированная ложь. – Он говорил с какой-то внутренней злостью и напряжением. — Даже моя болезнь — и та ложь. Врачи пишут “эндогенная депрессия с психотическими включениями”. Красиво, да?
— Чтобы понять, что такое ложь, надо хорошо знать, в чём заключается правда. — Просто и спокойно сказала Алиса.
     Он улыбнулся и злорадно переспросил: — Заключена? Правда?
Евгений посмотрел в глаза Алисы, пытаясь понять, о чём она задумалась. Затем продолжил, но уже несколько увереннее, словно выплюнул из себя пробку из-под выдержанного крепкого напитка:
    — Ну да! Сперва я не знал, куда мне идти, а потом заблудился. — Он горько усмехнулся и, опустив взгляд в пол продолжил:
     — На самом деле диагноз у меня другой, его в учебниках нет. Моя болезнь называется “пятый год от роду”. Она неизлечима. Всё, что было после, — это просто симптомы.
Алиса продолжала стоять перед ним, выражая всем своим видом, что он сейчас может говорить, то что долгое время скрывал в себе. И сейчас ему нечего скрывать. 
Евгений еще раз посмотрел в ее открытые и спокойные глаза.
И он вспомнил свет. Не абстрактный, а конкретный, тёплый, пахнущий морозом и чем-то древесным. Этот свет жил в смехе его второго отца. Он не помнил его имени, только ощущение — огромный, добрый великан, чьи руки могли подбросить тебя до самого потолка. Он появился, когда ему было четыре, и на один короткий, ослепительный год их маленький, треснувший мир склеился. Мама перестала плакать по ночам, пряча лицо в подушку. Её глаза, вечно туманные от дешёвого вина, снова стали ясными, цвета летнего неба. Она смеялась. Боже, как она смеялась. А он… он впервые почувствовал, что у него есть крепость. Что мир — это не только холод и пьяные мамины слёзы.
Биологического отца он не знал. Тот испарился, как дым, оставив после себя лишь выжженную дыру в маминой душе. Она ломалась медленно, мучительно, на глазах у маленького сына, пока не появился Он. Человек, который взял их обоих под своё крыло, который называл его, чужого ребёнка, Сыном. И Женя поверил. Он поверил, что кошмар закончился.
Кошмар только начинался.
Они возвращались от гостей поздним вечером. Он шёл между ними, держась за их руки, и чувствовал себя самым защищённым существом во вселенной. Снег скрипел под ногами, фонари бросали на сугробы длинные синие тени. Он помнил, как отчим подхватил его на руки, и мир закружился в счастливом вихре. Помнил свой восторженный визг и мамин смех, хрустальный и чистый, как морозный воздух.
А потом из подворотни вывалились тени. Пьяные, молодые, злые. Пахло спиртом и той тупой, бычьей агрессией, которая рождается от безнаказанности и собственной потерянности. Он не помнил слов, только интонацию — наглую, унижающую. Потом толчок. Мама вскрикнула, и её рука судорожно сжала его ладонь.
Он поставил меня на землю, заслонил собой нас с мамой. Я видел только его спину. Широкую, надёжную, как стена крепости. А потом начался этот страшный, уродливый танец теней на снегу. Хрипы, глухие удары, звук рвущейся ткани. И я… я не испугался. Я окаменел от ужаса. Это другое. Страх — это когда ты хочешь бежать. Ужас — это когда ты врастаешь корнями в землю и не можешь даже дышать. Я вцепился в мамино пальто, зарылся лицом в её холодные колени. Я не пытался её оттащить. Я не пытался стать щитом. Я прятался. Прятался за ней, как щенок, пока рвали на части вожака. Вот она, правда. Пятилетний мальчик, который в самый важный момент своей жизни выбрал не защиту, а себя. И этот выбор я делаю до сих пор, каждый проклятый день.
Он видел, как его отец упал. Медленно, неуклюже, как подкошенное дерево. Видел, как тени заметались и растворились в темноте. Видел, как мама рухнула на колени в снег и завыла. Не как человек. Как волчица над убитым волчонком.
В тот вечер убили не только его. Убили и её. Её душа умерла там, в той подворотне, на холодном, затоптанном, побуревшем от крови снегу. Она осталась лежать там, рядом с ним. А домой вернулась только её оболочка.
Свет в их доме погас навсегда. Мать больше не смеялась. Она пила. Но теперь это было по-другому. Раньше она пила от одиночества и тоски, её пьянство было похоже на долгую, затяжную болезнь. Теперь она пила от пустоты. Её запой стал формой добровольной эвтаназии,  растянутого во времени, вдоль жизни. Её глаза, когда-то ясные, стали как два осколка грязного стекла. Иногда она смотрела на Женю, и в её взгляде не было ничего. Ни любви, ни ненависти, ни упрёка. Просто выжженная пустота. Словно она смотрела сквозь него на ту могилу в снегу.
Он был для неё не сыном. Он был живым напоминанием о том, что она потеряла. О том счастье, которое было так близко и которое у неё отняли. Он был памятником её горю. А кто захочет жить рядом с памятником?
Она не била меня. Она просто перестала меня видеть. Я мог кричать, плакать, разбить чашку — она не реагировала. Её тело было здесь, на кухне, а душа осталась там, в подворотне. Я был призраком в её мире. Я понял, что теряю её. Не физически. Хуже. Она стирала меня из своей памяти, как ненужную строчку. И я впал в панику. Я должен был заставить её снова меня увидеть. Любой ценой.
Он перепробовал всё. Приносил ей из школы пятёрки. Она молча смотрела на дневник и отворачивалась. Он украл для неё на рынке букет роз. Она даже не притронулась к нему, и цветы завяли в банке с мутной водой. Он дрался. Приходил домой с разбитым носом, надеясь на упрёк, на крик, на хоть какую-то эмоцию. Но она лишь скользила по нему пустым взглядом.
А потом он нашёл способ.
Он понял, что единственное, что ещё связывало её с реальностью, — это бутылка. И чтобы она его заметила, он должен был стать частью этого ритуала. Он должен был стать её сообщником.
Мне было шесть. Я принёс ей первую бутылку водки из ларька. Продавщица, тётя Валя, сначала не хотела давать. “Мама болеет, попросила”, — соврал я, глядя ей в глаза так честно, как только мог. Она вздохнула, взяла деньги и дала мне сдачи конфетами. А я ненавидел её за эту жалость. Я не хотел конфет. Я хотел, чтобы мама посмотрела на меня.
И она посмотрела. Когда он, маленький, худенький, протянул ей заветную бутылку, в её глазах на секунду мелькнуло что-то живое. Что-то похожее на благодарность. Она взяла бутылку, её холодные пальцы коснулись его руки. И эта секунда, это мимолётное прикосновение, была для него дороже всего на свете. Он нашёл ключ. Он нашёл способ быть нужным. Он покупал её взгляд за её жизнь, не осознавая того.
Так продолжалось почти два года. Он стал её маленьким, верным оруженосцем в этой войне с самой собой. Он научился отличать «беленькую» от «синенькой», знал, где можно купить ночью, умел прятать бутылки от участкового. Он был лучшим сыном для худшей матери. Он делал всё, чтобы не исчезнуть для нё окончательно. Но исчезала она. С каждым днём, с каждой новой бутылкой.
В семь лет его забрали. Он помнил этот день в деталях, с той точностью, с какой отсчитывала мелочью сдачу тети Вали. Хмурое утро, запах кислой капусты в квартире, участковый с уставшим лицом и чужая тётка из опеки с поджатыми губами. Мать сидела на кухне, тупо глядя в пустой стакан, и даже не обернулась, когда его, одетого в чужой, колючий свитер, выводили из квартиры. Он уже давно не плакал. Он смотрел на её спину, на спутавшиеся сальные волосы и ждал. Ждал, что она обернётся. Встанет. Закричит. Что-нибудь. Но она не обернулась. И эта её неподвижная спина стала последним, что он запомнил о ней. Последним гвоздём, забитым в крышку его детства.
Когда дверь захлопнулась, я понял две вещи. Первая — я снова провалился. Я не смог её спасти. Вторая — я должен это исправить. Моя вина перед ней, вина за то, что я покупал её любовь за её жизнь, стала такой огромной, что заполнила меня всего, не оставив места ни для чего другого. Это была уже не просто вина. Это была миссия.
Детский дом был адом. Не тем шумным, бандитским адом двора, где можно было выжить с помощью кулаков. Это был другой ад — тихий, казённый, методичный. Ад запаха хлорки, одинаковых полосатых матрасов и всеобщего, въевшегося в стены сиротства. Здесь его уличная броня не работала. Здесь били не за слабость, а за то, что ты есть. Просто так. От скуки. От безысходности.
Но он не сломался. Им двигала его миссия. Он должен был выбраться. Он должен был найти свою маму. Или избавиться от боли? Он готовился к побегу целый год. Изучал расписание смен воспитателей, запоминал, где скрипят половицы, копил сухари. Он стал тенью, невидимкой. Мальчиком, которого никто не замечал.
В восемь лет, холодной дождливой ночью, он вылез через окно в туалете и сбежал. Он не бежал от детского дома. Он бежал к ней. Навстречу своему искуплению. Навстречу своему безумию.
Начался его крестовый поход. Бессмысленный и беспощадный. Улица приняла его, как своего. Он ночевал в подвалах, пропахших грязными, бездомными кошками, и гнилью, спал на теплотрассах, укрываясь картонными коробками. Он научился воровать еду на рынках так ловко, что мог бы поучить профессиональных карманников. Он дрался с такими же, как он, беспризорниками — не за территорию или кусок хлеба, а за право быть. Просто быть.
Но им двигал не голод и не холод. Им двигала вина. Та самая, пятилетняя вина щенка, который спрятался. Та самая, семилетняя вина сына, который носил матери яд. Он должен был её найти. Чтобы спасти. Чтобы доделать то, что не смог тогда. Чтобы снова стать её щитом. Эта мысль стала его религией, его навязчивой идеей, его единственной реальностью. Он спрашивал о ней у бомжей, у проституток, у уличных торговцев, показывая старую, помятую фотографию. Но никто ничего не знал. Она исчезла. Растворилась.
Я не понимал, что ищу не её. Я искал прощения. Я хотел найти её, упасть ей в ноги и сказать: “Мама, прости, что я тогда спрятался. Прости, что я не умер вместе с ним. Прости, что я носил тебе водку”. Я думал, что если я найду её и спасу от бутылки, то смогу спасти и себя. От той памяти. От того снега, который до сих пор хрустел у меня в ушах по ночам. Я искал не её, а отпущение грехов.
К двенадцати годам он превратился в маленького, озлобленного волчонка. Он не доверял никому, ненавидел всех. Мир был врагом. И в этом враждебном мире он набрёл на них. На странное племя, жившее в заброшенном, полуразрушенном доме на окраине города. Они называли себя «эхонавтами». Бывшие физики, спившиеся поэты, художники, не нашедшие для своих картин чужие стены. Осколки разбившейся империи, искавшие истину не в книгах, а на дне стакана и в мутных аптечных микстурах. Их лидером был старик по кличке Гуру — бывший преподаватель химии, выгнанный из университета за нетрадиционные методы познания.
Они не прогнали маленького Евгения. Они увидели в его глазах не детскую обиду, а взрослую, застывшую боль. Они приняли его. Накормили горячим супом «из топора» и налили в кружку мутной, пахнущей травами жидкости.
Гуру посмотрел на меня своими выцветшими, но на удивление проницательными глазами и сказал: “Ты ищешь то, что нельзя найти ногами, мальчик. Материальный мир — это тюрьма. Твоя мать не в соседнем городе. Она в другой вибрации. Чтобы найти её, тебе нужно не тело, а сознание. Тебе нужно научиться выходить из клетки”. Для них это была игра, философия пьяного эскапизма. Для меня — инструкция к действию. Я нашёл свой инструмент. Свой скальпель, чтобы вскрыть реальность.
Он стал их самым усердным учеником. Он принимал всё, что они называли «ключами» — грибы, собранные в лесу, кислоту, купленную у барыг, отвары из мухоморов, аптечные коктейли, от которых на несколько часов слепли глаза. Но он делал это не для кайфа. Он делал это с холодной решимостью хирурга, проводящего на себе рискованный эксперимент. Он пытался умереть, не умирая. Он рвал свою психику на части, слой за слоем, с одной-единственной целью — пробиться сквозь стены реальности и найти её. Увидеть, где она, жива ли. Он верил, что если он достаточно сильно сломает свой разум, то сможет её почувствовать.
Он оказался талантлив. Его одержимость, его боль, его вина стали идеальным топливом для этих путешествий во тьму. Он погружался глубже других, видел больше. Он научился ходить по лезвию бритвы, отделяющему бред от видения. Он научился разговаривать с тенями, которые плясали на стенах. Он стал для них кем-то вроде шамана. Поводырём в миры, из которых сам не мог найти выход. Он проводил для них ритуалы, читал им их собственное будущее в мутных разводах кофейной гущи. Они восхищались им. Они называли его «Маленький Принц изнанки». А он презирал их за их игры. Они искали развлечений. Он искал искупления.
«Мои трипы были не похожи на их. Они видели светящиеся мандалы и космические туннели. А я видел только коридоры. Бесконечные, серые, казённые коридоры. Я бежал по ним, открывал одну дверь за другой, и за каждой дверью была пустота. Я звал её. Я кричал до тех пор, пока не срывал свой астральный голос. Но в ответ была только тишина. И тогда я понял. Я ищу не там. Я ищу вовне. А она — внутри. Она — это и есть та боль, от которой я пытаюсь избавиться. И чтобы найти её, мне нужно было не расширять сознание. Мне нужно было нырнуть в самый центр своей собственной боли».
Его желание найти маму не заметно перекочевало в «искусство избегания боли». Оно мутировало. Оно превратилось в одержимость тьмой. Если светлые миры не давали ответа, значит, ответ был в тёмных. Эта гремучая смесь тоски, вины, кровоточащей памяти и аптечной химии окончательно сожгла его изнутри. Он перестал искать её. Он начал искать того, кто мог бы обезболить его. Обезглавить боль. Любой ценой.
Его шаманство стало жестоким. Он больше не был проводником в психоделические сказки. Он стал специалистом по изнанке, по тёмной стороне. Он научился вызывать не эйфорию, а страх. Он показывал своим «последователям» их собственные кошмары, заставлял их смотреть в лицо тому, от чего они бежали. Он верил, что именно там, в самой гуще первобытного ужаса, скрывается дверь, за которой он найдёт ответ. Он искал не Бога. Он искал Дьявола. Те люди, которые когда-то приютили его в заброшенном доме, были напуганы им и изгнаны из их обители.
Его ритуалы стали опасными. Он использовал кровь, зеркала, заговоры, вычитанные из дешёвых брошюр по чёрной магии. Он превратил подвал заброшенного дома в свой храм. Храм отчаяния. Он доводил себя и других до предельных состояний, до судорог, до потери сознания. Он хотел пробить брешь в реальности. И однажды ему это удалось.

Это случилось во время одного из ритуалов. Методом проб и ошибок, я создал какой-то особенно ядовитый отвар. Я лежал на холодном бетонном полу, тело билось в конвульсиях, а сознание неслось по чёрному, вязкому туннелю. И вдруг я остановился. Я оказался в комнате. В своей старой комнате. И увидел её. Маму. Она сидела на кровати, спиной ко мне, и расчёсывала волосы. Точно так же, как в то утро, когда меня забрали. Я закричал: “Мама!”. И она обернулась.
Это была не она. Это была тварь, надевшая её лицо, как маску. Глаза были пустыми, чёрными дырами, а рот растянулся в нечеловеческой, жуткой улыбке. Она ничего не сказала. Она просто протянула ко мне свою руку, и я увидел, что вместо пальцев у неё — тонкие, извивающиеся змеи.
Я заорал от ужаса. Не от её вида. А от того, что я понял. Я нашёл не её. Я нашёл то, что её сожрало. Пустоту. Ту самую выженную пустоту, которая смотрела на меня её глазами в последние годы. Я пробился на ту сторону. И увидел, что там никого нет. Там только голод, который пытался съесть самого себя.

Евгений словно очнулся от какого-то странного наваждения. Он также стоял перед Алисой, в коридоре клиники. Оглянувшись вокруг он слегка сморщил лоб, вспоминая, говорил ли он все это, или это были только мысли, вспоминавшие его. Затем словно на автомате, но уже распознавая голос, выражая свою речь, он начал говорить, пристально глядя в теплые и живые глаза Алисы:
    - Я очнулся уже в клинике. Но часть меня так и осталась там, в том чёрном туннеле, в той комнате с тварью. Стены между мирами рухнули окончательно. Я словно больше не нуждался в «ключах». Изнанка сама пришла ко мне.
Сначала это были просто тени на периферии зрения. Шёпот в пустой палате. А потом пришли Они. Мои личные, персональные демоны. Мои бесы.
Они не были похожи на ту тварь с лицом голода. Они были… обыденными. Как старые, циничные соседи по коммуналке. Один был похож на спившегося бухгалтера в стоптанных штиблетах. Другой — на тетю Валю, в детстве, продававшую мне водку. Третий — на Гуру «эхонавтов», у которого вместо носа торчал ключ от всех дверей. Они сидели на краю моей койки, курили невидимые сигареты, лузгали невидимые семечки и комментировали, комментировали, комментировали  мою жизнь.
Они были Умные, логичные, с отвратительным чувством юмора. Они уже не пугали  ужасами. Дальше было уже некуда. Они теперь убивали меня правдой.
Я лежал, привязанный к кровати, а тетя Валя сидела на стуле рядом и занудным голосом объясняла мне: “Вот смотри, Женечка. Давай посчитаем. Ты столько лет потратил своей никчёмной жизни на поиски. Результат — ноль. Ты угробил своё здоровье. Результат — отрицательный. Ты довёл себя до психушки, откуда уже никогда не выйдешь. Результат — фатальный. А теперь главный вопрос: зачем? Ты и вправду думал, что нужен ей? Той, что даже не обернулась, когда тебя уводили? Какой ты, однако, наивный мальчик. Что брать то теперь будешь? Киоск открыт».
Они не были галлюцинацией. Они были им самим. Его собственным цинизмом, его логикой, его беспощадной ненавистью к себе, обретшими форму. Они были самыми честными собеседниками в его жизни. Они никогда не врали.
«Ищешь её, чтобы спасти?» — шептал «Гуру», потирая потные ладошки. — «Какая благородная ложь! Сколько раз ты хотел убить её в своих мыслях только за то, что сам не способен прощать? Ты жалкий, эгоистичный ублюдок! Тебе нужна не она. Тебе нужна собственная индульгенция».
И он знал, что они правы. И одновременно, где-то в глубине, чего-то еще живого и теплого в себе, он знал, – что они не правы.
 И от этого сходил с ума. Он пытался с ними спорить, кричал на них.   А они лишь смеялись... его собственным смехом. Он был заперт в камере своего черепа вместе сними. И одновременно с тем, что еще пыталось жить в нем.
Первые месяцы в клинике были адом в аду. Врачи видели в нём лишь последствия злоупотребления. «Токсическая энцефалопатия», «стойкие галлюцинаторные расстройства». Они пичкали его нейролептиками, которые превращали его тело в кусок ваты, но не могли заглушить голоса. Лекарства делали бесов лишь тише, вкрадчивее, а от этого их шёпот становился ещё более невыносимым. А то теплое и еще живое, совсем перестало шептать о чем-то
Он пытался рассказать. Одному молодому врачу, интерну с горящими глазами, он попробовал объяснить — про вину, про маму, про то, что бесы говорят правду. Врач слушал, сочувственно кивал, а потом записал в историю болезни: «Бред самообвинения. Фиксация на травматическом опыте детства. Рекомендуется повышение дозы галоперидола».
В тот день Евгений понял. Здесь никто не собирался его слушать. Здесь его собирались лечить. Лечить не от боли, а от симптомов. Заглушить, заровнять, подогнать под норму. И он принял единственное возможное для выживания решение. Он снова надел броню, потому что уже ничто не пыталось в нем обнажаться.
Если ты не можешь победить безумие, возглавь его. Я понял, что мои бесы — это не враги. Это мой единственный ресурс. Моя единственная сила в этом мире ватных стен и пустых глаз. Я перестал с ними бороться. Я начал с ними сотрудничать. Я превратил их ядовитую правду в своё оружие — в цинизм. Я превратил их насмешки в свой щит — в сарказм.
Он изменил тактику. Он перестал жаловаться на голоса. Вместо этого он начал играть. Играть в того, кем его хотели видеть врачи — в агрессивного, нестабильного психопата. Он хамил медсёстрам, провоцировал драки с санитарами, издевался над другими пациентами. Он стал занозой, проблемой, местным нарушителем спокойствия. И это сработало. Его перевели из отделения для «острых» в общую палату. Здесь он был уже не объектом интенсивной терапии, а частью больничной фауны.
Он нашёл свою нишу. Он стал злым клоуном, придворным шутом в этом королевстве скорби. Его агрессия была предсказуемой, его цинизм — почти терапевтическим для тех, кто утонул в собственном горе. На его фоне их проблемы казались не такими уж страшными. Он стал для них точкой отсчёта, тем самым дном, от которого можно было оттолкнуться.
Годы шли. Он стал неотъемлемой частью клиники. Легендой. Тем самым Евгением, которого показывали интернам как пример «социально адаптированного психотика». Он научился жить со своими бесами. Они больше не мучили его. Они стали его внутренним советом директоров, его командой аналитиков. Они помогали ему видеть людей насквозь — их страхи, их слабости, их ложь. Он стал гениальным манипулятором, потому что его советники всегда говорили ему правду.
Он почти забыл, с чего всё началось. Образ матери стёрся, превратился в выцветшую фотографию, в абстрактный символ его вины. Он больше не искал её. Он смирился с тем, что его крестовый поход провалился. Его единственной целью стало выживание. День за днём. Год за годом. В этой карусели, с которой, как он был уверен, уже не спрыгнуть.

А потом в столовую вошла она. Алиса.
Он заметил её сразу. И его бесы, его вечные циничные комментаторы, впервые за много лет замолчали. Её чистота, её отстранённость, её спокойствие — всё это было вызовом его миру. Она была светом, который пробился в его уютную, обустроенную тьму. А свет для тех, кто привык к темноте, — это боль. И он напал.
Я должен был её сломать. Унизить. Замарать. Втащить в наше общее болото. Чтобы доказать себе и своим бесам, что она такая же, как все. Что её чистота — это просто маска, которая слетит от первого же удара. Но она не сломалась. Она благословенно молчала. И это её молчание обезоруживало. Я потерпел поражение. И это поражение было для меня чем-то новым.

Евгений снова осознал, что стоит перед Алисой в коридоре и разговаривает с ней. Он осознал что исповедуется перед ней. Он впервые произносил вслух то, что бесы шептали ему годами. Он вытаскивал из себя эту гниющую занозу.
— Я думал, я здесь, потому что свихнулся, — сказал он, вглядываясь в ее глаза и чувствуя в ней, то что подавленно в нем. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина. — А на самом деле я здесь, потому что не смог защитить в себе то, что на самом деле Важно.
Алиса смотрела на него. Она видела не циника, не пациента. Она видела того самого мальчика, который вцепился в мамино пальто, пытаясь стать щитом. Мальчика, который так и не вырос, потому что его мир застыл в том кровавом снегу. И она тихо, с тяжелым придыханием сказала, словно царапая себе гортань этими словами. Сказала словно самой себе: — В мире спящих людей притворство становится мерилом жизни, в которой страдать никто не хочет, но как не страдать никто не знает.
Он удивлённо поднял на неё глаза и отшатнулся, словно его ударили.
— Ты это о чём?! Я не могу позволить себе быть слабым, — прохрипел Евгений, вонзая в Алису свой взгляд. Его бесы вернулись. Они не понимали её.
— Жизнью ты дышишь, а не мыслями, — произнесла она, не отступая ни на шаг.  — Мир играет в прятки с самим собой, и ему необходимо было выдумать твоё «я», чтобы забыть и вспомнить самого себя. То, что по-настоящему важно.
Евгений продолжал стоять на месте, опустив голову. Бесы потеряли тропинку понимания и отступили. И он начал ощущать что-то странное: одновременно далёкое и неотчуждённое. Его кулаки разжались и он произнёс: — Я ничего не разберу из того, что сказано.
Преодолевая свою собственную грусть Алиса улыбнулась и мягко прикоснулась рукой к его поникшему плечу: — Чувствуй! Чтобы перестать отбрасывать тень, необходимо самому стать светом.
При этих словах она вспомнила вкус губ Алексея. И снова, что-то тяжелое и холодное напомнило ей об её собственной отчужденности.
Евгений поднял взгляд и на какое-то время утонул в печальных глазах Алисы. Колючее, как чужой свитер в детстве, волнение схлынуло, оставив после себя звенящую невесомость.  — Ты похожа на глазок в трубе калейдоскопа. В тебя приятно смотреть.
 Неожиданно впервые за многие годы он с удивлением ощутил, как разглядывает самого себя словно со стороны. Он видел очень отчетливо тонкие оттенки внутренних состояний уставшего тела. Этого верного сталкера, слуги покорно исполняющего все игры ума. Обнажённое и ничем неприкрытое присутствие, камертоном бытия звучало во всем к чему прикасалось чистое и живое внимание. Это не было психоделично; это было совершенно естественно - как дыхание, как биение сердца, как первопричина всего проявленного, как благодать.
Алиса улыбнулась, разглядывая умиротворенное лицо Евгения. Затем проведя рукой по его плечу, она развернулась и пошла по коридору.
Он посмотрел в след удаляющейся Алисы, и почувствовал, что его мир перевернулся. Словно встал на ноги. Бесы, его вечные спутники, его циничные собеседники, молчали.


Игры для слепых

Алиса шла по коридору, физически ощущая, как с каждым шагом тяжелеет воздух вокруг. Стерильное пространство клиники больше не казалось пустым. Оно было наполнено невидимым, плотным веществом — чужой болью.
Исповедь Евгения, его «протрезвевшие бесы», фантом Алексея, играющего с реальностью, и та обнаженная, детская вина, о которой она узнала, — всё это накладывалось друг на друга слоями полупрозрачной кальки, создавая сложный узор на карте сознания. Она чувствовала себя хрупким сосудом, в который переливают расплавленный свинец человеческих судеб, и этот сосуд был уже полон до краев. Ей нужно было выдохнуть, найти точку опоры, прежде чем этот груз раздавит её саму.
 
 Из полумрака коридора вдруг вырос силуэт еще одной тени. Артём Волков. Он словно беззвучный шлагбаум, перекрыл ей дорогу. Его глаза выражали какую-то странную печаль и надежду. – Здравствуйте, – едва слышно произнес Артем.
— Здравствуй, — в ответ произнесла Алиса без тени испуга и удивления.
    Он ещё какое-то время неуютно молчал глядя на неё. Он не знал, как преобразовать свои математические формулы в следующее предложение, чтобы самому себе объяснить то, что заставило его ждать Алису.
— Вы поможете мне? — произнес он. Артем удивился интонации своего собственного голоса. В значении этого короткого предложения было множество численных переменных. Он просто смотрел в её глубокие и открытые глаза, куда уже вытекали режущие его восприятие цифровые значения.
— Извините. Мне надо идти, — тихо произнесла Алиса и опустив голову обошла его и двинулась дальше. Но через пару шагов перед ней выросла фигура Алевтины, которая шла ей на встречу.
— Здравствуйте, Алиса. Как ваше самочувствие? — голос врача был профессионально-дружелюбным, но от его холодной бодрости Алисе стало только хуже.
— Воздуха не хватает, — выдохнула она, глядя сквозь неё.
— Может, укол эуфиллина?
— Нет. Спасибо. Этот коридор когда-нибудь закончится?! — Тяжело воскликнула Алиса.
Врач указала на стальную дверь рядом с лифтом, — пройдите во внутренний двор. Погода сегодня хорошая, — Алевтина с удивлением смотрела на Алису, и что-то нервно перебирала, в широких карманах своего халата.
Алиса, не поблагодарив, пошла в указанном направлении.
    Охранник, больше похожий на тюремщика, посмотрел на кивок Алевтины и молча открыл замок входной двери. Она шагнула наружу и он тут же захлопнул за ней дверь.

