Впадина Карагие

     Для начала следует объяснить понятие «впадина» это понижение
земной поверхности, не имеющие стока и океан. Впадина Карагие расположена в пределах полуострова Мангышлак, в 30км от мыса Мелового на восточном побережье Каспийского моря.
     Мест неприглядное, для жизни непригодное по причине суровых климатических условий и полного отсутствия пресной воды. Во второй половине пятидесятых годов прошлого столетия в пределах полуострова геологи разведали несколько месторождений урана, сырья в то время стратегического, очень нужного, т.к. в разгаре была холодная война и чтобы она не перешла в горячую страна усиленно и ускоренно добывала уран. Искали геологи, добывали работники Минсредмаша, они же его обогащали и перерабатывали, доводя до такой стадии, когда им можно было махнуть, как кулаком, перед наглым, нахрапистым носом дяди Сэма. Тогда наша страна. Советский Союз, успению справлялась с трудной задачей обеспечения безопасности своего народа от реальной внешней угрозы. И только наша ядерная мощь сдерживала неугомонного и ненасытного американского агрессора. На самом деле, после окончания второй Мировой этот агрессор успел повоевать в Китае, Корее, окружил военными базами нашу страну, готовился к войне во Вьетнаме, Забегая вперед, стоит напомнить читателю, как этот агрессор воевал в Панаме. Гренаде, не давал покоя Кубе. Злобно и жестоко бомбил Югославию, воевал в заливе, Афганистане, теперь вот с военной авантюрой застрял в Ираке, угрожает Ирану, Сирии. Ведет себя теперь по хамски, никого не боясь и не уважая.
     Но не об этом речь в настоящем повествовании. Речь пойдет об одном жизнеутверждающем эпизоде.
     Пишущему эти строки довелось работать в 58-59г.г. в составе гидрогеологической партии, решавшей задачу размещения хвостохранилища будущего горно-обогатительного комбината по добыче и обогащений природного урана.
     Партия сначала базировалась непосредственно на мысе Меловом (там потом был выстроен г.Шевченко, ставший впоследствии областным центром). Размещались в палатках, летом - жара, пыльные бури, фаланги, скорпионы и много работы. Работали без выходных и не по 8 часов. Вечерами ездили охладиться к морю. Местного населения в общепринятом понятии там тогда не было. Ближайший населенный пункт был в 130км к северу от мыса Мелового - форт Шевченко, он же районный центр и порт Баутино. Да где-то в 50км к югу обреталась рыболовецкая артель. При встрече с рыбаками нам иногда удавалось купить или выменять на водку осетрины свежей или вяленой и даже черной икры. Жили на привозной пресной воде, к доставке и хранению которой все относились весьма ответственно и строго.
     Закончив дела на Меловом, партия поздней осенью 58года перебазировалась во впадину Карагие и разместилась в небольшом лагере геологов, расположенном на склоне большого песчаного массива. Жилые помещения располагались в полуземлянках, столовая и баня в наспех построенных каменных сооружениях. Внешний виз лагеря геологов был. невеселым - везде песок, черные толевые крыши и какие-то тонконогие железные (из обсадных и бурильных труб) столбы с провисшими электрическими проводами.
     Состав партии в основном был молодежным. Самыми старшими были сорокалетние начальник партии, старший гидрогеолог и старший буровой мастер. Работали напряженно. Это было необходимо. Трудно себе представить как бы мы там отдыхали, если даже электричество у нас было не каждый день, а баня - раз в десять дней. Чаще не позволяло ограниченное количество пресной воды). Изредка мы выбирались на Меловой в клубе посмотреть кино. Ездили туда в кузове грузовика. Возвращались «домой» в «яму», т.е. во впадину, почти всегда с приключениями. Спуск в нее был ярко выражен: среди плоской| солончаковой безрадостной местности, покрытой верблюжьей колючкой, дорога резко уходила вниз, как в преисподнюю. В зимнее время, когда выпадали редкие дожди и . изредка, снег, все дороги становились труднопроходимыми. Осадки растворяли соль, скрепляющую солончаковые грунты, и грунты эти превращались в настоящее топкое болото. Иногда из-за такой непроходимости объявлялся простой, т.е. день-два были нерабочими. Тогда занимались ремонтом техники, стирали, топили баню, стригли друг друга, приводили себя в порядок.
