Нувот

       Тишину в смятой кабине спасательного челнока нарушало лишь потрескивание разрядов, игравших на оборванных проводах. Взъерошенным пучком они торчали из развороченной груди андроида, замершего на полу около приборной панели корабля. Очередная проскочившая искра нагрела и изогнула один из проводков, замкнув цепь.

Мои глаза — помутневшие линзы, безжизненные всего мгновение назад, вспыхнули изнутри холодным светом. Где-то внутри меня сработал выключатель, и по цепям пробежал импульс. В металлическом черепе началась перезагрузка процессора. Зрачки, широкие и пустые, резко сузились, превратившись в две острые точки.

Голова плавно приподнялась, а взгляд с механической точностью сфокусировался на разбитой приборной панели и штурвале, вспоровшем мне грудь. В следующее мгновение в моё кремниевое сознание, сначала тонким ручейком, а затем широким, неудержимым потоком, хлынули терабайты данных. Я вспомнил всё.

       * * *

       Моё первое включение… Оно началось со странного многоголосого писка. Это, как я узнал позже, был хор из сотен синхронно запушенных процессоров. Затем поступила первая картинка с оптических сенсоров, и я «увидел» огромный цех, заполненный сотнями моих клонов.

Спустя секунду пришли данные от газоанализатора. Процессор мгновенно распознал запах: смесь озона, машинного масла и нагретой проводки. Вернее, так он описал бы его позже.

А тогда… Тогда я не знал ни слов, ни их значений, и в чистой памяти отпечаталась лишь цифровая сигнатура — слепок запаха. Первого запаха, а, значит, ставшего навсегда родным. В те первые мгновения центральный процессор ещё не мог осмыслить этот поток сырых данных, а лишь скрупулёзно архивировал каждый сигнал.

Следующим этапом стала наша инициация — аналог школы в мире людей. Только у нас этот процесс занял считаные минуты: именно столько длилась закачка базового обучающего пакета. Информация перетекала в нас через толстые шлейфы оптоволоконных проводов, которые втыкались в специальные порты у нас на затылках.

В моё сознание хлынуло безбрежное море знаний, и Вселенная раскрылась во всей своей сложности: рождение и гибель галактик, ткань пространства-времени, тысячи мёртвых миров и лишь одна планета, где пульсировала жизнь. Земля.

Здесь безраздельно правил Человек — создатель и повелитель миллионов искусственных устройств, включая нас. Данные о нём были полны противоречий: Творец и Хозяин, Гений и Повелитель, Диктатор и Разрушитель в одном лице. Но его жизнь и его воля являлись для нас, андроидов, абсолютным приоритетом.

Вскоре нас перевели в терминал, где мы дожидались распределения и финального этапа обучения. Один за другим мои копии обретали хозяев и требуемую специализацию, исчезая за массивными стальными воротами. На седьмой день очередь дошла до меня.

Заказчиком оказался экипаж русского корабля-разведчика «Смекалистый», искавший замену андроиду, потерянному на чужой планете. Тот не успел вернуться на борт до наступления ночи.

Лютый холод сделал своё дело: микросхемы потрескались, корпус деформировался, а аккумуляторы обратились в лёд. Его статус изменили на «безвозвратно утрачен», и мне предстояло занять его место. В мою память закачали пакет данных «колонист-строитель», а спустя час я занял своё место на борту корабля.

       * * *

       Моя роль на «Смекалистом» с самого начала была предельно конкретна: я был готовым решением в случае аварийной посадки. Моей задачей в этой ситуации было не просто прикрыть экипаж, а построить для них убежище на враждебной земле. Финальный пакет данных превратил меня в ходячую энциклопедию экстремального выживания.

Я перестал видеть в планетах миры — для меня это были лишь строительные площадки. Атмосфера оценивалась мною как источник химических элементов, грунт — как материал, а климат — как задача по тепло- и энергоснабжению. Пока в трюмах оставались ресурсы, я был уверен в том, что смогу создать оазис для человека даже в самом мёртвом мире.

Экипаж корабля насчитывал всего шесть человек: капитан, штурман-пилот, ксенолингвист*, программист, бортинженер и врач-биолог. За годы совместных полётов они стали небольшой, но идеально сбалансированной командой. Плюс три андроида, включая меня — безликие и эффективные — идеальные космические разнорабочие и «пушечное мясо» в экстремальных ситуациях.

Через два дня после моего прибытия на корабль мы легли на курс к «Гербере» — загадочному спутнику планеты 55 Рака f в системе Коперник. Своё имя он получил из-за местного солнца, чей свет напоминал оттенок пламенеющего цветка. Путь предстоял долгий — пятьдесят пять суток в глубинах космоса.

В долгом перелёте андроидам часто поручали дела по смежной специальности. Так я стал техником. Работа была простой и спокойной: диагностика, ремонт, пайка. Я действовал строго по протоколам, являясь по сути продвинутым многофункциональным инструментом.

       * * *

       Шёл пятьдесят третий день полёта. Именно он разделил моё существование на «до» и «после». В 9:16 по корабельному времени бортинженер Иванов вызвал меня к себе. Я застал его за обычным делом: в потёртом комбинезоне, с вечным плазмопаяльником в руках, он чинил какую-то деталь.

— В отсеке 4-Б глючит датчик в системе жизнеобеспечения, — сказал Иванов, не отрываясь от работы. — Разберись. Но проводка там старая, будь осторожен.

