Первый рейс

Первый рейс почти всегда кажется короче, чем был на самом деле.
Наверное потому, что всё внимание уходит не на дни и мили, а на ожидание: когда тебя поправят, одёрнут или просто дадут понять, что ты здесь — ненадолго.

Собирался я в него легко, почти весело. Взял аккордеон, гитару — с наивной уверенностью, что музыка способна сгладить отсутствие опыта. Советы бывалых — не пить и не сближаться с экипажем — были выслушаны внимательно и забыты сразу после трапа. Иногда человек принимает решения ещё до того, как думает, что их принял.

Судно оказалось чужим. Не враждебным — равнодушным. Металл был холодным, запахи резкими, шаги по палубе звучали слишком громко. Его нужно было освоить быстро, без времени на внутренние колебания.

Люди вокруг держались уверенно, как те, кто давно перестал объяснять себе, зачем он здесь. Говорили коротко, смеялись легко. Я учился не задавать вопросов. Молчание казалось самым безопасным навыком.

Пили по вечерам.
Не от радости — по негласному уставу. Алкоголь аккуратно снимал напряжение, не требуя разговоров. Тогда мне казалось, что это удобно. Позже стало ясно — это просто отсрочка.

Море было спокойным.
Такое море не помогает. Оно не пугает и не оправдывает. Оно оставляет тебя наедине с собой — и смотри, как выкрутишься.

Спирт, выданный мне вместе с медикаментами, закончился быстро — как и иллюзия контроля. В тропиках выдавали сухое вино. Его употребляли не бокалами, а ящиками. При такой арифметике финал был предсказуем.

К концу рейса запил капитан.
Тот самый, которого я когда-то вытаскивал. В медицине это обычная история: спасаешь человека, но не его жизнь.

Когда в аптеке закончились борный и муравьиный спирт, обнаружились ящики эфира для наркоза. Он тоже оказался «пригоден к применению». В ход пошла и жидкость для сведения мозолей. С ней возникли сомнения — больше теоретические, чем практические.

Решили по-научному.

Суходуб принёс с камбуза разрезанную картофелину. Капнули.
— Почернеет — пить нельзя.
— Посинеет — пойдёт.

Картошка покраснела.
Это никого не смутило.

Суходуб выпил полстакана и мгновенно понял, что эксперимент вышел за рамки допустимого. Гальюн оказался занят, судьба — последовательной. Дальнейшее произошло быстро и, по мнению свидетелей, исключительно смешно.

С воплями о том, что офицеры обосрали всю верхнюю палубу, где и проживал офицерский состав, Суходуб исчез в направлении душевой. Смех был таким, что я впервые почувствовал: коллектив меня принял.

Ночью я лежал в койке и слушал судно. Оно жило своей жизнью — размеренно, без участия. В этом было что-то знакомое и почти успокаивающее: мир не обязан тебя беречь.

Утром всё продолжилось.
Без обсуждений. Без выводов.

Я делал всё правильно.
И всё равно чувствовал внутреннюю расхлябанность — не физическую, а ту, что появляется, когда слишком рано начинаешь делать вид, будто всё понял.

Первый рейс не делает сильнее.
Он просто показывает, сколько в тебе запаса — и на сколько его хватит.

Какие-то выводы я, конечно, сделал.
Но опыт — вещь сухая. Он не утешает и не воспитывает. Он просто ставит отметку в карте: здесь было больно, но ты выжил.

Формально всё сложилось.
Не списали. Не сломался. Пошёл дальше.

И только много позже стало ясно: там, в том рейсе, я впервые научился не чувствовать — и почему-то решил, что это и есть взросление.

Да и кто верит,
когда тишина внутри кажется просто усталостью.

Алкоголь остался.
Просто перестал быть коллективным.
Он больше не был частью компании — он стал инструментом. Средством. Почти медицинским препаратом, назначенным самому себе без консультации.

Я всё ещё считал, что контролирую процесс.
Врачебная привычка — верить цифрам и дозам, а не ощущениям.

Иногда ночью мне снова слышалось судно.
Хотя подо мной был уже не металл, а обычный пол.
Организм, как выяснилось, тоже умеет помнить маршруты.

Я тогда ещё не знал,
что первый рейс не заканчивается возвращением.
Он просто перестаёт быть внешним.

И начинается другой.
Гораздо более длинный.

Послесловие автора

Этот текст не про море и не про алкоголь.
Он про первую встречу с собой — в условиях, где некому подсказать и не на что списать.

Имена изменены.
Некоторые привычки — нет.

Если в этом рассказе есть юмор,
то только потому, что без него такие вещи не переживают.