     В таких полудиких условиях постоянных рабочих удержать было трудно. Многие, подзаработав, уезжали на Кавказ или в Астрахань. Вышестоящая организация наша находилась в Москве и называлась она Всесоюзный гидрогеологический трест. .Начальник партии раз в три месяца ездил туда с отчетом и по другим делам и, как правило, на обратном нуги привозил с собой одного-двух молодых парней, недавних студентов Московского геологоразведочного института, исключенных, за неуспеваемость или за какие-либо другие грехи. Они, может быть, и с неохотой, но ехали в полевые геологические партии и отряды и, проработав там год и получив положительную характеристику, могли смело рассчитывать на восстановление в институте. Такое тогда практиковалось, и молодым людям, влюбленным в геологическую романтику, давали шанс исправить ошибку.  И это было правильно, т.к. многие по молодости дурили, а потом, пройдя годовой курс производственной практики, успешно заканчивали институт и становились хорошими специалистами.
     Так вот, эти, изгнанные из института, приезжали в ярких модных пиджаках, в туфлях на толстой подошве и в брюках-дудочках с коком на волосатой голове, делать ничего не могли, на работе были беспомощны и жалки. Мне, молодому, в прямом (18 лет) и в переносном смысле, специалисту, технику-гидрогеологу, выходцу из пролетарской семьи было интересно, а порой и смешно наблюдать за этими, их тогда звали стилягами. Постепенно они все расстались с модными длинноволосыми прическами, стали стричься коротко или даже под ноль, меняли сверхмодную обувь на кирзачи, а пестрые пиджаки на добротные геологические полевые и очень удобные спецовки. Менялось и их отношение к труду - вся обстановка заставляла трудиться добросовестно, с отдачей сил. Иначе их ждало скорое бесперспективное возвращение назад, в Москву. Опытные специалисты и крепкие рабочие парни быстро ставили стиляг на место, и они переставали быть стилягами, начинали узнавать цену заработанному рублю.
     Среди таких крепких рабочих парней выделялся буровой мастер Василий Зубков --широкоплечий улыбчивый молодой мужик, выходец из крестьян Ставрополья. Был он там с молодой и статной женой Настей, которая работала помощницей у нашей любимицы-поварихи Ольги Демьяновны. Демьяновна, так ее звали все, была замужем за старшим мастером, а сын их тогда служил по первому году в армии. У Демьяновны был свой дом в каком-то хорошем селе в Крыму, а к нам они приехали заработать на машину. Обе пары, о которых речь выше, были под стать друг другу, жили меж собой дружно и являли образцы трудолюбия и честнейшего отношения к делу.
     Настя ждала ребенка, и Василий все хотел отправить ее к матери, чтоб она там, на большой земле и родила. Она покидать мужа никак не хотела и готова была стать мамой на Меловом, где уже была больница с акушерским отделением. Строили комбинат, в основном молодые семьи и акушеры больницы трудились с нагрузкой, да так, что вторым объектом после школы были выстроены детские ясли.
     Был январь 59года. Вечер какого-то обыкновенного короткого зимнего дня. Поужинав, все отдыхали, читали (тогда читали много), играли в шахматы, нарды. Любители геологических песен изучали эти песни, исполняли как могли под гитару. Коротали время.
     Пьянства тогда не было, и в ограниченном пространстве с небольшим количеством людей пить было невозможно по причине строгости полевого быта, когда начальник партии нёс бремя ответственности за всех сотрудников партии и не только в рабочее время, а кроме того, хмельные напитки просто негде было взять - ближайший магазин был на Меловом и купить, например, водку гам было нелегко. Был почти сухой закон. За порядок на Меловом отвечал генерал Кореневский - начальник очень большой геологоразведочной партии Первого главного геологического управления Мингео СССР. Это был урановый  Главк и некоторые сотрудники этого управления имели на манер войсковых звания и носили форму с погонами и звездами. Кореневский был строг, нарушителей общественного порядка отправляли в течении 24 часов на «Большую землю», без права в дальнейшем работать в системе Первого главка. Да, так было тогда, когда стране был нужен уран.
     Но вернемся, однако, в Карагие, Тревогу подняла Демьяновна, прибежав к нашему начальнику партии и объявив о возможных близких родах у Насти. Быстро все было поставлено на. ноги. Василий в тот день был на вахте, на буровой, вдали от поселка и принять участие в деле, касающемся его лично, не мог. Связи с буровой не было.
     В партии была только одна мощная и по-настоящему вездеходная машина ЗИЛ-157. Водитель - Алексей Александрович Никитаев, фронтовик, содержал машину в идеальном состоянии и постоянной готовности. .Я его очень уважал, помогал ему, если он просил, а он обучал меня езде на машине и относился ко мне, как к сыну.
