Он Шёл Вперёд, к Своему Солнцу

Ночь, чернее самой бездны, разверзлась над землей, и ветер, словно скорбный плач потерянной души, метался между редкими, корявыми деревьями. Ливень, неистовый и безжалостный, хлестал по лицам, превращая пыльную дорогу в вязкое болото. В этой стихии, где сама природа казалась охваченной предсмертной агонией, два силуэта, словно призраки, двигались сквозь мрак.

Впереди, сгорбившись под тяжестью шинели и, казалось, самой судьбы, шел большевик. Его шаги были неуверенны, но упорны, словно он цеплялся за последние нити жизни, которые еще не успел оборвать этот проклятый мир. За ним, с мрачной решимостью в глазах, шли двое белых. Их винтовки, прижатые к плечам, казались продолжением их собственных, очерствевших от войны сердец.

Большевик, чье имя, возможно, было забыто даже им самим, споткнулся о корень. Он поднял голову, и в тусклом свете фонаря, который один из белых держал, мелькнула тень тоски на его лице.

— Елы палы, ну что за погодка… — прохрипел он, и голос его потонул в реве ветра. — Небось, сам Сатана решил нас всех искупать в грехах.

Один из белых, тот, что нес фонарь, усмехнулся. Усмешка его была сухой, как осенний лист, и холодной, как лед на замерзшей реке.

— Тебе то что! — прорычал он, и в голосе его звучала усталость, смешанная с какой-то извращенной жалостью. — А нам еще назад возвращаться. По этой же грязи, по этому же ливню. Ты, может, и в рай попадешь, а нам тут, на земле, еще копаться.

Большевик замер. Слова белого, словно острый нож, вонзились в его душу. Он представил себе эту обратную дорогу, эту бесконечную, мокрую, грязную дорогу, по которой ему уже не суждено будет идти. И в этой мысли, в этой безысходности, было что-то такое, что заставило его, человека, прошедшего через огонь и кровь, почувствовать себя ничтожным, жалким существом.

— Да, — прошептал он, и в его голосе прозвучала горечь, которая могла бы заставить плакать даже камни. — Да, вы правы. Вам, братцы, еще жить и жить. А мне… мне уже только умирать.

Он поднял голову к небу, словно ища там ответы на вопросы, которые мучили его всю жизнь. Но небо было черным, беззвездным, и лишь ливень отвечал ему своим неумолимым шумом.

— О, если бы только эта ночь была концом всех наших бед! — воскликнул он, и в его голосе прозвучали отголоски шекспировских трагедий. — Если бы только этот ливень смыл всю кровь, всю ненависть, всю боль, что терзает нашу землю! Но нет… нет, не будет покоя. Будет лишь новая ночь, новая война, новая смерть.

Белый, несущий фонарь, покачал головой.

— Шекспир, значит? — усмехнулся он. — А я вот думаю, что это все больше похоже на какой-то фарс. Или, может, на черную комедию. Вот ты, например, сейчас идешь на расстрел, а думаешь о погоде. А мы, значит, идем, чтобы тебя расстрелять, а думаем о том, как нам назад возвращаться. И где тут трагедия, а где комедия, черт его знает.

Он остановился, и фонарь осветил лицо большевика. Лицо это было бледным, изможденным, но в глазах его горел какой-то странный, потусторонний огонек.

— А может, это и есть самая главная трагедия, — проговорил большевик, и в его голосе прозвучала странная, пугающая мудрость. — Что мы, люди, в этой вечной борьбе за правду, за справедливость, за светлое будущее, забываем о главном. О том, что мы люди. О том, что мы братья. И что даже в самую темную ночь, даже под самым яростным ливнем, мы должны помнить о том, что где-то там, за горизонтом, есть солнце. И что однажды оно взойдет.

Белый, несущий фонарь, молчал. Он смотрел на большевика, и в его глазах, казалось, мелькнуло что-то похожее на понимание. Или, быть может, это была лишь игра теней, порожденная дрожащим светом фонаря.

— Солнце, говоришь? — прохрипел второй белый, тот, что шел позади, и его голос был грубым, как наждачная бумага. — Солнце нам тут не поможет. Нам бы сапоги новые, да патронов побольше. А солнце… оно, знаешь ли, тоже бывает обманчиво. Вроде светит, а холод все равно пробирает.

Большевик слабо улыбнулся. Улыбка эта была печальной, как прощальный взгляд умирающего.

— Обманчиво, говоришь? — повторил он. — А разве не в этом вся суть? Мы ищем истину, а находим лишь миражи. Мы стремимся к свету, а погружаемся во мрак. Мы верим в добро, а творим зло. И так, кажется, до скончания века.

Он снова споткнулся, но на этот раз не упал. Поднял голову, и в его глазах, отражающих тусклый свет фонаря, мелькнула искорка какого-то странного, почти безумного веселья.

— Знаете, господа офицеры, — произнес он, и голос его стал чуть громче, — я вот думаю… А ведь это, в сущности, очень даже неплохо.

Белые переглянулись. В их глазах читалось недоумение.