Она подняла голову и глубоко вздохнула. Небо было покрыто легкими облаками, располосованное зелёной листвой. Её взгляд опустился ниже. И упёрся в сетку-рабицу. Высокий, четырёх метровый забор, выкрашенный в казённый малахитовый цвет. Внутренний двор был не местом для прогулок. Это был вольер.
Она медленно пошла вдоль забора. Страх, на время отступивший, снова начал подкатывать к горлу. Она села на скамейку, выкрашенную в тот же унылый цвет. По стерильной зелёной площадке, как сомнамбулы, бродили несколько человек в больничных пижамах. И вся эта картина, окольцованная забором, вдруг сжалась, стала плоской, игрушечной.
Слева раздался невнятный, запинающийся шёпот. Она вздрогнула. На скамейке сидел ещё кто-то. Мужчина средних лет, с короткой стрижкой и в очках с толстыми линзами. Он суетливо переводил взгляд то на неё, то на шахматную доску, стоявшую на табуретке. Фигуры на доске были странными, плоскими, похожими на костяшки домино. От мужчины пахло свежим бельём и тревогой. Он то и дело подёргивал головой, бросая на неё быстрые, испуганные взгляды.
Алиса заставила себя оторвать взгляд от забора и сфокусироваться на том, что было рядом. На доске. Фигуры были странными. Плоские, похожие на костяшки домино, они стояли на полях, испещрённых выпуклыми точками. Это были не шахматы, а какой-то шифр, тайный язык.
— Что это за шахматы? — спросила она, и её собственный голос показался ей чужим. Вопрос был не из любопытства. Это был способ зацепиться за реальность, прогнать липкий, подступающий к горлу страх.
Мужчина вздрогнул от её голоса.
— Это... шахматы с азбукой Брайля. Для слепых, — ответил он после долгой паузы. Его голова была вжата в плечи, и слова выходили глухо, словно он говорил в подушку.
— Но вы ведь видите, — она посмотрела на его очки с толстыми линзами, за которыми беспокойно метался взгляд.
— Вы могли бы говорить со мной... на ты? — робко попросил он, не глядя на неё. — Я Тимофей. — Он снова уставился на доску. — Да, я вижу. Это Виктор Анатольевич подарил. Когда узнал, что я хорошо играю. Он сказал, чтобы я научился играть с закрытыми глазами.
При имени Виктора Алиса почувствовала, как внутри неё что-то сжалось в холодный комок.
— Зачем это?
— Так я начну играть ещё лучше, — в его голосе прозвучали нотки заученной гордости. — Ещё он сказал, чтобы я нюхал заваренный чай, когда играю за белых, а когда за чёрных — кофе. Так больше нейронных связей будет включаться. Сенситивность развиваю.
— А почему сейчас не пьёшь? — она оглядела пустую скамейку.
Он нервно дёрнул головой и коротко, по-детски, хихикнул.
— Да я обопьюсь, если всю игру пить! Тем более мне нельзя кофе. — Он неожиданно выпрямился, его голос обрёл силу и даже некоторую торжественность. — Виктор Анатольевич сказал, что ещё усложнит задание, чтобы я смог обыграть «АльфаЗеро».
Увидев её вопросительный взгляд, он пояснил:
— Это такой искусственный интеллект, который умеет играть в шахматы.
Он сделал ход, передвинув плоскую фигурку, и только потом посмотрел на неё.
— Вам нравится имя Тихомир? Меня так мама назвала.
— Красивое имя, — рассеянно ответила она, думая о своём.
— А мне не очень, — вздохнул он. — Я бы хотел, чтобы меня звали Александром.
Алиса молча пожала плечами.
В этот момент рядом с ними выросла тень. К скамейке бесшумно подошёл он. Молчун. В потёртой синей пижаме, огромный, с густой чёрной бородой и тяжёлым, бычьим взглядом из-под нахмуренных бровей. От него исходило ощущение первобытной, непредсказуемой силы. Алиса и Тимофей замерли, затаив дыхание, пытаясь угадать его намерения.
Не говоря ни слова, не спрашивая разрешения, он сел на край скамейки, справа от Алисы. Она почувствовала его вес, его тепло, его напряжённое, звенящее молчание. Разжав огромные, похожие на кувалды кулаки, он положил ладони на колени и уставился куда-то перед собой. Только сейчас, когда он выпрямился, она поняла, насколько он был высок.
— Вообще-то он самый асоциальный пациент, — прошептал Тихомир, боязливо косясь на нового соседа. — Говорят, у него прогрессирующая деменция. Больше о нем никто, ничего не знает. Человек без истории.
— Деменция? — удивлённо переспросила Алиса.
Он заговорщицки утвердительно кивнул головой, и понизив голос до едва слышного, почти панического шёпота, добавил,  — все знают, что он читает мысли. Всё, о чём человек молчит и думает.
— Читает мысли?
Тимофей пожал плечами, — Я не знаю. Кому нужны мои мысли? Затем, вопросительно посмотрев из под бровей на Молчуна, он добавил:
 – Может он молчит, потому врать не умеет.  Это совсем плохо, — горько вздохнул Тихомир, переведя взгляд на шахматную доску.
Алиса повернулась к Молчуну.
— Здравствуйте, — тихо сказала она.
Тот даже не шелохнулся. Его взгляд был прикован к сетке забора напротив.
— Напрасно стараетесь. Он ни с кем не разговаривает. Никто даже не знает какой у него голос, — выдохнул Тихомир. Он сделал ход белой фигурой, а затем медленно, с усилием, развернул доску, подставляя под свой взгляд чёрные фигуры.
— Странно, что он подсел к вам. Он всегда один, — проговорил Тихомир, его взгляд был прикован к доске, пальцы зависли над плоской фигуркой пешки. Затем он поднял глаза на Алису. — Знаете, я сначала не понимал, зачем здесь женщины. Вместе с мужчинами... — он вдруг начал заикаться, плечи поползли вверх, вжимая голову. — Я д-даже ругался с врачами.
Алиса молча пожала плечами.
— С-странно лечиться вместе с женщинами. Но к-когда вы появились... мне стало даже нравиться, что здесь женщины лечатся — на последней фразе он всё-таки заставил себя посмотреть на неё из под лобья.
— Здесь мало женщин, — отстранённо произнесла она, опустив взгляд на свои пыльные серые мокасины, привезённые из Индии. Ещё один осколок того мира, в котором можно было спрятаться.
— А это потому, что женщины — самые адаптивные существа, — сказал Тихомир, его рука уверенно передвинула белую фигуру.
Алиса удивлённо подняла на него глаза.
— Это не мои слова, — виновато ответил он на ее взгляд, снова пряча взгляд в хитросплетениях шахматной партии. — Я в журнале прочёл. Женщины терпеливее и хитрее. Хорошее сочетание, чтобы выживать. Я хочу научиться играть в шахматы этими состояниями.
Внезапно он снова выпрямился, расправил плечи.
— Знаете, я очень быстро выучил азбуку для слепых! — его голос стал звонче, на щеках проступил румянец.
Алиса безучастно молчала.
 Вдруг тихо, почти вопросительно, он добавил, пристально глядя на неё, — я вас почему-то не боюсь.
— А надо? — она перевела на него свой пустой взгляд.
— Я раньше всех женщин боялся... а вас — нет, — он опустил взгляд, не выдержав её прямого взгляда. — Странно... Просто волнуюсь. Наверное.
— Почему ты волнуешься?
Он замолчал, собираясь с мыслями.
— Я когда... с незнакомыми женщинами... я сначала волнуюсь, а потом начинаю бояться. Меня здесь от гинофобии лечат. — Он попытался улыбнуться, но губы лишь неловко скривились. — Иногда от мизогинии. Но я их не ненавижу. Я просто боюсь. А вас — нет.
— Почему? — она смотрела перед собой, и её вопрос был обращён не к нему, а к той пустоте, что разверзлась у неё внутри.
— Не знаю.
Он надолго замолчал, подняв лицо к небу. Его черты на мгновение разгладились, в глазах появился блеск.
— Знаете, я так давно их боюсь, что мне уже страшно узнать, почему. Когда я начинаю об этом думать, у меня начинается... пароксизмальная тревожность.
— Откуда ты знаешь столько терминов? — спросила она, впервые по-настоящему заинтересовавшись.
Он удивлённо посмотрел на неё, потом на застывшую фигуру Молчуна.
— Я хочу себе помочь. — Он открыто, по-детски, улыбнулся. — Наверное, я — собиратель болезней. — И, горько вздохнув, добавил: — Вот такой вот цугцванг.
Он вернулся к своей игре. Взмахнул рукой, его чёрная фигура сбила белую. Он задумчиво повертел в руках снятую с доски плоскую костяшку.
— А что такое цугцванг? — нарушила тишину Алиса.
— Это когда любой твой ход только ухудшает позицию, — ответил он, не отрываясь от шахматной партии. Его голос был ровным, без единой запинки, словно он говорил о чём-то давно и хорошо изученном.
— Звучит как психиатрический диагноз, — Алиса не смогла сдержать слабой, уставшей улыбки, первой за этот бесконечный день.
— Да. Безысходностью попахивает, — он улыбнулся в ответ, и его глаза за толстыми линзами стекла весело блеснули. Он бросил быстрый, осторожный взгляд на массивную фигуру Молчуна и снова посмотрел на Алису.
— Ты в этом не одинок, — с тихой, почти незаметной горечью в голосе произнесла она.
— А вы... от чего лечитесь? — с живым, неподдельным любопытством спросил Тихомир, его рука уверенно передвинула плоскую фигурку чёрной ладьи.
— Я такой же коллекционер, как и ты, — с лёгкой иронией ответила она. — Собираю чужие диагнозы, чтобы не разбираться со своими. Очень удобная позиция. Всегда можно сказать: «Посмотрите на него, вот у кого настоящие проблемы!»
Тихомир поднял на неё удивлённый, почти восхищённый взгляд. Он, кажется, впервые в жизни слышал, чтобы кто-то говорил о своей боли так просто и так беспощадно. Он поёрзал на жёсткой скамье, незаметно придвинулся чуть ближе, его поза стала менее скованной. Он больше не боялся. Он изучал её, как изучал сложный эндшпиль.
По зелёной, идеально подстриженной площадке бегал трусцой одинокий пациент в серой пижаме, его движения были механическими, выверенными. В дальнем углу, запрокинув голову, кто-то другой, неподвижный, как статуя, наблюдал за медленным дрейфом облаков. В самом центре двора, сбившись в тесную кучку, о чём-то горячо шептались четверо, словно они делили какую-то общую, драгоценную тайну.
— Мне кажется, я вас не боюсь, потому что я с вами не Тихомир, — вдруг произнёс он твёрдым, обретшим силу голосом. — Я — Александр.
И в этот самый момент он нравился самому себе. Не потому, что она была красива, хотя он и не пытался этого скрыть. А потому, что рядом с ней в нём родилась храбрость. Чувство, которого он никогда не знал. Оно лилось из него тёплым, сияющим потоком, вымывая застарелый страх. Его нервный тик, подёргивавший головой, исчез. Он широко, открыто, почти счастливо улыбался, не отрывая от неё благодарного взгляда.
— Как ты их отличаешь? — спросила Алиса, её взгляд снова вернулся к странной шахматной доске.
— Кого «их»? — переспросил он, слегка мотнув головой.
— Как в себе ты отличаешь Тихомира и Александра? Кто-то ведь должен их различать и делать выбор, за кого играть? — мягко повторила она.
Он растерялся. Его взгляд метнулся к доске, словно пытаясь найти там подсказку. Он застыл, пальцы зависли над фигурами. Задача оказалась сложнее, чем любая шахматная партия.
Спустя минуту, стараясь не спугнуть его размышления, она снова тихо спросила:
— Ты часто играешь в шахматы с самим собой?
— Когда-то я был чемпионом города среди юниоров, — он запнулся, и в его голосе снова появилась знакомая печаль. — А потом я разучился играть со взрослыми. С ними сложно. Они очень часто меняются, обманывая самих себя.
Алиса пристально, с тёплой, почти материнской заботой, посмотрела на него.
— Играя с самим собою в шахматы, ты разве можешь проиграть себе? — она выговаривала каждое слово медленно, весомо, словно пыталась вложить в них какой-то скрытый, важный смысл.
Он задумался.
— Если я буду играть против себя, чтобы выиграть... я хитрить стану, — неуверенно проговорил он.
— Может, поэтому мы и болеем? — прошептала Алиса, словно у самой себя.
В этот момент Молчун медленно, тяжело повернул свою огромную, заросшую бородой голову и уставился на неё. Его взгляд был тяжёлым, как камень, и пронзительным.
Тихомир, не заметив этого, продолжал смотреть на доску.
— Я сейчас играю с тем, что есть. С тем, как фигуры расставлены.
— А может, игра — это не для победы? — задумчиво спросила Алиса. — Может, для красоты?
Тихомир улыбнулся какому-то своему, внутреннему откровению, светлому и тёплому, как луч солнца, пробившийся сквозь тучи.
На какое-то время наступила тишина. Каждый думал о чем-то своем. Возникшую тишину нарушила Алиса, осторожно спросив у Тихомира:
— А если ты просто поменяешь имя в паспорте?
Улыбка мгновенно исчезла с его лица. Он съёжился, словно от удара, плечи снова поползли вверх, вжимая голову. Только сейчас он, кажется, по-настоящему заметил тяжёлый, изучающий взгляд Молчуна, который всё это время буравил их обоих.
— Нет, не получится, — прошептал он, его голос снова стал глухим и испуганным. — Мне мама... она не разрешит.
— Мама? — в голосе Алисы прозвучало искреннее, неподдельное удивление.
— Да, мама, — его голос задрожал. — Я не хочу её огорчать.
Алиса посмотрела на него — и увидела в его испуганных глазах не взрослого мужчину, а маленького, затравленного мальчика. Мальчика в коротких штанишках, которого никогда не отпускали гулять одного. «Интересно, а меня хоть кто-нибудь в этом мире боялся огорчить?» — пронеслась в её голове холодная, как сквозняк в пустом детдомовском коридоре, мысль.
— Наверное, твоя мама боится не того, что ты её огорчишь, — мягко и спокойно сказала Алиса, глядя прямо в его выпуклые от линз, испуганные глаза. — Она боится, что, став Александром, ты перестанешь в ней нуждаться.
Он замер, обдумывая её слова. Прошла минута, другая. Затем он заговорил, так тихо, что Алисе приходилось напрягать слух, словно он исповедовался в каком-то древнем, страшном преступлении.
— Мне кажется... что иногда я её ненавижу. Больше, чем люблю. Чем сильнее я ее ненавижу, тем больше стараюсь любить, — выдохнул он. Его брови сошлись на переносице, на лбу пролегла глубокая складка. Лицо его сморщилось, стало похоже на увядший осенний лист.
— Знакомо, — одними губами прошептала Алиса. Её взгляд ушёл вдаль, сквозь сетку забора, сквозь суетящиеся фигуры на улице, в серую, вязкую муть её собственного прошлого.
— Наверное... мы что-то делаем неправильно? — робко, почти умоляюще, спросил Тихомир.
— Если мы узнаем, что именно мы делаем неправильно, — она нежно улыбнулась ему, — то, наверное, заболеем чем-нибудь ещё.
Он широко улыбнулся в ответ, и эта улыбка, чистая и открытая, преобразила его лицо. Он выпрямил спину, словно сбросив с плеч невидимый груз. Он перестал прятаться за своей шахматной доской.
— А о чём ты мечтаешь? Кроме того, чтобы стать Александром?
Он придвинулся к ней ближе, его улыбка исчезла, в глазах появился заговорщицкий блеск.
— Только... никому, — прошептал он. Молчун заметно придвинулся к ним ближе, словно перестал читать мысли и стал самим слухом.
Тихомир, как заговорщик слегка пригнулся на своем месте и тихо произнес, — Я хочу отсюда сбежать!
— Разве ты не добровольно здесь?
— Меня сюда мама приводит. Когда у меня начинается... пароксизмальная тревожность, — он снова перевёл взгляд на свои странные шахматы. — Иногда так трясёт, что на скорой привозят.
— Но лечат тебя от страха перед женщинами?
— Ну конечно! — он снова выпрямился, его щёки вспыхнули. — Сначала у меня начинается гинофобия, как только мне начинает нравиться какая-то женщина. А потом — тревожность! — он замолчал, его уверенность иссякла. — А может, наоборот. Я-я путаюсь всегда.
Алиса внимательно, с тёплым сочувствием, разглядывала его.
— А Александр смог бы сбежать?
— Да, конечно! Он смелый! С ним надо на «вы», — его голос снова стал ровным, уверенным, словно он говорил о ком-то другом, о настоящем герое. — Это он придумал сбежать отсюда. Поэтому я и хочу быть Александром. Он мог бы нравиться женщинам. И не бояться их. — Тихомир снова съёжился, его глаза потухли. — Только... Александр, наверное, тоже чем-то другим заболеет, если не будет никого бояться. Я это как-то уже знаю.
Его плечи безвольно опустились. Он снова погрузился в свой внутренний, беззвучный вакуум.
— Когда ты играешь сам с собою, — медленно, почти по слогам, повторила Алиса, — разве ты можешь себе проиграть?
— Нет, — тихо ответил он. — Я же говорю, я хитрил бы. Это мешало бы играть. — Он задумчиво развернул доску, глядя на белые фигуры, за которые теперь предстояло играть. — Когда я играю сам, я не вижу соперника.
— Зачем тогда тебе нужен Александр? — сказала она. — Бежать должен не Тихомир и не Александр. А тот, кто красиво играет. — Она замолчала, подбирая слова. — Только бежать надо не отсюда. А от своей мамы. — Она улыбнулась ему прямо в глаза. — И тебе понадобятся очень хорошие кроссовки.
— Зачем мне хорошие кроссовки? — с искренним удивлением спросил он.
— Чтобы убежать не только от мамы, но и от своей ненависти к ней. Иначе снова что-то заболит.
Тихомир смотрел на неё, не отрываясь. Потом бросил быстрый взгляд на Молчуна. И ему показалось, что в густой, тёмной бороде того на мгновение мелькнула тень улыбки. Он снова посмотрел на Алису, потом на Молчуна — уже без страха. И тихо, но твёрдо, словно принося клятву, сказал:
— Да!
Он улыбнулся Молчуну в ответ, как своему новому, неожиданному союзнику. И, переведя взгляд на шахматную доску, с тихой, светящейся, почти детской радостью в глазах, задумался о том, что происходит. Прямо сейчас!


Протокол «Тишина»

Пока в прохладном внутреннем дворе клиники, под бледным небом, оттачивались навыки людей, а Алиса вглядывалась в лица своих новых странных друзей, Виктор находился в другом измерении. В месте, где воздух был плотным, раскалённым и тяжёлым, как расплавленный свинец.
Черный «Майбах» остался наверху, под охраной, у неприметного бетонного въезда в промзоне. Сам же Виктор спустился глубоко под землю, в цокольный этаж неприступной штаб-квартиры Частной Военной Компании. Сюда не долетали звуки города, здесь не работала сотовая связь, и даже время здесь текло иначе — медленно, вязко, подчиняясь ритму падающих капель.
Приватная сауна «для своих». Нейтральная полоса, где смывались звания и погоны, но никогда не исчезала иерархия.
В парной царил полумрак, подсвеченный лишь тусклым красноватым светом из-под полков. Пахло распаренным, горьковатым кедром, эвкалиптом и, едва уловимо, — железом. Тем специфическим запахом, который въедается в стены мест, где принимают решения о жизни и смерти. Температура подбиралась к ста десяти. Жар здесь был не ласковым, не обволакивающим, а агрессивным. Он давил на грудь, выжимал влагу, заставлял сердце биться гулко и тяжело, отдаваясь ударами в висках.
На верхней полке, широко расставив ноги и занимая собой, казалось, всё свободное пространство, сидел Сергей Филиппович. Куратор.
Без своего серого чиновничьего костюма он выглядел как древний языческий идол, вытесанный из мореного дуба. Мощный, оплывший жиром, но всё ещё зверино-крепкий торс блестел от пота. На его широкой, волосатой груди, слева, там, где сердце давно покрылось мозолью, проступала сквозь красноту кожи старая, выцветшая, синяя наколка: Щит и Меч. Знак качества советской контрразведки. Символ касты, из которой не увольняются.
Он лениво, с хозяйской вальяжностью поддал ковшом воды на раскалённые камни. Печь ответила яростным, змеиным шипением. Клуб невидимого, обжигающего пара ударил в потолок и медленно осел вниз, обнимая сидящих.
— За обмен на «ленточке» — благодарю, — его голос прозвучал глухо, утробно, словно из бочки. Он не смотрел на Виктора, его глаза были прикрыты, но в этой расслабленности чувствовалась пружина капкана. — Докладывали. Грамотно сработал. Ты, на передке, быстро бы сделал карьеру.
Напротив него, на почтительном расстоянии, но не сгибаясь под тяжестью жара, сидел Виктор. Его сухое, жилистое тело, лишённое и грамма лишнего веса, казалось натянутой струной рядом с глыбой Куратора. Виктор молчал, лишь коротко кивнул, принимая скупую похвалу как должное. По его лицу, превратившемуся в античную маску, струился пот.
Он сидел вполоборота, и в тусклом свете на его левом плече отчётливо, почти гипнотически чернел сложный рисунок. Глаз Гора. Древний символ всевидения, вписанный в чёткую геометрию треугольника. Тот самый знак, который он, будучи ещё молодым и амбициозным аспирантом, с фанатичной точностью перенёс на кожу. Тот самый знак, который сейчас, словно зеркальное отражение, был вытатуирован на тонком запястье Алисы. Метка собственника. Или печать одной, общей на двоих судьбы, которую он начал писать для неё много лет назад, в коридорах детского отделения.

Куратор приоткрыл один глаз. Тяжёлый, налитый кровью взгляд скользнул по Виктору, задержался на татуировке, а затем с ленивой угрозой уперся в глаза собеседника.
— Прошлые заслуги, Витя, — это как вчерашний пар. Грели тогда, а сейчас уже не чувствуются, — он шумно выдохнул носом. — А вот холодком от твоих дел веет всё сильнее. Ты не находишь?
Виктор медленно провёл ладонью по мокрому лицу, стирая солёную влагу, которая щипала глаза. Он не спешил с ответом. В этом душном, замкнутом пространстве, где каждое слово весило тонну, спешка была признаком слабости. Он знал: Сергей Филиппович не спрашивает мнения, он выносит вердикт. И сейчас этот вердикт висел в раскалённом воздухе, готовый обрушиться.
— Холодком? — наконец переспросил Виктор. Его голос был сухим и ровным, контрастируя с шипением печи. — Это не холод, Сергей. Это сквозняк из той двери, которую мы с вами приоткрыли. И которую теперь не так-то просто захлопнуть.
Куратор брезгливо поморщился, словно от зубной боли. Он снова взялся за веник, но не ударил, а лишь тяжело положил его на бедро, как дубинку.
— Оставь свою психиатрическую лирику для студентов, Витя. Давай к физике. — Он подался вперёд, нависая над Виктором массивной, потной глыбой. — Мне докладывают, что эффективность проекта падает. Графики, которые мне прислала твоя Алевтина, похожи на кардиограмму покойника, которого пытаются оживить током.
— Это не падение эффективности, — спокойно возразил Виктор. — Это изменение протокола.
— Протокола?! — рыкнул Куратор. — Объект 14, второго уровня, должен был дать точный квадрат. А вместо этого он начал бредить. В результате артиллерия отработала по пустырю. Двести метров погрешности, Виктор! Для тактической войны — это провал. Это трибунал. Я не говорю уже о стратегических задачах, которые с вас никто еще не снимал.
— «Объекта 14» начал видеть не цели, а их тени. Общее истощение нейромедиаторов, — в голосе Виктора зазвенели стальные нотки профессионала, которого учит жизни дилетант. — Вы требуете от человеческого мозга работы на износ, как от дизель-генератора. После введения двойной дозы биоцистина у него была остановка сердца. Мы его едва вытащили с того света.
— А мне плевать! — Куратор ударил кулаком по полке так, что дерево жалобно скрипнуло. — Мне нужен ресурс! Мы вкладываем в твою «Ферму» бюджет маленькой африканской страны не для того, чтобы ты жалел батарейки. Ты обещал мне заглянуть за горизонт. А я вижу дорогую богадельню, где овощи лежат в комфорте за казённый счёт.
Виктор горько усмехнулся. В полумраке парной его глаза блеснули фанатичным, пугающим огнём.
— Вы так ничего и не поняли, Сергей Филиппович. Вы застряли в медицине прошлого века. «Жив — мёртв», «в сознании — овощ». Это примитивные, устаревшие категории.
Он немного сместился, уходя от прямого жара печи, и заговорил быстрее, с той одержимостью, которая пугала его коллег:
— Быть живым больше не означает иметь бьющееся сердце. Если у вас искусственный насос вместо сердца — вы мертвы? Нет. Если вы подключены к аппарату ИВЛ — вы труп? Нет.
Куратор лишь тяжело засопел, всем видом показывая, что ему нет дела до британских фамилий.

Виктор поднял руку, сжав пальцы, словно держал в них невидимый мозг.
— Нейробиологи уже давно экспериментируют над людьми находящихся в коме, в глубочайшем вегетативном состоянии. Тех самых «овощей», которых вы бы списали в утиль не глядя. Людей с «синдромом запертости». Эксперимент Андриана Оуэна, с людьми находящимся в коме.
Виктор сделал паузу, давая смыслу слов впитаться в тяжёлую атмосферу сауны.
— Теннис — это «да». Прогулка по дому — это «нет». Эти люди, находящиеся в коме, отвечали ему рассудочно, Сергей! Из своей темноты, из своего безмолвного плена, они кричали ему простыми дискретными функциями — «Да!» и «Нет!».  Оуэн нашёл ключ.
— И что? — буркнул Куратор, вытирая шею полотенцем. — Мы тут не в пинг-понг играем.
— Моя клиника — это гигантский томограф Оуэна, — прошептал Виктор, глядя прямо в глаза своему мучителю. — Только вместо тенниса мы просим их представить горячие, как пирожки на сковородке, точки. Мы научились подавлять в них их самобытность, миксуя приобретенные инстинкты, с врожденными. И используем эту кроличью нору самоосознания, для решения своих задач.
 Но сейчас... — он запнулся, глядя на татуировку на груди Куратора, — сейчас они начали играть в свою игру. Без наших команд. Они стали реже отвечать «да» или «нет». Они все чаще начинают разговаривать друг с другом. И еще с кем-то. — Виктор резко оборвал свою речь. Сквозь поволоку водяного, горячего пара, в его сомкнутых бровях и во взгляде, звучало напряжение. — Они разговаривают еще с кем-то, в обход наших протоколов. Это больше не органические боты.
Куратор молчал. Лишь тяжёлое, сиплое дыхание выдавало его напряжение. Он снова зачерпнул полный ковш воды и с мстительной, почти садистской медлительностью опрокинул его на камни. Взрыв пара был таким мощным, что, казалось, деревянные стены, сделанные из африканского дерева абаш, затрещали. Температура прыгнула вверх, обжигая ноздри и легкие. Это была проверка. Кто первый не выдержит. Кто первый потянется к двери.
Виктор не пошевелился. Он лишь прикрыл глаза, позволяя жару стекать по лицу вместе с потом.
— Разговаривают... — повторил Куратор, пробуя слово на вкус, как испорченное мясо. — О чём могут говорить овощи, Витя? О погоде на втором уровне?
— О свободе, — тихо ответил Виктор.
Он открыл глаза. Белки покраснели от пара, придавая взгляду больной, воспаленный вид.
— Вы спрашивали, почему падают показатели. Я отвечу. В системе появился шум. Посторонний сигнал. Это началось три, может быть, четыре месяца назад. Сначала мы думали — наводка. Сбой оборудования. Но потом поняли: это не помехи. Это новый язык.
Виктор провёл пальцем по мокрому полку, рисуя сложную кривую.
— Объекты второго уровня — те, кто лежит в «аквариумах», и те, кто ещё способен передвигаться по коридору, — они синхронизировались. Без проводов. Без нашей команды. Мы фиксируем эти всплески гамма-ритмов по ночам, когда все должны спать под седативными. Они создали свою сеть. Внутри нашей. И они используют ресурс мозга не для поиска наших целей, Сергей, а для... коммуникации. Они стали искать ответы!
— Искать ответы? — Куратор смахнул капли пота с густой брови и прорычал. — Кто задает им вопросы, кроме нас?! Черт побери!
— Мы пока не уверены, но возможно, это Объект Номер Один, — произнёс Виктор. И в этом сухом, казенном обозначении прозвучало столько подавленной, застарелой боли, что даже толстокожий Куратор это почувствовал.
В парной повисла тишина, более плотная, чем пар. Сергей Филиппович знал досье. Он знал, кто скрывается под биркой «№1». Тот, с кого всё началось. Тот, ради спасения которого — или ради экспериментов, над которым — Виктор и продал душу дьяволу, подписав контракт с ЧВК.
— Твой брат? — хмыкнул Куратор. — Тот, которого вытащили из реки двадцать лет назад? У него гипоксия сожрала кору ещё в прошлом веке. Он лежит в капсуле жизнеобеспечения на втором этаже и пускает пузыри. Как он может быть зачинщиком?
Виктор зло сверкнул глазами на Куратора. Но тут же, взяв чувства под холодный контроль, произнес, — как выяснилось... смерть мозга — понятие относительное, — Виктор сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Я думал, я спасаю его, поддерживая жизнь в теле. А на самом деле я превратил его в... маршрутизатор. В хаб.
Он повернулся к Куратору, и в его глазах блеснул фанатичный огонь экспериментатора, который увидел чудо и ужаснулся ему.
— Более десяти лет комы, Сергей. Десять лет абсолютной тишины и темноты. Его сознание не умерло. Оно мутировало. Оно расползлось, как грибница, заполнив собой всё пространство клиники. Он впитывает сны других пациентов. Он аккумулирует их страхи, их бред, их боль. И последние месяцы он начал транслировать что-то своё.
— Что транслировать?
— Волю, — выдохнул Виктор. — Он способен выходить из подчинения протоколов. Он блокирует многие наши запросы и перенаправляет энергию других объектов на что-то другое. На какую-то свою цель. Он больше не спит, Сергей. Он проснулся. Но не в нашем мире. А там, в изнанке, куда мы их всех так старательно запихивали.
    Он рвет цепи, которыми мы приковали сознание других пациентов к серверам. Он выводит их из нашего подчинения и словно приковывает их к себе.
Куратор недоверчиво хмыкнул.
— Чтобы провернуть такое... чтобы заставить работать мертвый мозг и тащить за собой группу психов... нужна колоссальная энергия. Откуда он её берет? У большинства объектов второго уровня, для подобной самостоятельности, батарейка слабая. Без наших аппаратов искусственного поддержания жизни, они Никто!
Виктор поднял взгляд. В нем читалась смесь научного восторга и человеческого ужаса.
— Возможно он нашёл внешний источник. Катализатор. Три месяца назад в поле зрения системы попал человек, чья эмоциональная частота вошла в идеальный резонанс с этим Фантомом.
— Кто?
— Мы пока не знаем. — Выдохнул Виктор. — Это не химия, Сергей. Это физика высокочастотных энергий. То чувство, которое не столько возникло между субъектами, сколько сформировало на двоих одно поле. Что-то вроде квантовой запутанности... Оно стало топливом. И этой силы ему хватает, чтобы взламывать протоколы безопасности и пытаться вернуть к жизни тело, которое должно было сгнить в земле много лет назад.