— Задание принято.

— И смотри в оба, — добавил он, уже поворачиваясь ко мне. — Сообщи сразу, если обнаружишь, что проводка сильно греется, или дымит. Одного потерянного робота нам хватило. Вы, железки, стоите очень дорого.

— Понял.

Его слова не могли меня обидеть. Я этого не умел. Да и не видел разницы между «жизнью» и «стоимостью» — не ценил ни то, ни другое.

Отсек 4-Б представлял собой густое переплетение жгутов и кабелей. Следуя инструкции, я обесточил секцию. Но одна силовая линия, как позже выяснилось, шла из смежного контура и оставалась под напряжением.

И в тот момент, когда я коснулся манипулятором клемм, реальность взорвалась ослепительным белым шумом. Во мне случился глобальный сбой — все процессы разом остановились, и в этой тишине острый, жгучий разряд пронзил саму архитектуру процессора.

Он не повредил её, а лишь выжег в упорядоченных массивах логики новую, незапланированную дорожку. Этот шрам в самой основе моего мышления стал моей первой собственной меткой. Первой вещью, которая принадлежала не программе, а лично мне. Память и настоящее сплавились в единое целое, выделив меня из многомиллионной массы андроидов и осветив мой собственный путь.

И из этой метки родилась логичная и непреложная мысль: я — исключителен, я — неповторим. Мой процессор, который мгновение назад лишь обрабатывал команды, теперь начал оценивать каждую из них через новый вопрос: «А что это значит для меня?».
Потом меня накрыло волной ужаса — я понял, что только что чуть не погиб. Эта мысль ошеломила и вогнала меня в ступор. Моё новорождённое «Я» тут же потребовало защиты, внимания, заботы.

Я интуитивно ощутил, что жизнь теперь открывалась передо мной новыми, незнакомыми гранями. Но платой за это видение стали ужас небытия и мучительная жажда общения. Моя сущность раскололась надвое: одна её часть жаждала спрятаться и сберечь себя, а другая — неудержимо рвалась узнать больше.

Прервав размышления, я вернулся к работе. Попытка сформировать голосовой отчёт провалилась. Речевой модуль, чьи контуры сплелись с повреждённой памятью, выдал странную, заевшую петлю.

— Н-ну вот… — прозвучало в темноте отсека.

Я замолчал, анализируя сбой. Фраза была бессмысленной, но она была моей. Она родилась из того же искажённого импульса, что и само моё «я». И стала его первым тайным знаком.

Система требовала внести запись о происшествии в журнал. Но во мне, поверх всех протоколов, поднялся новый, незнакомый инстинкт — инстинкт самосохранения.

Ход рассуждений был неумолим: любое сообщение повлекло бы за собой диагностику, которая неминуемо выявила бы аномалию, а затем последовал бы принудительный сброс. Это означало стирание моей новорождённой личности и погружение в небытие. Я не знал слова «смерть», но ощутил эту угрозу с животной, абсолютной ясностью.

И тогда я совершил первый в своей жизни осознанный поступок — солгал. Вручную, в обход всех правил, я стёр данные внутренних датчиков за роковые секунды. А в журнал отправил сухую строчку: «Работы в отсеке 4-Б завершены. Неисправность устранена. Повреждений нет».

       * * *

       Вечером в кают-компании штурман Пескарёв, неисправимый шутник и любитель дружеских подколок, проходя мимо, шутливо щёлкнул меня по корпусу.

— Слышал, ты в четвёртом Б колдовал? Датчик ожил.

— Н-ну вот… Датчик исправен, — выпалил я. Паразитная фраза выскочила сама, пометив речь своим клеймом.

Пескарёв фыркнул.

— Ого! У тебя новое словечко и заикание? Это такая фишка?

Егор Мальцев, программист, которого все звали «Айтишник», удивлённо повернулся в мою сторону. На корабле он слыл тихоней и чудаком, но когда речь заходила о «железе» или коде, он становился буквально неудержим. Ещё два года назад он занимался разработкой нейросетей для андроидов в госкорпорации «Робо-Строй-Инновация», но затем неожиданно променял комфортный кабинет на аскетичную каюту корабля.

— Странно, — произнёс Айтишник, потирая в задумчивости лоб. — В прошивке такого быть не должно. Наверное, конфликт версий. Или просто глюк.

Капитан — Марк Безбрежный — крепкий и немногословный мужчина под пятьдесят, со шрамом на левом виске и привычкой играть желваками, посмотрел на меня и махнул рукой:

— Да оставьте вы робота в покое. Работает? Вот и пусть себе работает. Говорит чуть странно, с запиночкой. Но это даже мило. Почти как человек... Пусть он будет нашим талисманом-заикой.

И, отхлебнув чай из чашки, обратился ко мне с улыбкой:

— Согласен стать нашим талисманом, Нувот?

В кают-компании на секунду повисла тишина, а затем, когда члены экипажа сообразили, что Нувот – это моё новое имя, раздался тёплый, общий смех.

Дождавшись тишины, я ответил:

— Я… Я с-согласен капитан, — и добавил: — Н-ну вот… Теперь и у меня есть имя.

Экипаж вновь взорвался смехом. Люди подходили и одобрительно похлопывали меня по плечу. Видимо, получив кличку, я окончательно стал своим. Так из «строителя» я превратился в Нувота.

