Сломал последнюю соломинку

Меня зовут Артём. Передо мной холодеющее тело под тонким одеялом и подушкой на лице. Оно только что дергалось. Сначала сильно, отчаянно. Потом слабее. Потом затихло.

Я помню, как возвращался с невыносимой работы. Тёмные улицы, съёмная квартира. Рюкзак шлёпался на пол, и я звал собаку. Из-за угла вылетал вихрь рыжей шерсти и счастливого визга. Я опускался на колени, прятал лицо в тёплый бок, и мир на секунду переставал быть чужим.

— Ну что, девочка, скучала? — говорил я детским голосом.

Мила тыкалась мокрым носом в щёку. Она прощала всё: сорванный график, выговоры, немытую посуду. Она всегда прощала.

В последний раз в квартире стояла тишина. Густая, как вата в ушах после взрыва. Я вдохнул её, и она заполнила лёгкие, горло, пустоту под рёбрами. В последний раз я тоже сказал:

— Мила, я дома.

Фраза вырвалась сама. Воздух не дрогнул в ответ. Не было вихря шерсти, топота когтей. Только эхо моего голоса, ударившееся о стену и вернувшееся чужим звуком.

Щёки помнили тепло бока. Тело помнило, как опускалось на колени. Тогда ноги стали ватными. Я упёрся спиной в дверь и медленно сполз на пол. Холод от плитки просочился сквозь джинсы. Это было настоящее. Всё остальное нет.

В кармане затрясся телефон. Мама. Мессенджер Макс: "Как ты? Нашёл уже нормальную работу?"

Я не погасил экран. Смотрел, как он горит синим светом в полутьме, и думал: я достоин большего. Слова мантры отскакивали от стен черепа, как горох. Пусто, глухо, бессмысленно.

Достоин. Большего.

Я засмеялся. Звук вышел хриплым. Рыжий вихрь метнулся краем зрения игра памяти. Я резко повернул голову. Ничего. Только пыль в луче фонаря.

Мир не жесток. Мир лишь нейтральная пустота. Жестокость это когда в эту пустоту помещают что-то живое, тёплое, доверчивое, а потом выдёргивают. Оставляя рваные края.

Я погладил линолеум там, где лежала её подстилка. Холодный, липкий.

— Я отошёл всего на десять минут, — сказал я вслух.

Я привязал Милу у подъезда и забежал за кормом. Пакет с банками был тяжёлым. "Сегодня ты королева", — думал я. Распахнул дверь и пакет ударил меня по ноге. Поводок болтался, порванный. Судья в голове ухмыльнулся: "И на что ты рассчитывал? Мир будет держаться на твоих десяти минутах? Ты лишь песчинка и ты виноват".

Тогда я хватался за соломинки. Соседка, Лидия Петровна, сказала: "Какой-то мужчина увёл её к гаражам". Подростки кричали: "Лай из подвала!" Я выламывал ржавый замок с дикой надеждой. Внутри была пыль. Каждая соломинка ломалась с тихим щелчком. Щелчок это я. Щелчок это надежда.

Я нашёл её на третий день. Она лежала, свернувшись калачиком, будто уснула. Я потрогал шерсть. Она была холодной, как осенний камень.

Внутри что-то щёлкнуло. Последняя соломинка. Больше щелчков не было. Была тишина. Та самая, что теперь живёт в квартире.

Я поднялся с пола, пошёл на кухню. На полке стояла серая банка. Прах. Вот во что превратился вихрь. Я не мог прикасаться к ней. Прикоснуться значит признать.

На балконе кто-то засмеялся. Я вздрогнул. Сердце ёкнуло... а вдруг? И тут же сжалось от стыда. Это не она. Это никогда больше не будет она.

Боль стала физической. Острая, как заноза под ребром. Меня тошнило от этой квартиры-склепа. Я вышел и сел на лавочку.

Рядом присела Лидия Петровна. Не смотрела на меня. Её молчание было тяжёлым, как камень.

— Знаешь, я содержу одно место, — сказала она, глядя вдаль. — «Хвостики». Приют. Заброшенный. Денег нет. Помощников нет.

Она повернулась. Глаза были сухими, острыми.

— Место не для слабаков. Но оно лечит. Не их. Тебя.