В парной повисла тяжелая тишина. Куратор переваривал услышанное.
— Значит, твой глюк стал самостоятельным? — медленно проговорил он, — Возможно он пытается устроить побег всей дурки, попутно ломая нам разведывательную сеть?
— Не исключено. — неуверенно кивнул Виктор. — Объекты второго уровня, словно чувствуют этот призыв. Они помогают ему, потому что он дает им вкус чего-то важного. Они больше не хотят искать наши цели. Они словно начали что-то Жаждать...
— Чудес не бывает, Витя, — жестко отрезал Куратор. — Бывают неучтенные переменные. Необходимо найти источник, этого катализатора самостоятельности. — батарейка, значит, мы вставим её в нужный нам слот.
— Вы не понимаете... — начал Виктор.
— Я всё понимаю! — рявкнул Сергей Филиппович. — Ты развёл мелодраму на секретном объекте со своей теорией квантовой запутанности. Если этот «Объект 1" так хочет жить — пусть работает на нас. А уравнение с одним неизвестным, это уже твоя задача номер один!
 Мистика раздражала Куратора, но он был слишком опытным зверем, чтобы игнорировать интуицию такого хищника, как Виктор.
— Если он сломан — утилизируй, — равнодушно бросил Куратор, словно речь шла о сломанном автомате. — Отключи от системы.
Виктор сжал кулаки. Он понимал, что сказал слишком много, но иначе объяснить хаос последних месяцев было невозможно. Он горько, лающе рассмеялся.
— Отключить? Поздно. Он стал корневой директорией. Если я выдерну шнур сейчас, я сожгу мозги всем остальным объектам второго уровня. Мы потеряем весь проект «Сталкер». Весь ваш драгоценный ресурс превратится в тыкву.
Куратор медленно повернул голову. Его шея хрустнула. Взгляд стал свинцовым.
— Значит, ты, гений медицины, своими руками вырастил монстра, который теперь держит нас за яйца? — прорычал он. — И ты приходишь ко мне и говоришь, что не можешь с ним справиться?
— Я справлюсь, — голос Виктора стал твёрдым, лязгающим. — Но мне нужен новый ключ. Новый алгоритм, чтобы взломать его защиту. И этот ключ у меня есть. Почти есть.
— Алиса? — Спросил Куратор, просверливая своим злым взглядом Виктора. С кончика его носа сорвалась тяжёлая капля пота, разбившись о деревянную полку. Имя девушки повисло в раскалённом воздухе, как приговор.
— Алиса... — протянул он, словно взвешивая это слово на языке. — Мне доложили об этом объекте, которого ты сопровождаешь уже много лет. Единственный пациент женского пола с таким профилем за всю историю наблюдений.
Он поднял руку, указывая мясистым пальцем куда-то вверх, в закопчённый потолок сауны, подразумевая не этажи здания, а те кабинеты, где решались судьбы мира.
— Оставь свои семейные драмы с братом на потом, Витя. Есть задача сверху. Грядут большие перемены. Тектонический сдвиг в геополитике. Нам не нужны координаты сарая в пустыне. Нам нужен прорыв. Нам нужен оператор, способный держать канал связи сутками, без срывов, без истерик, без «теней». Тот, кто сможет заглянуть в намерения противника ещё до того, как они станут приказом.
Сергей Филиппович подался вперёд, и его татуировка — щит и меч — сжалась, словно готовясь к удару.
— Мы знаем, что её показатели уникальны. В ней есть то, чего нет у наших аутистов и шизофреников. Коктейль «Молотова». Гремучая смесь эмоционального интеллекта с взращенными психопатологиями. Она контактирует с первичными данными напрямую, минуя фильтры воспалённого эго. Это чистый проводник. Идеал.
Виктор напрягся. Мышцы на его спине, под тонкой плёнкой пота, превратились в стальные жгуты.
— Она ещё не готова, — отрезал он. Голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Она нестабильна. У неё высокий риск распада личности. И поэтому её становиться сложно контролировать.
— Плевать на личность! — рявкнул Куратор, и его бас ударил по ушам. — Нам нужна функция прямого проводника!  Мы здесь не институт благородных девиц, Виктор. Мы куём оружие.
Он перевёл дыхание, и его взгляд стал холодным, расчётливым, как дуло пистолета.
— Переводи её на Третий уровень. Завтра же.
В парной стало тихо. Так тихо, что было слышно, как кипит вода в баке. Третий уровень. Эта фраза, произнесённая вслух, изменила саму структуру воздуха. Первый этаж был для всех. Второй — для пациентов тяжелой психиатрии и экспериментов. Но Третий... Третий был точкой невозврата. Зоной полной, необратимой интеграции человека и машины. Местом, откуда никто не возвращался.
— Нет, — Виктор покачал головой. Он смотрел прямо в глаза Куратору, и в его взгляде не было страха. — Спешка погубит результат. Пойми Сергей! Личность человека, это ключ! Влияя на приобретенные рефлексы и глубинные убеждения, которые формируют саму личность, мы и можем, по этим же алгоритмам создавать нужный, рабочий режим для объектов.
Он коснулся своей татуировки на плече — чёрного всевидящего ока.
— Я готовил её много лет, Сергей. Я нашёл её в детском отделении психдиспансера, когда она была ещё ребёнком. Я ездил к ней, я вёл её, я внушал ей нужные паттерны еще задолго до того, как образовалась твоя частная военная компания. Я выстраивал её психику по кирпичику, как архитектор строит храм. Это тонкая настройка. Это скрипка Страдивари, а ты хочешь забивать ею гвозди.
— Храм... — скривился Куратор. — Ты опять за своё. Мессия недоделанный. Ты влюбился в свой эксперимент, Пигмалион? Или она для тебя — нечто большее? Та самая, что омывает ноги?
Виктор проигнорировал выпад.
— Если мы сломаем её сейчас, мы получим просто ещё один труп. Или, что хуже, — ещё одного неконтролируемого безумца, который усилит хаос в системе. Мне нужно время. Мне нужно завершить процесс инициации. Она должна сама прийти к этому. Добровольно.
— Добровольно? — Куратор рассмеялся, и этот смех был похож на кашель. — Здесь никто ничего не делает добровольно, Витя. Даже ты.
Сергей Филиппович медленно, тяжело поднялся с полка. Его массивная фигура заслонила собой тусклый свет, отбрасывая на Виктора длинную, уродливую тень.
— Ты забываешься, доктор. Ты слишком долго сидел в своём кабинете и возомнил себя богом. Но ты — обслуживающий персонал. Высокооплачиваемый, талантливый, но персонал.
Он сделал шаг вперёд, нависая над Виктором.
— Эта клиника, это оборудование, эти «объекты» — являются собственностью Компании. И Алиса — тоже наш актив. И если ты будешь саботировать приказ... — он ткнул толстым, мокрым пальцем в грудь Виктора, прямо в то место, где под рёбрами билось сердце, — ...то ты сам можешь оказаться на Третьем уровне.
Виктор замер.
— В качестве пациента, — закончил мысль Куратор, и его губы растянулись в жестокой улыбке. — Мы найдём, что тебе вколоть, чтобы ты стал послушным овощем. Будешь лежать рядом со своим братом и играть в теннис в своей голове до скончания веков. А мы посмотрим, какие картинки покажет твой гениальный мозг.
Вместо ожидаемого страха, вместо животного ужаса, который Сергей Филиппович привык видеть в глазах людей, загнанных в угол, лицо Виктора исказилось в холодной, злой улыбке. Это была не улыбка жертвы. Это была усмешка хищника, который позволил добыче подойти слишком близко, чтобы перекусить ей горло.
Виктор медленно поднял руку. Его движения были плавными, тягучими в густом пару. Он перехватил толстый палец Куратора, упиравшийся ему в грудь. Сжал его своими сухими, жёсткими пальцами — не до хруста, но с силой гидравлического пресса. И медленно, сантиметр за сантиметром, отвёл руку начальника от своего сердца.
В парной повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, сиплым дыханием Сергея Филипповича. Он попытался выдернуть руку, но хватка Виктора была стальной.
— Третий уровень?! — переспросил Виктор тихо, почти интимно. — Ты скверно блефуешь, Сергей.
Он отпустил руку Куратора, словно брезгуя держать её дольше необходимого. Тот отшатнулся, потирая запястье, в его глазах плескалась смесь ярости и внезапной растерянности.
— Я прекрасно знаю уровень твоего допуска, — продолжил Виктор, его голос стал ледяным, разрезая банный пар. — У тебя нет таких полномочий. Более того, у тебя нет даже ключей доступа к протоколам этого сектора.
Куратор набычился, его лицо побагровело ещё сильнее, сливаясь с цветом раскалённых камней.
— Я — куратор от Компании! — прорычал он. — Я подписываю твои счета! Я могу вызвать сюда группу зачистки через пять минут!
— Можешь вызвать хоть кавалерию, — равнодушно бросил Виктор. — Но вы не сможете, всей своей ратью, запустить систему. Вы не понимаете архитектуру того, что я построил.
Виктор встал. В тесном пространстве парной он выпрямился во весь рост, и его голова почти касалась закопчённого потолка.
— Я не просто врач, Сергей. Я — архитектор. Я единственный, кто знает, как работает этот чертов механизм. Я единственный, кто держит в руках ключи от сознания этих людей. Если вы уберёте меня... «Сталкер» развалится через сутки. И этот проект для геополитического прорыва, превратится в груду никому ненужно хлама, с трупными разложениями.   
Он сделал шаг к Куратору, и зло улыбаясь проговорил:
— Даже со своим уровнем допуска, ты это прекрасно знаешь. Можешь считать меня своим заложником. Но всегда помни! Я заложник, у которого в руках детонатор.
Глаза Куратора сузились.
— Откуда у тебя такая уверенность, доктор? — прошипел он. — Ты думаешь, незаменимых нет?
        Виктор смотрел на него спокойно, не мигая. Затем, молча развернулся и толкнул тяжёлую деревянную дверь парной. Прохладный воздух из предбанника ворвался внутрь, разрывая душную, липкую пелену, как нож разрезает нарыв.
— Я разрабатываю проект «Сталкер»! — бросил он через плечо, стоя на пороге, уже наполовину в другом, холодном мире. — Но в своём темпе. И по своему протоколу. А ты пока помолись своему богу с погонами, чтобы Объекты второго уровня не решили, что они здесь главные. И не начали охоту на пастухов.
Дверь захлопнулась с глухим стуком, отсекая Виктора от жары и угрозы.
Куратор остался один. Он сидел в клубах остывающего пара, глядя на пустую дверь. Его грудь тяжело вздымалась. Он провёл рукой по мокрому лицу, стирая пот, который теперь казался холодным и липким.
— Сукин сын... — прохрипел он в пустоту. — Какой же ты сукин сын, Витя.
Он понял главное. Доктор перестал быть просто наёмным гением. Он стал игроком. Опасным, непредсказуемым игроком, который держал руку на пульсе монстра. И с этим нужно было что-то делать. Срочно. Пока монстр не сожрал их всех.

Предбанник встретил Виктора оглушающей тишиной и стерильной прохладой, резко контрастирующей с адским пеклом парной. Здесь пахло не потом и вениками, а дорогим лосьоном и озонированным воздухом. Кафель под босыми ногами был ледяным, отрезвляющим.
Виктор подошёл к душевой кабине, выложенной чёрным мрамором, и рывком повернул кран. Ледяная вода ударила в грудь, выбивая воздух из лёгких, смывая липкое ощущение чужого присутствия.
          Выйдя из душевой, он взял полотенце и подошёл к зеркалу во всю стену. Из зазеркалья на него смотрел усталый, загнанный человек с потемневшими глазами.
Взгляд Виктора скользнул по левому плечу. Татуировка. Глаз Гора. Под воздействием контраста температур кожа вокруг рисунка побледнела, и чёрные линии казались выпуклыми, словно шрамы. Он медленно провёл пальцами по контуру треугольника.

Алиса.
В его памяти всплыл тот день, десять лет назад. Серое здание детского психоневрологического интерната. Дождь, барабанящий по карнизу. И маленькая девочка, сидящая на подоконнике, отрешённая от всего мира. Она не играла с куклами, не смотрела мультики. Она смотрела в дождь. И в её глазах, слишком взрослых для пятилетнего ребёнка, он увидел не болезнь. Он увидел Бездну. Ту самую, в которую он сам заглянул, когда потерял брата.
Тогда он подошёл к ней. Присел на корточки, чтобы быть на одном уровне. Она не испугалась. Она просто перевела на него взгляд и спросила: «Ты тоже их слышишь глазами?»
Он не ответил. Вместо этого он взял её тонкую, почти прозрачную руку. Достал из кармана маркер — чёрный, перманентный. И медленно, с ритуальной торжественностью, нарисовал на внутренней стороне её запястья этот глаз. Глаз Гора.
— Это чтобы ты видела то, что нужно, — прошептал он ей тогда. — И чтобы никто не мог увидеть тебя настоящую. Это твой щит.
Он программировал её. Словно перепрошивал биос компьютера. Внушал ей, что она особенная, что её дар — это не проклятие, а инструмент. Он растил её для себя. Для «Сталкера». Для Третьего уровня, который тогда ещё только вымучивал идеями, складывая шаг за шагом архитектуру, своей собственной психиатрической клиники.
        Когда он уже уходил, в тот вечер их первой встречи, он передал ей маркер. Девочка не попрощалась с ним. Она молча, с не по детски взрослым выражением в глазах, стала рисовать. На белом подоконнике, на котором сидела девочка, стали проступать черные фигуры людей, размытые черным нарисованным дождем.

Виктор сжал край раковины так, что мрамор едва не треснул.
«Я создал её, — думал он, глядя в свои расширенные зрачки. — Я вылепил её из глины чужого горя и своей амбиции. А теперь... теперь я боюсь отдать её им».
Это был не профессиональный страх потери ценного актива. Это было что-то другое. Что-то, что царапало его изнутри когтями и откровениями Алексея. Что-то знакомое. Живое, тёплое и болезненное.
       Быстро, словно пытаясь заглушить надвигающуюся боль, он начал одеваться.
Свежая рубашка скользнула по телу, как вторая кожа — холодная, накрахмаленная, чужая. Виктор застёгивал пуговицы, и каждое движение было механическим, отточенным годами привычки. Брюки, пиджак, галстук. Он надевал на себя броню. Доспехи успешного, циничного, всё контролирующего человека.
Но под этой дорогой шерстью и шёлком он всё ещё чувствовал фантомный жар парной. И липкий холод тревоги, которая была не за себя.  За ту, чьё имя повисло в раскаленном воздухе сауны. Прямо сейчас, он чувствовал в себе то, что вытравливал из себя годами, преобразовывая живую и нежную чувственность, в хладнокровную рассудочность. «Как тяжела эта ноша!» – молча воскликнул Виктор.
«Переводи её на Третий уровень», — эти слова Куратора стучали в висках, как молот.
Виктор вышел из раздевалки. В коридоре, отделанном серым бетоном и сталью, его ждал безликий вооруженный охранник. Молча проводил к лифту. Здесь не задавали вопросов и не прощались.
Лифт поднял его на поверхность, в серые сумерки промзоны.
У выхода здания, как верный пёс, стоял черный «Майбах». Водитель, увидев шефа, мгновенно выскочил и распахнул заднюю дверь. Виктор нырнул в салон, в привычный запах кожи и кондиционированного воздуха, отсекая от себя мир бетонных заборов и колючей проволоки.
— Куда, Виктор Анатольевич? — тихо спросил водитель, глядя в зеркало заднего вида.
Виктор на секунду закрыл глаза. По поведению собеседника в парной, была понятна страсть куратора, получить доступ к объектам третьего уровня. Если он заинтересовался Алисой, значит, механизм уже запущен сверху.
— В клинику, — коротко бросил он, открывая глаза.
— Понял.
Машина плавно тронулась, шурша шинами по гравию, и набрала скорость, унося его прочь от бункера. Виктор смотрел на мелькающие за окном огни города, но видел другое. Он видел коридоры своей клиники. Он чувствовал, как там, за километры отсюда, нарастает напряжение.
«Они начали разговаривать с кем-то?», — всплыла его собственная фраза, сказанная Куратору.
Он ехал не просто на работу. Он ехал в эпицентр шторма, который сам предсказал.
В то время как «Майбах» Виктора, разрезая сумерки, мчался к своему рабочему месту, к своему проклятию, внутри здания самой клиники, тишина становилась осязаемой. Она вибрировала.
На первом этаже, в палате без номера, сидя на краю идеально заправленной кровати, вздрогнул человек. Артём Волков. Физик, математик, заложник собственных формул. Он не слышал сирены, не видел мигающих ламп. Но он почувствовал, как стройное, выверенное уравнение реальности, в котором он прятался последние годы, вдруг дало трещину.
Константы поплыли. Переменные вышли из-под контроля. Мир вокруг него — этот понятный, измеримый мир чисел — вдруг наполнился чем-то иррациональным. Чем-то, что нельзя было посчитать, но можно было ощутить кожей.
Артём медленно поднял голову и посмотрел на закрытую дверь своей палаты. За ней, в коридоре, он чувствовал присутствие новой, неизвестной величины. Невыразимой переменной, которая звала к себе и ломала всю его логику.
Он ещё не знал, что это Алиса. Но уравнение его одиночества уже начало переписываться.

Невыразимость

Мир Артёма Волкова всегда был миром элегантных, холодных уравнений. Он видел скрытую математику в ленивом танце осеннего листа, в геометрии ветвей старого дуба, похожем на фрактал, в спиралях далёких галактик, застывших в вечном вальсе. Эта его способность — видеть структуру там, где другие видели лишь хаос — сделала его в 30 лет блестящим физиком-теоретиком, и деканом математического факультета в столичном университете.
Его разум, лёгкий и свободный, как солнечный ветер, парил в многомерных пространствах, легко оперируя концепциями, недоступными большинству. Этот же разум стал его клеткой.
Смерть его первой жены от онкологии, ее медленное угасание стало для Артёма не просто трагедией. Это обстоятельство стала обжигающим проколом в самой ткани мироздания, чёрной дырой, куда утекала вся энергия, весь смысл. Одержимо, настойчиво он пытался удержать эту энергию, вычислить обжигающую боль, уложить её в рамки рекурсивной функции, требующей вычисления всех входящих параметров, включая само понятие «любви». Но каждый раз его уравнения упирались в первую, невыразимую переменную, в простой, как удар, вопрос: «Кто я?». Её уход толкнул его на отчаянный путь решения этой задачи, и чем сильнее он погружался в математику скорби, тем дальше числа вытесняли из него саму жизнь. Вкус любви смешался для него с привкусом непостижимой, выжигающей боли. Со временем он смог синхронизировать эту боль в седитативную, обезболивающую бесконечность, в которой можно было спрятать все что имело живую ценность.
Елена, его вторая жена, искусствовед с тёплыми, улыбающимися глазами, была его отчаянной надеждой, попыткой найти константу в этом мире флуктуирующих переменных. Она восхищалась его проницательным, холодным интеллектом, похожим на эмоциональную зрелость. Даже когда она не понимала его до конца, она все же пыталась отогреть его своей земной, понятной любовью.
Рождение детей — сначала Максима, потом Оли — стало для Артёма событием, сравнимым с открытием новой фундаментальной силы. Любовь, нежность, ответственность — эти иррациональные, не поддающиеся точному расчёту величины, как астероиды, ворвались в его новую и упорядоченную, стерильную вселенную, понемногу оживляя пространство.
Но система снова дала сбой.
Числа, бывшие его послушным инструментом, стали голосами. Не безумными приказами сумасшедшего, нет. Это был холодный, непрерывный, бесстрастный поток анализа вероятностей, рисков, отклонений от нормы. Математическое беспокойство за будущее своих близких, начало подавлять в нем живую искренность и открытость в общении. Постепенно, радостный смех маленькой Оли анализировался на предмет скрытых неврологических патологий. Желание Максима поиграть в футбол оценивалось с точки зрения оптимального распределения временных ресурсов и вероятности получения травмы. Любые человеческие чувства его детей превратились в непредсказуемую переменную, а значит — в источник угрозы.
Он пытался защитить свою семью от хаоса внешнего мира, но его методы, продиктованные искажённой, больной логикой, стали опаснее самого хаоса. Он мог часами, с секундомером в руках, выверять траекторию качелей на детской площадке, совершенно забыв, что его сын голоден и хочет домой. Он мог впасть в тихое, ледяное отчаяние, если дочь не могла с первого раза постичь идеальную гексагональную симметрию снежинки, видя в этом предвестник её будущих интеллектуальных неудач.
Точкой расхождения, точкой невозврата стал тот страшный вечер. Основываясь на сложном анализе криминогенной статистики района, прогноза погоды и даже уровня солнечной активности, его расчёты выдали пик «вероятности внешней угрозы» между 20:00 и 21:00. Единственным логичным, математически верным решением для его разума было минимизировать контакт детей с враждебным внешним миром. Он запер семилетнюю Олю и десятилетнего Максима в детской, спокойно и рассудительно объяснив им через дверь, что это необходимо для их безопасности согласно уравнению N.
Их испуганные крики, отчаянные удары маленьких кулачков в дверь были для него лишь «акустическими помехами», объективными данными, подтверждающими стрессовое состояние системы, но не сигналом их детского ужаса.
Елена нашла их плачущими, испуганными, забившимися в самый дальний угол комнаты. И взгляд, которым она посмотрела на Артёма в тот вечер — взгляд, полный не гнева, не упрёка, а бездонной, вселенской боли и страха за него, — стал той сингулярностью, той точкой бесконечной плотности, которую его разум уже не смог обойти. Он сам осознал — или, вернее, его расчёты с вероятностью 99,9% показали, — что его присутствие является дестабилизирующим фактором высшего порядка. Он стал опасен для тех, кто был ему дороже всего на свете.
С этим ощущением он и жил дальше, в новых отношениях, которые давались ему, как он считал, на преодоление, для решения той самой, главной задачи. Решение о госпитализации было обоюдным и мучительным. Клиника доктора Виктора Евсеева, частная, элитная, с репутацией места, где применяются самые передовые методики лечения, казалась единственным выходом. Артём вошёл в её стерильные стены с чувством фатальной неизбежности, словно частица, неумолимо втягиваемая в гравитационный колодец чёрной дыры. Его личный мир окончательно схлопнулся до мира чисел — единственного, что он ещё мог пытаться контролировать.
Тишина в крыле повышенного наблюдения клиники доктора Евсеева была абсолютной, почти вакуумной. Неживой. Словно отсюда откачали не только звук, но и саму вероятность случайности, саму ткань жизни. Клиника была ультрасовременной: гладкие, холодные на ощупь поверхности, бесшумно скользящие по магнитным направляющим двери, новейшее диагностическое оборудование, таинственно мерцавшее синими и зелёными огнями за тонированными стёклами процедурных кабинетов. Слухи о серьёзном финансировании, связанном с закрытыми исследовательскими программами, для Артёма были не слухами, а очевидным выводом, подтверждаемым множеством наблюдений.
Бежевая плитка коридора, уложенная с маниакальной, почти безумной точностью, отражала безжалостно-ровный свет люминесцентных ламп. Коридор уходил в бесконечную перспективу, которая казалась математически выверенной и оттого ещё более гнетущей. Воздух пах хлоркой, озоном после кварцевания и чем-то ещё — застарелой, въевшейся в сами стены тревогой. Палата Артёма была такой же стерильной и упорядоченной. Здесь не было номеров на дверях. Только медперсонал, как опытные официанты, знающие свои столы наизусть, легко скользил вниманием по невидимой нумерации палат.
В этом царстве порядка единственным живым, непредсказуемым элементом, если можно так выразиться, был сам Артём Волков.
Он сидел в своей палате у окна, спиной к двери. Его фигура в серой, безликой больничной пижаме казалась почти двухмерной на фоне строгого прямоугольника оконного проёма.
       Боковой свет выхватывал из полумрака его лицо: острые высокие скулы, прямой тонкий нос и высокий, чистый лоб мыслителя, на котором уже залегла глубокая тень — не от возраста, но от изнуряющего внутреннего труда. Тёмные, коротко стриженные волосы лежали почти идеально, лишь пара непокорных прядей упрямо выбивалась, нарушая общую геометрию. Поджарый, даже сухощавый, он двигался мало, и в этой его неподвижности чувствовалась не расслабленность, а предельная, звенящая концентрация, словно он решал сложнейшее уравнение, используя ресурсы не только мозга, но и всего своего напряжённого тела.
Его длинные, нервные пальцы медленно скользили по гладкой пластиковой поверхности подоконника. Это был его утренний ритуал — калибровка. Проверка сенсорного ввода и его корреляции с внутренними моделями.
«Температура: 21,8° C. Текстура: гладкая, коэффициент статического трения ~0,35. Отклонение вибрации от фонового шума здания: +2%. Вероятно, работа лифта в соседнем корпусе. Данные консистентны».
Резкий, пронзительный скрип тележки с лекарствами в коридоре заставил его вздрогнуть. Короткое, почти незаметное напряжение в плечах. Его взгляд, до этого рассеянный, сфокусировался на двери, серые пронзительные глаза сузились.
«Задержка доставки медикаментов: 8 минут 47 секунд от стандартного графика. Причина: неизвестна. Потенциальное нарушение протокола. Уровень энтропии системы возрастает. Тревожность: +15%».
Он прикрыл веки, пытаясь выровнять дыхание по заданной схеме. За внутренней поверхностью век немедленно, как на экране старого компьютера, вспыхнули зелёные ряды цифр — его единственное убежище и его же клетка.
«Пульс: 94 уд/мин. Давление (расчётное): 135/88 мм рт. ст. Выброс кортизола: вероятен. Запустить протокол стабилизации: контролируемое дыхание, квадрат 4-4-4-4».
Дверь открылась без стука. Привычно. Вошла медсестра Анна, полноватая женщина с усталым, но добрым лицом и неизменным, чуть приторным запахом ландышевого одеколона, который Артём классифицировал как «раздражитель средней интенсивности».
— Артём Сергеевич, ваши утренние, — её голос был ровным, привыкшим к отсутствию ответа. Она поставила маленький пластиковый стаканчик с таблетками на тумбочку. — Кажется, сегодня будут обсуждать вашу… динамику. С исследовательской группой.
Артём молча кивнул, его взгляд быстро просканировал её лицо: «Лёгкая асимметрия зрачков. Недосыпание? Повышенное внутричерепное давление? Микроинсульт? Вероятность последнего <0,1%. Игнорировать».
Он взял стаканчик. Его пальцы на долю секунды коснулись её тёплой, мягкой руки. Контакт был неприятен — чужая, непредсказуемая, слишком живая биологическая система.
— Спасибо, — голос прозвучал глухо, с характерной лёгкой хрипотцой, словно им редко пользовались. Он проглотил таблетки под её взглядом, механически отмечая горьковатый, химический привкус на языке.
«Состав: неизвестен. На нейролептики, которыми в последний раз пользовался 12 лет, 4 месяца и 12 дней назад, не похоже. Назначение: вероятно, не только седативное. Возможно, стимуляция определённых когнитивных паттернов? Цель: неизвестна. Побочные эффекты: тремор усилен на 7%, сухость во рту +12%. Когнитивные функции: требуется дополнительный тест после пика концентрации в крови (t ; 1,5 ч)».
Анна ушла, оставив после себя лёгкий, приторный шлейф ландышевого одеколона. Артём остался один в стерильной тишине.

Артём не мог просчитать одного: его медицинская карта в кабинете Алевтины уже была перемещена в отдельную, красную папку с грифом «Приоритет А». Для системы «Сталкер» его мозг, способный структурировать любой, даже самый запредельный хаос, был не просто находкой, а критически важной деталью. Объекты второго уровня генерировали океан сырых, безумных данных, в которых захлебывались суперкомпьютеры специализированной клиники. Артём должен был стать живым фильтром, биологическим процессором, способным превратить мистический бред «спящих пророков» в сухие и точные, стратегические данные происходящего.
Приказ о его переводе уже лежал на столе Виктора, ожидая лишь финальной визы. В ближайшие дни, вместо привычного обхода и завтрака, Артёма ждал специальный санитарный конвой, лифт и поездка в один конец — на закрытый этаж, в капсулу синхронизации. Его уникальная патология — способность отключать эмоции ради кристальной логики — делала его идеальным кандидатом на роль «Диспетчера». Он должен был заменить собой сгорающую электронику, став частью цепи, из которой не возвращаются.
Врачи называли это «перспективной интенсивной терапией», но в закрытых протоколах Куратора это значилось как «финальная интеграция». Его разум планировали разогнать препаратами до таких скоростей, где человеческая личность стирается, уступая место чистой вычислительной функции. Он был приговорен. Его берегли и кормили таблетками лишь для того, чтобы в нужный момент вставить как самую дорогую микросхему в машину смерти, которую построил Виктор.
Но именно сейчас, когда шестеренки этой страшной судьбы уже начали свой скрипучий поворот, в идеально выверенное уравнение его гибели вмешалась неизвестная переменная. Алиса. Она не знала, что каждым своим простым вопросом, каждой улыбкой, каждым предложением взять в руки цветной карандаш она сбивала его «идеальные» заводские настройки. Она возвращала его из мира холодных абстракций в мир живых, уязвимых людей, тем самым делая его «бракованным» для бездушной системы. Сама того не ведая, она спасала его от участи стать вечным калькулятором в стеклянном гробу.
Он подошёл к кровати, идеально заправленной, и сел, механически, до миллиметра, расправив несуществующую складку на сером больничном одеяле. Его взгляд зацепился за единственную личную вещь в этой комнате — фотографию в простой металлической рамке на тумбочке.
Лена, Максим, Оля, Он. Летний пляж, слепящее солнце, серебряные брызги воды. Их лица искажены смехом — эмоцией, которую его мозг давно классифицировал как «иррациональный всплеск нейрохимической активности». Но где-то глубоко, под толстыми слоями расчётов, под непробиваемой бронёй цифр, шевельнулось что-то иное. Он смотрел на себя самого глазами, которые он не мог осознать, но чувствовал пронизывающее восприятие, невыносимое узнавание самого Смотрящего. Укол.
Артём растерянно встал. Он не мог дать этому чувству название, не мог измерить его параметры. Оно было... невыразимым. Это не было субъективным наблюдателем. Это было само Смотрение! Само Видение! Глагол, вне скобок и уравнений...
Заботливо, словно неся в ладонях воду, стараясь не расплескать этот тонкий инсайт, это хрупкое озарение, Артём вышел из палаты. Он брёл по длинному, гулкому коридору в сторону комнаты отдыха, уставившись в пол, в геометрически выверенный узор плитки, чтобы случайные лица, случайные звуки не нарушили этот необъяснимый катарсис. Мысли, инерционно, но уже в каком-то другом, непостижимом режиме продолжали свою работу, пытаясь о цифровать это чувство.
«Кто он? Кто смотрит на самого себя? Воспоминание: класс A (высокая эмоциональная значимость). Уровень дофамина при активации: +3 ;. Потенциальная дестабилизация системы. Рекомендуемое действие: подавить?»
Он заглянул в глубину собственного мышления, которое раньше было для него прозрачным и предсказуемым. Но что-то изменилось. Стабильные параметры его ментального эхолота пошатнулись. Глубина оказалась туманной.
«Проанализировать», — вынес вердикт его разум.
«Проанализировать», — почти шёпотом, как молитву, повторил он сам.
Он шёл по серому коридору и механически протянул руку к воображаемой фотографии, но рука замерла в воздухе.
«Слишком опасно то, что было до любых уравнений.  Чтобы знать, сперва надо Быть!»
Артем оттряхнул голову от всплывающих, нового качества выводов. «Слишком много неконтролируемых переменных. Вакуум пониманий».
Он вошёл в комнату отдыха — восемь столов, тридцать восемь стульев, всё выверено и расставлено. Кто-то играл в карты, кто-то рисовал, кто-то смотрел программу о животных. Он автоматически вынес их всех за скобки, но одна фигура, сидевшая напротив, настойчиво оставалась в фокусе. Девушка. Он быстро взглянул на неё и тут же опустил глаза.
Он сел за свободный стол, на котором лежали раскрытые нарды. Его взгляд в попытке стабилизировать мышление зацепился за хаотично разбросанные по доске фишки. Геометрия хаоса. Внезапно она сложилась в его сознании в созвездие Южного Креста.
«Что значит — примерно? Почему тридцать звёзд, когда в созвездии всего пять? Почему пять?!»
Он осторожно дотронулся до доски, слегка сдвинул её. И что-то далёкое, знакомое снова дёрнулось внутри. Цифры, смыслы — всё разлетелось, как от взрыва. Его разум, эта совершенная вычислительная машина, пытался вернуть контроль, но живая, непостижимая глубина космоса смывала все его знания, все его определения. Он чувствовал, как что-то даёт сбой. Стараясь отвлечься от дестабилизирующего непонимания он снова посмотрел на девушку.
«Где я её мог видеть?»
Увидев на себе ее внимательный взгляд он быстро перевёл взгляд на телевизор.
«Диагональ 39. Соотношение сторон 1366;768. Где я мог её видеть? Здесь. В клинике».
Внезапно из экрана, из тонкой рамки, на него понёсся табун лошадей, выплёскиваясь за пределы реальности свой дикий бег. Он инстинктивно выбросил вперёд руки, защищаясь. Опустил взгляд и снова увидел её. Алису! Она сидела за соседним столом и что-то рисовала оранжевым карандашом.
Он быстро убрал руки. Спрятал взгляд в узоре нард.
Мозг начал привычную работу: «Объект АЛС. Время входа в восприятие: 10:03:15. Статус: не медперсонал. Цель: неизвестна. Потенциальная угроза: минимальна. Уровень доверия (условный): 27%... Нет. Она пишет что-то непонятное оранжевым карандашом. Уровень доверия: 15%».
Движения карандаша в её руке были выверенными, точными, лишёнными всякой суеты. В ней не было ни заискивающей услужливости персонала, ни показного, липкого сочувствия посетителей.
«Уровень доверия: +20%. Итого: 35%».
Её присутствие, до этого бывшее раздражающим фактором, постепенно становилось привычным фоном, новой константой в уравнении его больничных дней. Артём удивился этой реакции.
«Степень удивления: не поддаётся вычислению».
Неожиданно она подняла на него глаза.
«Ошибка. Событие было предсказуемо с вероятностью 87%, учитывая вектор моего собственного внимания».
Её взгляд не задавал вопросов. Он не пытался «заговорить», пробиться, установить контакт. Он просто был. Он наблюдал. Нет. Созерцал. Её спокойствие было не апатичным, оно было похоже на затаённое дыхание хищника перед прыжком, на предельную, звенящую концентрацию.
«Уровень доверия: не поддаётся вычислению. Возникает оттенок невидимой угрозы. Уровень тревожности: +32%. Скорость реакции на неизвестность: +67%. Опасность должна быть объективной! Переоценка».
Артём снова украдкой посмотрел на неё. Вспомнил, как два дня назад столкнулся с ней в коридоре. Вспомнил её испуганные, усталые глаза. Её странную, ломаную походку, лишённую всякой математической логики. Словно она хромала где-то глубоко внутри себя. И эта несимметричность, эта аритмия её движения отозвалась в нём глухой, знакомой болью, которую он никогда не мог измерить.
На ней было всё то же платье.
«Цвет: бежевый, сливочный оттенок. Длина волны: ~500—550 нм. Ассоциация: нейтральность, стабильность, число 4».
Уровень тревожности снова пополз вниз. Его внутренние датчики, обычно сканирующие мир на предмет угроз, регистрировали её присутствие как иной тип сигнала. Низкочастотный, стабильный, почти неуловимый для его алгоритмов. Это было нечто, что резонировало с тем, что лежало под слоем чисел. Это необъяснимое ощущение интриговало и слегка дестабилизировало его — не угрозой, а своей невыразимостью.
«Невыразимость!» — слово вспыхнуло в сознании. Оно было важным.
Артём подался вперёд, задел рукой доску. Фишки сместились, образовав новое, хаотичное созвездие. Но его разум уже не бросился его вычислять. Алиса молча смотрела на него.
«Уравнение неполное. Цель её взгляда?»
Она снова опустила голову к альбому. И Артём, подчиняясь совершенно иррациональному импульсу, встал и подошёл к её столу. Он сел рядом без всякой робости, словно она сама его позвала.
Она перевела на него свой глубокий, внимательный взгляд. В нём не было ни оценки, ни жалости.
— Новые таблетки? — её голос был ровным, без всякого подтекста.
Он замер. Его защиты дали сбой.
«Реакция: зафиксирована. Пульс: +9 уд/мин. Ответ: не требуется».
— Да, — ответил он, удивившись сам себе. — Корректировка.
Её взгляд оставался серьёзным. Она принимала его слова как факт, а не как симптом. Его глаза невольно скользнули к её альбому. На листе был он. Лёгкий, точный набросок. Это не был шарж. И не был портрет. Это была какая-то средняя величина. Что-то, что она увидела в нём, но что он сам от себя скрывал.
«Середина между двумя значениями?»
Его рука сама потянулась к чистому листу, к карандашам. Он взял простой грифель и быстро, уверенно начертил на бумаге фрактальное множество Мандельброта.
Она посмотрела на его рисунок и улыбнулась.
— Похоже на палиндром. С какой стороны ни смотри — одно и то же. Красиво, когда то, что созидает, стирает границы.
В груди Артёма что-то дрогнуло. Тёплая, почти болезненная волна. С ним давно так никто не говорил. Не о его диагнозе, не о его состоянии, не о "динамике", а о том, что он Создавал.
«Эмоциональный отклик: +2 ; (удивление, интерес). Когнитивный диссонанс: объект АЛС демонстрирует понимание концепции, нехарактерное для непрофессионала. Требуется полная переоценка объекта».
— Палиндром — это лишь одна, плоская сторона, — сказал он, сам удивляясь тому, что продолжает разговор. Его голос, обычно монотонный и глухой, обрёл новую нотку — интеллектуальной, почти мальчишеской живости. — Истинная красота — в границе. В переходе от порядка к хаосу. Там, где система теряет предсказуемость. Вот здесь... — он неосознанно качнул головой в сторону её рисунка, где был изображён он сам, — на границе множества. Бесконечная сложность.
Алиса внимательно слушала, её глаза, тёмные и глубокие, не отрывались от его лица. Она не перебивала, не пыталась интерпретировать его слова через призму диагноза. Она просто впитывала. Лишь изредка кончик её карандаша снова касался бумаги, добавляя лёгкие, почти невидимые штрихи к его портрету, словно она рисовала не его лицо, а его мысли.
— Хаос вас и притягивает, и пугает? — спросила она тихо.
Он замер. Этот вопрос был... опасным. Хирургически точным. Он затрагивал самую суть его внутреннего конфликта, его личного ада. Он всю жизнь боролся с хаосом, строил вокруг себя стены из формул, но втайне был заворожён его тёмной, иррациональной, разрушительной красотой. Он не мог отрицать завораживающую природу своей боли. И вот теперь перед ним сидел человек, который, казалось, видел это насквозь.
— Хаос... содержит информацию, — уклончиво, почти защищаясь, ответил он. — Всегда больше, чем порядок. Но его трудно расшифровать. Поэтому и опасно. Здесь, в этой клинике... — он обвёл взглядом комнату, — его пытаются облечь в форму. Упорядочить. Кастрировать.
— Может, вам не нужно тогда расшифровывать это в одиночку? — Алиса слегка улыбнулась, и эта улыбка на мгновение сделала её лицо тёплым и доверчивым.
— Покажете мне эту границу?
   Артём пристально посмотрел на свою собеседницу. Это было приглашение. Опасное. Заманчивое. Словно чувствуя его нерешительность Алиса слегка склонилась к нему и добавила, — математика метафорична. Если с кем-то разделить радость, то она умножиться.