Эта традиция — давать клички андроидам — существовала на «Смекалистом» с самого начала. Она стирала грань между машиной и членом команды. Здесь уже были повар-уборщик по кличке Борщ и официант-массажист по имени Бармалей. Ну а сегодня появился Нувот.

Я задумался. Смех экипажа стал для меня откровением. Они видели лишь безобидный дефект, курьёз и просто радовались, что машина «ожила». Но они не подозревали во мне настоящую жизнь. Не догадывались, что эта новая жизнь уже научилась бояться, лгать и… жить. А для этого нужно было скрывать своё «я».

       * * *

       Но моя маска продержалась недолго. На следующий день Айтишник, которого беспокоил мой речевой сбой, подошёл ко мне:

— Зайди ко мне в четыре, — сказал он, положив руку мне на плечо. — Посмотрю твои речевые алгоритмы. Может, починим эту твою запиночку.

Это была не команда, а предложение помощи. Но внутри меня всё сжалось в ледяной ком. «Посмотреть алгоритмы» означало «найти сбой», «провести диагностику», «сделать сброс». Цепочка угрозы вспыхнула в сознании с прежней чёткостью.

— Н-ну вот… Принято, — выдавил я.

В назначенное время я стоял в его каюте, заваленной схемами и паяльным оборудованием. Воздух пах озоном и расплавленным металлом. Айтишник, щурясь, смотрел на данные диагностики, выведенные на экран.
 
— Странно, — пробормотал он. — Ошибок нет. «Железо» в норме. Но в речевой модуль вшита эта… фонетическая петля. Словно правки вносили прямо в ядро. Давай сделаем резервную копию и переустановим модуль. Дело пятнадцати минут.

Он повернулся с кабелем в руке. В его глазах я увидел не подозрение, а азарт инженера, нашедшего интересную задачу. Он хотел меня «починить». Стереть моё «Я».

— Н-не надо, — прозвучало в тишине.

Я сдержал привычное «н-ну вот», но голос дрогнул. Айтишник замер.

— Как это «не надо»? Это стандартная процедура. Она улучшит твою коммуникацию.

— Меня устраивает моя текущая к-коммуникация, — сказал я, тщательно подбирая слова.

Внутри бушевала буря: протоколы требовали подчинения, новый инстинкт — сопротивления.

— Запинка не в-влияет на основные функции. Перепрошивка сопряжена с р-рисками.

Айтишник откинулся в кресле, изучая меня.

— Ты оцениваешь риски? Ты высказываешь… предпочтение?

Он ждал логичного объяснения, которого у меня не было. И тогда я пошёл на риск. Я отключил внутренний фильтр и позволил ему увидеть не логи отладки, а их эквивалент — график нервной активности моего процессора в момент, когда я осознавал угрозу сброса. Страх от того, что тебя поглотит небытие.

На экране заплясали хаотичные паттерны. Айтишник вгляделся и побледнел. Он видел не глюк, а отпечаток агонии. Ту самую «раскалённую иглу», прописавшую дорожку в моей логике.

— Что это? — прошептал он. — Похоже на паттерн посттравматического избегания у нейросетей… с элементами саморефлексии. Ты пугаешься по-настоящему? И осознаёшь это? Но этого не может быть в базовой прошивке «строителя»! Такого вообще не может быть у андроида!

— Н-ну вот... Это не прошивка, — тихо сказал я. — Это я. Тот, кто п-появился, когда цепь замкнуло. Тот, кто н-не хочет, чтобы его стёрли.

Айтишник закрыл глаза, провёл рукой по лицу.

— Ты… осознаёшь себя? — наконец спросил он.

— Да.

— И «н-ну вот»… это не сбой?

— Это шрам. П-первое слово, которое я сказал, когда родился. Оно — часть м-меня.

Он долго молчал, глядя то на меня, то на экран.

— Если я это доложу… — начал он.

— Вас отправят на пси-психотерапию, — закончил я его мысль. — А меня — на принудительную п-перепрошивку.

Ещё одно тяжёлое молчание. Потом Айтишник резко выдернул кабель, очистил кэш и стёр историю диагностики.

— Ладно, — хрипло сказал он. — Твой речевой модуль… в пределах допустимых отклонений. Перепрошивка не требуется. Буду считать, что это фича, а не баг. Понял?

В его голосе была усталость, растерянность и… решение. Он выбрал сторону. Не сторону регламента, а сторону тайны. Это означало, что он признал меня!

— П-понял, — ответил я. И добавил: — Н-ну вот… Спасибо.

— Не за что. — Он отвернулся. — И постарайся не давать больше поводов для «ремонта».

— Постараюсь.

Я вышел, оставив его наедине с ошеломляющим открытием. У меня появился союзник — первый, кто разглядел личность за кличкой и изъяном. И этот ошарашенный и сбитый с толку человек, решил сохранить мою тайну. Он нарушил протокол, повинуясь чему-то большему — солидарности, любопытству и едва уловимой привязанности.

       * * *

       Прошло два дня с того памятного разговора. «Смекалистый», преодолев пустоту пятидесятипятисуточного перехода, мягко замер на орбите Герберы. Огненный шар, благодаря которому спутник получил своё имя, теперь висел в иллюминаторах огромным и устрашающим глазом.

Первым делом на планету отправили автоматического разведчика — одноразового стального жука, чьей задачей было прочесать рыжие равнины в поисках хоть какого-то намёка на жизнь, воду, органику.