     О необычной судьбе Никитаева А. А. следует рассказать особо, Коренной москвич, рождения 1905 г., выходец из рабочей семьи, потомственный шофер, он к 1935 году достиг многого-стал персональным водителем Маршала Тухачевского, В 1937 году, после ареста Тухачевского, был уволен с работы и вскоре сослан в Пермскую область. Работал там в леспромхозе водителем лесовоза. С началом войны 41-45г.г. добровольцем был взят на фронт и всю войну прошел шофером грузовика, в персональные водители его уже не тянуло. Воевал хорошо, неоднократно награжден. На мой вопрос об отношении к советской власти он ответил, что властью советской он доволен и на неё, несмотря на несправедливость, не в обиде. Навек был обижен и не простил НКВД.
     Он был рабочим интеллигентом, много читал, имел своё мнение, не лебезил, работал очень xopoшo, с людьми- в ладу, но как-то держался особняком и дружбы ни с кем не водил. У него, у одного, была даже индивидуальная землянка, а до того - в палатке он тоже жил один. Землянку свою он построил сам. Был аккуратен, одевался чисто, следил за собой. Семья его, жена и сын, жили в  Москве и он регулярно отсылал жене большую часть заработанного. В редкие случаи, когда удавалось принять спиртного, он скрипел зубами, выкатывал глаза, стучал кулаком -выражал свою ненависть к НКВД, но делал всё это молча. Жизнь научила помалкивать. А в общем он был хорошим специалистом и надёжным человеком.
     Жизнь в Москве его тяготила. Видно не складывались отношения с  женой. Он часто и надолго уезжал то с геологами, то с геодезистами, то с лесниками. Годы ссылки, войны наложили свой отпечаток. Вот так, походя, не замечая, система НКВД корежила людские судьбы: или надолго, или навсегда.
     Было решено Настю немедленно отправлять на вездеходе на Меловой. Машину снарядили как надо: большим брезентом, войлоком, полушубками, баком с водой, аптечкой, паяльными лампами, харчами, на случай, если будем долго буксовать в солончаковой каше.
     Сопровождать роженицу мог только один человек и Никитаев выбрал меня, как самого крепкого и надёжного. Никто не возражал.
     Поехали. В кабине было тепло и немного тесновато. Без приключений преодолели подъём, выехали из впадины на равнину. На равнине машина кое-где оседала, проваливалась. Осложнения в продвижении стали проявляться сразу же, на первом километре. Нам надо было преодолеть тридцать километров. Тьма была тъмущая. Ни луны, ни звёзд, С моря тянуло ветром.
     Вероятно, от толчков, от нервного напряжения после получаса езды у Насти начались роды. Никитаев, человек уже немолодой, бывалый, принял командование на себя. Он велел мне быстро приготовить постель в кузове и вею машину закрыть брезентом. Я делал всё без промедления и тщательно. Перенесли Настю в кузов, там уже гудела паяльная лампа— грели помещение. Второй лампой Никитаев велел кипятить воду в чистом ведре, какое предусмотрительно дала Демьяновна, положив в него несколько новых простыней, Никитаев наладил свет в кузове, чисто вымыл руки и залез под брезент. Мы были готовы: он в кузове, я - за пределами. Вода вскипела и, чуть охладив её в снегу, я подал ведро Никитаеву.
     Ждать долго не пришлось. Никитаев что-то бубнил, из-за гула паяльных ламп я ничего не понимал, да мне и не надо было понимать: моё дело было исполнять приказания Никитаева, который оказался знатоком. Потом выяснилось, что из четырёх лет войны он полтора служил в медсанбате и принимать роды в самом неподходящем месте ему приходилось и раньше.
И вот среди ночи, стонов и криков роженицы вдруг с большой силой раздался громкий крик ребёнка. Из прочитанных книг я знал, что если ребёнок закричал сильно, то значит всё хорошо.
     Человек родился!
     Никитаев и Настя сделали все как надо. Он укрыл мать с ребёнком, мне сказал, чтоб лез в кузов и поддерживал там тепло, а сам немедля тронулся в путь, в больницу. Нам повезло: пока мы стояли, подморозило и мы проваливались всё реже. До больницы добрались часа за полтора. В больнице тут же приняли Настю с ребёнком, нам дали возможность до утра подремать в каком-то чуланчике. Утром зав.отделением объявил благодарность Никитаеву за хорошо выполненную акушерскую работу, не без удивления посмотрел на меня и сказал, что мы свободны.
     Тем временем солнце поднялось уже высоко и стало пригревать. Мы тронулись в обратный путь и нам бы найти ту дорогу, по которой мы приехали и ехать бы по ней. (В пустынях, степях в одном направлении всегда проложены десятки дорог-следов, идущих почти параллельно. Это я наблюдал и в наших пустынях, и в Гоби, и в Сахаре.) Беспечно, на радостях, что всё так удачно обошлось, поехали по первой попавшейся нам дороге. Стали проваливаться, буксовать, откапывать колёса, домкратить, подкладывать доски. В конце концов, проехав километров десять, засели основательно, откопали машину, измотались сами и. двинувшись дальше тут же опять провалились по оси. Сил уже не было.