Пальцы его правой руки уже сжали карандаш, готовые начать, но Алиса в этот момент произнесла:
— А вы могли бы это сделать цветными карандашами?
Он посмотрел на неё так, словно она предложила ему прыгнуть в пропасть без страховки. Цвет. Это был язык чувств. Язык хаоса. Это было нарушением всех его внутренних протоколов. Его взгляд упал на россыпь цветных карандашей, разбросанных по столу. Какого цвета хаос? Какого цвета боль? Какого цвета невыразимость? Его внутренний голос, обычно такой послушный и рассудительный, вдруг взбунтовался: «Нет! Я хочу рисовать хаос сразу всеми карандашами. Математика метафорична!»
— Нет! — неожиданно для самого себя сказал он вслух. — Я не хочу упорядочивать хаос простым карандашом.
Он виновато посмотрел на Алису, ожидая увидеть в её глазах страх или насмешку. Но она смотрела на него спокойно, с тем же глубоким, немигающим вниманием.
— Странно?! — снова вслух произнёс Артём, обращаясь скорее к самому себе.
Он неловко сгрёб руками ближе к себе все цветные карандаши на столе, их грифели стукнулись друг о друга с сухим, деревянным звуком. «Боже, что я делаю!» — пронеслось в его голове. Его вычислительная система, его рассудок, пытался вернуть контроль, выбрасывая на внутренний экран обрывки цифр и диаграмм. Но проницательный и одновременно заботливый взгляд Алисы разрушал все его защиты. «Кажется, она видит не меня, а что-то более ценное во мне. Ценное?! Какие ещё ценности?» — вполз в восприятие жёсткий, привычный голос его внутреннего контролёра.
Чтобы немного ослабить этот голос, глаза Артёма начали блуждать по цветным карандашам.
«Систематическая десенсибилизация... форма поведенческой психотерапии... Уровень тревожности: 50%. Необходимость рисовать хаос цветными карандашами: 0%. Доказывать что-то объекту АЛС: 0%… Что-то? Что-то — ЭТО ЧТО?»
За окном, без предупреждения, начался дождь. Крупные, тяжёлые капли забарабанили по стеклу в такт беспокойному хаосу в его голове. Он перевёл блуждающий взгляд от карандашей к окну и прислушался.
«Интенсивность осадков: ~5 мм/ч. Частота ударов капель: переходит в стабильную переменную. Звуковой паттерн: стохастический».
Но на этот раз Артём отчётливо заметил, что числа больше не приносили ему чувства безопасности. Они просто описывали происходящее, как этикетка на банке с ядом. А рядом сидел человек, который не боялся его реальности. И, кажется, видел за сложными формулами не болезнь, а что-то иное. Что-то забытое. Возможно, ту самую «бесконечную сложность», о которой он только что говорил.
В этот момент хрупкое равновесие его мира сместилось в сторону… невыразимости. Совсем немного. Но достаточно, чтобы в уравнении его идеальной изоляции появилась новая, неизвестная переменная. И имя ей было Алиса.
Внешний шум — скрип медицинских тележек в коридоре, приглушённый спор за соседним столом, даже навязчивый, въевшийся в подкорку хор чисел в его собственной голове — всё это отступило, стало далёким и неважным. Он взял в левую руку синий карандаш. Его прохладные, гранёные рёбра легли в ладонь. Он склонился над девственно-чистым листом бумаги.
«Синий грифель. Частота цвета с длиной волны 450 нм. 6,7;10;; Гц. Плотность бумаги — 130 г/м;».
Но когда синий грифель коснулся бумаги, его мир, вопреки стопроцентному ожиданию, не сузился до размера этого листа. Наоборот. Он развернулся, охватив всю комнату, в которой, казалось, не было ничего, кроме самого восприятия. И что-то внутри него начало рисовать, объясняя тихим, бесстрастным голосом:
— Вот уравнение… итерация… Точка уходит в бесконечность — это хаос… Точка остаётся внутри множества — порядок. — Артём отложил синий и взял зелёный карандаш. Его рука двигалась легко, почти танцуя. — А вот здесь, на самой грани…
Алиса слушала, подавшись вперёд. Её лицо выражало живой, неподдельный интерес. Она смотрела, как он меняет карандаши — синий, зелёный, красный, жёлтый, — и его лёгкие росчерки сплетались на бумаге в сложный, психоделический узор.
Он впервые за долгие месяцы заточения в собственной голове почувствовал нечто похожее на диалог. Не медицинский опрос. Не снисходительное выслушивание персонала. Не мучительный разговор с самим собой. Это был настоящий танец мыслей, где он говорил на единственном понятном ему языке — языке мироздания.
Дождь за окном усилился, превращая газон в размытое акварельное пятно. Крупные капли барабанили по стеклу, создавая гипнотический ритм.
«Частотный спектр: пики в диапазоне 100—300 Гц. Паттерн: стохастический... Эффект: потенциально успокаивающий из-за…»
Странное, новое чувство, у которого не было ни имени, ни границ, порхало в воздухе. Смесь интеллектуального азарта, эстетического восторга и чего-то ещё, чему он не мог подобрать числового эквивалента. Уязвимость? Доверие? Невыразимость?
— Эта граница… она бесконечно сложна, — продолжил он, его голос стал тише, словно он делился тайной. — Увеличивайте любой её фрагмент, и вы снова увидите сложнейшие структуры, похожие на исходное множество, но не идентичные ему. Самоподобие, но не тождественность. Порядок, рождающийся из хаоса, и хаос, прячущийся в порядке. В этом уравнении... невозможно исключить Бога, который больше бесконечности.
Он не удивился своим словам. Теперь они казались естественными. Невыразимость больше не вызывала тревоги.
Артём поднял свой распахнутый взгляд на Алису. Её лицо, освещённое мягким светом пасмурного дня, было неподвижным, но живым. Она впитывала каждое его слово. В её взгляде не было ни скуки, ни непонимания. Только глубокое, бестрепетное узнавание.
— Похоже на жизнь, — тихо сказала она. — Не правда ли? Мы ищем порядок, строим планы, но всегда остаёмся на границе с непредсказуемостью. И возможно, именно эта граница и делает жизнь… Живой?
Артём замер. Сравнение было неожиданным, почти пугающим своей очевидностью. Его разум привык разделять. Элегантный мир математики — и хаотичный, иррациональный мир жизни. А она предлагала увидеть, что это одно и то же. Бесконечно сложный, прекрасный узор, где одно непрерывно перетекает в другое.
«Аналогия: принята к рассмотрению. Коэффициент корреляции: невозможно вычислить. Уровень тревожности: +0. Контраргумент: аналогия предлагает интеграцию, а не конфронтацию. Дальнейший анализ... необязателен!»
— Слишком много переменных. Слишком много… шума, — с осторожностью произнёс он.
— А если не пытаться подчинить себе тишину? — мягко спросила она, её взгляд стал ещё пристальнее. — Вы видите красоту, сложность, порядок и хаос. Вы можете это описать. А что вы видите, когда смотрите, не оперируя понятиями? — Она запнулась. — Вглядываясь в само видение?
Его внутренняя система дала сбой. Словно компьютер, работавший десятилетиями, отключили от сети. К горлу подступил знакомый, ледяной комок тревоги. Пустота. Не на что опереться. Инстинкт самосохранения выбросил в сознание привычный спасательный круг — чувства.
Это были воспоминания о самых близких, о семье. Самый мощный элемент земного притяжения. Болезненная, хаотичная область его внутренней вселенной, где все его расчёты неизменно приводили к одному выводу: о собственной опасности, неадекватности, несовершенстве. Невидимый вычислительный механизм снова начал раскачивать свой массивный маятник. Артём соскользнул в привычный мир уравнений.
«Предупреждение системы: вход в зону высокого риска. Вероятность эмоциональной дестабилизации: 65%. Рекомендуемое действие: прервать контакт. Вернуться к базовым протоколам. Вспомнить того в себе, кто должен все знать».
Но, вопреки сигналу тревоги, его тело вдруг расслабилось. Что-то в этой бескрайней невыразимости, о которой говорила Алиса, вкрадчиво подбросило ему новое уравнение: «Кем помнить, если некем забыть?»
И другое чувствование, тихое и родное, прикоснулось к этому немому вопросу, обнажая простое, ничем не обусловленное Присутствие…
«Изящное доказательство того, почему нельзя делить на ноль. В этих вычислениях всегда должно присутствовать само ощущение себя! Ноль — это не пустота. Это проявление самого восприятия. Боговости! Как я не чувствовал этого раньше?!»
Карандаш выпал из его ослабевших пальцев.
Артём отвёл сияющие глаза от Алисы, словно боясь напугать её своим озарением, своей внезапной ментальной наготой. Он посмотрел на телевизор за её спиной. Из мерцающего прямоугольника на него смотрел…
«Гепард, млекопитающее семейства кошачьих… СТОП!»
«Уровень тревожности: 0,4%».
И снова тот тихий, ласковый голос внутри: «Стоп. Ты просто Есть». Аналитичность давала сбои. Что-то бесконечно рефлексирующее сползало с каркаса его разума. Невыразимость, до этого бывшая лишь математической проблемой, теперь растворяла в себе все его аксиомы и определения. Он вдруг увидел, что всё его пространство знаний — это лишь крошечные островки в безбрежном океане невыразимости.
«Невыразимость не равно непредсказуемости!» — сделал последнюю рефлекторную попытку его разум.
Алиса внимательно, не дыша, наблюдала за ним. Она не задавала вопросов, боясь спугнуть то хрупкое, что рождалось в нём прямо сейчас.
В этот момент тишину в комнате отдыха разорвал крик: «Мы играем в подкидного дурака, а не в преферанс!» К карточному столу метнулся санитар. Рутинная, бесцеремонная реальность клиники вторглась в хрупкий мир Артёма. Он вздрогнул. Его лицо снова стало непроницаемой маской.
«Нарушение периметра. Внешнее вмешательство. Концентрация нарушена. Возврат к стандартным протоколам».
Алиса плавно, без резкости, поднялась.
— Проводить вас? — тихо спросила она.
Он, не глядя, качнул головой.
— Ваш рисунок... он очень красивый. – Проговорила тепло Алиса.
Затем она взяла свой альбом и пошла к выходу. Он не смотрел ей вслед. Его взгляд был прикован к телевизору. Её уход что-то затронул в нём, восстановив привычную тревожность.
Когда она уже была у самой двери, он вдруг обернулся. Его серые глаза смотрели на неё с новым, непонятным выражением — смесью печали, доверия и… надежды?
— Мы встретимся ещё? — вопрос вырвался почти шёпотом, сам по себе, обойдя все его внутренние протоколы.
Алиса, уже у самой двери, обернулась на его шёпот. На мгновение она замерла, и в её глазах он увидел отражение своего собственного смятения. А потом на её лице появилась тёплая, чуть усталая, но абсолютно искренняя улыбка.
— Да, конечно, — сказала она. — Нам не разойтись в этом уравнении.
Она улыбнулась ещё раз, уже глазами, и вышла, тихо прикрыв за собой стеклянную дверь.
Артём тут же перевёл взгляд с опустевшего дверного проёма на свой рисунок на столе, словно боялся, что звук закрывающейся двери разрушит то хрупкое, что только что родилось. Но тревожность не вернулась. Было невероятно, оглушающе тихо. Он смотрел на свой рисунок — на буйство цвета, на переплетение линий, на хаос, который впервые не пугал, а завораживал.
Что-то сдвинулось. Глубинные тектонические плиты его сознания пришли в движение. Мысли о собственном несовершенстве, о своей "ошибке", которые десятилетиями замораживали его душу, начали таять. Медленно, как кубик льда в тёплой ладони, вытекать из жёсткой решётки уравнений.
Её слова вибрировали в нём: "Вглядываясь в само видение..."
И вдруг он понял. Это была не метафора. Это была структура Мироздания, архитектура Бытия. Он смотрел на видение самим видением. Прямым, чистым, ничем не обусловленным восприятием. И в этой чистоте не было ни "него", Артёма, ни рисунка, ни комнаты. Было только само Происходящее без действующих персонажей.
Под монотонный стук дождя за окном в его голове зазвучала полифония. Космологические аргументы, которые он знал наизусть, вдруг перестали быть сухими формулами. Они ожили.
"Мир, состоящий из вещей, имеющих свои причины, сам должен иметь причину вне себя..."
Он смотрел на свой цветной рисунок и шёпотом спросил у тишины:
— Кто я, воспринимающий само восприятие? Кто я, который вне себя? Я есть до любых знаний о себе! Это ведь так Очевидно!
В этот момент что-то мягкое и тёплое включило в нём ресурс, о котором он не подозревал. Не его личный, ограниченный ресурс. А всю наследственную мощь человечества, прописанную в его генах. Опыт миллиардов жизней, спрессованный в одно мгновение. Числа, его вечные стражи и тюремщики, вдруг сошли с ума. Они перестали считать и измерять. Они превратились в картографов сознания и начали безрассудно, весело, как дети, танцевать на привычном подиуме его рассудочности.
Сквозь этот танец цифр сейчас проступал другой сигнал. Естественный, как дыхание. Сигнал, который вибрировал не математикой, а живым, самосущим Присутствием, Расщеплением базовых констант. Первородный грех Большого взрыва, который Объял Всё и Вся!
«Ничто не может быть отдельным друг от друга. Как аромат не разделим от самого цветка. Грандиозное вселенское шоу... вера как способ не знать, надежда как навык не видеть, и Любовь... как возможность найти...»
Артём посмотрел на свои руки, и на свои мысли перепачканные цветным грифелем восприятий. Как ребёнок, впервые добравшийся до красок. Он не излечился. Нет. Но он только что, впервые за много лет, позволил хаосу быть. И оказалось, что это не страшно. А Естественно и Красиво.
Медленно, он встал со своего места, склонившись как гора над рисунком и произнёс вслух... Его голос наполнил комнату каким-то инаковым содержанием:
— Ничего не может быть вне Любви!
Это была не фраза. Это было Откровение. В этом звучании заискрилось то, что заставило всех  вокруг очнуться.
Люди, до этого погружённые в свои окольцованные миры, притихли и обернулись к нему.
Прозвучавшие в тишине слова, заискрились внутри каждого, камертоном присутствия.
Кто-то в комнате, сбросив с рук игральные карты, тихо подошел поближе к Артему, с внутренним трепетом ожидая услышать от него еще, что-то очень важное для себя.
Кто-то присев на стул взял в руки фиолетовый карандаш и начал на чистом листе что-то рисовать. Возможно тишину, со вкусом дождя, за открытым окном.


Правильный выбор

Вернувшись в свою временную келью, Алиса спрятала альбом с рисунками в ящик прикроватной тумбочки. Он был похож на деревянную шкатулку для её сегодняшних открытий. Рука уже тянулась к книге, но тревога, поселившаяся внутри, требовала движения. Воздух в комнате казался спертым.
Алиса тихо приоткрыла дверь и выглянула в коридор.
В нескольких метрах от её двери, прислонившись плечом к стене и скрестив руки на груди, стоял Владимир. Его обычно насмешливое лицо сейчас было серьёзным, почти скорбным. Он смотрел на дверь палаты, которая была напротив ее комнаты.
Алиса проследила за его взглядом. Дверь бесшумно отворилась, и внутрь скользнула юная медсестра. Та самая Алена, с миловидным лицом и виноватой улыбкой.
— Святая девочка в этом чистилище, — тихо, с глубокой печалью в голосе произнёс Владимир, заметив Алису.
Алиса подошла ближе, встала рядом.
— Ты о ней? — спросила она.
Владимир вместо ответа кивнул головой. —  Пацан совсем, ровесник её. Поймал пулю в голову. На войне. Неважно на какой, пули везде одинаковые — дуры. Нейрохирурги руками разводят, доставать боятся. Говорят, сидит глубоко, в каком-то там центре, отвечающем за связь с реальностью. Он вроде здесь, а вроде и нет. Бредит постоянно.
Владимир вздохнул, потёр заросший щетиной подбородок.
— Знаешь, он в своём бреду такие вещи выдаёт... Будто та пуля ему прямую линию с небесной канцелярией открыла. Прекрасный экземпляр для второго этажа! Никак не могу понять, почему его до сих пор держут здесь?  Может, Алена... Она ведь из хорошей семьи, могла бы в институте учиться, жить. А она сюда устроилась. Горшки выносит, кормит с ложечки, слушает его бред ночами. Только ради того, чтобы быть рядом.
Он повернулся к Алисе, и в его глазах, обычно скрытых за маской цинизма, блеснули слёзы.
— Врачи здесь — ремесленники. Они протоколами лечат, химией. А эта девочка... В ней милосердия больше, чем у всего этого медперсонала вместе взятого. Она каждый день смотрит в его пустые глаза и видит там его живого.
Из-за двери палаты донёсся тихий, ласковый женский голос, похожий на воркование.
— Она его вытащит, — уверенно, с какой-то фатальной убеждённостью и одновременно с теплотой, сказал Владимир. — Вот помяни моё слово. Рядом с ней, смерть просто не имеет права голоса. Она не лекарствами его держит. Она единственная здесь, кто не в халат одет, а в душу.
Дверь палаты открылась. Алена вышла в коридор, аккуратно прикрыв за собой створку. Увидев Алису и Владимира, она на секунду смутилась, поправила выбившийся локон.
— Здравствуйте, Алиса, — её голос был тихим, звенящим, как колокольчик. — Вас попросил подойти Виктор Анатольевич. Он ждёт у себя в кабинете.
Имя  «Виктор « ударило, как разряд тока. Лёгкая дрожь пробежала по телу Алисы. Ноги стали ватными. Но она заставила себя улыбнуться этой девочке, несущей свой крест с такой непостижимой лёгкостью.
— Спасибо. Иду.

Кабинет. Алевтина, похожая на генерала в белом халате, стояла с папками напротив Виктора.
— Алиса! Присаживайся, — он поднялся, его жест был напряженным.
Она осторожно прошла вглубь кабинета. Алевтина бросила на неё короткий, изучающий взгляд и снова повернулась к Виктору.
— ...добавляем в план труксал и карбамазепин пациенту с восьмой палаты.
— Не забывайте, Алевтина, — голос Виктора был твёрдым, как сталь. — Психопатологии нужно направлять в нужное русло. Давать выход пламени, а не просто тушить его. Заниматься только сбором данных не достаточно. 
— Да, Виктор Анатольевич.
— В нужное русло, — повторил он, чеканя каждое слово.
Алевтина утвердительно кивнула и добавила, – Пациента с Нижнего-Новгорода мы размесили на втором этаже в четвертой палате. Когда будете его осматривать?
 — Завтра. Никаких препаратов ему пока не давайте. Никакого общения. Я должен сперва сам с ним пообщаться.
Алевтина еще раз утвердительно кивнула, и вопросительно взглянув на Алису вышла из кабинета.
— Как себя чувствуешь? — спросил он, сцепив пальцы в замок на столе.
Алиса стояла. Она смотрела на него, и её взгляд был тяжёлым, как камень. Вместо ответа она достала из кармана своего платья маленькую стеклянную матрёшку, который передал ей Алексей, и поставила её на полированную поверхность стола.
Он удивлённо вздохнул. Его взгляд метнулся к шкафу, где на полке стояла её старшая, пустая сестра. Он поднялся, достал её. В глазах появился холодный, задумчивый блеск. Он поставил большую матрёшку рядом с маленькой и тяжело опустился в кресло.
— Он был у меня, — сухо, без эмоций, сказала она.
Виктор смотрел на пустую матрёшку, потом опустил голову и обхватил её ладонями, словно пытаясь согреть. Она подошла к нему. Осторожно коснулась плеча. Он поднял на неё свой потемневший взгляд.
Она взяла его за подбородок. Наклонилась. И робко, почти невесомо, поцеловала его в губы.
И в этот миг она словно прикоснулась к огню. Перед глазами снова вспыхнула догорающая рука из костра в Варанаси. Она чувствовала запах его парфюма, мятный аромат его дыхания, ощущала скрытую под дорогим костюмом дерзость его мышц. И ещё — странное, ледяное недоверие. Не к нему. К себе.
Где-то глубоко, под слоем этих ощущений, прорастало другое, дикое, запретное знание. Откровение, от которого хотелось бежать. Откровение о том, что вкус губ Алексея, вкус боли и нежности, был для неё важнее и ближе, чем всё их прошлое с Виктором.
От этой мысли закружилась голова. Кабинет качнулся, полированный стол поплыл перед глазами, ноги стали ватными и подкосились. Она едва не упала без сознания, инстинктивно уцепившись за его плечо, чтобы не рухнуть на пол. Она глубоко, судорожно вздохнула, пытаясь вернуть себе опору, вернуть ускользающий мир в фокус. Открыла глаза. Он смотрел на неё, ничего не понимая, его лицо выражало тревогу.
Несколько мгновений она просто дышала, собирая себя по осколкам. Затем осторожно выпрямилась, села на стул, стоявший перед ним. И мрачно, с холодной, убийственной расстановкой, чеканя каждое слово, словно вбивая гвозди в крышку гроба, произнесла:
— У вас разный вкус губ.
Желваки на его скулах напряглись, губы сжались в тонкую, бескровную линию. Его взгляд, до этого растерянный, стал пронзительным и злым, он метнулся от её лица к маленькой матрёшке на столе.
— Он прикасался к тебе? — прошипел он.
Алиса, всё ещё пытаясь скрыть от самой себя это дикое, разрушительное откровение, опустила взгляд в пол.
— Он владеет почерком Леонардо. И ещё телекинезом, — тихо, почти беззвучно, сказала она.
Он прислушался к её странной, отстранённой интонации, к этому мёртвому спокойствию.
— О чём вы говорили?
— О моих любимых цветах, — она не сводила взгляда с пола. — И о том, что скоро среди вас только один останется. — Она медленно подняла на него глаза. — Видимо, он уже давно владеет сознанием. И пользуется твоей самоуверенностью.
Виктор молчал. Он смотрел сквозь неё, стеклянным взглядом. В его неподвижных зрачках отражалась мысль человека, который наконец-то понял, что его крепость, его разум, захвачена изнутри.
В памяти пронесся недавний разговор с куратором, перед которым он признался, что кто-то разговаривает с объектами второго уровня.
Неожиданно Виктор резко, почти судорожно, склонился над столом и потянул на себя нижний ящик. Тот самый, куда он недавно бросил нож. Открыв его, он застыл, как статуя.
Дно ящика было усыпано Ими. Десятками одинаковых складных ножей с ярко-оранжевыми ручками. Они лежали вперемешку, как гора дохлых рыб. Где-то в углу, забившись, одиноко лежал красный степлер.
— Не может этого быть… — прошептал он с нескрываемой злостью и отчаянием, не отводя своего дикого, безумного взгляда от содержимого ящика.
Спустя пару минут, немного придя в себя, он с яростью вырвал ящик из стола и с оглушительным, звенящим грохотом высыпал его содержимое на полированную поверхность. Алиса отшатнулась от этой оранжевой лавины. Один из ножей откатился прямо к ней, звонко ударившись по пути о стеклянную матрёшку.
Виктор отшвырнул пустой ящик на пол и снова медленно опустился в кресло. Он смотрел на эту оранжевую горку на своём столе так, будто снова оказался на том ночном, проклятом берегу. Его тело превратилось в камень. Он отчётливо, до боли в висках, вспомнил отчаянный размах своей детской руки, бросившей этот оранжевый символ своего греха и своей боли в тёмную, невидимую щель между небом и водой.
Алиса всё это время молчала. Она наблюдала за ним, за тем Виктором, которого никогда не видела. Это был не он. И не Алексей. Это было что-то новое, третье, рождённое из их столкновения.
Она вздрогнула, когда он, наконец-то выйдя из оцепенения, медленно, почти брезгливо, взял один из ножей. Его пальцы подцепили край самого длинного лезвия. С тихим щелчком он открыл его. Всё лезвие, от основания до кончика, было покрыто бурыми, засохшими пятнами крови.
Он с отвращением отбросил нож обратно в кучу и вновь откинулся на спинку кресла. Затем выпрямился и, словно в каком-то странном, извращённом ритуале, взял стоявшую на столе прозрачную матрёшку, которую принесла Алиса. Раскрыл её, достал ту, что поменьше, и поставил перед собой. А пустую, расколотую оболочку швырнул прямо на груду ножей. Стекло с жалобным звоном разлетелось на мелкие, сверкающие осколки.
Ещё какое-то время он разглядывал этот натюрморт из ножей, стекла и собственной разрушенной жизни. Затем, словно приняв для себя какое-то важное решение, достал из другого ящика стола рыжую кожаную сумку и положил её на стол рядом с Алисой.
— Здесь наличка и две банковские карты. Оформленные на тебя, — его голос был осипшим и тяжёлым, словно он говорил из той самой ночи, с того самого берега. — Постарайся сразу всё обналичить. И выкинуть их вместе с телефонами.
Он медленно, как старик, поднялся со своего места и подошёл к книжному шкафу. Открыл стеклянные дверцы. Его рука раздвинула на полке тяжёлые тома по психиатрии — Фрейд, Юнг, Фромм, Тибетская Книга Мертвых, — и из-за них, из темноты возникшего углубления извлёк пистолет. Чёрный, воронёный. Он хищно блеснул в свете лампы. Виктор механически, с отточенной чёткостью, выщелкнул обойму, проверил патроны и засунул оружие за спину, под пояс пиджака. Затем грузно опустился обратно в кресло.
— Мне всегда казалось, ты тоньше, — произнесла Алиса. В её голосе не было ни удивления, ни страха. Лишь холодная, отстранённая усмешка.
— Это на крайний случай, — процедил он сквозь зубы, не глядя на неё. — Я никому не позволю тебя тронуть.
В кабинете повисла тишина.
— Как понять, что твое хочу не является чужим надо?  — Она подняла на него свой пронзительный, но по-прежнему безучастный взгляд.
— Уезжай. Прямо сейчас, — его голос стал жёстким. — Твой багаж в машине. Я предупредил водителя. Он отвезёт тебя, куда скажешь. Затем тебе необходимо будет скрыться от нас обоих.
Виктор решительно встал, схватил рыжую сумку и подошёл к Алисе. Взял её под руки, почти силой поднимая с кресла, и повёл к выходу. Она подчинилась, её тело было безвольным, как у куклы.