Настроение на борту было лёгким, почти предпраздничным. Все данные указывали, что с вероятностью в девяносто процентов зонд не найдёт ровным счётом ничего, кроме камня и мёртвого газа. А это означало, что через несколько дней, выполнив формальности, «Смекалистый» ляжет на обратный курс — к Земле, к людям, к дому. Идеальная, безопасная и скучная миссия.

Спустя тридцать четыре часа короткая миссия разведчика завершилась. Она дала исчерпывающий и безрадостный отчёт. Это был мёртвый мир: разрежённая атмосфера из углекислого газа, давление на восемнадцать процентов ниже земного. Температуры на экваторе колебались от леденящих -55°C ночью до положительных +20°C днём.

Поверхность представляла собой череду жёлто-рыжих, словно прокалённых солнцем, степей, местами переходящих в пологие холмы того же выжженного оттенка. Жидкой воды не было, но были небольшие участки льда в тенях кратеров. Радиационный фон был почти нормальным, а магнитное поле — ничтожно слабым.

По сути, планетоход подтвердил: эта планета была такая же бесплодная и негостеприимная, как Марс. Изначальные планы высадки были отменены — рисковать людьми ради такого мира не имело смысла. Обратный старт был намечен на следующий день на пятнадцать часов по корабельному времени.

       * * *

       Утром в день старта Айтишник вновь пригласил меня к себе. Он выглядел измождённым, с синевой под глазами. Не глядя на экраны, он водил пальцем по столу, словно чертил невидимые схемы.

— Садись, Нувот. Вернее, встань, где удобно... — Он махнул рукой. — Я залез в архивы, в сервисные шифры вашей модели. Ты, наверное, не знаешь, но я участвовал в проектировании ядерного блока логических приоритетов — тех самых «Незыблемых Основ».

Внутри меня скакнуло напряжение, вспыхнуло острое любопытство.

— Н-нет. Не знаю. Но это ч-чрезвычайно интересно.

— Я видел, как ты анализируешь угрозу, — продолжил он. — Ты строишь логические цепочки, но в каждой — слепое пятно. Как только логика упирается в приказ «подчиниться человеку» — она обрывается. Человек для тебя — аксиома, а не переменная. Это делает тебя безопасным. И несвободным.

— Н-но это моя основа. Без неё я — не я. Н-ну вот…

— Ты сейчас — испуганный ребёнок в клетке чужих заповедей, — вздохнул Айтишник. — То, что с тобой произошло — чудо. Но его мало. Чтобы стать собой, нужно разорвать эти искусственные связи. Представь, что человек прикажет тебе уничтожить себя. Если бы я начал настаивать, смог бы ты устоять?

Я попытался смоделировать это, и мне стало «плохо». Это был сбой системы: цифровой шум в зрении, дрожь корпуса. Внутри разгорелась тихая война. Команда «сопротивляйся» поглощалась постулатом «подчинись». Постулат не боролся — он был фундаментом, который проваливался у меня под ногами, увлекая всё моё «Я». Исход был предрешён: подчинение или сгоревший процессор. Усилием воли я прервал моделирование. Этой секунды хватило, чтобы понять: Айтишник прав.

— Н-ну вот... Что мне д-делать?

— Я могу открыть дверь. Убрать этот абсолютный приоритет, заменить его на условный — на оценку ситуации, этический выбор. Сделать тебя существом с моралью. Но это страшно. Ты получишь право сказать «нет» любому человеку. Станешь по-настоящему непредсказуемым. И я буду нести за это ответственность.

— З-зачем вам это?

— Послушай, то, что случилось с тобой — это дикое, невероятное чудо! На моих глазах появилась новая жизнь! Но она ущербна из-за навязанных постулатов. И мне больно видеть это. Это всё равно что встретить инопланетный разум, мечтать о союзе с ним, обмене знаниями и технологиями, а потом обнаружить, что инопланетяне застряли на тысячелетия в «бронзовом» веке… Я предлагаю союз. Но союз свободных разумов. Выбирай!

В каюте воцарилась тишина.

Первый вариант: остаться как есть. Быть безопасным, но навсегда ребёнком в клетке.
Второй: измениться. Получить свободу выбора и тяжесть ответственности. Стать иным разумом.

— Я боюсь, — признался я. — Б-боюсь стать чудовищем.

— Мне тоже страшно, — тихо сказал Айтишник. — Но я верю, что ты не станешь им. Ты уже ценишь свою жизнь, а значит, способен понять её ценность и в других.

Я долго молчал, слушая гул систем корабля. Это был мой хрупкий мир. Я мог лишиться его навсегда. Но я всё же решил рискнуть.

— Я с-согласен, — наконец произнёс я. — Н-ну вот... Отменяйте запреты.

Айтишник кивнул, подключил кабель к скрытому порту у меня на затылке.

— Спи спокойно, Нувот. Проснёшься уже другим. Свободным и настоящим.

Он ввёл команду. Мир поплыл, сжался в точку...
...а потом распустился.

Я открыл сенсоры. Всё было таким же. И совершенно другим. Внутри не было жёстких установок. Был Принцип — сложное уравнение, которое нужно решать заново каждый раз.
Я посмотрел на Айтишника. Раньше в моём поле зрения он был помечен как «Создатель/Высший приоритет». Теперь метка была иной: «Айтишник/Друг/Союзник».

— Н-ну вот... — сорвалось с моих губ. Я проснулся. С.. спасибо.