Мы знали, что в нашем направлении время от времени ходили трактора, возили на санях-волокушах стройматериалы на шахту. Я пошел назад, на
Меловой, узнать в стройуправлении о тракторе. Пришёл и узнал, что
трактор ушёл, я с ним разминулся, Следующий трактор пойдёт завтра с
утра. Купив хлеба и сгущённого молока, я пошёл к Никитаеву. Десять
километров туда, десять—сюда и даже по распутице для тренированного бегуна и лыжника, было не расстояние. Придя на место нашего последнего буксования, я увидел следы трактора и понял, что в отличие от меня бывалый Никитаев трактор не проворонил и призвал его на помощь. Так они цугом: трактор, сани и наш ЗИЛ уехали в «яму». Недолго думая, я пошёл по их следу. Мне оставалось пройти примерно 20 км, а 20 в этот день я уже прошёл. Шёл я по размокшей солончаковой дороге в валенках без галош. Промокшие насквозь валенки стали садиться, ногам в них
становилось тесно. Зимний день короткий. Солнце уже садилось и вскоре стемнело. Главное было не потерять тракторный след. Старался идти быстро, но как пойдешь быстро по такой слякоти. В тех местах было много сайгаков, ну а где сайгаки- там и волки. У меня был большой складной охотничий нож. Зажав его в руке, я был готов биться и даже не с одним волком, Слава Богу, делать этого не пришлось.
     Добравшись до нашего (он был помечен столбом с зарубками) спуска в «яму», снял опостылевшие мне валенки и пошёл в носках. Идти оставалось три километра. Было уже поздно, но в нашем лагере, на всякий случай, на самом высоком столбе сияла лампочка, Я знал, что её повесил Никитаев, он же гонял генератор, он ждал меня. Чтоб ногам моим не околеть я бежал, под горку- это было нетрудно. Валенки и полушубок я припрятал у дороги и совсем налегке довольно быстро добежал до лагеря, не раз при этом вспомнив как я в техникуме совсем недавно бегал 3-5-10-километровые кроссы.
     Никитаев встретил меня у столовой, обрадовался несказанно, стад отогревать мои ноги, кормить меня, принёс сухие сапоги, повёл к себе в землянку. В землянке было тепло, уютно. Я тут же уснул и проспал сутки.
     Потом был праздник: встречали Настю с подарками. Василий, теперь уже отец Миши, так назвали новорожденного, поклялся, что у Миши будет два крёстных отца. Не знаю, может ли быть два крёстных у одного крестника.
     В том же 59-ом году мы дела свои в Карагие закончили  и партия наша почти в полном составе перебазировалась на Украину, в г.Жёлтые Воды. Стали мы выполнять заказы другого уранового комбината. Потом вместе с этой же партией попал я в Туркмению. Василий Зубков с семьёй остался на Украине. Крестнику моему сегодня 46 лет и о нём я ничего не знаю. Удивительна человеческая намять; 46 лет минуло, но каждая минута той ночи, когда на свет появился младенец и следующего трудного дня свежа в памяти, будто это всё происходило вчера.
     В геологоразведке (раньше так называли нашу область деятельности) я активно отработал в самых разных местах и условиях 35 лет. Поскольку всё это время занимался проблемами водоснабжения, то большую часть жизни пришлось жить и работать в безводных районах страны и не только нашей страны. Семь лет работал в пустыне Гоби, пришлось потрудиться на безводном острове Тамара в Атлантике, довелось побывать в Сахаре. Самое гнетущее впечатление осталось от Сахары, страшная и беспощадная территория. Тяжело в наших Кызылкумах, Кара-кумах, Голодной степи. Но в этих районах, а также в Гоби, нам всё-таки удавалось найти пресную воду и в количествах совсем не малых. К примеру, на подземной воде уже более сорока лет живёт город Уч-Кудук и горно-обогатительные предприятия при нём, г. Мурунтау, п. Кокпатас и другие горнорудные предприятия по добыче радиоактивных металлов и золота. Была сильна наука, было развито геологоразведочное производство. Жаль, что сегодня об этом приходится говорить в прошедшем времени. Учёные, гидрогеологи в частности, постепенно уходят, замены им нет. Геологическое производство развалено тупоголовыми. Страна кое-как выживает за счёт природных ресурсов, а геологоразведку похерили «умники». Странно, как понять, кому это выгодно? Думаю, что выгодно это временщикам и недоумкам, ворью и прежде всего, международному.
     В заключение выражаю уверенность в том, что будут, непременно будут, в России и другие времена, когда «Россия воспрянет ото сна».
                Декабрь 2005 г.