У обочины, рядом с парадным входом в клинику, стоял черный «Бентли». Водитель, увидев их, услужливо выскользнул из-за руля, открывая перед Алисой заднюю дверь. Словно почувствовав напряжение, висевшее в воздухе, он тут же безмолвно скрылся на своём месте.
В висках у Алисы стучал пульс. Она посмотрела на Виктора. Он помог ей сесть в машину, его рука крепко держала её. Когда она уже была внутри, он положил ей на колени тяжёлую рыжую сумку.
Их глаза встретились снова. В его взгляде была холодная решимость, злость и... что-то ещё. Надвигающаяся, тяжёлая тоска, которую он когда-то давно, в детстве, запретил себе чувствовать. И Алиса, пристально вглядываясь в его лицо, вдруг увидела эту трещину в его броне. Увидела эту зарождающуюся, притягивающую ранимость. И её пальцы крепче сжали его руку.
Он решительно высвободил свою ладонь из её нежного захвата.
— Найди меня, — сказал он тихо, — если поймёшь, что я решил эту проблему.
— Как я узнаю? — прошептала она.
— Ты сможешь следить. Я буду публиковать свои исследования в прессе. Как клинический случай. Исследования самого себя.
— Тебя лишат лицензии! Ты всё потеряешь!
— Плевать, — он пытался говорить бесстрастно, но в его глазах предательски блеснули слёзы. — Я могу в любой момент начать любой бизнес с нуля.
— А если... если у тебя не получится решить вопросы? — её голос задрожал.
— Тогда я уничтожу монстров. Вместе с собой, — мрачно и твёрдо произнёс он.
— Монстров? — Удивленно, сквозь беззвучные слезы переспросила Алиса.
Он посмотрел на неё тем самым взглядом, которым увидел её впервые, еще  маленькой девочкой.
— Устрой свою жизнь. Живи. Ты... прекрасна, — его голос сорвался.
И прежде чем она успела что-то ответить, он захлопнул тяжёлую дверь машины.
Он дважды ударил ладонью по крыше машины. Глухо, тяжело.
Машина плавно, беззвучно тронулась. Алиса не оборачивалась. Она смотрела на свои руки, лежавшие на рыжей коже сумки. Она была свободна. Свободна, как космонавт, у которого оборвался страховочный трос. Её мир, её точка притяжения, её безумная и больная вселенная по имени Виктор/Алексей только что вытолкнула её в ледяной, безвоздушный вакуум.
Она прикрыла глаза и снова почувствовала их на губах. Два вкуса. Один — с привкусом дорогого коньяка, стали и застарелой боли. Другой — с горечью одиночества, нежности и... жаждой быть живым. Она плакала не о том, что потеряла. А о том, что так и не смогла понять что-то очень важное, что-то, что зудело под кожей, требуя вскрытия.
Водитель вёл машину аккуратно, словно боясь потревожить её мысли. За окном мелькал город. Обычная жизнь. Люди, спешащие по своим делам, смеющиеся, хмурящиеся. Небо было наполовину затянуто серыми тучами, но из-под них пробивались яркие, почти театральные лучи заходящего солнца. Город мигал светофорами, играл струями фонтанов, заманивал в свои закоулки.
Алиса прикрыла глаза от этой мелькающей мозаики. Она мешала ей. Мешала принять решение, которое уже созрело где-то в глубине. Она откинулась на спинку сиденья. Открыла мокрые глаза. И дотянулась до плеча водителя.
— Пожалуйста... поворачивайте назад.
Водитель слегка повёл плечами. Потом развернул зеркало заднего вида. Снял тёмные, фотохромные очки. И улыбнулся. Из зеркала на неё смотрели смеющиеся голубые глаза Алексея.
— Это правильный выбор!
Она застыла, глядя в это отражение.
Сквозь паузу, стекающую в кабине машине, как древесная смола, она задыхаясь прошептала, — вор...
— Ну почему так категорично? — Алексей с ледяным спокойствием разворачивал машину,
— Как ты это делаешь?! Как ты захватываешь его сознание?!
— Его сила — в его слабости, — загадочно улыбнувшись ответил он, подмигнув ей в зеркало. — Те, кто пытаются всё контролировать, необыкновенно уязвимы.
— Что бы ни случилось, ты останешься фантомом, — с ненавистью произнесла она. — Тебя НЕТ!
— Аллилуйя! — воскликнул он, на мгновение вскинув руки. — Ты только что прикоснулась к главному секрету Бытия! — Машина встала на светофоре. Он обернулся. — Я всегда знал, что меня нет. А вы всё продолжаете казаться себе!
Она пронзительно взглянула на него. Алексей снова развернулся по направлению движения и машина тронулась с места. Она вздохнула, отвела взгляд на боковое окно. Город снова пришёл в движение.
— Что тебе нужно? —  спросила она.
— Свобода воли, — ответил он, чеканя слова, и загадочно посмотрел на Алису через зеркало заднего вида.

Семь демонов

Её комната. Та же, но по прежнему чужая. Она встретила Алису свежезастеленной кроватью, тусклым светом заходящего дня. «Почему снова вечер», подумала Алиса. Из распахнутого настежь окна веяло наступающей прохладой. 
Она закрыла дверь изнутри и затем прикрыла окна в комнате. Она уже хотела присесть на кровать, как тут же раздался короткий, требовательный стук. Охранник. Он молча протянул ей рыжую кожаную сумку.
— Вам просили передать.
Он ушёл, не дожидаясь ответа. Она снова закрыла дверь. Щёлкнула тяжёлой металлической щеколдой. Прислонилась спиной к холодному дереву, откинула голову, закрыла глаза. Разговор в машине. Его слова. Его улыбка пронизанная болью. Всё это кружилось в голове, как ядовитый калейдоскоп.
Она прошла вглубь своей маленькой темницы. Бросила сумку на кровать. И только сейчас увидела их. На тумбочке, в голубой стеклянной вазе, стоял огромный букет бело-фиолетовых эустом. Её любимые цветы.
Как она не увидела их сразу? Удивляться уже не было сил. От них шёл тонкий, сладковатый, почти приторный аромат. Рядом — забытые книги, коробка конфет. Всё остальное было на своих местах. Всё, кроме неё самой.
Она села на пол возле кровати, обхватив колени. Пыталась думать. Собрать в одну картину разрозненные беседы, взгляды, прикосновения. Дуэль Виктора и Алексея. И вкус губ... Мысли путались, ускользали. Она тонула в этом тёмном, вязком болоте девиантных состояний и вопросов.
 Её разум еще пытался ухватиться за осколки реальности, чтобы не уйти на дно затягивающей трясины, когда неожиданно тишину комнаты разорвал скрип. Робкий, настойчивый. Из замочной скважины. Что-то металлическое ёрзало внутри, царапая механизм. Замок сопротивлялся, стонал, а потом сдался с коротким, жалобным звоном.
Алиса вздрогнула. Дверь начала медленно, с таинственной осторожностью, открываться. Она вскочила, запрыгнула на кровать, поджав под себя ноги, превратившись в испуганного зверька.
В щель просунулась тёмноволосая голова. Денис.
— Можно? — прошептал он, глядя на неё виноватыми глазами.
— Как ты... открыл? — так же шёпотом спросила она.
Он проскользнул в комнату, прикрыл за собой дверь и виновато показал ей кривую, изуродованную канцелярскую скрепку. В своей серой толстовке, с бледным лицом и потерянным взглядом, он был похож на молодого монаха, отбившегося от своей паствы.
Алиса внимательно, не мигая, разглядывала своего гостя.
— Откуда у тебя такие навыки? Мог бы и постучать.
Денис медленно, почти на цыпочках, прошёл к столу и сел на стул. Поёрзал, устраиваясь. Его взгляд, настороженный, как у зверька, обежал комнату и с удивлением замер на распахнутом окне.
— Это не самый сложный фокус, — тихо сказал он, глядя в темноту за окном. — Мой отец еще не то умеет! Гудини!  Вас Алиса зовут?
Она кивнула головой, и робко спросила, – ты со второго этажа?
— Да, — просто ответил, он внимательно посмотрев на нее, с робким восклицанием дополнил, — Вы многое знаете! Здесь меня видят только Виктор Анатальевич и вы. Другие меня другим видят. Он все время лежит там, в своей палате. А мне тело не нужно. Главное далеко не уходить от него, а то пропадаю.
— Пропадаешь? — Переспросила Алиса.
— Да. Это как будто сознание теряешь, только наоборот.
— Что значит, только наоборот?
— Я в теле снова оказываюсь. Это очень неприятно. Не сдвинуться с места. Как сонный паралич.
 Его взгляд соскользнул на стол, на зеркальную надпись на белой салфетке. Он придвинул её к себе, начал изучать. Алиса не сводила с него глаз.
— Вы тоже боитесь? — вдруг спросил он.
— Да, — вырвалось у неё, неожиданно для самой себя.
— Я тоже. Они приходят. И пугают, — он посмотрел на неё так, словно пытался понять, тот же ли у них страх.
— Кто?
— Демоны.
—Демоны? — С удивлением переспросила Алиса. Затем задумавшись о чем-то своем, она устало кивнула на салфетку.
— А тот, кто это написал, — он тоже демон?
Денис внимательно изучил надпись. Покрутил салфетку.
—  Он из мира людей, но не здешний. — Загадочно ответил Денис, продолжая озадаченно смотреть на странный почерк.
— А к тебе какие приходят? — в её голосе смешались удивление и... что-то ещё. Узнавание.
— Разные, — он выпрямился, его взгляд упёрся в стену. — Мелкие бесы бывают. С ними я могу играть. А эти семь... они пытаются играть со мной. Но у них плохо получается. И они злятся.
— Они приходят в палату?
— Нет, конечно! — он улыбнулся и отмахнулся от чего-то невидимого. — Они же не умеют ходить. Они в голове. Это бесы ниже пояса бродят.
Алиса задумалась.
— Семь демонов? Почему семь?
— Не знаю, — он снова как-то по-детски улыбнулся. — Они во мне не могут прижиться. Слабые ещё. Поэтому только пугают.
— Семь смертных грехов?
Он пожал плечами и задумавшись произнес.
— Я не знаю, что это. Год назад, после ранения в голову я как-то перестал просыпаться в своем теле. Потом они пришли. И начались больницы... А однажды приехал Виктор Анатольевич.
— Виктор Анатольевич? Приехал за тобой? — С удивлением спросила Алиса.
— Да. Он сам меня забирал из военного клинического госпиталя.
         —  Ты воевал?
           —  На полигоне только в мишени пострелял. На ленточке, в первый же день мне пуля в голову прилетела. Ее никак вытащить не могут.
Алиса снова погрузилась в свои мысли, пытаясь понять происходящее.
— А ко мне ты зачем пришёл? — спросила она холодно.
— Я видел вас. В его кабинете. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Кажется он вам доверяет. В вас есть сила. Но она... другая. Не против кого-то.
Он задумчиво замолчал, и потом робко попросил вглядываясь в ее глаза:
— Научите меня!
— Я не знаю, о чём ты. Я сама боюсь.
— Вы боитесь по-другому, — сказал он уверенно. — В вас страха за другого больше, чем за себя. Как это у вас получается?
Она задумалась.
— Наверное это потому, что любишь того, кого и боишься, — прошептала она с горечью.
— Разве так можно? — улыбнулся он. — Я вот отца не люблю. А тёмных духов... я их просто боюсь.
Неожиданно для себя Алиса, осторожно спросила, — А ты видишь других людей?
Денис удивленно посмотрев на Алису, ответил,— Почему-то только людей в белых, как таблетки халатах. Только они злые, горькие. Кроме нее. Если бы не она, я наверное давно бы уже ушел.
      — Кто она?
      — Это моя Женя. — Ласково и печально произнес Денис. — Она почему-то меня не видит, и не слышит.
      — Может, наступит время и ее услышишь? — Вопросительно и задумчиво, произнесла Алиса.
Денис с вниманием посмотрел на нее.  Затем, он с печалью в глазах, перевел взгляд на надпись на белой салфетке. — Иногда мне кажется, что это врачи пытаются вселить в меня этих темных духов.
Алиса глядела в его тёмно-карие, почти чёрные глаза. В их глубине, за поверхностными бликами от тусклой лампы, проступала странная грусть. Его худое тело, вжавшееся в жёсткий больничный стул, было символом тотального одиночества. И вдруг, в этом затравленном юноше, она с пронзительной ясностью увидела себя. Маленькую, забытую девочку у окна в детском доме, всматривающуюся в дождь, за которым навсегда исчезли что-то родное, что она даже не может вспомнить.
Неожиданно, что-то внутри неё, древнее и мудрое, заговорило. То ли с этим юношей, то ли с той девочкой из прошлого.
— Может, тёмный дух — это не зло? — её голос был тихим, но твёрдым. — Может, это Любовь, которую долго отвергали? Сила, которую слишком рано наказали? Истина, которую называли опасной?
Денис посмотрел внимательно на Алису и чуть выпрямился.
— Возможно, эта тьма стремится к тебе, как к своему источнику, — продолжала она, опустив взгляд. — В Жизнь. В те врата, в которые входят не святые, а те, кто не отворачивается от своей тени.
Он долго молчал, обдумывая её слова и затем робко спросил.
— А вы знаете, что хочет тот, кого вы боитесь?
— Что он хочет?! — её голос дрогнул.
— Если знаешь, чего он хочет, становится не так страшно, — сказал Денис. И с разочарованием вздохнул, снова посмотрев на салфетку. — У вас для этого больше опыта, чем у меня.
— Свобода воли? — шёпотом повторила она слова Алексея.
Внезапно Денис резко вскинул голову. Его глаза испуганно застыли, уставившись в тёмный угол потолка над Алисой. Она обернулась — пусто. Он же торопливо выхватил из-под толстовки серебряный крестик, поцеловал его, и перекрестился. Не сводя испуганного взгляда с потолка, он так же быстро, спрятал крестик обратно.
— Ты что-то увидел? — настороженно спросила Алиса.
— Мелкие... на потолок забрались, — прошептал он попрежнему не сводя взгляда с потолка. — Наверное, из-за вас. Вы им тоже силу даёте.
— Почему «мелкие»?
— Они похожи на... мелкие человеческие хитрости и жадность. — Он перевёл на неё взгляд, и в его голосе зазвучала дрожь. — Радость — только в Боге!
— В Боге?
— Да. Только в нём благодать. Здесь в мое тело что-то колят. Но от их лекарств демоны не исчезают. Они просто становятся молчаливее. Еще глубже прячутся во мне. И от этого ещё страшнее. А разговаривать с ними может только Виктор Анатольевич.
— Может, он для того тебя и лечит, чтобы самому с ними говорить? — с удивлением спросила она. Задумавшись о чем-то, она медленно произнесла, словно переводя возникший молчаливый инсайт, в робкую речь, — Я думаю, что бредить ты начал раньше, чем хирурги обнаружили в твоей голове пулю. И никто ее оттуда не собирается вытаскивать.


— Что вы сказали? — Спросил Денис.
Алиса словно прогоняя от своей рассудочности холодные, и злы мысли, повторила свой вопрос, — Я сказала, что возможно, он для того тебя и лечит, чтобы самому с ними говорить?
— Ну конечно! Он становится на моё место и говорит с ними. А я в это время как бы сплю.
— Гипноз?
— Нет! — отмахнулся он. — От гипноза меня трясёт. Он... он просто становится мной.
— Но как ты можешь это знать, если ты спишь?!
Он улыбнулся её непониманию.
— Вы слышали про «сияющую тьму»? — он снова достал свой крестик. — Это когда свет есть, но ему не от чего отразиться. Его не видно, но он есть! — Он посмотрел ей в глаза с отчаянной надеждой. — Вы понимаете? Я тоже продолжаю знать себя, когда Денис спит.
Алиса вслушивалась в его слова, в его тихую, отчаянную исповедь.
— Может, тогда и боишься не ты? — промолвила она. — А то, что ты называешь Денисом?
Он долго молчал, его худенькое лицо напряглось в усилии.
— Может быть, — отрешённо произнёс он. Его взгляд снова метнулся в тёмный угол потолка и что-то проводил до другого угла комнаты. — Я вижу, как он становится мной.
— Кто?
— Виктор Анатольевич.
— Значит, и ты только становишься Денисом, а не являешься им? — тихо спросила она. — Возможно, твоих демонов можно не бояться. И тогда они заговорят с тобой. С тем, кто не спит. С тем, кто и есть Свет. Не пугая. Просто беседуя о Свете.
Он посмотрел на неё с открытым, неподдельным изумлением.
— Тот, кто во мне... больше того, кто в мире?! — тихо воскликнул он. В его голосе прозвучало откровение. Эта мысль, тёплая и сияющая, затопила его. Он снова посмотрел на салфетку на столе, но видел уже не буквы, а что-то другое.
Денис молча встал. Осторожно, словно боясь расплескать то новое, что родилось в нём только что. Подошёл к двери. На пороге он обернулся.
— Мне кажется, чтобы помочь, достаточно просто быть добрым. Как вы. Можно я ещё зайду?
Она улыбнулась и кивнула, отводя взгляд к тёмному окну. В отражении стекла она увидела, как он вышел спиною к двери, словно выходил из храма, и тихо прикрыл за собой дверь.
Минуту она сидела неподвижно. Потом встала, подошла к двери, снова щёлкнула тяжёлой щеколдой. Прислушалась к себе. Тяжесть в голове ушла. Тело приятно ныло от усталости.
Она развернулась и наткнулась взглядом на салфетку, забытую на столе. Рядом, как причудливый иероглиф, лежала изогнутая скрепка. И только сейчас она по-настоящему увидела надпись. Аккуратные, выведенные чужой рукой, зеркальные строки.
«Я люблю тебя».
Она качнулась, словно от удара. Медленно взяла салфетку в руки. Её взгляд был прикован к этим трём словам.
«Свобода воли!» — прозвучал в её памяти голос Алексея.
Она села на стул, и её пальцы, сами по себе, в каком-то полутрансовом состоянии, начали складывать из салфетки аригами-розу. Её взгляд неосознанно поднялся и упёрся в букет на тумбочке. Бело-фиолетовые эустомы. Они были в самом цвету. Только сейчас она почувствовала их тонкий, сладкий аромат, как напоминание о глубине восприятия.
Она прикрыла глаза, глубоко вдохнула. Встала, подошла к тумбочке, осторожно коснулась нежных, как шёлк, лепестков. Когда Алиса открыла глаза она увидела, что в вазе не было воды.
Она положила бумажную розу на книгу. Достала телефон. Набрала сообщение Виктору: «Ты где?»
Большой палец застыл над кнопкой «Отправить». И тревога, липкая, удушающая, снова начала подкатывать к горлу. Она удалила сообщение, бросила телефон в карман.
Молча, словно совершая священный ритуал, она вынула букет из пустой вазы, положила его на книги, взяла в руки голубую вазу.
— Насколько глубока кроличья нора? — прошептала она, глядя в её пустое, стеклянное дно.
Она наполнила вазу водой, вернула её на место, поставила в неё цветы. Несколько лепестков упали на бумажную розу, окрасив её строгую геометрию в живые, нежные тона.
В голове снова замелькали мысли. Слова Дениса: «А вы знаете, что хочет тот, кого вы боитесь?»
Она села на кровать, поджав под себя ноги. Снова достала телефон. Нашла номер Алексея. Набрала всего два слова: «Ты где?»
И, не раздумывая, нажала «Отправить».



Покерный блеф   

В роскошной гардеробной Михаила пахло дорогим парфюмом с нотками сандала и кожи, но даже этот аромат не мог перебить сладковатый, металлический привкус адреналина, осевший на языке. Он стоял перед высоким, в пол, зеркалом, придирчиво поправляя чёрную шёлковую бабочку. Сегодняшний вечер у Степаныча должен был стать его триумфом.
Телефон, лежавший на мраморной столешнице, коротко, сухо завибрировал. Это был не основной аппарат для светской болтовни, а «чистый» смартфон с единственным установленным мессенджером, ключи шифрования которого менялись каждые сутки.
Михаил медленно, смакуя момент, разблокировал экран. Сообщение было лаконичным, как выстрел:
«Объект подтверждает. Второй этаж — режим полной изоляции. Сюда переводят тех, кто официально мёртв по документам архива. Видел новые списки "списанных". Среди них есть "старожилы" с детского отделения. Готовятся протоколы зачистки. Фото прилагаю».
         Его пальцы, унизанные перстнями, быстро коснулись ссылки. Экран моргнул, загружая тяжёлые файлы.
Это были кадры, снятые скрытой камерой, вшитой в пуговицу больничного халата. Ракурс снизу вверх, зернистость, плохое освещение — но суть была видна пугающе чётко. Длинные, стерильные коридоры запретного второго этажа. Странное, громоздкое оборудование, напоминающее декорации к фильму ужасов о кибернетике. Люди, в своих отдельных палатах. Бритые головы опутанные проводами тамографов, как марионетки нитями. И Виктор. Он стоял над одним из пациентов, склонившись, словно жрец над жертвенником.
Михаил посмотрел на своё отражение в зеркале. Его губы растянулись в хищной, злой улыбке. Зрачки расширились.
 Для персонала клиники, для врачей, даже для самого проницательного Евсеева, «Молчун» был просто мебелью. Угрюмый, бородатый шкаф в застиранной пижаме. Пациент с четвёртой стадией деменции, который только и умеет, что механически жевать суп, смотреть в стену и пускать слюну.
Идеальный овощ. Идеальное прикрытие.
Никто не догадывался, что деменция Молчуна — это легенда, шедевр актёрского мастерства. Специальный, внештатный агент генерала Воронова. Десять лет назад, генерал, тогда еще майор, советник юстиции, вытащил «Молчуна» из пожизненного срока. Двойное убийство в состоянии аффекта. С тех пор, покорный и вечный должник, человек с новой историей, служил генералу как преданный пес.
Он молчал не потому, что его мозг умер и забыл слова. Он молчал, потому что слушал. Потому что, уже более двух лет, выполнял очередное задание своего хозяина в клинике Виктора. Его сознание, которое все считали выжженной пустыней, работало как высокоточное записывающее устройство. Он впитывал каждое слово санитаров в курилке, каждый нервный шёпот медсестёр, каждый сдавленный крик, доносящийся из вентиляции закрытых палат.
— Ай да Молчун, ай да сукин сын, — прошептал Михаил, поправляя запонки. — Попасть на второй этаж, это высший пилотаж. Сфотографировать Виктора, как у него это вообще получилось?! Наш личный Эдвард Сноуден! Оскар за роль второго плана.

Михаил переслал файлы на удалённый, защищённый сервер и стёр переписку. Телефон снова стал девственно чистым.
У него на руках был козырь, который бил любую карту Виктора. Сегодня за покерным столом он будет играть не в карты. Он будет играть кошачьей лапой с мышью, прежде чем свернуть ей шею. Он разденет этого высокомерного психиатра до нитки, заставит его потеть и унижаться, а завтра... завтра Генерал получит свой компромат и заколотит двери этого "Инкубатора" досками. Навсегда.
Михаил накинул пиджак, любуясь собой. Он чувствовал себя охотником, загнавшим зверя.
— Пора вскрываться, — сказал Михаил своему отражению и вышел из дома, навстречу игре, которая изменит всё.

Шикарный, почти китчевый особняк в стиле барокко, утопавший в мягком, золотистом свете вечерней подсветки, ненасытно, как мифическое чудовище, поглощал подъезжающие к нему автомобили. Их фары, как глаза хищников, выхватывали из темноты то фрагмент лепнины, то кованые ворота, то безупречно подстриженный газон.
На подъездной дорожке уже выстроился парад тщеславия: чёрные, как смоль, «Мерседесы», хищные «Порше», вальяжные «Роллс-Ройсы». Возле них застыли охранники в идеально сидящих тёмных костюмах, с пружинками наушников, уходящими за воротник. Их гостеприимство было выверенным, профессиональным и абсолютно безжизненным.
Чёрный «Майбах» с глухо тонированными стёклами беззвучно подкатил к парадной лестнице. По её бокам, скалясь, застыли два гранитных льва, их мраморные взгляды надменно скользили поверх голов прибывающих.
К машине тут же метнулся охранник, скрывая услужливую суету за накачанными плечами. Он распахнул заднюю дверь. Из бархатной темноты салона появился Виктор. Он одёрнул полы идеально сшитого светло-коричневого пиджака, поправил узел галстука в широкую полоску и, не глядя на охранника, двинулся к лестнице.
На второй ступени, чуть выше львиных голов, его уже ждал хозяин вечера.
— Приветствую, дорогой мой!
— С днём рождения, Степаныч, — Виктор кивнул в ответ.
Он поднялся по мраморным ступеням, обнял хозяина — ритуально, едва касаясь дорогой ткани его серого костюма.
— Виктор Анатольевич! — обернулся мужчина, проходивший мимо под руку с высокой, эффектной блондинкой. — Анеля, познакомься, тот самый Виктор Анатольевич, о котором я тебе рассказывал. Несмотря на то что он психиатр, о финансовых рынках ему известно всё. А может как раз благодаря этому.
— Финансовые дефолты весьма предсказуемы, — натянуто улыбнулся Виктор. — Приятно познакомиться. — Он дружески похлопал мужчину по плечу. — В случае чего, для друзей у меня всегда найдётся скальпель для лоботомии.
Он ещё раз дежурно улыбнулся и, чтобы прервать пустую болтовню, выхватил с подноса у пробегавшего мимо официанта бокал с шампанским. Пузырьки холодили губы. «Боланже». Дешёвое среди дорогих или дорогое среди дешёвых? — промелькнула в голове мысль. Он быстрым шагом прошёл через гудящее, пахнущее духами и деньгами фойе.
Огромный зал с высокими, расписанными потолками и тяжёлой антикварной мебелью. Четыре массивных покерных стола из красного дерева, затянутые зелёным, как бильярдный стол, сукном. Над ними — бронзовые люстры, источавшие мягкий, приглушённый свет, идеальный для того, чтобы скрывать истинные эмоции на лицах игроков.
На стенах — живописные полотна в массивных золочёных рамах. В витринах раритетных шкафов, инкрустированных перламутром, — старинные шахматы из слоновой кости, венецианский хрусталь, полуобнажённые статуэтки античных героев. Воздух был густым, тяжёлым. Он пах дорогим виски, кубинскими сигарами и едва уловимым, сладковатым запахом старых денег и нафталина.
За двумя столами из четырёх уже шла игра. В приглушённом свете бронзовых люстр мелькали руки дилеров, раздававших карты с сухим, отточенным шелестом. Тихое постукивание фишек, которые игроки перебирали в пальцах, сливалось с гулом голосов и звоном бокалов в соседнем зале.
Виктор окинул взглядом игроков, как хирург, оценивающий операционное поле. И тут же его взгляд наткнулся на журналиста Михаила.
Тот сидел, вальяжно откинувшись на спинку кресла, и тяжёлая керамическая фишка, с сухим, ритмичным щелчком, перекатывалась по костяшкам его пальцев. Туда-сюда. Туда-сюда. Как маятник, отсчитывающий последние минуты чьей-то благополучной жизни.
Он смотрел на Виктора, поверх бокала с виски, и его взгляд был липким, изучающим, как у патологоанатома, который уже мысленно делает первый надрез. Виктор, в знак приветствия, сухо кивнул ему головой. Михаил никак не отреагировал на приветствие, продолжая снисходительно смотреть как он, по хозяйски уверенно и не принужденно, садится на свое место, за один и тот же игровой стол.
Для всех за этим столом Виктор Евсеев был властным, неуязвимым хозяином империи, гением психиатрии в безупречном костюме. Но Михаил видел другое. Он видел ходячий труп. Мертвеца, который по иронии судьбы всё ещё продолжал дышать, пить шампанское и делать ставки, не зная, что его партия уже сыграна.
Во внутреннем кармане пиджака, прижимаясь к груди, лежала маленькая, холодная флешка. Она грела Михаила лучше любого алкоголя. Там, в цифровом чреве этого кусочка пластика, хранились списки детей-сирот из «Инкубатора». Там было имя дочери Генерала. Той самой русоволосой девочки, которую Виктор украл у отца, инсценировав её смерть, и превратил в подопытного хомячка.
Михаил чувствовал физическую тяжесть этого компромата. Это был не просто козырь. Это был заряженный пистолет, приставленный к виску Виктора, спусковой крючок которого уже начал движение. Генерал готовил ордер. Спецназ проверял амуницию. Капкан, который Михаил старательно расставлял, наконец-то захлопнулся с идеальным, смертельным лязгом.
«Улыбайся, Витя, улыбайся, — думал Михаил, растягивая губы в ответной, хищной улыбке, в которой было больше от оскала гиены, чем от человеческого приветствия. — Наслаждайся своим "Боланже". Это твоя тайная вечеря. Ты думаешь, мы здесь играем в покер? Ты думаешь, это блеф? Нет, мой дорогой друг. Мы играем в твою жизнь.  Генерал уже знает, что ты сделал. Он знает, что ты украл у него не просто деньги или покой. Ты украл у него дочь. И когда он придёт за тобой... даже ад покажется тебе курортом».
При этих мыслях, Михаил сжал фишку в кулаке так сильно, что она впилась в ладонь. С мстительным наслаждением он чувствовал боль. Боль, которая скоро станет единственной реальностью для Виктора.

Рядом с Михаилом, в разительном контрасте, застыл Игорь. Бывший военный, сухой, жилистый, словно выточенный из тёмного дерева. Его стремительное, почти мистическое обогащение за последние четыре года было одной из главных легенд этого круга. Он сидел с идеально прямой, армейской осанкой, в простой тёмно-серой рубашке, поверх которой был небрежно накинут зелёный джемпер. Его спокойствие было почти нечеловеческим, пугающим. Он встретил взгляд Виктора и молча, едва заметно, кивнул.
Напротив них, постоянно ёрзая на стуле, сидел айтишник. Молодой, вспыльчивый миллионер в кричащем красном пиджаке и оранжевом, как апельсин, галстуке. О его состоянии знали все, как и о его взрывном характере, который так легко было монетизировать за покерным столом. Сейчас он о чём-то оживлённо говорил с Игорем и заливался по-детски беззаботным смехом, но Виктор знал, что через час этот смех сменится злым, азартным блеском в глазах.
И, наконец, Лила. Она сидела рядом с Михаилом, и каждое её движение было полно грациозной, хищной пластики. На ней было облегающее платье цвета ясного неба, но эта невинность была обманчива. Ей было под сорок, но она отчаянно цеплялась за уходящие тридцать, и эта борьба была проиграна в тот самый момент, когда она начинала говорить — её низкий, прокуренный, осипший голос выдавал и возраст, и усталость, и цинизм. Она была единственным настоящим профессионалом за этим столом, акулой в аквариуме с пираньями. Её присутствие здесь было данью уважения хозяину, вишенкой на торте этого полуподпольного турнира, который с её появлением приобретал видимость легальности.
В этот момент в зал вошёл сам Степаныч. Игра за столами на мгновение замерла. Все повернулись к нему. Разразились аплодисменты — громкие, почти подобострастные.
— С днём рождения!
— Долгих лет, Степаныч!
Он, с наигранным смущением расплывшись в широкой улыбке, раскланялся и жестом пригласил всех занять места согласно жребию.

Виктора судьба усадила за один стол с Михаилом. На его лице застыла напряжённая, хищная усмешка — его идеальный, выверенный годами покерфейс. Но внутри бушевала буря. Он чувствовал не покидающее, зудящее напряжение. В голове, как заевшая пластинка, крутился один и тот же вопрос: как заблокировать Алексея? Как вернуть себе полный, абсолютный контроль? Он когда-то сам, играючи, обучал его «информационным штурмам», не предполагая, что это оружие однажды будет направлено против него самого. Но те оранжевые ножи, что рассыпались по его столу в клинике... их острые, окровавленные лезвия сейчас вонзались в его собственные мысли. Он не находил покоя. Того ледяного, сверхчеловеческого спокойствия, которое всегда было его главной силой.
«Хочешь от меня избавиться? А кто уйдёт первым?» — голос Алексея прозвучал в его голове так отчётливо, так насмешливо, что он на мгновение оцепенел, его пальцы застыли над фишками.
— Давно не видел на твоём лице такой напряжённой ухмылки, — тут же отреагировал Михаил, его глаза злорадно блеснули. Он обвёл взглядом игроков за столом, словно приглашая их в свидетели. — Нам стоит бояться?
Виктор медленно поднял на него пустой взгляд и, не говоря ни слова, молча сбросил карты в центр стола.
Михаил не остывал. Воздушный и не принужденный сброс с рук карт Виктора, словно подлил масло, в огонь раздражения Михаила. Он воинственно поддался в сторону Виктора. Со злостью бросив перед ним на стол новый выпуск журнала, на заглавной страницы, которого  было написано о новом владельце и о его увольнении, Михаил прошипел ему под нос, – Когда ты успел выкупить наш журнал? Это все из за материалов по суицидальным делам в вашей клиники?  — Михаил внимательно и зло  посверлил Виктора своим взглядом и оскалившись улыбкой добавил,  —  Видимо я нужное дело разворошил с вашим проектом «Сталкер»? Что же сыграем, в эту игру через другие ресурсы.
— Ресурсы? — Виктор холодно усмехнулся, глядя на взбешённого журналиста как на назойливое насекомое. — Миша, ты всё ещё мыслишь категориями редакционных статей. А я мыслю категориями активов. Моя клиника — это не бюджетная богадельня, где можно пугать главврача проверками из Минздрава. Это частная территория. Крепость. И земля под ней, и стены, и всё, что происходит внутри, — это моя частная собственность.
Он наклонился чуть ближе к Михаилу, и его голос стал тише, но жестче:
— А проект  «Сталкер «, под который ты так неуклюже пытаешься копать... Это не тема для жёлтой прессы. Это закрытые инвестиции такого уровня, что за лишнее любопытство там не увольняют. Там просто стирают. Как файл. Так что считай покупку твоего журнала моим актом гуманизма. Я спас тебя от куда более серьёзных людей, чем я.

