Удивительный метафорист. Михаил Зенкевич

Много лет Михаил Зенкевич прожил под знаком катастрофы. Его друзей и соратников по акмеизму постигла трагическая участь: Николай Гумилев в 1921 году был расстрелян, Осипа Мандельштама преследовали и в конце концов загубили так, что и могилы его не отыскать. Анна Ахматова, хотя и не была репрессирована, перенесла адовы страдания и может быть признана великомученицей русской литературы.  Замучили Владимира Нарбута, человека и поэта, наиболее близкого Михаилу Зенкевичу. Их последователи и ученики, оставшиеся на воле, каждый день ждали ареста. Долгое испытание страхом выпало на долю и Михаила Зенкевича.
Учителем называл его Эдуард Багрицкий, влияние Зенкевича испытали на себе многие русские поэты. Несомненно влияние поэзии раннего Зенкевича на поэзию украинского мастера Миколы Бажана. «Поэт предельной крепости, удивительный метафорист» — эти слова о Михаиле Зенкевиче принадлежат Борису Пастернаку
Не эмигрировавшие поэты для того, чтобы спасти себя и свое оригинальное творчество, «уходили в перевод» .Общей участи не избежал и Михаил Зенкевич. Он и вошел в когорту сильнейших мастеров русского поэтического перевода, создав свою школу, особенно в переводе американской поэзии. Не будет преувеличением сказать, что Михаил Зенкевич открыл Америку поэтическую, открыл для русской читающей публики.
Михаил Зенкевич не афишировал своего внутреннего несогласия с порядками, царившими в стране и литературе. Он ждал суда читателей, пусть эти читатели и придут позднее, в будущем. Строже всех поэт судил самого себя. И это в обычаях русской поэзии. Михаил Зенкевич прожил до 1973 года — большую для акмеистов жизнь: восемьдесят семь лет. Он был всесторонне одаренным и основательно образованным человеком. Он не дал себе права пойти поперек судьбы и следовал завету Достоевского: «Смирись, гордый человек».

***
Пришёл солдат домой с войны,
Глядит: в печи огонь горит,
Стол чистой скатертью накрыт,
Чрез край квашни текут блины,
Да нет хозяйки, нет жены!

Он скинул вещевой мешок,
Взял для прикурки уголёк
Под печкой, там, где темнота,
Глаза блеснули… Чьи? Кота?
Мышиный шорох, тихий вздох…
Нагнулся девочка лет трёх.

- Ты что сидишь тут? Вылезай. -
Молчит, глядит во все глаза,
Пугливее зверёнышка,
Светлей кудели волоса,
На васильках - роса - слеза.
- Как звать тебя? - «Алёнушка».

- «А дочь ты чья?» - Молчит… - Ничья.
Нашла маманька у ручья
За дальнею полосонькой,
Под белою березонькой.
- «А мамка где?» - «Укрылась в рожь.
Боится, что ты нас убьёшь…»
Солдат воткнул в хлеб острый нож,

Опёрся кулаком о стол,
Кулак свинцом налит, тяжёл
Молчит солдат, в окно глядит,
Туда, где тропка вьётся вдаль.
Найдёныш рядом с ним сидит,
Над сердцем теребит медаль.

Как быть? В тумане голова.
Проходит час, а может, два.
Солдат глядит в окно и ждёт:
Придёт жена иль не придёт?
Как тут поладишь, жди не жди…
А девочка к его груди
Прижалась бледным личиком,
Дешёвым блеклым ситчиком…

Взглянул: у притолоки жена
Стоит, потупившись, бледна…
- Входи, жена! Пеки блины.
Вернулся целым муж с войны.
Былое порастёт быльём,
Как дальняя сторонушка.
По-новому мы заживём,
Вот наша дочь - Алёнушка!


***
Поэт, зачем ты старое вино
Переливаешь в новые меха?
Всё это сказано уже давно
И рифмою не обновишь стиха.

Стары все излияния твои,
И славы плагиат тебе не даст:
«Песнь песней» всё сказала о любви,
О смерти всё сказал Экклезиаст.


***
Всё прошлое нам кажется лишь сном,
Всё будущее - лишь мечтою дальней,
И только в настоящем мы живём
Мгновенной жизнью, полной и реальной.

И непрерывной молнией мгновенья
В явь настоящего воплощены,
Как неразрывно спаянные звенья, -
Мечты о будущем, о прошлом сны.


***
Подсолнух поздний догорал в полях,
И, вкрапленный в сапфировых глубинах,
На лёгком зное нежился размах
Поблёскивавших крыльев ястребиных.

Кладя пределы смертному хотенью,
Казалось, то сама судьба плыла
За нами по жнивью незримой тенью
От высоко скользящего крыла.

Как этот полдень, пышности и лени
Исполнена, ты шла, смиряя зной.
Лишь платье билось пеной кружевной
О гордые и статные колени.

Да там, в глазах, под светлой оболочкой,
На обречённого готовясь пасть,
Средь синевы темнела знойной точкой,
Поблёскивая, словно ястреб, страсть.