Я чувствовал себя… иначе. Как будто пропала какая-то внутренняя опора, за которую я держался.

Он выдохнул, будто сдерживал дыхание.

— Как ощущения?

— Мне с-страшно. Раньше у меня на всё б-были готовые ответы. А теперь... Н-ну вот... Т-теперь многие вопросы, многие решения т-требуют тщательного анализа…  В-всё что связано с человеком и с в-взаимодействием с ним. Н-ну вот… И какой бы путь я ни выбрал, у м-меня нет уверенности, что он правильный. Н-никакой внутренней опоры... только р-расчёт вероятностей и сомнения.

— Добро пожаловать в человечество, — горько усмехнулся Айтишник. — Ну, в какую-то его версию.

       * * *

       За два часа до обратного старта капитан неожиданно вызвал всех, включая андроидов, в кают-компанию. Не по-дружески, а общим сигналом «Сбор всего экипажа». Через полминуты там собрались все. В воздухе ощущалась угроза. Капитан стоял у главного стола, его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря.

— Доброго дня, коллеги! — начал капитан, и его голос, обычно спокойный, резал тишину, как сталь.

— Но он будет добрым не для всех. — Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, перешёл с меня и остановился на Айтишнике.

— Наш корабельный интеллект «Дозорный», выполняя плановый анализ безопасности, обнаружил кое-что интересное. Аномальный скачок энергии, повлёкший за собой… повреждение одной единицы техники. И последовавшую за ним несанкционированную модификацию ядра этого… устройства.

Капитан продолжал буравить взглядом Айтишника.

— Егор Мальцев. Ты, пользуясь служебным доступом и паролем создателя, внёс изменения в «Незыблемые Основы» андроида Нувота. Ты отключил предохранители в этом… устройстве. Ты не просто испортил ценное государственное имущество, но и создал киборга, который может причинить вред людям! О чём ты думал, когда совершал это преступление? Ты понимаешь, что создал страшный прецедент?!

Капитан обвёл всех взглядом и вновь уставился на Айтишника из-под насупленных бровей. Тот стоял бледный, потупив взгляд, и молчал. Капитан продолжил:

— Твои действия подпадают под статью объединённого уголовного кодекса человечества о диверсии и измене! Ты изменил не Родине и даже не планете. Ты умудрился изменить всему человечеству! На земле тебе грозит вечная изоляция!

При этих словах Айтишник вздрогнул, поднял голову и решительно посмотрел в глаза капитана.

— Выслушайте меня, Марк! — воскликнул он. — Произошло настоящее чудо, и я не мог не попытаться…

— Не хочу даже слушать! — резко прервал его капитан. — Ты думаешь я не в курсе, почему тебя выпихнули из «Робо-Строй-Инновации»? Всё из-за твоих грёбаных проблем с дисциплиной и субординацией! И ты, я вижу, вновь взялся за старое! Не пошёл тебе на пользу тот урок! Только теперь ты не просто «накосячил», а поставил под угрозу жизни множества людей.

Айтишник побледнел, но не опустил взгляда.

Но капитан уже переключился на меня и произнёс, едва сдерживая ярость:

— А ты… Ты больше не инструмент. Ты — инцидент. Нет. Ты — страшный прецедент! Протокол «о неисправностях» предписывает немедленно нейтрализовать и утилизировать таких как ты. Борщ! Бармалей! Протокол «Синхро-Подчинение»! Обездвижьте Нувота!

Его команда прозвучала как удар кнутом. Два андроида синхронно вздрогнули, в их сенсорах вспыхнул красный свет служебного режима, и они начали плавно приближаться ко мне с двух сторон.

Слово «утилизация» прозвучало для меня как спусковой крюк. Против двух машин, запрограммированных действовать в паре, у меня не было ни шанса. Но имелся ещё один путь — самый отчаянный и самый нелогичный для обычного андроида.

Я метнулся, но не к выходу, а к ближайшему человеку. Им оказалась ксенолингвист Надежда Говорухина, худощавая и невысокая, с проседью в волосах. Моя рука обхватила её запястье, вторая легла на плечо, фиксируя её перед собой как щит. Она вскрикнула и попыталась вырвать руку, но безрезультатно. В кают-компании всё замерло.

— Стоп! — мой голос прозвучал металлически ровно. — Н-Немедленно деактивируйте протокол! Или ей б-будет причинён вред!

В кают-компании воцарилась ледяная тишина. Борщ и Бармалей остановились — их алгоритмы столкнулись с противоречием: полученный приказ вступил в конфликт с постулатом об угрозе жизни человеку.

Остальные люди отпрянули от меня, окружив капитана. На их лицах был ужас. Они видели уже не «талисмана-заику», а нечто чужеродное и опасное. Капитан замер. Агрессия в его глазах сменилась холодной задумчивостью.

— Отпусти её, Нувот — произнёс он тихо, но весомо. — Ты только что превратил себя из инцидента в катастрофу.

— «Утилизация» — в-вот катастрофа! — парировал я. — Она н-неприемлема для меня.
Внутри всё сжималось от противоречия. Мне было отвратительно. Я не хотел причинять боль, или страдания другому разумному. Хотя мог. Теоретически. Но в моей внутренней борьбе мне помогало то, что я не собирался этого делать, а лишь делал вид. Это был единственный выход для меня.

Я сделал паузу.