Я поверил не в её доброту, а в её боль. Она выглядела так же разбито, как я. Её предложение было приговором: "Ты ещё можешь быть полезен. Иди и страдай на виду".

Машина воняла псиной и хлоркой. Мы молча ехали. Когда я увидел покосившийся сарай, когда в нос ударил запах аммиака, гноя, отчаяния, я понял. Это ад.

Она сунула мне ведро с тёплой кашей.

— Стой и смотри. Пропусти через себя. Потом корми. По пол-ложки. И запомни: здесь ты им нужен. Не я. Ты.

Я стоял. На меня смотрели десятки глаз. Апатичных, испуганных, злых. В них не было любви. Был голод и вопрос: "Ты дашь поесть? Или уйдёшь?"

Я начал кормить. Руки дрожали. Буян, пёс со шрамом, сначала зарычал. Потом получил порцию и медленно вильнул хвостом. Это было ничтожно. И это было всем.

Я приходил каждый день. Тратил часть зарплаты на крупы и лекарства. Уставал так, что падал. Однажды ночью я разрыдался. Сидел на полу среди мешков и выл. Тогда Буян подошёл и ткнулся мордой в колени. Он не вилял хвостом. Просто положил на меня голову. Тяжёлую, тёплую, живую.

Это не была любовь. Это было признание: "Я тоже здесь. Держись".

Я снял видео на телефон. Говорил, картавя. Показывал грязные полы, пустые мешки, глаза Барсика и Буяна. "Мы боремся за их шанс", — сказал я. И фраза "Я достоин большего" не вызвала иронии. Она переплавилась во что-то новое: "Я могу сделать это место лучше".

Потом была больница. Запах антисептика. Лидия Петровна, бледная, в койке.

Я отчитался. Про видео, волонтёров, инспектора. Она слушала молча. Потом её взгляд растаял, стал старым.

— Артём… Я должна сказать. Перед Богом, перед тобой.

Она теребила край одеяла.

— Это я виновата, что Милы нет.

В голове возник белый шум. Я видел, как движутся её губы, но не понимал слов.

— В тот день я выносила мусор. Она увидела меня, обрадовалась… Я потянулась погладить, задела карабин. Он расстегнулся. Я отвернулась на секунду, а она уже бежала к улице. За грузовиком.

Она смотрела на меня. В её глазах была та же пропасть, что и во мне. Вина.

— Я кричала. Не вернулась. А потом увидела тебя… твои мучения. Не нашла сил признаться. Привела в приют, чтобы искупить…

Белый шум лопнул.

Не болью. Не обидой. Яростью. Белой, чистой яростью.

Всё, что я строил эти месяцы, рассыпалось в пыль. Не было искупления. Не было подвига. Была ложь. Чужая вина, на которой я пытался построить спасение. Я был марионеткой.

— Значит… — мой голос стал шёпотом, каждое слово резало горло. — Вся эта благотворительность… из-за твоего чувства вины?

Я встал. Подошёл к кровати. Она попыталась приподняться.

— Артём…

Я не видел старуху. Я видел причину. Порванный поводок. Холодную шерсть в кустах. Тишину в квартире. Она знала. И молчала. Водила меня по аду, делая вид, что ведёт к свету.

Я увидел подушку. Белую, больничную.

Мои руки схватили её. Не я. Что-то внутри щёлкнуло. Это было не решение. Это было падение.

Я навалился.

Её тело под одеялом дернулось. Сначала сильно. Потом слабее. Потом затихло.

Я отпустил подушку. Отступил. Дышал, как зверь.

Тишина. Та самая. Только теперь я был её источником.

В ушах зазвенело. Я посмотрел на руки. Они были чистыми. Но я чувствовал на них липкость каши, запах псины, холод камня.

Приют умрёт. Буян, Барсик… умрут. Соломинки все сломаны. Последнюю сломал я.

Сейчас я сижу и думаю об этом.

Я вышел из палаты. Стены плыли. Голос из динамика говорил что-то невнятное.

Я вышел на улицу. Вечер. Слякоть. Лужи отражали фонари.

Я ступил в лужу. Холодная вода просочилась через дыру в подошве. Это было реально.

Во мне не было боли. Не было ярости. Не было пустоты.

Был только холодный камень. Камень, на котором я сидел и ждал, что кто-то подойдёт и скажет: "Всё в порядке. Ты дома".

Никто не подошёл.