Облачный атлас

Всегда, с тех самых пор как себя помнил, Андрей мечтал об одном — оторваться от земли. Не физически — с этим как раз всё было в порядке, он давно уже стал тем, кого на аэродроме с уважением звали «Старик». Оторваться от тяжести мыслей, от шума, от того, как люди, словно крупицы на рыхлой почве, толкаются, обижаются, теряются в своих мелких страхах и большом страхе одиночества.

Его «Ястребок» с лёгким шелестом вошёл в плоскую белую пелену слоистых облаков. Мир за стеклом кабины растворился в молоке. На несколько минут остались только он, ровный гул мотора и это ощущение — парения. Не просто полёта из точки А в точку Б, а парения в вышине. Здесь не было ни боли, что грызла сердце после того вечера, ни страха будущего, который сжимал виски на земле. Здесь он был не птахой, суетливо чирикающей у обочины, а орлом. Хозяином тишины. Его мысли, на земле тяжёлые и обрывистые, здесь становились такими же воздушными, медленными и чистыми, как эти облака за окном.

Он поднял нос машины выше, набирая высоту. «Ястребок» с восторженным рёвном вырвался из белизны в ослепительную синь. Солнце, не знающее преград, залило кабину слепящим светом. Земля внизу превратилась в детальный, но безмолвный макет: бархатные леса, блестящие нитки рек, квадраты полей. Цвета были приглушёнными, неземными. А вдали, на самом краю горизонта, уже собирались вечерние зарницы — беззвучные вспышки далёких гроз, похожие на молчаливые сигналы.

«Любовь, говорят, в вышине обитает», — вспомнилось ему почему-то. Глупая, слащавая фраза из старой песни. Но сейчас она не казалась глупой. Может, дело не в романтике, а в масштабе? Внизу любовь — это узкая, тернистая тропа, полная недоговорённостей и обид. Она бывает такой сложной, такой ранящей. А здесь, в этой бездонной синеве... Здесь она могла быть чем-то иным. Не к кому-то, а ко всему. К этой безбрежности, к этому совершенному равновесию, к тишине, которая была полнее любой музыки.

Дорога в небе, в отличие от земной, была прямой и ясной. Но была ли она проще? Нет. Каждая воздушная яма, каждый встречный поток проверяли тебя на прочность. Здесь нельзя было просто свернуть на обочину и переждать. Здесь ты был силён не мышцами, а вниманием и духом. И это делало тебя не бездушным, а наоборот — невероятно чутким, словно вся кожа была открыта навстречу ветру и солнцу.

Он сделал глубокий вдох, будто мог вдохнуть эту самую синеву. Плавно взял штурвал на себя, выполняя давно задуманный манёвр — вираж, чтобы взглянуть на заходящее солнце.

И в тот момент, когда золотой свет хлынул в кабину, омывая приборную доску и его руки на штурвале, что-то щёлкнуло внутри. Одиночество, которое он нёс в себе как камень, вдруг отпустило. Оно не исчезло — просто перестало иметь вес. Оно растворилось в этом безмерном пространстве.

Он не увидел любовь в виде лика или ангела в облаках. Он почувствовал её. Как чувство полной, безоговорочной принадлежности к чему-то огромному и прекрасному. К миру, который простирался далеко за границы его личной боли. Она была здесь. В этом полёте. В этой высоте. В нём самом.

Андрей улыбнулся — впервые за много дней — и тихо сказал в шум мотора:
—Вот же ты где.

И повёл свой «Ястребок» дальше, навстречу зарницам, которые мигали ему, словно понимая.