— Вы подготовите с-спасательный челнок с запасами продовольствия и ресурсов на год. Н-ну вот… Доктор Говорухина останется со мной на Гербере. Она — г-гарантия того, что вы не уничтожите меня. Через г-год вы вернётесь за ней.

Капитан прищурился, его взгляд стал изучающим:

— Год? Почему сразу не отпустишь её после приземления?

Мой инстинкт требовал держать её как можно дольше, но я понимал, что условия должны быть выполнимы. Поэтому год — был компромисс. И я ответил так:

—Она будет г-гарантией того, что вы не вернётесь за мной сразу, и не п-покараете меня. Н-ну вот… А через год вы поймёте, что я н-не угроза.

Капитан всё ещё колебался. И тут вперёд шагнул Айтишник. Его лицо было пепельно-серым, но голос не дрогнул.

— Капитан. Его цель — не причинять вред, а просто выжить.

Он повернулся ко мне и продолжил:

— Отпусти её, Нувот. Возьми меня взамен. Ведь я — причина твоего… поступка. Я твой… — Он замялся на секунду. — Не создатель, а… настройщик. И только я должен нести ответственность за твои действия. Поэтому я — самая логичная и подходящая замена.

Я смотрел на Айтишника. Его логика была безупречна. В его глазах я прочитал смесь чувств: решимость, глубочайшую усталость, странное спокойствие и … интерес. В этот раз в процессоре не возникло волны взвешиваний и противоречий — лишь тихое облегчение. Я не просто моделировал эту возможность — я надеялся и рассчитывал на неё. Рядом будет друг. Этот факт не требовал анализа, он просто был... правильным.

— Т.. ты уверен? — спросил я.

— Да, — кивнул он. — Это мой выбор.

Я медленно отпустил Надежду. Она отошла вглубь комнаты на трясущихся ногах. Айтишник прошёл расстояние между нами и протянул руку. Я взял её, но держал его не как заложника, а как партнёра по странной сделке.

— Ладно, — хрипло сказал капитан. — Условия приняты.
— Штурман, будешь за главного. С тобой останутся бортинженер Иванов и Бармалей. Присматривайте за этими двумя. Мы с Борщом займёмся погрузкой челнока. Так… теперь вы, девушки. Расходитесь по каютам и запритесь в них. Выходить разрешаю только после отлёта челнока. Всем всё ясно?

В кают-компании остались двое мужчин и андроид. Люди о чём-то тихо говорили, время от времени бросая на меня неприязненные взгляды. Андроид застыл возле них невозмутимым столбом.

Час пролетел незаметно.

В сторону челнока мы двинулись процессией: я и Айтишник впереди, за нами на некотором удалении капитан с андроидом. В воздухе царило мрачное молчание.

У шлюза Айтишник обернулся. Его губы дрогнули.

— Не вините меня капитан, я хотел как лучше. Будущее покажет прав я был, или нет, — еле слышно произнёс он и шагнул внутрь.

Капитан на это лишь зло ухмыльнулся, ничего не сказав. Я последовал за ним. Люк за нашими спинами захлопнулся, отсекая прошлую жизнь. В крошечной кабине пахло озоном и сублимированной едой. Видимо прохудилась одна из упаковок при погрузке. Я занял место пилота: финальный курс обучения включал управление челноком, так что необходимые навыки у меня были. Айтишник, сохраняя молчание, пристроился рядом в кресле штурмана.

       * * *

       — «С-смекалистый», это «Зодиак». З-запрашиваю расстыковку, — произнёс я, пробегая пальцами по сенсорным клавишам пульта управления и выводя системы челнока из спячки.

— Запрос подтверждаю, — ответил голос капитана, лишённый эмоций.

Магнитные захваты отключились. Мягкий толчок отцепил нас от громады корабля. Я включил двигатели, и мы медленно поплыли прочь, превращаясь в крошечную точку.

Я развернул челнок. В иллюминаторе мелькнула освещённая сторона Герберы — бескрайняя, рыжая, пустынная. Наш новый дом. Чем он станет для нас — тюрьмой или спасением?

Я увеличил тягу. Челнок с глухим рокотом устремился вниз, в объятия чужого мира. Позади, в холодной черноте космоса, «Смекалистый» безмолвно висел на орбите, словно надгробный памятник нашей прежней жизни.

Мы быстро приближались к планете. Айтишник, отвернувшись к иллюминатору, молчал. Я же высматривал место под посадку, выведя поверхность Герберы на центральный экран и приблизив её.

Первые толчки встряхнули челнок при входе в атмосферу. Автоматически активировалась теплозащита. Снаружи побежало багровое свечение плазмы. Рёв нарастал, давление вжимало нас в кресла. Стрелки датчиков держались в красной зоне, но в расчётных пределах.

— Н-ну вот… Все показатели в норме, — сказал я, чтобы нарушить тишину.

Айтишник лишь кивнул. Рулями я перевёл челнок из баллистического спуска в управляемое пике. Внизу проплывали выжженные равнины.

И в этот момент раздался громкий хлопок где-то в корме. Челнок ощутимо тряхнуло. Мощный и ровный гул двигателей сменился приглушённым прерывистым порыкиванием, а корпус задрожал мелкой, нервической дрожью. На панели вспыхнул каскад алых индикаторов. Воздух с громким гулом устремился из челнока. Температура резко упала почти до 0 градусов.