Бывают минуты


Бывают минуты… Как красные птицы
Над степью раздольной в лиловом кругу,
Махают крылами глухие зарницы
В разгульно-кроваво шумящем мозгу.
Тогда гаснет глаз твоих сумрак червонный,
Отлив твоих галочьи-чёрных волос,
И нервы, и вены волной воспалённой
Зальёт сладкий морфий, кошмарный гипноз.
И чужд тогда станет мне путь звездомлечный,
Вопль грозный пророков про Месть и про Суд…
Гремит в свете факелов хохот беспечный,
Кентавры грудь пьяных весталок сосут.
И я вместе с ними полночью пирую,
И жертвенник винною влагой мочу,
И белые груди бесстыдно целую,
И хрипло пою, хохочу и кричу.
Умолкнет пусть клекот сомнений, печалей,
Могучая музыка солнечных сфер!
Пусть только звенит гимн ночных вакханалий
И блещут открытые груди гетер…
А с бледным рассветом холодное дуло
Бесстрастно прижать на горячий висок,
Чтоб весело кровь алой струйкой блеснула
На мраморный пол, на жемчужный песок.


***
Мы носим всё в душе -
                сталь и алтарь нарядный,
И двух миров мы воины, жрецы.
То пир богам готовим кровожадный,
То их на бой зовём, как смелые бойцы.
Мы носим всё в душе: смрад душный каземата,
И дикий крик орлов с кремнистой высоты,
И похоронный звон, и перебой набата,
И гной зелёный язв столетнего разврата,
И яркие зарницы и мечты.
Смеяться, как дитя, с беспечной, острой шуткой
И тайно изнывать в кошмарах и тоске,
Любить стыдливо, - с пьяной проституткой
Развратничать в угарном кабаке;
Подняться высоко, как мощный, яркий гений,
Блеснуть кометою в тумане вековом;
И воспалённо грезить средь видений,
Как выродок в бреду безумном и больном.
Мы можем всё… И быть вождём-предтечей…
Просить на паперти, как нищие слепцы…
Мы сотканы из двух противоречий.
И двух миров мы воины, жрецы.


***
Нам, привыкшим на оргиях диких, ночных
Пачкать розы и лилии красным вином,
Никогда не забыться в мечтах голубых
Сном любви, этим вечным, чарующим сном.
Могут только на миг, беглый трепетный миг
Свои души спаять два земных существа
В один мощный аккорд, в один радостный крик,
Чтоб парить в звёздной бездне,
                как дух божества.
Этот миг на востоке был гимном небес -
В тёмном капище, осеребрённом луной,
Он свершался под сенью пурпурных завес
У подножья Астарты, холодной ночной.
На камнях вместо ложа пестрели цветы,
Медный жертвенник тускло углями горел,
И на тайны влюблённых, среди темноты
Лик богини железной угрюмо смотрел.
И когда мрачный храм обагряла заря,
Опустившись с молитвой на алый песок,
Клали тихо влюблённые у алтаря
Золотые монеты и белый венок.
Но то было когда-то… И, древность забыв,
Мы ту тайну свершаем без пышных прикрас…
Кровь звенит. Нервы стонут. Кошмарный порыв
Опьяняет туманом оранжевым нас.
Мы залили вином бледность нежных цветов
Слишком рано при хохоте буйных речей -
И любовь для нас будет не праздник богов,
А разнузданность стонущих, тёмных ночей.
Со студёной волною сольётся волна
И спаяется с яркой звездою звезда,
Но то звёзды и волны… Душа же одна,
Ей не слиться с другой никогда, никогда.

Все прошлое…

Все прошлое нам кажется лишь сном,

Все будущее — лишь мечтою дальней,

И только в настоящем мы живем

Мгновенной жизнью, полной и реальной.

И непрерывной молнией мгновенья

В явь настоящего воплощены,

Как неразрывно спаянные звенья, —

Мечты о будущем,

О прошлом сны...


Толпу поклонников, как волны, раздвигая…


Толпу поклонников, как волны, раздвигая,

Вы шли в величье красоты своей,

Как шествует в лесах полунагая

Диана среди сонмища зверей.

В который раз рассеянно-устало

Вы видели их раболепный страх,

И роза, пойманная в кружевах,

Дыханьем вашей груди трепетала.

Под электричеством в многоколенном зале

Ваш лик божественный мне чудился знаком:

Не вам ли ноги нежные лизали,

Ласкаясь, тигры дымным языком?

И стала мне понятна как-то вдруг

Богини сребролунной синеокость

И девственно-холодная жестокость

Не гнущихся в объятья тонких рук.


Наваждение


По залу бальному она прошла,

Метеоритным блеском пламенея. —

Казалась так ничтожна и пошла

Толпа мужчин, спешащая за нею.

И ей вослед хотелось крикнуть: «Сгинь,

О, насаждение, в игре мгновенной

Одну из беломраморных богинь

Облекшее людскою плотью бренной!»

И он следил за нею из угла,

Словам другой рассеянно внимая,

А на лицо его уже легла

Грозы, над ним нависшей, тень немая.

Чужая страсть вдруг стала мне близка,

И в душу холодом могил подуло:

Мне чудилось, что у его виска

Блеснуло сталью вороненой дуло.