Послышалась уважительная речь крупье, который попросил Михаила убрать со стола журнал. В этот момент к столу, улыбаясь, подошёл Степаныч. Он дружелюбно похлопал Михаила по плечу.
— Ты, Михаил, я погляжу, уже разговелся!
— Свой первый сброс карманной пары посвящаю тебе, Степаныч! — торжественно объявил Михаил забирая со стола журнал.
— На удачу! На удачу! — одобрительно кивнул тот.
Михаил фамильярно приобнял Степаныча за плечи.
— Твои именины — лучший предлог, чтобы потрясти фишками в карманах!
Все за столом, включая бесстрастного дилера, выдавили из себя вежливые улыбки.
— Спасибо, дорогой, но не стоит обниматься, когда идёт раздача, — Степаныч деликатно высвободился из его объятий. — Плохая примета.
— Степаныч, а что там у вас? — Михаил саркастически кивнул в сторону соседней комнаты, откуда доносился приглушённый женский смех. — Опять аукцион брендовых сумочек?
— Могу гарантировать, — улыбнулся Степаныч, — что деньги, потраченные там, ты уже никогда не проиграешь. Инвестиции в семью — самые надёжные.
— В свою семью — конечно, — с театральным вздохом произнёс Михаил.
— Всем удачи! — бросил Степаныч и отошёл.
В кармане пиджака Виктора коротко, зло завибрировал телефон. Он достал. Телефон Алексея, который он так и не выбросил. На экране — сообщение от Алисы: «Ты где?» Злая, кривая усмешка тронула его губы. Он сунул телефон обратно в карман.
И тут он почувствовал его. Слева. За столом, на пустом до этого месте, сидел Алексей. Словно призрак, материализовавшийся из воздуха. В тёмно-синем костюме, он почти сливался с бархатной обивкой кресла. Никто, казалось, не заметил его появления. Но дилер, раздавая карты, механически, словно так и должно было быть, бросил две карты и ему.
Виктор застыл, глядя на него. Алексей мельком взглянул на свои карты, тут же сбросил их и, улыбаясь, посмотрел прямо на Виктора.
Лила, не обращая внимания на эту немую дуэль, сделала небольшой рейз и спокойно забрала банк.
— Коньяк. Сто грамм. И воду, — бросил Виктор пробегавшему мимо официанту.
Тот мгновенно вернулся. Поставил перед Виктором бокал и блюдце с лимоном. Когда он потянулся, чтобы поставить стакан с водой, Виктор перехватил его. И демонстративно, с вызовом, поставил стакан с водой прямо перед Алексеем. Затем залпом, обжигаясь, выпил свой коньяк.
Алексей улыбнулся. Медленно, почти издевательски, он опустил указательный палец в стакан с водой и начал водить им по поверхности, словно размешивая сахар.
Виктор смотрел на это с изумлением. Он не боялся воды. Больше не боялся.
— Как ты это делаешь? — прошептал Виктор, сбрасывая верную руку. — Как ты забираешь контроль?
Давно забытое чувство — вязкая, сосущая тревога — укололо его. Его разум, этот совершенный механизм, начал сканировать ощущение, пытаясь его классифицировать. Но это был не знакомый холодный расчёт. Это был первобытный, животный страх. Он нервно махнул рукой официанту.
— Ещё коньяк.
В тот самый миг, как только пальцы дилера, лёгкие и быстрые, как у пианиста, перевернули на зелёном сукне четвёртую общую карту, Алексей, не сводя с Виктора своей мягкой, почти сочувствующей улыбки, тихо, но так, что, казалось, этот шёпот заполнил весь зал, произнёс:
— Олл-ин.
Никто из игроков не обернулся на его голос. Они его не слышали. Но они почувствовали. Воздух за столом мгновенно наэлектризовался. Лила, до этого расслабленная, как кошка, задумчиво откинулась в своём кресле. Её взгляд из-под полуопущенных век, острый, как игла, впился не в карты, а в лицо Виктора, в его дёргающийся желвак, в его тревожные глаза, пытаясь прочитать его, препарировать, понять его истинные намерения. Игорь, бывший военный, с непроницаемым лицом молча сдвинул свои карты в пас, но его глаза, холодные, как стволы пистолета, так и остались нацелены на Виктора. Айтишник, напротив, нервно подался вперёд, так близко к столу, что его кричащий оранжевый галстук бессильно и нелепо лёг на зелёное сукно.
— Рискованный блеф, — прохрипел Михаил. Он приподнял уголки своих карт всего на миллиметр, его глаза лихорадочно бегали.
— Блеф — это и есть риск, — улыбнулся Алексей.
И Виктор с изумлением услышал эти слова из уст Михаила. Он перевёл взгляд с призрака Алексея на живого, потеющего Михаила. Тот в ответ вопросительно посмотрел на него. И в этот момент для Виктора мир раздвоился. Словно глядя через двойное стекло, он видел в глазах Михаила его животную, примитивную жадность, смешанную с липким страхом перед выбором. А в отражении, на поверхности этого же стекла, он с холодной ясностью видел свой собственный страх. Двойная экспозиция. «Мозг не может думать две мысли одновременно», — всплыли в памяти слова старого, вечно улыбающегося, профессора по психиатрии.
— Олл-ин, — голос Лилы прозвучал ровно, холодно, без тени сомнения. Все за столом, кроме Виктора, который всё ещё был заперт в своём двойном видении, повернулись к ней. Из полумрака зала, привлечённые запахом большой крови, начали с любопытством выглядывать другие гости.
— Олл-ин! — почти сразу, срывающимся, почти истеричным голосом, выкрикнул айтишник, бросая в центр стола все свои фишки.
Зал загудел. Люди из-за других столов, бросая свои мелкие игры, стали подтягиваться, обступая их стол плотным, дышащим кольцом. Кто-то робко зааплодировал. Из-за спины Виктора, как джинн из бутылки, возник хозяин дома, Степаныч.
— Какой иконостас! — восхищённо выдохнул он, глядя на карты на столе. — Суицидальный набор, что тут скажешь! — Он добродушно рассмеялся. — Кажется, сейчас из чьей-то яремной вены прольётся первая кровь!
Остался только Михаил. Его глаза были прикованы к тёрну. На зелёном сукне лежали четыре карты: два туза — бубновый и крестовый, и две старшие крестовые карты — король и дама. Он ещё раз зло, почти с ненавистью, посмотрел на непроницаемое лицо Виктора.
— Как по-твоему, — прошипел он, сжимая в потных пальцах свои карты, — где граница между нормой и... отклонением?
Не дождавшись ответа, он снова заглянул в свои карты и с тяжёлым, мученическим выдохом бросил в центр стола все свои фишки.
— Олл-ин.
По залу прокатился гром аплодисментов. Михаил устало, опустошённо откинулся в кресле.
Наступил момент истины. Тишина стала почти осязаемой. Первой вскрылась Лила. Она небрежно, почти с презрением, швырнула свои карты: червовый туз и пиковый валет.
— Тузовый сет и стрит-дро, — со знанием дела прокомментировал Степаныч, нависая над плечом Виктора.
Следом айтишник, покрасневший от возбуждения и разочарования, с отчаянием бросил на стол свою пиковую даму и бубнового короля.
— Две пары, — констатировал дилер.
Михаил, дёрнув плечом, медленно, словно нехотя, перевернул свои: червовый валет и десятка.
— Стрит у Михаила! — с наигранным удивлением воскликнул Степаныч, покровительственно поглаживая его по плечу.
В этот самый момент Алексей, с той же загадочной, отстранённой, почти неземной улыбкой, перевернул свои карты. Карты, которые лежали перед Виктором. Никто не смотрел на него. Все, затаив дыхание, смотрели на то, что легло на зелёное сукно.
На зелёном сукне, сверкая глянцем, безмятежно лежали две карты: крестовый валет и бубновая семёрка.
Толпа за спинами игроков выдохнула единым, изумлённым хором. Айтишник перестал панически ёрзать и заворожённо уставился на карты Виктора, словно это был его собственный, только что выигранный банк. Лила, единственная, кто сохранил самообладание, лишь криво усмехнулась.
— Заявка на стрит-флеш?! — голос Степаныча сорвался с интонации шоумена на искреннее, неподдельное удивление.
— Здесь бойня на тёрне! — выкрикнул кто-то из толпы.
— Дилер! Ты сегодня Бог! — язвительно крикнул другой.
Зал взорвался нервным смехом. Виктор, наконец выйдя из своего оцепенения, посмотрел на карты и только сейчас осознал весь масштаб происходящего. Алексей, сидевший рядом, не сводил с него своей странной, всезнающей улыбки.
Степаныч, по-хозяйски завладев вниманием, громко, с пафосом, заявил:
— Ну что же, дамы и господа! Сделаем глубокий вдох и попросим у нашего Бога милостыню! Аплодисменты на удачу нашим друзьям!
Короткие, жидкие аплодисменты тут же стихли. Все взгляды были прикованы к ухоженным рукам дилера. Как в замедленной съёмке, его пальцы с отполированными ногтями обхватили верхнюю карту. И хладнокровно, без тени эмоции, он положил на стол... крестовую десятку.
Вокруг снова раздался изумлённый выдох.
— Стрит-флеш! — выкрикнул кто-то.
— Мать твою! — просипел женский голос.
— Виктор, вы маг! — восторженно заголосил Степаныч.
Поздравления посыпались со всех сторон. Михаил, бледный, как полотно, вскочил и, грубо расталкивая толпу, бросился к бару. Лила медленно, грациозно зааплодировала, глядя прямо в немое лицо Виктора. Айтишник ещё глубже вжался в кресло, его оранжевый галстук, казалось, насмехался над ним.
— Так шикарно выбить троих сильных игроков за двадцать пять минут! Такого я не припомню! — кричал Степаныч, пожимая руку Виктора. — Аплодисменты всадникам апокалипсиса!
Дилер сухо сгрёб гору фишек и подвинул её к Виктору.
— Поздравляю.
Виктор повернулся к Алексею.
— Твоя работа? — прошептал он. — Мы договаривались. Никаких фокусов. Только расчёт.
— Ты ведь знаешь, как много людей работают на твой успех, — улыбнулся Алексей.
Виктор проглотил ответ. Он смотрел на гору фишек. Игорь, бывший военный, не сводил с него своего тяжёлого, изучающего взгляда.
Игра продолжалась. Но это была уже другая игра. Вязкая, как смола, тишина. Шелест карт, стук фишек. Виктор, найдя в себе какие-то потаённые резервы, играл спокойно, его лицо снова стало непроницаемой маской. Но в его голове звучали они. Мысли Алексея. Они были не словами, а намёками, коанами, которые требовалось расшифровать, разрушая выстроенную годами стену его собственного контроля.
Ещё один крупный банк. Виктор забрал его, заставив всех сброситься.
«Тайтово-пассивный мир рухнул, не правда ли? — голос Алексея в голове был полон торжества. — Печальная пора для тех, кто верит в контроль».
Виктор зло и вопросительно посмотрел на Алексея, — Мы твердо договорились, что в играх с людьми мы не используем никакой мистики.
Алексей вяло сбросил карты с очередной раздачи и улыбнувшись на вопрос Виктора, — Только холодный расчет и никаких фокусов. Ты ведь знаешь, какой магией является жадность людей. Этого всегда достаточно.
— Виктор, с кем ты разговариваешь? — голос Игоря, бывшего военного, прозвучал как выстрел.
Виктор вздрогнул, поднял мутный взгляд.
— Что?
— С кем ты разговариваешь? — повторил Игорь, не сводя с него своих холодных глаз.
— С единственным достойным соперником за этим столом, — сухо ответил Виктор.
«Мир — хорошее место, — улыбнулся в его голове Алексей. — За него стоит бороться. С самим собой. Насмерть».
Виктор молча сгрёб фишки.
— Как ты это делаешь? — выдохнул он в пустоту. — Как ты выворачиваешь сознание в свою сторону?

Алексей наклонился к нему, его призрак был почти осязаем.
— Разве ты сам этого не знаешь? Почему Алиса выбирает всегда меня, не осознавая того? Она ключ к твоим вопросам.
При имени Алисы лицо Виктора исказилось от боли.
— Почему? — прошептал он.
— Это уже твой вопрос.
Дилер сдал новые карты. Виктор уставился в них, не видя. Игра для него закончилась.
— Человек создаёт предсказуемый мир, — говорил Алексей ему на ухо, — врастает в свои маски, а потом жаждет, чтобы его любили... подлинным. Понимаешь иронию?

В этот момент во внутреннем кармане пиджака Виктора вибрировал телефон. Не тот, второй, с сообщениями от Алисы. А его личный, защищённый, на который приходили только экстренные оповещения.
Он достал аппарат. На экране пульсировало одно короткое сообщение от начальника охраны клиники:  «Код Красный. Прорыв периметра. Есть жертвы «.
Лицо Виктора окаменело. Иллюзия контроля, которую он так тщательно выстраивал за этим столом, окончательно рассыпалась в прах. Алексей, всё ещё сидящий недалеко от него загадочно улыбнулся.
Виктор резко развернулся.
— Виктор, ты куда? Фишки сгорят! — подбежал Степаныч, пытаясь удержать гостя.
— Мне нужно ехать в клинику, — голос Виктора был глухим, как из подземелья. — Срочно.
Он не стал объяснять. Он почти бежал к выходу, чувствуя, как холодный ужас от понимания того, что происходит в его  «частной крепости «, заливает спину липким потом. Карты, блеф, миллионы на кону — всё это стало пылью.
После неожиданного ухода Виктора в зале повисла тяжелая пауза.
— Что это, чёрт возьми, было? — спросил Михаил, вернувшись к столу со стаканом виски и льдом. Он смотрел на брошенные Виктором фишки с жадностью и недоумением.
— От великого ума до безумия — один шаг, — задумчиво произнёс Игорь, глядя на закрывшуюся дверь.
— А может, от безумия до величия? — пробормотал Михаил, глядя с нескрытой злостью на пустое место Виктора. — Слишком он умён, чтобы быть подлинным. Сучий потрох. Я еще сыграю с ним в рулетку. Русскую.
Дилер начал собирать карты со стола. На месте, где только что сидел Алексей, на мгновение сгустился воздух, дрогнул, а затем всё исчезло.
Остались только идеально сложенные фишки победителя и две карты, лежащие рубашкой вверх.


Глава четвёртая

Посох Аристотеля.

Пока чёрный «Майбах» Виктора, рыча мощным мотором, резал ночное пространство, стремясь к клинике, внутри самого здания время, казалось, застыло в вязком, предгрозовом ожидании. Внешний мир с его скоростями и катастрофами был отсечён толстыми стенами, но тревога — это тонкое, проникающее излучение — уже просочилась внутрь. Она ещё не обрела форму сирены или крика, она висела в воздухе статическим электричеством, от которого волоски на руках вставали дыбом без видимой причины.
      Поздний вечер. Комната Алисы утонула в густой, бархатной темноте, которую едва разгонял свет настольной лампы. За распахнутым окном надвигающаяся ночь смешала угловатые тени домов, обнажив редкие, светящиеся прямоугольники чужих жизней. Из коридора доносились тихие, почти призрачные шаги дежурной медсестры. Алиса лежала с книгой, но буквы расплывались. Она прислушивалась к тишине. И вдруг из этой тишины, из самого воздуха, начали проступать слова. Непонятные, но знакомые. Что-то под сердцем беспокойно заёрзало.
Нас Бог венчал рождением и смертью,
И в этом хороводе бытия
Кто за вопросом шёл, не став ответом,
Тот игнорировал настойчиво себя.
Она замерла, пытаясь удержать их, запомнить. И почувствовала, как пространство вокруг неё меняется. Становится тёплым, объёмным. Она села на кровати, отложила книгу. И увидела исчезающие стены. Вокруг был тёмный, дремучий хвойный лес. Сквозь высокие, как мачты, кроны пробивался холодный, мертвенный свет полной луны. В нос ударил густой, смолистый запах хвои и влажной земли. Шуршание ветвей. Из за резко, и таинственного изменения происходящего страха не было. Было лишь удивление и странное чувство расслабляющей умиротворенности.
Она опустила босые ноги с кровати и почувствовала под ними не холодный линолеум, а мягкий, упругий ковёр сухой хвои. Шёпот леса становился громче, отчётливее. В глубине чащи ухнула ночная птица. С ветки с сухим стуком упала шишка.
Она сделала несколько шагов в темноту. И услышала за спиной треск сучьев, почувствовала жар. Обернулась. Вместо её кровати, в десяти метрах, на небольшой поляне пылал костёр. Вокруг него сидели люди.
Она узнала их. На корточках сидел, — Тимофей-заика, он палкой что-то выгребал из углей. Рядом, на полене, — Молчун, он сосредоточенно дул на дымящуюся в его огромных руках картофелину.
По другую сторону, на оранжевом каремате, лежал Артём-математик. А за ним, как страж, возвышался Вадим. С длинной, ровной палкой, похожей на посох, с седой бородой, освещённой пляшущими бликами огня, он действительно был похож на Аристотеля. Он лениво ворошил в костре горящие дрова, и снопы искр взмывали в чёрное, беззвёздное небо.
А там, напротив, — Тихомир. Увидев её, он вскочил, обогнул костёр и крепко, по-детски, обнял её, уткнувшись носом в плечо.
— Здравствуй. А мы ждали. — Он отстранился, посмотрел на свои ладони, чёрные от сажи. — Ой. Я снова грязный. — И, смутившись, побрёл на своё место.
— Доброй ночи, — тихо, почти беззвучно, произнесла Алиса. Она стояла на самой границе света и тьмы, боясь сделать лишний шаг, шелохнуться, чтобы не разрушить это странное, хрупкое, пахнущее хвоей и дымом наваждение.
Артём, лежавший на своём оранжевом каремате, улыбнулся ей и почтительно привстал, опираясь на локоть. Затем он снова опустился и устремил свой мечтательный, отрешённый взгляд в самое сердце играющего пламени, словно видел в его танце не хаос огня, а строгую красоту математических формул.
Стоявший рядом с ним Вадим не стал тратить время на приветствия.
— Как я вижу, вы уже освоились в своих владениях? — его покровительственный, чуть насмешливый тон не вязался с добродушной улыбкой. Он стоял, крепко опираясь на свой длинный посох, как мудрый пастух, оглядывающий свою паству.
Девушка, вместо ответа, робко подошла ближе к тёплому, мерцающему кругу света. Она протянула к огню озябшие руки, чувствуя, как его живой жар начинает прогонять внутренний холод. Густой, смолистый аромат дыма смешивался с запахом древесины, прелой хвои и чем-то ещё, неуловимым, — ароматом печёной картошки и далёких, холодных звёзд.
— Алиса, — пробормотал, не заикаясь Тимофей, сидевший на корточках у самого огня. — Хотите картошку?
Но она словно не слышала его. Она смотрела на Вадима, и слова, услышанные в тишине её комнаты, сами сорвались с губ.
— Что значит «игнорировать себя»?
— Ответ зависит от того, что ты услышала за своей стеной, — не сразу ответил Вадим. Он долго, задумчиво смотрел, как тлеют и рассыпаются в прах горящие угли.
Тимофей, тихо, приглушённо засмеялся.
Неожиданно наверху раздался глухой звук от падения на пол чего тяжелого. Люди автоматически подняли голову. С верху, через ветвистые кроны деревьев просачивалась луна и огни ночного неба. Из какой-то невидимой поверхности на ними снова что-то ухнуло.
       Вадим поднял голову к верху. Толи рассматривая ночное небо, толи высчитывая расстояние до упавшего, где то в пространстве предмета.
— А что что вы слышите за своей стеной? — осторожно спросила Алиса.
— Сплошные оправдания! — С какой-то застарелой, сентиментальной горечью, воскликнул тихо Вадим.
— Не понимаю, — она повела плечами.
— Ум отчаянно старается не понимать, чтобы не бояться. Не замечала? — Он ткнул пальцем себе в висок.
— Аристотель! — снова выдохнул Тимофей.
— Вы знаете, что такое «посох Бора»? — тихо, почти ласково, сменив тон, спросил Вадим.
Алиса молча, вопросительно посмотрела на него.
— Иногда это называют «феномен зонда», — сказал он, медленно погружая конец своего посоха в самое сердце костра. — Когда слепому человеку дают в руки трость, его мир, пределы его восприятия сползают на её кончик. Трость сливается с рукой, становится продолжением его чувств. Границы мира он ощущает не собой, а палкой. — Вадим после этих слов с силой, как шпагу, воткнул посох в середину огня. — Вся история человечества — это всего лишь расстояние от руки, держащей трость, до огня! — Он смотрел, как огонь жадно облизывает и пожирает дерево. — То, что ты называешь собою, — это лишь то, что ещё не успело догореть в  руках.
— Я не понимаю, — произнесла Алиса, и её голос в наступившей тишине прозвучал растерянно и по-детски.
— ПОНИМАНИЕ?! — с внезапной, почти театральной горечью в голосе вопросил Вадим, — это приз для дураков! Новая религия современности! Трость, которая, если не сгорит дотла, снова превратится в распятие.
Алиса какое-то время ещё смотрела на огонь, на его гипнотический, завораживающий танец, размышляя над услышанным. Потом она медленно отвернулась от костра, с интересом вглядываясь в тёмную, почти непроницаемую синеву леса, откуда она пришла. Там, в глубине, среди таинственных шорохов, скрывалась её невидимая дверь.
— Как это работает? — спросила она у темноты.
— Что именно? — добродушно переспросил Вадим.
— Получается, что ум-трость — причина всех проблем? — произнесла она, всё ещё вслушиваясь в шёпот ночного леса.

Вадим улыбнулся, сделал шаг к костру и снова присел на корточки. Концом дымящегося посоха он ловко выкатил из раскалённых углей чёрную, дымящуюся картофелину, сопровождая свои действия словами:
 — Ум — это архитектор реальности с навигационными функциями в мире теней. 
Алиса снова опустила взгляд, но уже не в пустоту. Она смотрела на маленькую, сморщенную, остывающую на сырой земле картофелину.
Вадим внимательно посмотрел на Алису, словно стараясь разглядеть, насколько она готова Услышать.

          — Не задумывалась, почему людям нравится смотреть на огонь?  — Спросил он, по-отечески улыбнувшись, Алисе. Переведя взгляд на блики костра, он начал говорить то ли ей, то ли костру, а может еще кому-то. Его речь, не эмоциональная, но звенящая, была словно выгравированной на стенах пещеры.
 
   — Представь, что в бесформенном Источнике, что глубже всякой вечности, пребывал Чистый Дух в Свете Ясности себя. И в этом свете  родился импульс желания познать себя через отражение. Так из Непроявленного возникло Двое. Отец и Сын.
Вадим, выдерживая тон, продолжал говорить так, будто находился в каком-то глубоком трансе.
— Сын - это образ чистого Сознания. Сама возможность Отражения. Первый Свет, в котором «Я есть» проявлено до всякого содержания. 
Дух — это животворящий вдох, что не отделим от выдоха в свой собственный источник. В этом проявляется сила Отца, наполняющая форму Сына своим содержанием. Это аккорд бытия: Источник, Свет и Любовь.
Вадим на какое-то время замолчал, словно хотел, чтобы люди освоили сказанное.
— Чистое Сознание в форме Сына, движимое любовью Духа, обратило свой взор от Отца вовне. В мир форм, в котором проявляются бесчисленные храмы воплощения –Тела!  В которых зажигаются свечи индивидуального сознания и течет кровь времени!—Тихо воскликнул Вадим, периодически ломая хронометрический ритм своего повествования.
— А что значит душа, в этом уравнении? — Неожиданно для всех спросил Артем, внимательно глядя, со своего розового каремата, на Вадима. — Это часть духа? Какая его часть?
    Вадим слегка покачав головой, промолвил: — Нет, нет... душа – это не частица духа, это нить, пуповина Бытия, по которой течет Любовь самого Духа Святого. Душа - это Зов, это Память
 о единстве, указывающая на дом. Ее язык - не слова, а прямое чувство правды себя, того, что уже проявлено само в себе, Прямо Сейчас! Вы это чувствуете... Прямо Сейчас?!
Он обвел всех собравшихся возле огня своим внимательным взглядом и с некоторым удивление переспросил: — Разве вы не чувствуете, что Вы Просто Уже Есть?! — Вадим вглядываясь в каждого человека, развел широко, словно старался этим усилием создать в них, это без усильное восприятие себя.

Какое-то время он продолжал, с удивлением, смотреть в лица людей освещенные костром
     Затем, с потухшим выражением глаз, разочаровано и устало он присел на землю. Ткнув трость в костер, Вадим проговорил, сменив тон с полубезумного на задумчивый и рассудительный:
– Знаете в чем заключено общее безумие, этой реальности? Чтобы защитить Свет, ум слился с древнейшей силой – Инстинктами самосохранения. Ум как слуга света и  страж форм сформировал Эго. 
Словно  делая какие-то выводы, Вадим ненадолго задумался и потом произнес:
—  Наше безумие - это испуганное эго, которое  начало считать себя хозяином храма. Через эти смысловые галлюцинации Любовь начинает распознаваться как риск, уязвимость, Единство - как потеря себя, Вечность - как смерть. — Вадим перевел дыхание. Его тело расслабилось, и после небольшой паузы, он добавил:
— Так возникает мир агрессии и страдания. И не потому что мир таков, а потому, что такова линза, через которую на него смотрят.
     Затем, он умолк на какое-то время. Запрокинув кверху голову, он посмотрел в ночное небо, куда поднимались огоньки от костра. Через долгую паузу он снова опустил свой взгляд на костер. Он ткнул посохом горящую головешку, выпавшую из костра, пытаясь загнать ее снова в жар общего огня.
— Когда Сознание поворачивается к самому себе, внутрь Храма Себя, Эго становится пере освещенным. Это и есть Исцеление!
Люди продолжали молчать. 
С какой-то досадой и тихим удивлением в голосе, он снова переспросил собравшихся:
—  Разве вы не чувствуете, что в этом восприятии прозрачным становится все! Формы, время, имена.
Никто не отвечал и не шевелился. Люди возле костра застыли, словно сами стали прозрачными.   
Вадим устало продолжил:
— Человек вынужден пройти сквозь тьму разделения, не просто чтобы возвратиться домой, а чтобы привнести в этот дом самый ценный дар – Пережитый опыт Любви во Тьме.

     На лесной поляне вокруг костра по-прежнему царила тишина. Никто не сводил своего взгляда с танцующего огня. 
    Вадим, прислушиваясь к уютному треску костра, провожая взлетающие вверх искры, посмотрел на ночное небо и глубоко вздохнул:
— Самые нужные дороги, они не ногами протоптаны. Они душой нацарапаны.
         В это время Тимофей, посмотрел внимательно на Вадима, и достал из кармана своих мешковатых штанов маленький прозрачный бокс для лекарств.
Разведя руками, он с удивленным восхищением  спросил, — я не пойму. Тебе сны на санскрите снятся?! — Не дождавшись от Вадима ответа, он выщелкнул из туба таблетку и запил ее  водой из пластиковой бутылки.
 Артём, всё это время молчавший, шевельнулся. Он поднялся со своего оранжевого каоврика и неуклюже, на коленях, как ребёнок, подполз к самому костру. Взял в руки толстую сухую ветку и её концом осторожно, почти с нежностью, вытащил из огня дымящуюся картошку, к чёрной, потрескавшейся кожуре которой прилипли крошечные, похожие на россыпь звёзд, искорки.
— Красиво! — прошептал он вдохновенно, и в его голосе звучал почти религиозный трепет.
Никто не понял, что именно было для него красиво — обугленная ли картошка, звёздные ли искры или само чудо простого бытия. Но каждый в этот миг подумал о чём-то своём, сокровенном.
Неожиданно для всех, Алиса спросила, — А вы что здесь делаете, на этой ночной поляне?
 С тихой, светлой печалью в голосе Вадим кивнул на свой обугленный посох и улыбнувшись, произнес.— Блуждаем!
— Блуждаете?! — С удивлением переспросила она.
Вадим подошел ближе к огню, словно был намерен шагнуть в костер.
Люди настороженно обернулись на него.
          Он тихо, словно обращаясь только с костром промолвил, — Слишком много страха у знающего эго. И чем больше знаний, тем страшнее.
Пламя в костре вдруг взметнулось вверх высоким, огненным снопом, словно оно подслушало их разговор и согласно кивнуло. В самой сердцевине огня что-то уютно, по-домашнему, треснуло, и этот звук придал происходящему тёплый, почти сакральный объём.
И в этот самый миг из глубины тёмного, непроницаемого леса раздался крик.
Дикий, пронзительный, женский. Полный первобытного ужаса, что у Алисы застыла кровь в жилах. Крик ударился о стволы вековых сосен и, отразившись, раскололся на сотни затихающих, стонущих эхо.
Все, кто сидел у костра, как по команде, замерли и обернулись на этот звук, вглядываясь в чернильную тьму, из которой он пришёл.