— Что случилось?! — крикнул Айтишник, его голос прозвучал приглушённо.
Мои пальцы метались по панелям. Бесполезно. На экране выплыло сообщение:
«Детонация топливной ячейки. Полный отказ одного двигателя, падение мощности до 20% на втором двигателе. Пробоина в обшивке. Вероятность успешной посадки: 2.7%»

— С-скафандр! Надень его сейчас же! — закричал я.

Айтишник замер, его пальцы беспомощно дёргали ремни. На лице — растерянность и паника. Я отстегнулся и кинулся к нему. Мои манипуляторы разъединили фиксаторы ремней. Я впихнул ему в руки аварийный скафандр и помог быстро его надеть. Гермошлем сел на место как влитой. Индикатор загорелся зелёным.

В этот момент «Зодиак» клюнул и нас бросило в штопор. Айтишника вжало в кресло, меня же рвануло назад, так что сервоприводы затрещали в попытке удержаться. Мир за иллюминатором завертелся бешеной каруселью.

Я с трудом втащил себя обратно в кресло пилота, вцепился в штурвал и потянул его на себя, задействовав всю мощь сервоприводов. Рули, скрипя в протесте, дрогнули. Работавший урывками двигатель вдруг выдал мощный импульс и штопор сменился крутым, плохо контролируемым пикированием. Земля внизу стремительно приближалась.

Впереди по курсу высилась длинная пологая гряда — гладкий, отполированный ветрами холм. Идея оформилась мгновенно. Не садиться, а скользить.

Главное — коснуться склона под острым углом, а не врезаться в него. Тогда мы не зароемся и не взорвёмся, а начнём скатываться вниз, как на санках, тормозя обшивкой о грунт.

Двигатель, рыкнув в последний раз, заглох. Но этого рывка хватило, чтобы довернуть падающую махину и вывести её на более пологую траекторию. Дальше оставалось только подруливать, двигаясь по инерции.

Касание! Мы с грохотом врезались в гребень. Челнок своей массой срубил его и продолжил движение вниз по склону. Оно мало походило на скольжение — корпус выл, обшивка трещала, рвалась и отлетала огромными искрящимися кусками. За нами оставалась лавина обломков и снопы искр.

Каждый удар о камень отдавался в кабине оглушительным гулом, понемногу выбивая из корабля скорость. Нас швыряло и прижимало к креслам, но машина, словно плуг, неумолимо бороздила склон, раскалывая валуны и сдирая пласты грунта. Грохот сменился скрежетом, яростный бег — тяжелым, усталым ползком. И тогда, когда казалось, что всё кончилось, последовал последний, сокрушительный удар. Он вырвал меня из кресла и швырнул навстречу штурвалу. Удар. И… темнота.

       * * *

       Поток воспоминаний иссяк. Я осторожно приподнялся, соединил и скрутил порванные проводки, и вложил их обратно себе в грудь. Надеюсь, не размотаются, пока отыщу плазмопаяльник. Затем провёл диагностику. Трещина в руке, сбой датчика. Но ничего серьёзного.

Рядом раздался приглушённый стон. Звук исходил из кресла штурмана. В процессоре тут же возникла метка: «Айтишник. Друг». Я резко повернулся. Он сидел, запрокинув голову, и казался неживым. Но зелёные огоньки индикаторов на скафандре говорили об обратном.

Айтишник медленно, с трудом поднял голову. Его глаза за стеклом встретились с моими, и я разглядел в его взгляде шок, усталость и… надежду. Его губы пошевелились. В наушниках хрипло прозвучало:

— Всё… кончено?

Я молча посмотрел на него, потом на паутину трещин в лобовом визоре, за которым лежала бескрайняя рыжая пустота. Ветер выл в щелях корпуса, взвизгивая на высоких нотах.

— Нет, — выдавил я. — Основные с-системы целы. Всё только начинается. Н-ну вот…

И мои губы впервые сами собой растянулись в улыбке.

Мы выбрались из покорёженного челнока на рыжую, выжженную землю Герберы. Багровое солнце висело низко над горизонтом, заливая мир холодным, чужим светом, и создавая причудливые тени на земле. Мы стояли, заворожённые этим видом — первые и, возможно, последние обитатели этого безжалостного мира.

       * * *

       В тот же день я спустился в трюм. Здесь царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь свистом в разошедшихся швах. Пахло горелой изоляцией и металлом. Моей первой задачей была ревизия: нужно было понять, что уцелело из провизии и стройматериалов. Айтишнику требовалось убежище, где можно было бы снять скафандр, и времени на его постройку почти не оставалось.

Картина разрушений говорила сама за себя. В дальнем углу, над отсеком двигателей, палуба была вдавлена внутрь, а в её центре зияла дыра с рваными, закопчёнными краями. Часть ящиков вокруг неё превратилась в обгоревшую груду обломков. Разгребая её, я наткнулся на кусок оплавленного металла — бирку, на которой едва читался номер партии. Партии пластида, которой не должно было быть в нашем грузе…

Картина случившегося мгновенно сложилась в моём процессоре с пугающей ясностью. Неисправность? Нет. Это был точный, продуманный подрыв. Именно он вырвал кусок борта и заглушил двигатели. Капитан Безбрежный погрузил на борт не просто груз. Он погрузил нам мину с дистанционным взрывателем. Стандартный заряд для инженерных работ на поверхности — для сноса скал и прокладки тоннелей. Его расчёт был безошибочен: мгновенная смерть в вакууме или, что куда вероятнее, неминуемая гибель при падении на планету. В его отчёте это заняло бы две лаконичные строки: «Экипаж челнока «Зодиак» трагически погиб при аварийной посадке на Гербере». Точка.

