Дактилоскопия чувств глава 4

Глава 4. Ливень, лук-порей и улика в виде сердца

Понедельник. Проливной дождь.

Серое, низкое небо обрушило на город потоки воды. Соня, прижав к груди портфель с оборудованием и прикрыв голову папкой, выскочила из служебной «Газели» и стремглав бросилась к подъезду УМВД. Егор, выходивший следом с невозмутимым видом под зонтом-тростью (черный, строгий, без единой лишней детали), успел лишь заметить, как ее ярко-желтые ботинки скрылись за дверью, оставляя за собой мокрые следы.

В коридоре на втором этаже их ждала лужа. Вернее, целое озеро, в центре которого стояла Соня, с которой струйками стекала вода. Ее медные волосы, выбившиеся из пучка, прилипли к щекам, платье в синий горошек безнадежно промокло. Но на лице ее было не уныние, а озадаченное любопытство.

– Гидрологический сюрприз, – сказала она, указывая мокрым пальцем на потолок, откуда с размеренным кап-кап-кап падали тяжелые капли. – Источник – явно сверху. Это не кровля, это этажом выше. Судя по скорости и объему падения, это постоянная, а не аварийная протечка.

Егор сложил зонд и подошел ближе, аналитически изучая «место происшествия».
–Кабинет капитана Горшкова, – констатировал он. – И его знаменитый чайник-самовар, который он кипятит по пять раз в день. Конденсат. Или он опять залил его под завязку и забыл.

В этот момент из кабинета капитана донеслось сдавленное ворчание и звон стекла. Дверь распахнулась, и на пороге появился сам Горшков, с тряпкой в руках и виноватым выражением лица большого, мокрого бульдога.
–Э-э-э, Лавров, Морозова… Ливень, говорите, на улице? – пробурчал он, избегая их взглядов.

Соня, не в силах сдержать улыбку, выжала подол платья.
–Татьяна Петровна, капитан, сказала бы, что это призрак плачущего чайника, – заметила она.

– Морозова, помолчи лучше, – проворчал Горшков, но в его глазах мелькнула искорка. – Лавров, поможешь старику тряпкой взмахнуть? А тебе, эксперт, – он кивнул Соне, – в моем столе есть сухой бергамот. Заваришь нам всем? А то… сыро как-то.

Это было почти что приглашение в круг. Они провели полчаса, вытирая пол, пока Соня управлялась с чайником капитана (осушенным и поставленным на специальную подставку) и его заветной банкой чая. Они пили горячий, ароматный напиток, слушая, как капитан, отогревшись, начинал очередную байку про то, как в девяностые «раскрыли кражу, потому что вор оставил на месте не отпечаток, а полную пепельницу своих любимых «Космос»».

Дождь за окном стихал. А в офисе пахло теперь не сыростью и пылью, а бергамотом, мокрой шерстью (от мундира Горшкова) и легким, едва уловимым запахом яблочного шампуня от мокрых волос Сони. Егор, отпивая чай, поймал себя на мысли, что это… неплохо.

---

Вечер. Кухня. Кулинарный детектив.

– Что это?
Егор стоял у плиты,держа в руках странный, длинный, похожий на гигантский зеленый лук предмет. Он смотрел на него так, будто это была особао сложная улика с другого конца света.

Соня, закатывая рукава яркого кардигана, расхохоталась.
–Это лук-порей, детектив Лавров. Растение. Съедобное. Мы из него готовим суп.
–Он выглядит… подозрительно, – не сдавался Егор, вертя стебель в руках. – Слишком большой для обычного лука. И структура волокон неоднородная. Это точно не муляж?
–Можешь провести экспертизу, – с невозмутимым видом предложила Соня, протягивая ему нож. – Начни с поперечного сечения. Дай мне половинку.

Они готовили вместе. Вернее, Соня готовила, а Егор, после краткого инструктажа, выполнял роль точного, но несколько механического помощника. Он нарезал лук-порей кольцами толщиной ровно в пять миллиметров («Толщина имеет значение для скорости приготовления», – заявил он), чистил картофель, срезая кожуру идеально ровной спиралью, и следил по секундомеру за временем варки.