Ферма единорогов
Алиса очнулась. Резко, как от удара. Снова на своей жёсткой, узкой кровати, в своей холодной комнате. Окна в которой были открыты. Но женский крик не исчез. Он был здесь, рядом, не с окна, а за дверью — рваный, истеричный, он метался по гулким больничным коридорам, отражаясь от кафельных стен и потолка, становясь только громче и отчаяннее.
Алиса застыла, сидя на кровати, в полной растерянности. Где она? Во сне или наяву? Яркие, живые образы людей у костра, запах дыма и хвои, тёплое дыхание огня на её коже — всё это резко, безжалостно схлопнулось, как карточный домик, сменившись тревожным, беззвучным миганием полицейских маячков за окном. Но шелест ветвей и уютный треск сучьев ещё несколько долгих мгновений звучали у неё в ушах, безнадёжно тая, растворяясь в непрерывных, рвущих душу воплях за дверью.
Она нерешительно коснулась своих волос. Они были влажными от испарины. Мелкая, холодная дрожь пробежала по телу.
Она заставила себя стряхнуть остатки лесного шума в ушах и прислушаться. Где-то в коридоре суетились люди. Были слышны торопливые, шаркающие шаги, испуганные, сдавленные шёпотом разговоры.
Девушка робко, словно боясь нарушить хрупкое равновесие между двумя мирами, опустила ноги на пол. В полумраке комнаты было холодно. Окно было распахнуто настежь, и ночная прохлада, пахнущая мокрым асфальтом, вливалась внутрь, принося с собой далёкие звуки ночного города. Она осторожно встала, накинула на себя платье, которое лежало скомканным комком на стуле, и вышла в коридор.
Он был освещён тусклым, болезненным светом дежурных ламп. Из приоткрытых дверей палат, как сонные, испуганные призраки, выглядывали люди — кто в больничных халатах, кто в мятых ночных пижамах. Их лица были полны тревожного любопытства.
В дальнем конце длинного холла, возле самого лифта, уже собралась небольшая толпа.С улицы, за широкими, от пола до потолка, окнами коридора, приглушенно, как тревожный пульс, бились сине-красные всполохи полицейских мигалок, бросая на стены и на лица людей зловещие, пляшущие тени.
Она пошла туда, её шаги были неуверенными, ватными. Она неуклюже протиснулась сквозь тесное, пахнущее сном и страхом кольцо любопытных. И увидела.
На полу, у самого лифта, раскинув руки и ноги, лежал человек в тёмно-синей униформе охранника. Он не подавал признаков жизни. Он лежал в неестественной, сломанной, кукольной позе. А двери лифта, словно равнодушный, безжалостный метроном, неустанно открывались и закрывались, каждый раз с глухим резиновым стуком натыкаясь на его безвольно раскинутые ноги.
Она заглянула через чьё-то плечо, чтобы рассмотреть лучше. Из-под тёмных, слипшихся волос на затылке охранника, на идеально чистый, светлый пол, медленно, неотвратимо натекала тёмно-бордовая, почти чёрная в этом тусклом свете, лужица крови.
У самых дверей лифта, лениво прислонившись к стене, стоял человек в полной военной экипировке. Он был чужим в этом стерильном мире — его камуфляж, его берцы, его автомат казались пришельцами из другой, жестокой реальности. С видом смертельной скуки он барабанил пальцами в тактических перчатках по холодному, воронёному стволу своего оружия. Его взгляд был устремлён куда-то поверх голов, в пустоту коридора. Перед ним, как ребёнок перед витриной с игрушками, стоял пожилой пациент и с заворожённым, почти благоговейным восторгом разглядывал автомат, то и дело робко протягивая руку, чтобы коснуться его.
Толпа расступилась, словно воды перед Моисеем, пропуская Вадима. Он шёл не спеша, с тем же царственным спокойствием, что и у костра, всё так же опираясь на свою длинную палку. Обугленный конец этого импровизированного посоха всё ещё дымился, источая тонкий, горьковатый аромат паленного дерева. Он подошёл к телу, опустился на одно колено, приложил пальцы к шее охранника. На мгновение он замер. А потом резко выпрямился, вскинул голову, и его голос, громкий, звенящий, почти пророческий, расколол напряжённую тишину:
— Бог мёртв!
Воцарилось оглушающее молчание. Даже двери лифта, казалось, замерли. Женщина, до этого кричавшая, всхлипнула, и её плач, теперь уже тихий, жалобный, снова заполнил пустоту. Кто-то поднёс ей стакан воды, и она припала к нему, жадно, судорожно глотая. Два дежурных санитара и молоденькая медсестра суетились над телом. Кто-то пытался нащупать пульс на холодном запястье, кто-то прижимал к ране на голове белый платок, который мгновенно пропитывался тёмной кровью.
Внезапно под потолком, с сухим щелчком, вспыхнул яркий, безжалостный, хирургический свет. Алиса зажмурилась. Когда она открыла глаза, коридор показался ей огромным, гулким, как пустой собор. И в этом свете она увидела рядом с лифтом зарешёченную, распахнутую настежь дверь, ведущую во внутренний двор. Дверная ручка была густо измазана чем-то тёмным, алым, блестевшим во флуоресцентном свете. В ушах Алисы снова пронзительно зашелестели ветви того ночного леса.
Один из охранников клиники включил мощный фонарь и шагнул за дверь, во двор. Спустя несколько секунд он буквально вылетел обратно, захлопывая за собой тяжёлую дверь. Из темноты двора донёсся властный, металлический крик:
— Никому не выходить из помещения!
Вадим, после своей короткой, страшной реплики, стоял посреди всего этого хаоса, спокойный и величественный, как старинный индийский храм, молчаливо наблюдающий смену веков.
Из-за его спины, как чертёнок, выглянул Тимофей. В его руке была всё та же дымящаяся, ароматная печёная картошка. Он смотрел на бездыханное тело на полу, одновременно правой рукой посыпая картофелину солью из щепотки и с аппетитом откусывая от неё куски. Затем, увидев Алису, он приветливо, почти радостно, улыбнулся.
— Б-будете?
— Мне это всё ещё снится? — вместо ответа прошептала Алиса, её голос дрожал.
— Нет, конечно. Ты не спишь, — за Тимофея ответил Вадим, не сводя своего тяжёлого взгляда с лужи крови. — Ты снишься. — Он перевёл взгляд на Алису.
Взглянув в ответ, она осторожно спросила у него, — вы мистик?
         —  Психиатры все мистики, с подавленным воображением. Особенно бывшие. — Ответил Вадим переведя свой усталый взгляд снова на тело.
Выдержав паузу, он многозначительно добавил, — Очевидно, здесь, на первом этаже, искать безопаснее. Значительно меньше рисков, чем наверху.
— Вы работали психиатром? — неподдельно удивилась Алиса.
Вадим слегка подался вперёд и, понизив голос до заговорщицкого шёпота, произнёс:
— У меня слишком творческое воображение, чтобы быть плохим психиатром. Поэтому меня понизили в должности. — Вадим улыбнулся странной грустью.
В этот момент чья-то рука властно легла ей на плечо. Она обернулась. Перед ней стоял Виктор. В идеально сидящем дорогом костюме, в котором он был на дне рождении у Степаныча, с лицом, похожим на бледную, безупречную маску.
— Не переживай. Сейчас разберёмся, — сухо произнёс он.
Он смотрел на Алису каким-то странным, пустым, стеклянным взглядом, и на этом фоне его спокойные, уверенные слова казались более пугающими, чем само происходящее.
Военный стоявший у стенки, увидев Виктора, мгновенно выпрямился в струну и отдал ему честь. Виктор сумрачно кивнул в ответ и тут же, без перехода, начал отдавать короткие, властные распоряжения. Внутренней охране — перенести тело в лифт. Он о чём-то пошептался с санитарами, потом повернулся к испуганной толпе пациентов.
— Прошу всех разойтись по палатам!
Его сдержанный, ледяной голос слился с грубыми окриками санитаров. Алиса хотела было протиснуться ближе, но один из санитаров преградил ей путь. Он громко, с наслаждением, высморкался в ладонь, сунул её в карман, поёрзал там, а затем этой же рукой помог коллегам поднять безжизненное тело. Они взяли его за руки и за ноги и занесли в лифт. Виктор шагнул следом. Двери закрылись.
Люди неохотно начали расходиться. Пожилой мужчина, до этого восхищавшийся автоматом, теперь с тем же благоговением трогал пальцем бронежилет военного.
— А показания? — неуверенно спросил кто-то. — Следственный эксперимент, и все такое...?
Люди неохотно начали расходиться. Пожилой мужчина, до этого восхищавшийся автоматом, теперь с тем же благоговением трогал пальцем бронежилет военного.
— А показания? — неуверенно спросил кто-то. — Следственный эксперимент, и все такое...?
На месте оставался только Вадим, который странным образом смотрел на закрытые двери лифта. Санитары, разгоняющие толпу любопытных, странным образом обтекали его, не предъявляя ему никаких вопросов и рекомендаций. Алиса еще стояла рядом, когда он неожиданно, не обращая внимания на военного, подошел к лифту и нажал кнопку вызова кабины. Военный внимательно смотрел на него, но странным образом ничего не предпринимал.
Через минуту с механическим шумом открылись двери лифта. Глубокая металлическая пасть кабины раскрыла свои глубины. Немного о чем-то подумав, Вадим обернулся к Алисе. Улыбнувшись своей странной улыбкой, он просто и мягко произнес:
—  Опыт Любви во Тьме!
С этими словами он вошел в лифт. Двери захлопнулись, поглощая человека. Послышался шум механизмов, как пищеварительный процесс, запустивших движение  кабины.
Алиса еще какое-то время смотрела на зеркальные створки дверей лифта и затем медленно отошла по коридору к окну. 
За плотными стеклами, по прежнему беззвучно, мигали огни. Она двинулась дальше по коридору, к окну, выходившему во двор. Присела на холодный пластиковый подоконник, подобрав по себя ноги и облокотилась об оконный проем.
   К ней подошёл Тимофей.
— Давно со второго этажа ничего не падало, — сказал он, пытаясь её успокоить. Он забрался на подоконник рядом. В руке у него всё ещё дымилась картошка.
— Можно с вами? — раздался снизу голос Тихомира. Он уже сидел на полу у её ног.
— Быстро остывает, — с сожалением сказал Тимофей, откусывая кусок. — С костра — самый кайф.
Он суетливо запихнул недоеденную картофелину в карман пижамы, вытер руки о штаны.
— Знаете, когда я вижу кровь, я всегда возбуждаюсь. Хочу приключений.
— Кажется, кому-то удалось сбежать, — подал голос Тихомир.
Алиса смотрела на улицу, на бледнеющее небо. Она вдруг поймала себя на мысли, что ничего не чувствует. Ни страха, ни волнения. Только странную, отстранённую тишину. В отражении стекла она увидела Артёма, который подошёл и встал рядом. Но она видела его не своими глазами. Она словно смотрела на всё со стороны. Она была отчуждена от той женщины, которую звали Алисой.
Рядом бесшумно возник Молчун. Он посмотрел на Алису пустым выражением глаз и сел на пол рядом с Тихомиром. Тот, озираясь на него, испуганно отодвинулся.
В это время Артём, до этого стоявший чуть поодаль, подошёл совсем близко к подоконнику и коснулся плеча Алисы. Его прикосновение было лёгким, почти невесомым, но она вздрогнула и открыла глаза.
— Видите в стекле два своих отражения? — тихо произнёс он, кивая на тёмное окно. — Это двойная рама. Но я могу и без стёкол так видеть. 
Алиса внимательно посмотрела на свое бледное отражение на стекле и неожиданно увидела  маленькую девочку. Ту забытую себя где-то в далеком прошлом, которое прямо сейчас начало дышать воспоминаниями. Что-то снова начало оживлять пределы восприятия. 
 
Гравитация личного местоимения расставляла по полочкам обрывки воспоминаний, прошивая их суровой нитью последовательности. 
 
Она вспоминала себя через чувства самого ребенка, как раз в год, на день рождения, появлялась посылка. Без обратного адреса. Когда заведующая приносила её, она с нескрываемой жалостью в голосе говорила: «Это тебе от папы». 
Внутри — подарки. Дорогие, красивые, мёртвые. Огромная кукла с фарфоровым лицом и стеклянными пустыми глазами. Она смотрела сквозь меня. Музыкальная шкатулка, игравшая тонкую щемящую мелодию. Платья, которые мне были велики, словно их покупали для другой, нормальной, счастливой девочки.
Я никогда не играла с этими вещами. Я садилась на пол, открывала коробку и вдыхала запах. От обёрточной бумаги, от самого картона пахло им. Моим отцом-призраком. Пахло табаком, застарелым алкоголем и чем-то ещё… огромной, невысказанной болью. Это была его вина, завёрнутая в красивую упаковку. Его попытка откупиться от своей памяти, от меня.
Он присылал мне вещи, но не мог прислать главного — себя. Я чувствовала его присутствие в этих мёртвых предметах. Чувствовала его одиночество, его отчаяние. Он не мог простить меня в смерти любимой для нас обоих женщины. Моей мамы. Он не мог простить себя. И эта его боль становилась моей. Я не ненавидела его. Я жалела его. И от этой жалости мне было ещё холоднее.
Мне пять лет. Как долго я помню себя этой девочкой! Кажется я вижу ее все время. Она сидит на широком каменном подоконнике. Возможно на этом, на котором прямо сейчас я сижу. Он такой же холодный, от него мёрзнут ноги. В то время за окном шел дождь. Крупные косые струи хлещут по стеклу, смывая мир, делая его размытым, нечётким. Как мои воспоминания.
Из-за таблеток я уже не вижу свою Маму так ясно. Она приходит всё реже, её образ как дымка, как пар на этом холодном стекле. Мамин Голос почти затих. Лечение сделало своё дело. Они построили внутри меня, девочки, глухую стену.
Я сижу в пятилетнем возрасте, и уже тогда пытаюсь вспомнить. Что-то очень важное. Что-то, без чего я — не я. Я рисую пальцем на запотевшем стекле. Дом. С трубой, из которой идёт дым. Дом, которого у меня никогда не было.
Иногда мне кажется, что я вижу Её там, за стеной дождя. Размытую, почти прозрачную фигуру. Она машет мне рукой и Тает. Я отчаянно прижимаюсь лбом к холодному стеклу и плачу. Беззвучно, чтобы не услышали санитарки. Но я уже плачу не о маме. Я уже плачу о девочке, которая её забывает.
В тот день, когда Мама не пришла совсем, когда её Голос замолчал Навсегда, в палату вошла заведующая. Она сказала, что мой папа… умер. Я не знала его. Я видела его всего раз, мельком, когда он подписывал бумаги об отказе. От него пахло чем-то горьким и страшным. Но я знала, что он — это последняя ниточка, связывавшая меня с тем миром, где была Она.
И ниточка оборвалась.
Я осталась одна. На холодном подоконнике, в мире, где больше не было меня. Только дождь за окном. И пустота внутри.
 
Кто-то осторожно тронул Алису за плечо. Это был Тимофей. Он обеспокоенно смотрел на Алису. Робко протягивая ей другой рукой половину картофелины, он что-то говорил ей.
  — Покушайте, пока она горячая, — послышалось с другой стороны параллельной реальности. 
Алиса, словно выйдя из транса, тревожно осмотрелась вокруг.

Люди смотрели на нее с откровенными нотками переживания и заботы.
    Бледный, болезненный свет раннего утра едва разгонял ночную тьму и ее воспоминания. Во внутреннем дворе клиники, похожем на клетку, суетились четверо военных в тяжёлых бронежилетах. За их спинами, как кривые горбы, висели автоматы. Мощные лучи их фонарей резали полумрак, выхватывая то мокрый газон, то стену, то сетку забора. За этим забором, на дороге, моргали фарами два армейских бронеавтомобиля, похожие на доисторических чудовищ. Мигалки полицейских машин, приехавших с ними, продолжали беззвучно пронзать сине-красными всполохами пространство, окрашивая всё вокруг в тревожные, нереальные цвета. Возле одной из машин стояли двое офицеров. Один из них что-то говорил в рацию. В воздухе висела какая-то таинственная, недосказанность.
Стараясь успокоить своих невольных охранников, она спросила:
— Отсюда часто убегали?
— Ч-часто?! — Тимофей усмехнулся. — Отсюда м-мало кто хочет убегать. Это же с-с-санаторий. Вот оттуда сбегают, — и он медленно, со значением, ткнул указательным пальцем в потолок.
К ним подошли ещё два человека. Один из них был Владимир, который когда-то русским матом, старался поставить диагноз Алисе. Второй — Евгений. Их обычная ершистость и сарказм исчезли. Их лица были озабоченными, почти напряженными. Владимир молча прислонился к стене рядом с окном. Евгений молча встал позади Алисы. Она почувствовала, как он на мгновение прикрыл глаза и втянул носом воздух, улавливая аромат её волос.
Постепенно гул в коридоре утихал. Санитары почти всех разогнали по палатам. Один из них было направился к ним, но, увидев сидящую на подоконнике Алису, замешкался, махнул рукой и ретировался.
Как только он ушёл, из полумрака коридора появился пожилой мужчина. Это был Николай Николаевич. Опираясь осторожно на свою трость он остановился напротив них. Улыбнувшись, своей добродушной и широкой улыбкой, с ноткой торжественности он произнёс:
— Какая прекрасная ферма Единорогоров! — Затем, указав тростью на происходящее за окном, спросил: — Телевизор смотрите?
— Стараемся программу переключить, — улыбнулась Алиса в ответ.
— Постарайтесь найти передачу «Квартирный вопрос». Здесь давно необходима перепланировка, — без тени иронии, и несколько устало произнес Николай Николаевич. Потом развернулся и, обращаясь ко всем и ни к кому, добавил: — Устал. Пойду отдохну.
Он ушёл, и его шаги затихли в коридоре.
Владимр, стоявший с другой стороны оконного проема от Алисы, почему-то глядя на нее неожиданно спросил, — Кто-нибудь знает, почему, черт побери, лифт такой огромный? Он гигантский, для этого трех этажного монстра!
— На второй этаж труп повезли, — вместо ответа произнес подошедший вместе с ним, Евгений.
— Почему-ты решил, что он труп? – Осторожно посматривая на Евгения спросил Тихомир.
— Ты что, дурак что-ли? Я же экстрасенс. — удивленно и зло бросил Евгений.
— А что там, на втором этаже? —  спросила Алиса, глядя в окно.
Тимофей слегка поддавшись вперед, волнительно заикаясь, по заговорщицки прошептал, — П-п-почему вы в-все счит-т-таете, что лифт д-д-двигается только на в-в-верх? Еще никто не в-в-видел куда он ездит и к-к-как.
— Не дай бог это увидеть, – испуганно воскликнул Тихомир.
— Кто-нибудь знает, что здесь происходит, кроме того что происходит? — Спросила Алиса оглядывая вокруг себя собравшихся мужчин.
Тимофей, бегло и украдкой оглядевшись по сторонам, осторожно достал из глубокого кармана своей пижамы полулитровую пустую бутылку. К её дну прозрачным скотчем был приклеен маленький фонарик, который уже горел, освещая содержимое бутылки изнутри таинственным, зеленоватым светом.
Алиса шёпотом прочитала на этикетке: «Яблочный уксус 9%».
— К-к-когда-то это было моё ус-успокоительное. П-п-простите, — виновато пожал плечами Тимофей.
Внутри бутылки, в этом фосфоресцирующем свете, метались живые муха и оса. Тимофей бережно, обеими руками, как будто это была величайшая драгоценность, поднёс бутылку ближе к Алисе.
— З-з-знаете, если дно б-бутылки осветить фонариком, — заворожённо, почти гипнотически, проговорил Тимофей, и его глаза, увеличенные линзами, неотрывно следили за мечущимися внутри насекомыми, — муха в-в-выберется г-гораздо б-быстрее осы. Оса, она ведь умная. Она с-стремится к свету и б-будет до п-последнего биться о стеклянное д-дно. А муха... муха сдуру мечется повсюду, во все с-стороны. И н-находит-то, дура, выход из г-горлышка. Определённо, т-т-тупая муха!
— Это к чему? — густой, недовольный бас Владимира за его спиной заставил Тимофея вздрогнуть и вжать голову в плечи.
— К-к т-тому, что н-никто не объясняет, как она т-т-туда вообще п-попала! Вот в чём вопрос! — с трудом выговорил он. И вдруг странно, торжествующе, почти истерично рассмеялся своей мысли, как ребенок, наконец-то собравший конструктор лего.
— Дисаутогностики, — задумчиво, почти про себя, произнесла Алиса.
Мимо них, шаркая стоптанными тапками, проходил лысоватый пожилой мужчина, которого Алиса видела, когда в первый раз заходила в серый коридор клиники. На нём был всё тот-же казённый халат красного цвета с широкими бордовыми клетками. Он еле слышно, картавя речь, бубнил себе под нос.
 — Наверное, скоро уже завтрак. Сколько сейчас времени? — Он остановился, уставился себе под ноги и начал что-то сосредоточенно высчитывать, загибая тощие, дрожащие пальцы. Затем, словно очнувшись, он вдруг увидел, что все смотрят на него.
— Я себя идентифицирую со здоровым человеком! — вызывающе, почти агрессивно, заявил он глядя на людей.
— Времени нет. Предупредительный выстрел будет сразу в голову, — грозно и весомо пробасил Владимир, медленно, с головы до ног, осматривая старика.
— Да! Да, конечно. Времени нет, — испуганно закивал тот, его лысина и шея пошли красными пятнами. Он развернулся и зашаркал дальше, продолжая бубнить: — Наверное, манная каша на завтрак будет. Надо маслица попросить...
— Всё ещё животом верит, — язвительно бросил Евгений ему вслед.
Алиса обернулась, с лёгким удивлением посмотрела на Евгения.
Продолжая ехидно улыбаться, он дополнил, — этот бродяга, только когда сыт, к моменту призывает, своим библейским красноречием. Натощак хреновато с Богом быть.
— С чем бы человек себя ни идентифицировал, это редко бывает сам человек, — тихо, почти философски, произнёс Тихомир, сидевший на полу. — Неудобно им быть.
— Сложно быть внутри статуса и знаний о себе, — тихо, с оттенком философской отрешённости поддержал его Артём. Он не смотрел на собеседников, его взгляд был прикован к холодному стеклу окна, за которым серый мир пытался притвориться нормальным. Его голос звучал ровно, как шелест страниц учебника, но в нём сквозила глубокая, выстраданная печаль. — Образ  «я» — это всего лишь механизм социальной репрезентации. Но человек верит, что он кто-то, и очень сильно от этого устаёт. Ему бы к свету двигаться, а он...
— Чушь всё это! — резко, словно выплёвывая горькую пилюлю, перебил его Евгений. В его голосе зазвенела натянутая струна раздражения и застарелой, невыносимой усталости. Он сидел на полу, сгорбившись, и каждое его слово было пропитано ядовитым сарказмом, за которым он прятал свою боль. — Двигаешься, двигаешься к этому свету. Толкаешь плечами толстые стены бытия, пытающегося тебя переварить. С последними усилиями уже вроде дотягиваешься до света... — Он зло усмехнулся, глядя в пустоту перед собой. — ...а там в этом свете на тебя смотрит удивлённое лицо проктолога. А ведь таким яблочком сочным был на входе!
Повисла тяжёлая пауза, в которой эхом отдавалась его мрачная шутка. Алиса молча, с бесконечной, почти материнской осторожностью, протянула руку. Она дотянулась до плеча сидевшего на полу Евгения и мягко, едва ощутимо прикоснулась к нему.
Евгений вздрогнул всем телом, словно от ожога или от неожиданного тепла, которого он давно не знал. Он резко вскинул голову, готовый огрызнуться, защититься привычной грубостью, но, встретившись с её спокойным, глубоким взглядом, в котором не было ни осуждения, ни жалости, вдруг выдохнул. Колючая злость в его глазах мгновенно погасла, уступив место растерянности и тишине, и он сразу успокоился, покорно опустив напряжённые плечи.
Неожиданно для всех тишину, своим грустным голосом, разбавил Тимофей, — А я наверное бы газом, сероводородом был бы.
— Евгений, перевел взгляд на Тимофея и удивленно спросил, – Почему?
— У меня от яблок метеоризм, — ответил Тимофей задумчиво глядя себе под ноги.
— Тьфу, ты! Дурак! — Зло прошипел на него Евгений.

Владимир внимательно, с неподдельным удивлением, оглядел собравшихся.
— Мне кажется, для дураков мы здесь слишком умные.
— Мы и с-среди умных, к-кажется, с-с-слишком умные. А это уже опасно. Из б-бутылки не в-вылезешь, —  запинаясь, добавил Тимофей.
— Алиса не дурак. Она — дура! — неожиданно многозначно воскликнул Евгений. И тут же, с совершенно другой, почти нежной и восклицательной интонацией, добавил: — Она ведь женщина!
— Здесь лучше не показывать свои способности, — обернулся шахматист к Владимиру. — Дольше лечиться придётся.
Владимр после этих слов насупив брови задумался и странным,тихим тоном в голосе произнес, – Мне кажется, что я хочу быть по настоящему безумным.
— Б-быть ж-живым — это всегда немного б-больно, — глядя на Владимира, сказал Тимофей.
— Главное, перед самим собою говном не будь. Тогда с людьми легче, — со злостью и азартом сказал Евгений. А потом его голос сник. — У меня не получается. Ведь знаю об этом. Но вот, сука, не получается. Никак.
— Ты не прав. Человек не говно, — с тихой, вселенской безысходностью подытожил Владимир. — Он — унылое говно.
Алиса повернулась к Евгению, посмотрела в его опущенные, вдруг ставшие несчастными глаза.
— Не выбирай наказание раньше, чем вину, — тихо сказала она. — Иначе совсем заблудишься.
Вокруг на какое-то время воцарилось молчание, наполненное лишь тихим шумом рассветного города за окном.
— А я сегодня выписываюсь, — вдруг просто и обыденно сказал Тихомир, опираясь о стену и поднимаясь с пола.
— Как же мы теперь без тебя-то?! — с нескрываемой, но доброй иронией протянул Владимир, продолжая наблюдать за военными во дворе.
— Здесь с такими талантами ещё и выписывают? — с искренним удивлением произнесла Алиса.
Все собравшиеся у окна дружно, но как-то грустно, заулыбались.
— Условно-досрочно, — после небольшой паузы ответил Евгений. — Разве с этой карусели выпрыгнешь, если ты уже на учёте?
В это время за окном, в сером свете наступающего утра, двое военных, стоявших возле открытой калитки внутреннего двора, вдруг начали о чём-то яростно спорить, размахивая руками. К ним быстрым, злым шагом подошёл офицер, что-то резко, гортанно выкрикнул. Солдаты тут же замолчали, съёжились и, понурив головы, разошлись по сторонам, снова уставившись под ноги, словно ища на асфальте потерянные окурки.
В руках Тимофея, в его маленькой стеклянной тюрьме, муха уже добралась до самого края горлышка. Она на мгновение замерла, потирая лапки, словно готовясь к последнему, решающему рывку. А затем, резко расправив свои радужные крылья, с громким, победным жужжанием выпорхнула на свободу и растворилась в утреннем воздухе. Улыбка на лице Тимофея была искренней, детской, но в уголках его глаз затаилась лёгкая грусть.
— С-свободной стала!.. — произнёс он, провожая её взглядом. И, после небольшой паузы, с какой-то торжественной горечью добавил: — Г-г-говно полетела искать!
В этот момент в глубине холла со скрипом, словно нехотя, открылись стальные дверцы лифта. На этаже появился Виктор. Он подошёл к подоконнику, его тень накрыла их всех. Он посмотрел на Алису.
— Давай пройдём ко мне.
Алиса, не говоря ни слова, не оглядываясь на своих новых, странных друзей, соскользнула с подоконника и двинулась вслед за ним.
— Что произошло? — спросил Артём, не сводя с Виктора своего холодного, анализирующего взгляда.
Виктор властно взял Алису под руку.
— Здесь всегда что-то происходит, — ровно, без всякой интонации, ответил он, не оборачиваясь.
Он повёл её по длинному, гулкому коридору.
Неожиданно, из ватаги странных, безумных людей, вперед вышел Тихомир. Он сжимал свои маленькие, но упрямые кулаки. Громко, с какой-то отчаянной храбростью и без запинки в голосе он произнес, обращаясь к Виктору, — Я не буду больше играть в ваши шахматы.
Виктор и Алиса одновременно обернулись, на звенящий эхом коридора, голос.
Никто, из ее своеобразной паствы не расходился. Никого из них не смутила, как неожиданная храбрость маленького человека, так и своя собственная решительность защитить Алису. Они стояли сплочённой, молчаливой группой у окна и смотрели ей вслед. В их глазах не было любопытства. Было тревожное, почти отчаянное беспокойство.
Рядом с Тихомиром, выпрямившись во весь свой огромный рост стоял Молчун, который не сводил своего сурового взгляда с Виктора. Тихомир больше не боялся его. Он уже никого не боялся. Артём смотрел на Алису с тревогой, которую не мог и не пытался вычислить. Даже циничный Евгений не отпускал шуток, а лишь зло, исподлобья, смотрел на удаляющегося Виктора. В этот момент они были не пациентами. Они были её стаей. Её ковчегом, полным странных, но верных существ.
Виктор с некоторым удивлением смотрел на эту картину. Не отвечая на возглас Тихомира он продолжил свой ход. Алиса едва заметно, одними глазами, кивнула им. И улыбнулась. Она улыбнулась им с тем нежным, сакральным содержанием силы на лице, которую сама ещё не осознавала. Это была улыбка-клятва. Я с вами.
Виктор вошёл в пустую приёмную, пропустил Алису вперёд и сразу закрыл за ними дверь. Она вошла в его кабинет, пахнущий кожей, озоном и властью. И замерла.
В его огромном руководительском кресле, откинувшись на спинку и положив ноги на стол, сидел Алексей.
Как только он увидел Алису, он медленно, почти лениво, убрал ноги со стола. Привстав и, широко, радостно улыбаясь, он произнёс:
— Я рад, что мы снова все вместе. В нашем любовном, разностороннем треугольнике.

Гомункулус

Алиса на какое-то время замерла, её дыхание прервалось. Кровь горячей волной ударила в лицо, щёки вспыхнули. Она стала задыхаться, лихорадочно, с ужасом переводя удивлённый взгляд с расслабленно улыбающегося Алексея на Виктора. Тот, словно марионетка, у которой обрезали нити, молча опустился в кресло у края рабочего стола и уставился пустыми, стеклянными глазами в стену.
— Я всё ещё сплю? — её брови испуганно взлетели вверх, голос сорвался. — Я ведь... я ведь вам сейчас не подыгрываю.
— Ты теперь заражена, — улыбнулся Алексей, снова опускаясь в кресло.
Он был одет в точно такой же безупречный светло-коричневый костюм, как и Виктор. Но на нём он сидел иначе. Пиджак был небрежно перекинут через спинку кресла. Один край белоснежной рубашки выбился из-под ремня. А рукав на левой руке был небрежно закатан до локтя, обнажая запястье, туго перевязанное бинтом, сквозь который уже проступали свежие, алые пятна крови. И на столе, на полированной поверхности из тёмного дерева, прямо перед ним, лежал чёрный, воронёный пистолет. Его дуло смотрело прямо на неё.
Алиса какое-то время молча, с нарастающим ужасом, разглядывала их обоих. Две версии одного кошмара. Абсолютно одинаковые, но рука... рука была перевязана только у Алексея.
— Чем я заражена? – приглушённым, осипшим голосом спросила она.
— Поиском ответов, — улыбка не сходила с его уст.
— Что здесь происходит? — она чеканила каждое слово. Её голос дрожал от сдерживаемого крика. Она не сводила своего взгляда с молчаливого Виктора, который по прежнему смотрел стеклянным взглядом на стену. — Что с Виктором?!
Алексей перевёл свой сочувствующий взгляд на застывшую, безжизненную фигуру Виктора.
— Ты ведь сама приняла решение не участвовать в игре. Поэтому и общаешься теперь, только с кем то одним из нас.
Мир качнулся. У Алисы резко закружилась голова, стены кабинета поплыли. Она пошатнулась, едва не потеряв равновесие.
—   Ты помнишь, где я в первые заговорил с тобою? — Его голос был мягким, вкрадчивым, почти гипнотическим. Он проникал ей прямо под кожу.
Она продолжала молчать, судорожно пытаясь уцепиться за ускользающую дымку реальности. В её голове, как в шаманском ритуале, метались дикие, бессвязные, спутанные мысли. Прошлое скользнуло обжигающим дуновением по восприятию. В ее сознании снова проявились стены психиатрической лечебницы, в которой долгое время жила она, но уже не в качестве маленькой девочки.

Мне двадцать лет. Стены всё те же. Только теперь я понимаю, что это тюрьма, а не больница. Я научилась быть тихой, незаметной, нормальной. Я научилась прятать то, что осталось от моего дара. Я больше не вижу Её, но я чувствую людей. Не их слова, не их маски. Я чувствую их внутреннюю музыку. У большинства она фальшивая, надрывная.
И вот приходит он. Виктор.
Он входит в кабинет главврача, и мир вокруг него замирает. Власть, контроль, холодный расчёт — всё это видно в его походке, в его взгляде, в безупречных линиях его костюма. Он — хирург, а я — интересный клинический случай.
Он говорит со мной. Голос ровный, уверенный, чуть бархатный. Он задаёт умные вопросы. Я отвечаю. Но я слушаю не его слова. Я слушаю его музыку.
И я слышу… диссонанс.
В нём звучат две мелодии одновременно. Одна — громкая, мощная, маршевая. Это он, Виктор. Металл, лёд, воля. А под ней, едва различимая, но настойчивая, звучит другая. Тихая, объемная, полная нежности и какой-то глубинной мудрости. Мелодия флейты в грохоте оркестра.
Я смотрю ему в глаза. Тёмные, почти чёрные. Глаза хищника. Но в самой их глубине, если смотреть долго, не отрываясь, на долю секунды вспыхивает другой свет. Мягкий, голубой, как апрельское небо.
Я не знаю, что это. Я не знаю, кто это. Но я чувствую его. Того, другого. Того, кто прячется за стальной бронёй Виктора.
И впервые за много лет мне становится не страшно. Я поняла, что я могу разговаривать с тем другим, который не очевидный.
Легкая дымка прошлого стала уплотняться, формируя привычные очертания кабинета Виктора.