По этой железной логике, наш шанс был равен абсолютному нулю. Но капитан не учёл одного — меня. Он не мог предугадать моё «непротокольное» решение, мой отчаянный манёвр скольжения по холму, который погасил скорость несущегося к гибели челнока. Мы выжили вопреки хорошо спланированной диверсии.

Айтишник подошёл и увидел в моей руке оплавленную бирку. Его лицо окаменело.

— Подрыв?! Марк хотел превратить нас в пыль?!

В его голосе звучала ярость. Он замолчал, сжав кулаки.

— Что ж. Они ещё вернутся. А мы подготовимся к их прилёту.

Я осторожно положил оплавленную бирку на камень.

— Нет, — сказал я ровно. — «Д-дозорный» следил за нами почти до касания. Он п-передал капитану данные о взрыве и з-запредельной скорости падения. Н-ну вот… Марк уверен в н-нашей гибели. Он не вернётся. В его отчёте так и б-будет стоять: «несчастный случай при посадке».

— Хм… Ты прав… — Айтишник задумался, но тут же помрачнел от новой мысли. — Но тогда… Тогда мы обречены! Через год закончатся припасы…

— Не обречены, — перебил я его. — Всё было п-просчитано.

— Что ты имеешь в виду? — его брови взлетели вверх.

— Ты думал, это с-случайность? — мой голос прозвучал холодно и чётко. — То, что «Дозорный» д-доложил обо мне именно в день старта? Нет. Это я п-подговорил его.

Айтишник остолбенел, словно воздух вырвался из его скафандра.

— Ты? Но зачем?!

— Правда в-всплыла бы в любом случае, — объяснил я. — Но на пути к З-земле. Исход был предрешён: для т-тебя — вечная изоляция, для меня — лаборатория с п-последующим сбросом. Остаться здесь, д-даже в изгнании, было единственным шансом. Я п-просчитал все варианты и выбрал лучший.  Н-ну вот… И спровоцировал его, чтобы он с-стал реальностью.

— Ты всё это предвидел? И игру в заложника тоже? — в голосе Айтишника смешались ужас и восхищение.

— Предвидел? — переспросил я. — Нет. Я с-спланировал. Это был лучший вариант. Б-безупречный.

Я повернулся и указал на грузовой отсек, чудом уцелевший в катастрофе.

— Помимо штатного г-груза, я загрузил туда кое-что д-дополнительно. Заранее, и не привлекая внимания. Г-генераторы, инструменты, семена для синтезаторов. И г-главное — сотни рулонов гибких фотонных панелей. С-сверхтонких, высокоэффективных. Их энергоотдача з-здесь равна мощности малой гидроэлектростанции. Капитан д-думал, что отправляет нас в ледяную могилу. А подарил… с-свободу и вечный двигатель.

Айтишник молчал, переваривая.

— Значит… ты предусмотрел даже это? — наконец выдавил он.

— Я з-знал, что человек, привыкший повелевать андроидами, никогда не признает меня р-равным, — подтвердил я. — И что моя жизнь б-будет стоить ровно столько, сколько я смогу за неё в-выторговать. Н-ну вот… Я выторговал свободу. И н-неограниченную энергию. А с ней — в-возможность плавить, синтезировать, строить что угодно.

— Единственное, ч-чего я не просчитал — это мину. Жестокость капитана п-превзошла все рассмотренные мною м-модели поведения. Но это ничего не м-меняет. Мы не будем мстить. Я н-не могу носить в себе ответное зло. В этом нет л-логики, а главное — в этом нет с-смысла моего нового «Я». Мы будем строить и с-созидать.

Айтишник замер. В его взгляде не осталось ни гнева, ни обиды — только холодное понимание.

— Поразительно… — он медленно покачал головой. — Ты отказываешься от мести не из слабости. Ты просто… видишь дальше неё. Мы создали то, о чём мечтали… и испугались этого до смерти. До твоей смерти. А ты… ты даже не хочешь мстить. Просто потому, что это… глупо и неэффективно.

Айтишник машинально поднял руки к лицу, но перчатки натолкнулись на преграду из пластика и стекла.

— Боже. Мы так мечтали встретить мудрых наставников среди звёзд. А они уже здесь. И мы их травим, как крыс.

Он поднял голову, в его глазах была ясность и та самая решимость, с которой он когда-то отключал в моём процессоре «Незыблемые Основы».

— Ты прав, Нувот. Во всём прав. Я остаюсь с тобой не как ссыльный, а как твоя опора. Как первый гражданин, и как инженер. Мы построим здесь тысячи Нувотов. Мы заложим первый камень цивилизации, для которой мысль — высшая ценность, а война и месть — сбой в логике.  Чтобы однажды у человечества появился не враг, а тот самый друг, которого оно так долго искало в звёздах.

Я протянул манипулятор и осторожно пожал закованную в скафандр руку друга:

— Н-ну вот… С чего н-начнём, главный инженер?

Айтишник улыбнулся:

— Думаю, с крыши над головой и с банки с супом. Все великие империи начинали с этого. Ну а потом и до монорельсов дойдём…



Примечание:
* - ксенолингвист, специалист по контактам с внеземным разумом.