— Неплохо? — переспросил тот, что нес фонарь. — Что неплохо?

— Ну как же! — воскликнул большевик, и в его голосе прозвучала какая-то детская наивность. — Вот вы меня ведете на расстрел. А я, значит, иду. И мы трое, можно сказать, выполняем свой долг. Вы – свой, я – свой. И все это под таким чудесным ливнем! Это же почти поэзия! Почти… Шекспир, как вы верно заметили. Или, может быть, даже Данте. Только вместо ада у нас тут грязь, а вместо райских кущей – болото.

Он рассмеялся. Смех его был сухим, надтреснутым, но в нем звучала какая-то странная, пугающая свобода.

— А ведь это, господа, — продолжал он, — самое главное. Неважно, кто прав, кто виноват. Неважно, за что мы боремся. Важно лишь то, что мы живем. И даже в такой момент, когда жизнь висит на волоске, можно найти в ней что-то… забавное. Что-то, что заставит тебя улыбнуться.

Он остановился и посмотрел на белых. В его глазах больше не было тоски. Была лишь какая-то странная, просветленная печаль.

— Так что, господа, — сказал он, — не переживайте за себя. Вам еще возвращаться. А я… я, пожалуй, пойду. И, знаете, я даже рад. Потому что теперь я точно знаю, что там, за этой черной завесой, есть что-то еще. Что-то, чего вы, с вашими винтовками и вашими заботами о возвращении, никогда не увидите.

Он повернулся и медленно пошел вперед, в темноту. Ветер трепал его рваную шинель, ливень хлестал по лицу, но он шел.

Второй белый, тот, что с грубым голосом, сплюнул под ноги.

— Бред несет, — проворчал он. — Видать, совсем с ума сошел от страха.

Первый белый, все еще державший фонарь, медленно опустил руку. Свет фонаря упал на грязную дорогу, выхватывая из темноты лишь небольшую ее часть.

— Может, и так, — ответил он, не отрывая взгляда от удаляющейся фигуры. — А может, и нет. Кто знает, что у них там, у этих… большевиков, в голове творится.

Он помолчал, словно прислушиваясь к шуму дождя и ветра.

— Знаешь, — продолжил он, — а ведь он прав. Мы тут, как дураки, стоим под дождем, а он… он, похоже, уже где-то там, в другом мире. И ему, наверное, уже все равно, что с нами будет.

Второй белый хмыкнул.

— Да брось ты, — сказал он. — Просто хочет, чтобы мы его пожалели. Чтобы мы его отпустили. Не дождется.

Он вскинул винтовку.

— Пора кончать с этим цирком, — прорычал он.

Но первый белый остановил его.

— Погоди, — сказал он. — Дай ему уйти.

Второй белый посмотрел на него с недоумением.

— Ты что, спятил? — спросил он. — Мы же должны его расстрелять! Это приказ!

Первый белый вздохнул.

— Знаю, — ответил он. — Но… не могу я. Не могу я его убить. После всего, что он сказал.

Он опустил фонарь на землю. Свет его погас в луже, оставив их в полной темноте.

— Пусть идет, — сказал он. — Пусть идет к своему солнцу. А мы… мы вернемся назад. И скажем, что он сбежал. Кто нам поверит, кто нет – неважно. Главное, что мы сделали то, что должны были сделать.

Второй белый молчал. Он смотрел на первого белого, и в его глазах читалось смятение.

— Ты… ты предатель, — прошептал он наконец.

Первый белый усмехнулся.

— Может, и так, — ответил он. — А может, и нет. Кто знает, что такое предательство в этом проклятом мире.

Он повернулся и пошел назад, в сторону города. Второй белый стоял, глядя ему вслед. В его руке все еще была винтовка, но он не поднимал ее. Он смотрел на удаляющуюся фигуру первого белого, и в его сердце рождалось какое-то странное, непонятное чувство. Чувство, которое он не мог ни понять, ни объяснить.

Наконец, он плюнул под ноги и пошел следом за первым белым. Ливень продолжал хлестать по земле, ветер продолжал выть, и в этой ночи, полной мрака и отчаяния, два человека, два врага, шли вместе, в одном направлении. И кто знает, что ждало их впереди. Может быть, новая война. Может быть, новая смерть. А может быть… может быть, и что-то еще. Что-то, что они еще не могли себе представить.

А большевик? Он шел вперед, в темноту, к своему солнцу. И в его сердце, несмотря на все ужасы войны, несмотря на все страдания, жила надежда. Надежда на то, что однажды, когда-нибудь, этот мир станет лучше. Надежда на то, что однажды, когда-нибудь, люди научатся жить в мире и согласии. Надежда на то, что однажды, когда-нибудь, солнце взойдет над этой проклятой землей и осветит ее своим теплом и светом. И эта надежда, как маленький огонек, горела в его сердце, освещая ему путь в темноте. И он шел вперед, не зная, что ждет его впереди. Но он шел. Потому что он верил. Он верил в то, что однажды, когда-нибудь, все будет хорошо. И эта вера давала ему силы идти дальше. Даже в самую темную ночь. Даже под самым яростным ливнем.