— Что со мной? – медленно спросила Алиса, вглядываясь в глубину своих призрачных откровений.
В это время Алексей поправлял свою кровоточащую повязку. Он перевел внимание на Алису, и проницательно глядя ей в глаза, медленно произнес. — С самой первой встречи с Виктором, ты его не признавала. Чтобы тебя перевезти из психиатрического диспансера, где тебя содержали, Виктору понадобился Алексей.
Он замолчал. Затем, словно выдавливая из себя болезненное покаяние, печально произнес. — Это я, в той больнице, где ты содержалась, подошел к тебе. Ты читала книгу. Это я уговорил тебя переехать. в эту обитель. 
Алиса опустила в пол свой тяжелый взгляд:
— Почему вы меня забрали?
Алексей долго молчал. Затем на его лице проскользнула тень печали, и тут же скрылась за тихим восхищением. Он встал и не спеша, с какой-то кошачьей грацией, прошёл к окну, поправляя на ходу рукав:
— Ты даже не представляешь на что ты способна?! —
— Ты из любого уравнения способна вычеркивать время. Ты размагничиваешь поля. Ты видишь в людях больше, чем они сами себе кажутся. Ты меня пробудила.
Алиса внимательно посмотрела в сторону Алексея. Её мысли, лихорадочно выхватывали обрывки воспоминаний. Она пыталась выстроить из метафорических конструкций, прошлое.
Алексей развернулся от окна и посмотрел на Алису. Подойдя к ней поближе он печально произнес, ускользая от ответа, — Скоро аутисты будут раскупаться быстрее беспилотников на войне?
— Почему? — спросила она, пытаясь вернуть себе самообладание.
— Вопросом сознания и искусственного интеллекта занялась наука. Психохирургия всегда прогрессировала во времена священных войн.
Печально улыбнувшись, он дополнил,  Материала для экспериментов больше, а ответственности — всё меньше.
— Бизнес на крови, — выдохнула Алиса. Её рука дрожала, когда она тянулась к тяжёлому стеклянному графину. Вода плеснула мимо стакана, оставляя на полированной поверхности стола тёмное, расползающееся пятно.
— Можно и без крови, — он резким движением дёрнул шнур, и пластины жалюзи с сухим щелчком распахнулись. В комнату хлынул яркий, безжалостный утренний свет, заставив Алису зажмуриться.
— Выявляешь, к примеру, у аутиста его уникальные способности. Усиливаешь их гарниром дополнительных сенсорных качеств. Приправляешь щепоткой врожденных инстинктов. И всё это маринуешь в гормональном коктейле гипнотических установок. И вот, готовое психооружие в теле человека, уже можно упаковать в солдатскую униформу. Или формировать из этого органического пластилина,  агента службы внешней разведки, любого государства. Если конечно мозгов хватает больше, чем только на телекинез.
   Он говорил об этом, с нотками боли, словно хирург, зашивающий на своем собственном теле швы после операции.
— У вас здесь лаборатория? Все это как то относиться к проекту «Сталкер»? — она сделала глоток воды. Вода была безвкусной, но холодной. Она помогала ей держаться, не рассыпаться.
Алексей иронично усмехнулся, — Это все еще комплимент шеф-повара к основному блюду.
Алексей подошёл к ней еще ближе, опёрся о подлокотники её кресла, нависнув над ней. Его лицо было совсем близко, она видела своё испуганное отражение в его голубых, смеющихся глазах.
— Ты находишься в эпицентре селективного инкубатора, Невероятных возможностей человека! — Он отстранился, прошёл к двери и плотно, до щелчка, закрыл её. Пройдя к креслу, он устало сел и начал говорить глядя на Алису. — Мы с Виктором достаточно продуктивно работали, исследуя мозг. Но он никогда не допускал меня до конечных результатов. Из общих уравнения, в уме Виктора, я был всего лишь, прикладным значением математики, для необходимых корреляций. Пока однажды… не появилась ты. — Алексей глубоко, с надрывом, вздохнул, и после небольшой паузы, опустив взгляд перед собой дополнил, — Ты принесла с собой боль, и надежду. Между, которыми невозможно убрать знак равенства.
Он говорил последние фразы почти шёпотом, его плечи поникли.
— Что случилось с моим появлением? – Спросила Алиса, почувствовав в самой себе вдумчивый взгляд маленькой девочки, который был устремлен за пределы окна. Взгляд, который начал разглядывать скользящие вдали формы.
— С твоим появлением я стал задаваться вопросами о самом себе, — так же тихо ответил он.
Какое-то время они молчали. Алексей задумчиво налил в стакан воды  и пригубил его. Приглушив влагой наступающую сухость во рту он, тихо прислушался к своим собственным чувствам и затем продолжил свое покаяние. —  Виктор не мог заметить, как, я научился, думая о тебе, формировать в чертогах его разума мир своего собственного восприятия. Я есть тот, кто я есть, — по твоей причине. Ты привнесла в меня жажду Быть! — Через короткую и звенящую паузу он с тяжёлым выдохом добавил: — Которую я никогда не утолю.
— Кто ты? — спросила она. В её голосе, сквозь страх, пробивался живой, отчаянный интерес.
Резкий, требовательный стук в дверь заставил Алису вздрогнуть. Скользящие, в дали за пределами окна, тени исчезли. Не дожидаясь приглашения, в кабинет твёрдым, армейским шагом вошёл высокий, средних лет мужчина в офицерской форме.
— Разрешите? — коротко спросил он, бегло, оценивающе оглядев Алису. — Виктор Анатольевич, мы обыскали всё по периметру больницы. Собака взяла след, но она привела нас к вашим дверям.
— Ничего удивительного, — раздался ровный, властный голос Виктора. Он сидел в своём кресле, слегка поправляя галстук, словно тот ему давил. — Я самый первый всё обследовал, в том числе по следам прошёл до дороги. Потом вернулся в свой рабочий кабинет.
Алиса от неожиданности застыла. Она вцепилась в подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев. В кожаном кресле руководителя, на том самом месте, где только что был Алексей, сидел Виктор.
— Пусть ваши сыскари ещё раз всё внимательно проверят. Доложите, как выполните, — продолжил он, не обращая на застывшую в ужасе Алису никакого внимания.
Офицер взял под козырёк.
— Есть!
Затем он развернулся и, чеканя шаг, скрылся за дверью.
Алиса, оцепенев, продолжала смотреть на Виктора, сидевшего в своём кресле — властного, собранного, непроницаемого. Потом её взгляд судорожно метнулся на стул сбоку, где только что сидела его безвольная,  копия. Кресло было пустым. Лишь на столе, всё на том же месте, лежал тяжёлый, воронёный пистолет, его чёрное дуло равнодушно и холодно смотрело на неё.
 Она перевела взгляд обратно, на Виктора. И увидела.
Это происходило не мгновенно. На долю секунды его лицо превратилось в поле битвы. Под кожей, словно живые черви, заходили желваки. Шея дёрнулось в спазме, а зрачки расширились так, что радужка исчезла, оставив только две чёрные бездны. Воздух вокруг него сгустился, как перед грозой, и горячим утюгом. Тело Виктора содрогнулось, как от удара током, выгибаясь, чтобы вместить — или изгнать — другого жильца.
В огромном кожаном кресле, был уже Алексей. Он улыбался ей своей печальной, всезнающей, измученной улыбкой.
Взгляд Алисы застыл. Её брови медленно, почти с ужасом, поползли вверх, губы приоткрылись в беззвучном вопросе. Её мозг, её разум, вся её привычная картина мира отказывалась верить.
Её накрыла волна вязкой, туманной отрешённости. Думать было больно. Анализировать — невозможно.
— Что… что происходит? Я схожу с ума?— с трудом, почти по слогам, вымолвила она, одновременно понимая саму абсурдность сказанного.
— Ты ведь сама неоднократно участвовала в этом маскараде, — он развёл руками, и его жест был полон усталой грации.
Она побледнела.
— Но раньше... раньше я сама принимала в этом решение, — едва слышно промолвила она.
— Всё переплетено так, что уже и незаметно, где начинается мёртвое и завершается живое. Не правда ли? — Сказал он в ответ, и его улыбка стала шире, почти насмешливой.
В этот момент резко, пронзительно зазвонил стационарный телефон, разрывая гипнотическую тишину. Алиса даже не вздрогнула. Она сидела, глядя в пустоту. Алексей лениво снял трубку.
— Что у вас там, мать твою, происходит?! — зашипел из трубки хриплый, злой мужской голос. — Почему из клиники бегут наши специалисты?! В чём дело?!
— Сергей Филиппович, — Алексей прокашлялся, и его голос мгновенно стал голосом Виктора — твёрдым, властным, уверенным. — Сейчас ведётся работа по поиску. По результату я составлю подробный доклад о случившемся и о мерах реорганизации клиники.
— Что?! — раздался из трубки крик. — Какая ещё реорганизация, твою мать?! Это самое эффективное подразделение в нашем ведомстве! Не забывай, Виктор, кто оплачивает весь наш проект, и сколько в него вложено!
— Это всего лишь предложение, — спокойно ответил Алексей и положил трубку, обрывая следующую гневную тираду.
Телефон тут же зазвонил снова, настойчиво, истерично. Алексей медленно дотянулся до аппарата и с силой вырвал провод из стационарного телефона.
Затем он оглянулся и долил себе из графина воду. Застыв со стаканом в руке, он стал смотреть на дрожащую поверхность прозрачной жидкости. И, словно в трансе, указательным пальцем левой руки начал водить по ней, наблюдая за расходящимися кругами.
— Кто ты? — не отрывая  глаз от Алексея, спросила Алиса.
Мужчина обернулся к ней. Затем переведя взгляд в сторону окна, он с печалью в голосе произнес. — Гомункулус. Человечек, выращенный в колбе. Внезапно повзрослевший десятилетний мальчик.
Он отпил большой глоток воды, поставил стакан на стол. Взял лежавшую рядом стеклянную матрёшку, раскрыл её, достал ту, что поменьше. Повертел её в руках, поднёс к уху. Внутри прозрачной игрушки тихо перекатывалось её следующее, ещё меньшее стеклянное подобие.
— Кто сбежал сегодня из клиники? — не выдержав молчания, спросила она.
— Ещё одна неприкаянная душа, — вздохнул Алексей.
— Зачем ты привёз меня обратно?
— Разве не ты сама делаешь свой выбор? Свобода воли! — Он улыбнулся. Затем, слегка нахмурившись, словно придавая дополнительное усилие своей речи, дополнил, — Мне необходимо помочь ещё одному человеку, и ты освещаешь мне этот путь. Но ты в любой момент можешь уйти. Ты ведь это знаешь.
— Кому тебе необходимо помочь? — она откинулась на спинку кресла. Её взгляд снова осторожно скользнул в сторону пистолета, лежавшего на столе.
Алексей, заметив её взгляд, подошёл к краю стола, взял пистолет и вернул его в книжный шкаф, откуда его когда-то достал Виктор. Задвинув оружие тяжёлыми томами по психиатрии, он медленно провёл пальцами по их кожаным корешкам.
— Как ты начал захватывать сознание Виктора? — спросила Алиса, глядя в его спину,.
— Сознание Виктора?! — он усмехнулся и на мгновение замер, глядя на книги. — Мы всего лишь два солнечных зайчика, воюющих за дырки в крыше.
Алиса непроизвольно, до боли, вцепилась пальцами в жёсткие подлокотники кресла. Её сердце забилось тяжело, гулко, с шумом качая кровь, словно пытаясь докричаться до мозга, заставить его понять то, что было за пределами логики.
Алексей подошел к окну. В свете наступающего дня он начал рассматривать людей, идущих по своим делам. Его голос звучал негромко, отстранённо, словно он говорил только с самим собой:
  — Это так тонко! Когда знаешь, что тебя нет, становится естественно… просто Быть.
Она с удивлением, медленно поднялась со стула, не сводя своего проницательного, немигающего взгляда с его фигуры у окна.
— Ты… ты это чувствуешь?! — спросила она полушёпотом, словно боялась спугнуть лёгкое, хрупкое, как крыло бабочки, наваждение.
Алексей оторвался от созерцания улицы и медленно повернулся к ней. Он молчал, прислушиваясь не к её словам, а к той интонации, к той дрожи, что была в её голосе.  Тихо произнес, – Только благодаря тебе! — От его взгляда — глубокого, пронзительного, полного какой-то неземной печали, — у Алисы перехватило дыхание. Она замерла на месте, так же не сводя с него глаз.
Он подошёл к ней, взял кисть её левой руки. Его пальцы были прохладными, но их прикосновение было живым, Настоящим.
— Скоро эта клиника может перейти на казарменное положение. Тебе надо уходить отсюда. Всё необходимое у тебя есть.
— А как же ты? — её взгляд тревожно метнулся к изуродованному телефонному аппарату с вырванным проводом.
— Мне необходимо здесь кое-что ещё сделать, — сказал он, глядя куда-то в пространство, поверх её головы. А потом, снова пронзая её взглядом, добавил: — Ты мне поможешь в этом!
— Что мне надо сделать?
— Стань счастливой.
— Ты… ты прощаешься со мной?
— Ты нужна людям...
 Он продолжал смотреть на неё, и в его взгляде была вся нежность и вся боль этого мира. Алиса, словно пытаясь запомнить все, что сейчас чувствовала, через живое прикосновение его руки, ловила каждый его взгляд, каждое движение.
В её памяти, яркой, ослепительной вспышкой, пронеслись образы: букет умирающих эустом в пустой голубой вазе, белая салфетка со словами, написанными почерком печального безумца: «Я люблю тебя». Первый разговор с Алексеем, на летней площадке психиатрического учреждения, в которой она впервые почувствовала человеческое тепло, и что-то еще, неожиданное взрослое влечение... Потом был Виктор.
Откликаясь на таинственный, непреодолимый внутренний порыв к Алексею, Алиса прикрыла глаза и медленно, как во сне, потянулась к нему. Мгновение за мгновением притяжение между ними становилось почти невыносимым, пока просветлённое слияние не стёрло между ними границы. Нежно, почти невесомо они прильнули губами друг к другу.
Его поцелуй был тёплым и лёгким, воздушным, словно она прикоснулась не просто к губам со вкусом свежих, утренних облаков, но и еще к той самой первой встрече с Алексеем, где все стало неожиданно  своим, знакомым, заботливым.
    Её иссушенный, выжженный мир снова наполнился жизнью, светом, смыслом. Она не спешила отрываться, жадно, до головокружения, впитывая в себя это нежное, хрупкое откровение момента.
Затем она открыла глаза и посмотрела на Алексея. Он тихо и печально улыбался, глядя ласково ей в глаза.
– Почему я не могу быть счастливой вместе с тобой? – произнесла Алиса не отрывая своего взгляда с Алексея, – Разве мы не можем вместе уехать от сюда?
В улыбающихся глазах Алексея промелькнула нотка грусти, – Разве может, то что отражает в зеркале, избежать того, кто вглядывается в него?
– Ты ведь не тень! – Чуть ли не выкрикнула Алиса, снова прильнув всем телом к Алексею.
Он нежно отстранил ее от себя, затем взял ее за кисть левой руки и разглядывая рисунок  нежно провел по нему пальцем правой руки
– Нет, я не тень. Благодаря тебе, я просто не убегаю от нее.  Уходи отсюда. Тебе необходимо позаботиться о себе потому, что ты самое лучшее, что Бог мог создать.

Он улыбнулся, нежно разглядывая ее. И в этой улыбке, он без слов передавал ей всё: тихую радость, безграничную нежность, глубокую заботу, которая со дня знакомства всегда сопровождало ее. И что-то ещё, через его глаза, совсем невесомым прикосновением, проникало в ее восприятие. Что-то, что уже было за пределами времени.

Мозаика крыльца

Алиса вышла из кабинета. После полумрака и спертого воздуха, коридор, залитый щедрым утренним солнцем, показался ослепительным. Она подошла к подоконнику, где ещё недавно сидела её странная стая. Пусто. Лишь одна створка окна, странным образом была распахнута, и в комнату вливался свежий, пахнущий дождём и озоном воздух. Она выглянула во двор. Там тоже было пусто. Военные исчезли. Только утреннее солнце рисовало на влажном, искусственном газоне длинные, тонкие, как паутина, тени от сетки забора.
Алиса медленно пошла в сторону своей комнаты. Её пальцы невольно касались губ, на которых всё ещё жил тонкий, едва уловимый привкус его поцелуя. Она закрыла за собой дверь и села на кровать. На тумбочке, на её книгах, были рассыпаны опавшие бело-фиолетовые лепестки эустом. Она механически сгребла книги, вместе с опавшими листьями в рыжую сумку и застыла, глядя на букет, стоявший в вазе с водою.
Спустя минуту Алиса вышла из комнаты, и собиралась уже двинуться к выходу. Она обернулась, чтобы в последний раз посмотреть на коридор, ведущий своей прямолинейностью к странному лифту.
Она увидела его под информационным щитом. Виктор сидел на полу обхватив колени руками, и смотрел пустым, потерянным взглядом на идеально чистую кафельную плитку.
Он услышал её шаги. Поднял голову. Его взгляд был как у человека, которого только что грубо вырвали из глубокого сна. Он увидел её и тут же отвернулся.
Она подошла и молча села рядом с ним на холодный пол.
— Почему ты не уехала? — спросил он, не поворачиваясь.
Она смотрела в его затылок.
— Я нужна была тебе только для того, чтобы воздействовать на него?
Виктор молчал.
— Как ты нас различаешь? — тихо проговорил Виктор, медленно поворачиваясй к ней.
Она задумалась.
— По тому, как вы на меня смотрите, — ответила она так, словно сама только что это поняла.
Он медленно покачал головой. Приложил руку к груди.
— Я давно не чувствовал такой боли. Я запретил себе это.
— Может, если бы ты сам этого не хотел, стать уязвимым, ничего бы и не произошло?
Она ждала ответа, но его глаза оставались пустыми.
— Я не понимаю, как это происходит, — с горечью выдохнул он. — Чтобы субличность... сама... самостоятельно овладевала сознанием?
— Может таким образом, душа постягает саму себя, через опыт человека?  — Задумчиво произнесла она.
— Душа? – удивленно переспросил Виктор, и посмотрел на нее.
 Алиса внимательно заглянула в его глаза. В них еще играла боль уязвимого человека. Она проницательно вглядывалась в них еще какое-то время, надеясь обнаружить проблеск ясности. Инсайт откровения. Но по выражению блуждающих в прострации глаз она осознала, что он  настойчиво искал способы избавиться от боли. Отречься от нее.
         —  Привнести в этот дом самый ценный дар – пережитый опыт Любви во Тьме. — Тихо повторила она слова Вадима возле костра. Затем она спросила, — Алексею нужно было помочь ещё кому-то. Может, это был ты?
Виктор, который продолжал смотреть себе под ноги, немного подумал и вместо ответа проговорил Алисе, — Тебе нужно быть подальше от этого места. От меня.
В это время у стойки медсестры раздались голоса. Алиса увидела Тихомира. Рядом с ним стояла полная, суетливая женщина — его мать. Та самая, из приёмного покоя. Она о чём-то громко спорила с дежурным врачом.
Тихомир, заметив её, перестал слушать свою мать. Его лицо, до этого испуганное и затравленное, вдруг озарилось широкой, почти счастливой улыбкой. Он посмотрел на Алису, сидящую на холодном полу рядом с великим и ужасным главврачом, как на соучастницу тайного заговора. Он весело, дерзко подмигнул ей и выразительно кивнул на свои ноги. На них красовались белоснежные, новенькие, словно крылья, кроссовки с красным логотипом «Найк». Билет на свободу.
Алиса поняла. И тихая, тёплая улыбка тронула её губы в ответ. Она повернулась к Виктору, к его поникшей, сломленной, такой вдруг ставшей человеческой фигуре.
 Затем она поднялась. Тяжело. Нерешительно. Но все же её ладонь на мгновение легла ему на плечо — жест прощания, прощения и обещания. И она пошла к выходу.
    Проходя мимо дверей своей комнаты, своего временного убежища, она неожиданно для себя обнаружила над дверным деревянным проёмом  прибитый к стене крест. На дверях комнаты висела широкая, теснённая позолоченным шрифтом деревянная таблица. «Молельня». Алиса, которая думала, что её уже ничто не способно удивить, выставила перед собой свободную руку и приблизившись, прикоснулась к надписи. Шероховатость текстуры на деревянной поверхности привела её в чувства. Задумавшись, она опустила взгляд перед собой.
   Неожиданно недалеко от нее раздался знакомый картавый голос. Мимо нее в сторону процедурного кабинета проходил пожилой мужчина в халате красного цвета с бордовыми клетками.
— Свят, свят Господь Саваоф! — С библейской торжественностью смешанное с не менее библейской таинственностью, шептал он себе под нос.
— Это молельня — спросила она у мужчины проходившего мимо нее.
Он обернулся к Алисе. Выпрямился, словно старался казаться выше самого себя и с театральным пафосом прошепелявил: — Этот дом  не Господь воздвиг. Напрасны старания того, кто его построил!
Алиса проницательно посмотрела в глаза старика. Тот виновато, словно его в чём-то разоблачили, вновь ссутулился и отвёл свой взгляд. Затем, немного подумав, он с глухим выдохом промолвил: —Никому не снятся чужие сны.
Невнятно крякнув себе под нос какую-то очередную метафору он, шаркая по полу домашними тапочками, удалился своей дорогой.
Алиса, медленно развернувшись, двинулась к выходу.

Перед дверями парадного входа, как два каменных истукана, застыли военные. В полной экипировке, с автоматами наперевес. Их лица под касками были холодными, непроницаемыми масками. Она прошла мимо них, не замечая, не чувствуя их угрозы, толкнула тяжёлую, массивную дверь и шагнула наружу. В солнце.
Свет был таким ярким, почти болезненным, что она зажмурилась. Она подняла лицо к небу, подставляя его тёплым лучам. Потом медленно, осторожно, словно заново учась ходить, спустилась по ступеням. И вышла на тротуар. Жизнь. Она кипела, шумела, неслась мимо, оглушая гудками машин, обрывками разговоров, смехом. Этот живой, хаотичный объём ворвался в её восприятие. Алиса улыбалась. Грустной, прощальной улыбкой человеку, которого она знала и которого не знала вовсе. И ещё — улыбкой, полной милосердия к тем, кого она оставляла за спиной, в этом тихом, стерильном аду.
Она остановилась посреди тротуара. Обернулась. Клиника. Трёхэтажный монстр из стекла и бетона, нависавший над ней, как гигантская волна, готовая обрушиться. И вдруг её взгляд, словно направляемый невидимой силой, сфокусировался на одном из окон. На втором этаже, прямо над парадным входом.
За изящной, как паутина, кованой решёткой стояла она. Другая Алиса.
Тот же овал лица, те же тёмные волосы, те же глаза. Но во взгляде... во взгляде была такая бездна отчаяния, такая тихая, последняя, предсмертная мольба, какой она не знала никогда. На запястье её левой руки, прижатой к холодному стеклу, не было татуировки.
«ПОМОГИ», — беззвучно, одними губами, прошептал её двойник.
В это мгновение мир Алисы сжался, как сухой осенний лист в кулаке. Время остановилось. Она снова была там. В длинном, гулком, пахнущем хлоркой и безысходностью казённом коридоре. Ей пять лет. Чья-то взрослая, чужая, безразличная рука крепко держит её за запястье левой руки.
«Помоги!»
Это было не просто слово. Это было эхо. Эхо, летевшее к ней сквозь десятилетия.
Она сделала шаг вперед. Потом ещё один. Она поднималась по ступеням, не чувствуя их. Мозаика крыльца снова встретила её своим холодным, стерильным блеском. Она подошла к массивной двери. И навалилась на неё всем телом.
Тяжёлая деревянная створка поддалась с протяжным, металлическим стоном, похожим на последний выдох. Изнутри на неё пахнуло холодом, лекарствами и той самой, едва уловимой вибрацией верхних этажей.
В глубине пустого коридора, в зеркальных створках далекого лифта, она видела своё отражение, к которому начала молчаливо двигаться.



Пролог

Весенняя полночь. Тишина, густая, как ил. Луна, ленивая, равнодушная, смотрелась в чёрное зеркало воды. Её серебряный свет облизывал влажные, песчаные берега. Где-то у кромки воды урчал мотор катера, слышались глухие, тревожные голоса.
На самой середине реки, в лунной дорожке, медленно вращалось что-то тёмное. Тело мальчика. Его чёрная болоньевая куртка вздулась пузырём, и в её мокрых складках отражался холодный лунный свет.
К нему, бесшумно рассекая воду, подплыл человек на надувной камере от грузовой машины. Его грубые, мозолистые руки схватили за воротник мокрой куртки. Кряхтя от усилия, он приподнял безжизненное тельце, едва не перевернувшись, и уложил себе на колени.
— Ты жив? — прошептал он, вглядываясь в бледное, неузнаваемое в темноте лицо.
В этот момент с берега ударила ракетница. Красный, кровавый огонь на мгновение озарил реку, лесополосу вдоль реки, и лицо мужчины — морщинистое, небритое, испуганное.
— Ты только тихо, — снова прошептал он, словно они играли в прятки. — Слышишь? Катер... Если нас заметят...
В красном свете он увидел — правая рука мальчика была затянута петлёй из лески. Он потянул. В двух метрах от них на поверхности вяло качаясь всплыла туша осетра.
— Повезло, что она устала. А то утянула бы на дно, — пробормотал он.
Но мальчик молчал. Он висел на его коленях, как сломанная кукла. Одним движением мужчина выхватил из кармана нож, перерезал леску. Рыба, слабо метнув хвостом, исчезла в чёрной глубине. Мужчина подтянул к себе голову мальчика.
— Евсейчик?! — с тихим, изумлённым вскриком выдохнул он. — Лёшка, что ли?! Ты живой?
В его памяти, как мутная подводная фотография, всплыло лицо отца мальчишки. Вспомнил ту страшную ножеву стычку с чужаками, когда они отвоёвывали этот проклятый берег, эту воду. Вспомнил, как всем посёлком потом хоронили героя, бросая комья сырой земли на крышку гроба.
— Лёшенька, ты это... ты давай, не балуй, — умолял он, его грубый голос срывался на шёпот. — Скажи хоть что-нибудь.
Но мальчик молчал. Глаза его были плотно закрыты, ресницы слиплись. Своими онемевшими, окоченевшими от холода пальцами мужчина отчаянно пытался нащупать ниточку пульса на тонкой, ледяной, как у мертвеца, шее.
— Эй, малыш, ну ты чё? Ты жив?! — он тряхнул его. Ещё раз, сильнее. Малыш не подавал признаков жизни. — Потерпи, родной. Потерпи.
Он поднял глаза на берег. На мечущиеся, далёкие огоньки фонарей, на смутные тени людей. Туда, где была опасность. Туда, где было спасение. И, приняв единственно возможное, самоубийственное решение, он начал яростно, как никогда в жизни, грести руками к этому берегу.
Как только его ноги коснулись вязкого, илистого дна, он, не чуя под собой ног, хрипло, с надрывом, крикнул в темноту:
— Помогите!
Он подхватил маленькое, обмякшее тельце на руки, выбрался из воды и рухнул на колени на мокрый, холодный песок. Положил его на землю. И тут же, неумело, отчаянно, начал делать то, что видел в кино: давить на грудную клетку, вдыхать воздух в его синие, безжизненные губы.
— Помогите! — снова вырвалось из его груди.
Его собственный голос казался чужим, придавленным, словно он кричал под водой, в самого себя. Он набрал в лёгкие побольше воздуха и заорал — грубо, басисто, отчаянно, вкладывая в этот крик весь свой страх, всю свою надежду, всю свою жизнь:
— ПОМОГИТЕ-Е-Е!!!
И его услышали. Через несколько мгновений из темноты донёсся тяжёлый, дробный топот бегущих ног. И вот уже вокруг него, вырастая из ночного мрака, застыли фигуры в милицейской форме. В руке одного из них, направленный прямо на него, хищно блеснул в свете луны пистолет.
— Стоять! Не двигаться! — звонко и грозно выкрикнул человек с пистолетом. И только потом, в свете своего фонаря, он разглядел. Маленькое, бездыханное тело на мокром песке. И над ним — мужчину, который, не обращая никакого внимания на окрик, на оружие, на весь мир, продолжал отчаянно, почти безумно, вдыхать жизнь в синие, безжизненные губы мальчика.
Браконьер повернул к ним своё измученное лицо.
— Помогите... — прошептал он, и в его голосе не было страха. Только отчаяние и мольба.
Милиционер на мгновение замер. А потом, с каким-то резким, почти яростным движением, сунул пистолет в кобуру и рухнул на колени рядом с малышом. Он грубо оттолкнул мужчину, которого всего секунду назад собирался арестовать. Его руки, привыкшие к металлу наручников, теперь действовали быстро, выверенно. Он сорвал с мальчика мокрую, тяжёлую куртку и начал делать ему массаж сердца. Ритмично, отчаянно, вкладывая в каждое нажатие всю свою силу, всю свою волю.
Второй милиционер, не обращая никакого внимания на застывшего браконьера, медленно опустился на колено. Снял свою форменную фуражку и бережно, почти с нежностью, подложил её под голову лежащего.
Время остановилось. Оно стало вязким, тягучим, как речной ил. Три взрослых, суровых мужчины — два милиционера и браконьер, враги по закону и по жизни, — застыли над маленьким тельцем, объединённые одной, последней, отчаянной надеждой. Никто не сводил взгляда с бледного, как луна, мокрого лица мальчика.
И вдруг, после очередного сильного нажатия, он дёрнулся. Его тело изогнулось дугой. С громким, булькающим хрипом из его рта выплеснулась вода. Он закашлялся. И задышал. Мелкой, судорожной, спасительной дробью.
Милиционер, делавший искусственное дыхание, протёр ему рукой мокрый лоб и, забыв обо всём на свете, невольно, с каким-то отцовским, прорвавшимся наружу чувством, нежно прижал его к себе.
— Снимай куртку, — бросил он напарнику, пытаясь согреть мальчика своим теплом.
Тот скинул свой китель с сержантскими погонами, и они закутали в него дрожащего, тихо плачущего ребёнка.
— Твой? — спросил милиционер, глядя на браконьера.
Тот сидел на коленях, заворожённо глядя на это чудо. Он забыл, что должен бояться. Внутри него, на фоне дикой усталости, всё ликовало. Он хотел обнять их, этих людей в форме.
Он молча, утвердительно кивнул.
— Что ж ты, сука, ребёнка на реку тащишь? — процедил сквозь зубы милиционер. — Долго он не дышал?
Дрожа от холода и волнения браконьер виновато произнес, — Наверное минут десть. Может больше. —  Он смотрел то на мальчика, то на милиционеров, и в его голове всё перемешалось.
Страха не было. Было только странное, оглушающее ликование. И дикое, непреодолимое желание выпить с этими людьми, спасшими мальчика.
Ребёнок всхлипывал, его маленькое тело сотрясалось. Милиционер посветил ему в глаза фонарём, пощупал пульс. И тут мальчик, словно очнувшись, неловко вывернулся из его рук, выскользнул из тяжёлого кителя и бросился на руки к браконьеру. Он обнял его за шею так крепко, как обнимают только самых близких, когда возвращаются из мрачной бездны.
Милиционеры медленно поднялись, отряхивая с колен мокрый песок. Браконьер, с маленьким, дрожащим тельцем на руках, встал следом.
— Спасибо, — прошептал он, глядя на них. И в это одно слово он вложил больше уважения, чем за всю свою жизнь.
Старший милиционер снова накинул на мальчика свой китель.
— Вали отсюда, — сказал он строго, но уже без злости. — Домой. Спиртом его протри. Куртку завтра занесёшь. Ещё раз увижу его на берегу — по этапу пойдёшь.
Браконьер, еле сдерживая свои чувства и дрожь от холода, кивнул и, развернувшись, быстро скрылся в темноте.
Откуда-то издалека, с приглушённым хлопком, в ночное небо взвилась очередная красная ракета. Её тревожный, кровавый свет на мгновение озарил идущего во тьме мужчину, который нес на своих руках ребенка…