Дактилоскопия чувств глава 2

Глава 2. Кактусы, курд и вишневое варенье

Утро. День четырнадцатый совместного проживания.

На кухне царил напряженный нейтралитет, хрупкий, как иней на стекле. Воздух был густ от аромата свежесмолотых кофейных зерен – Егор провел утренний ритуал со свойственной ему артиллерийской точностью. Он стоял у бетонного фартука в серой футболке и тренировочных штанах, наблюдая, как через стекло френч-пресса медленно поднимается темная, маслянистая шапка. Его взгляд, острый и неумолимый, скользнул по подоконнику и зацепился за маленький глиняный горшок с шаровидным кактусом, украшенным бледно-розовыми колючками.

– Вы снова полили кактус, – заявил он сухо, не отрывая глаз от кофейной гущи. Его голос в утренней тишине прозвучал как щелчок затвора фотоаппарата. – Gymnocalycium mihanovichii. Полив – раз в четырнадцать дней в период вегетации, зимой – раз в месяц. Это пустынное растение, а не монстера. Вы его утопите.

Соня, уже одетая в ярко-желтое платье в горошек и с медными волосами, собранными в небрежный, но очаровательный пучок, возилась у тостера. Она не обернулась, лишь плечи ее задрожали от сдерживаемого смеха.
–А он выглядел таким… осиротевшим! Всем своим колючим видом кричал: «Я хочу пить!». Вот, попробуй, это компенсация за мою антропоморфизацию флоры, – она протянула ему тарелку. На золотистом, идеально прожаренном тосте алел густой, солнечно-желтый лимонный курд, посыпанный цедрой. Рядом лежала долька лимона, скрученная в розочку. – Своими руками. Точнее, своими руками и терпением, потому что его надо помешивать двадцать минут без перерыва.

Егор взял тарелку. Он скрипел зубами, но не от злости – от необходимости подавить саркастический комментарий о нелогичности жалости к кактусу. Вместо этого он отломил кусочек тоста. Кисло-сладкий, невероятно нежный и бархатистый вкус взорвался у него во рту. Курд был безупречен: идеальный баланс цитрусовой кислоты, сливочной сладости и легкой горчинки цедры. Он выдохнул, и напряжение в уголках губ слегка ослабло.
–Принято, – буркнул он, отливая себе чашку черного как смоль кофе. – Но кактус в карантин. На две недели. Без права на полив.

– Диктатор, – беззлобно сказала Соня, намазывая курд на свой тост. – Но справедливый. И с хорошим вкусом.

---

Работа. 10:17. Оранжерея пенсионера Столярова, частный сектор.

Их первое совместное дело пахло не кровью и порохом, а землей, торфом и… слегка приторным ароматом гниющих стеблей. Оранжерея, прилепившаяся к старому бревенчатому дому, представляла собой хаотичное царство колючек и суккулентов. Хозяин, сухонький старичок с глазами, горящими фанатичным светом, метался между пустующими полками.
–«Царица Ночи»! Украли мою «Царицу Ночи»! И «Астрофитум звездчатый»! Двадцать лет выращивал! – всхлипывал он, показывая на проплешины в своей коллекции.

Егор, в уже привычном пиджаке со следами мела на плече, с холодной сосредоточенностью осматривал место происшествия. Взлом – через хлипкий замок на двери оранжереи. Цель – явно специфическая. Он поправил одноразовые перчатки и склонился над пустым горшком, изучая его овальное основание на полке.
–Не хулиганство. Не случайность. Вор знал, что брал. Коллекционер? Или для перепродажи?

В противоположном углу, почти лежа на деревянном полу, замерла Соня. На ней был белый комбинезон, волосы убраны под шапочку, в руках – кисточка из мягкого беличьего волоса и контейнер с магнитным порошком. Она водила кисточкой по краю подоконника с ювелирной точностью. Отпечатков не было – поверхность была слишком грубой. Но ее внимание привлекло нечто иное. Крошечное, липкое, темно-бордовое пятнышко, засохшее в трещинке дерева. Она аккуратно сняла его стерильным зондом на кусочек дактилоскопической пленки, а затем… осторожно поднесла к носу.
–Вишневое, – произнесла она задумчиво, вслух. – Варенье. Домашнее. Чувствуется легкая нота корицы и, кажется, гвоздики.

Егор, услышав это, медленно обернулся. Его брови поползли вверх.
–Эксперт Морозова, – сказал он с ледяной вежливостью. – Это что, новый метод дактилоскопии? Гастрономический? Мы теперь по запаху варенья будем выходить на преступников? Нужно вызвать кинолога со специализацией «кондитерские изделия»?

Соня проигнорировала сарказм. Ее глаза блестели азартом охотника, нашедшего первый, ключевой след.
–Нет. Но это говорит, что вор был здесь недолго, но достаточно, чтобы перекусить. Он ел бутерброд с вишневым вареньем. И смотри, – она показала на крошечные, рассыпавшиеся в пыли хлебные крошки на полу слева от подоконника. – Большинство крошек упало слева. Он ел, держал бутерброд в правой руке, а крошил – левой. Он левша. И еще…

Она поползла дальше, к порогу, и через увеличительное стекло вытащила пинцетом с пола единственную, короткую, рыжеватую шерстинку.
–Шерсть собаки. Средней породы. Жестковатая. Не домашний уход, а дворовое содержание. Кусочек глины на подошве… специфический, с речного берега.

Егор слушал, и его скептицизм начал таять, уступая место профессиональному интересу. Он достал блокнот.
–Итак. Портрет: левша, с собакой средней породы, живет или часто бывает у реки, любит вишневое варенье с корицей. И крадет кактусы. Не самый типичный набор.

– И молодой, – добавила Соня, поднимаясь и снимая комбинезон. – Иначе бы не ел на бегу бутерброд с вареньем в восемь утра. И не стал бы красть кактусы для перепродажи – здесь на это не будет спроса. Скорее, для чего-то личного. Чтобы впечатлить кого-то.

---

Кабинет капитана Горшкова. 16:30.

Капитан, похожий на уставшего бурого медведя в форме, пил из массивной кружки чай с бергамотом. Перед ним лежал отчет. Его губы шевелились, читая заключение.
–…и по найденной шерстинной экспертизе установили собаку соседа, шестнадцатилетнего Артема Ковалева, который признался, что… – Горшков поднял глаза на Егора, стоящего по стойке «смирно», и на Соню, ерзающую на стуле от нетерпения. – …что украл кактусы, чтобы подарить их девушке, которая увлекается «этими колючими инопланетянами». Потому что на цветы у него денег не было. И вы это раскопали за день. По пятну от варенья и собачьей шерсти.

Он отхлебнул чай, тяжело вздохнул. В кабинете запахло старой бумагой, лаком для пола и бергамотом.
–Лавров, – прохрипел капитан, – ты мне с Морозовой еще памятник поставишь. Раньше тут воровали трактора целиком, спирт из заводских цистерн выкачивали. А теперь – кактусы. Прогресс, блин. Идиотский. Но работа сделана чисто. Молодцы. Свободны.

Они вышли в коридор. Егор едва заметно выпрямил плечи. Соня не могла сдержать широкой, победной улыбки.
–Видишь? Гастрономическая дактилоскопия работает! – прошептала она.
–Работает наблюдательность, – поправил он, но в уголке его глаза дрогнула едва уловимая искорка уважения. – И логика. Твоя была… адекватна.

---

Вечер. Квартира. 19:00. Первый кризис.

Егор вернулся домой первым. Его день требовал порядка и тишины. Он зашел на кухню, открыл холодильник, чтобы достать контейнер с приготовленной с вечера гречкой с тунцом и овощами – его стандартный ужин после работы. Полка, где стоял квадратный лоток, была пуста.

Он замер. Медленно закрыл дверцу. Осмотрел раковину – чисто. Мусорное ведро… Он наклонился. На самом верху, на обрывке газеты, лежали следы его ужина.

Дверь в квартиру щелкнула. На пороге появилась Соня, сбрасывая ботинки и напевая что-то под нос.
–Кто ел мою гречку с тунцом? – спросил Егор. Его голос был тихим, ровным и от этого еще более опасным.

Соня замерла. Ее улыбка медленно сползла с лица.
–Гречку с… тунцом? – повторила она, и в ее глазах вспыхнул настоящий ужас. Она выглянула из-за угла, указывая пальцем на холодильник. – Это была гречка с тунцом? Я думала… Я думала, это какой-то экспериментальный субстрат для выращивания грибов! Или образец почвы! Она же была в прозрачном контейнере, без опознавательных знаков! У тебя же в холодильнике стоит банка с надписью «Отпечатки. Не трогать»!

– Это были образцы отпечатков пальцев на самоклейке, закрепленные для сравнения! Их нужно хранить в прохладе! – голос Егора впервые за две недели повысился на полтона. – Кто хранит улики в общем холодильнике?!
–Ну кто хранит еду в контейнере без названия рядом с уликами?! – парировала Соня, вспыхнув. – Это провокация! Я выкинула ее утром, она уже два дня стояла!

Они стояли друг против друга в центре кухни, разделенные баррикадой из непонимания бытовых кодов друг друга. Воздух трещал от напряжения.

Потом Соня сдулась первой. Она провела рукой по лицу.
–Ладно. Виновата. Не спросила. Но и ты виноват – маркируй свою еду, Лавров. Взамен… – она решительно махнула рукой и направилась к холодильнику. – Взамен я приготовлю ужин. Настоящий. Не «экспериментальный субстрат».

Егор хотел отказаться, сказать, что разберется сам. Но день был долгим, а запах лимонного курда с утра еще жил в памяти. Он молча кивнул.

Через сорок минут на огромном столе из светлого дерева стояли две глубокие тарелки, от которых валил пар. Соня, смахнув со лба прядь волос, поставила между ними салатницу с зеленью.
–Паста карбонара. Классическая. Гуанчиале, правда, нигде не нашла, пришлось заменить панчеттой. И яйца от соседской курицы.

Егор осторожно взял вилку, накрутил на нее длинную ленту пасты, покрытую кремово-золотистым соусом с кусочками хрустящей панчетты. Вкус был ошеломляющим: насыщенный, сливочный, с дымной нотой бекона и острым акцентом пекорино. Это был антипод его гречки с тунцом – живой, горячий, щедрый.

– Признаю, – сказал он после первой же минуты молчаливого поедания. – Это… более чем адекватная компенсация.

– Значит, перемирие? – спросила Соня, пригубивая воду из стакана.

– Временно, – с нарочитой строгостью ответил Егор, но взгляд его смягчился. – При условии, что мои контейнеры будут подписаны. Крупно. «Еда Егора. Не улика».

Она рассмеялась. И он, к своему удивлению, позволил себе короткую, скупую улыбку.

Они доели пасту под смех над абсурдностью дня: над кактусом-сиротой, над вором с вишневым вареньем, над капитаном, мечтающим о памятнике, и над гречкой, превратившейся в вещественное доказательство в мусорном ведре. Большой стол, который сначала служил лишь границей, впервые объединил их. И хотя их стулья стояли по разные стороны, а за их спинами по-прежнему царили два разных мира – порядок и творческий хаос – в центре, в пустых тарелках, лежало начало чего-то нового. Не просто соседства. А слаженной, странной, но работающей пары.