– Ты готовишь, как составляешь протокол, – заметила Соня, помешивая суп. – Все по пунктам, без права на импровизацию.
–Импровизация ведет к нарушению рецепта и непредсказуемому результату, – парировал он, аккуратно выкладывая на тарелки гренки, подрумяненные до идеального золотисто-коричневого оттенка с двух сторон.

Но когда они сели за стол, и Егор попробовал крем-суп из лука-порея с хрустящей гренкой и каплей сливок, его критический настрой растаял, как масло на горячем хлебе. Суп был нежным, с легкой сладостью и глубиной вкуса.
–Приемлемо, – буркнул он, но уже тянулся за добавкой.
–Высшая похвала, – улыбнулась Соня.

После ужина, когда он мыл посуду (вытирая каждую тарелку насухо и ставя на строго отведенное место), а она раскладывала только что испеченное имбирное печенье по банкам, раздался звонок в дверь. Баба Таня, с охапкой свежесобранного укропа и новой «страшной историей» про шум в подвале (который, как потом выяснилось, издавал заблудившийся ежик). Они выслушали ее вместе, стоя в дверном проеме, и Егор даже принял укроп, хотя в его холодильнике для зелени отводилась лишь крошечная, строго регламентированная зона.

---

Работа. «Дело о влюбленном граффитисте».

На старом заводе, превращенном в арт-кластер, кто-то ночами рисовал на стенах огромные, поразительно красивые и детализированные граффити – не вандальные надписи, а целые картины: летящих среди труб фантастических птиц, механических цветов, прорастающих сквозь бетон. Администрация была в ярости: несанкционированно, краска дорогая. Но охранники, художники и даже уборщицы в один голос говорили: «Да это же шедевры! Оставьте!»

Егор видел в этом нарушение закона о повреждении имущества. Соня – талант и романтику.
–Он не портит, он преображает! Смотри, какая игра света и тени на этом крыле! – восторгалась она перед очередным рисунком – огромным сердцем, сложенным из шестеренок и проводов.
–Это преображение нанесено аэрозольной краской без разрешения, стоимость удаления которой составит примерно сорок семь тысяч рублей, – холодно констатировал Егор, делая пометку в блокноте.

Но и его заинтересовала чистота линий, точность. Художник был виртуозом. И действовал как призрак: камеры его не фиксировали, краску, похоже, он изготавливал сам (химический анализ показал уникальный состав), на земле не оставалось следов.

– Он использует альпинистское снаряжение, – сказала Соня, указывая на едва заметные царапины на металлической балке на высоте пяти метров. – И он левша. Смотри, основной слой краски всегда наносится слева направо под таким углом.
–И он работает быстро. Огромный объем за одну ночь. Значит, у него есть где-то поблизости база, мастерская, – добавил Егор.

Они пошли по следам краски. Не по отпечаткам, а по каплям, микроскопическим брызгам уникального состава, которые Соня находила на земле, на сорняках, растущих у забора. Этот след привел их не в подвал и не в чердак, а в маленькую, заброшенную котельную по соседству. Дверь была не заперта.

Внутри пахло краской, скипидаром и… свежей выпечкой. На столах громоздились баллоны, sketches, а на маленькой электроплитке стоял чайник и остывала сковородка со следами яичницы. И на стене, рядом с эскизами фантастических птиц, висел старый, потрепанный фотокадр: молодой парень и девушка, оба в рабочей одежде, смеющиеся на фоне этого же завода, но еще действующего. Девушка была нынешней смотрительницей музея на территории кластера.

Художником оказался немолодой уже бывший инженер завода. Он рисовал ночами, потому что днем стеснялся. А рисовал для той самой девушки со фото, своей давней, несбывшейся любви, которая теперь водила экскурсии и грустила о том, как завод «умер и стал скучным». Он хотел вернуть ему душу. Для нее.

Егор, вместо того чтобы сразу составлять протокол, предложил ему прийти в управление «для беседы». А Соня, тем временем, «случайно» зашла в музей и завела разговор с смотрительницей о «потрясающих новых граффити, которые, должно быть, рисует какой-то гений».

Дело закончилось не штрафом и не судом, а… договором. Администрация, под давлением общественности (и искусно поданной идеи о пиаре), наняла художника официальным арт-директором на реконструкцию. Его первая работа – сердце из шестеренок – осталась на стене как символ.

Возвращаясь с завода, они шли через парк. Была уже осень, кружились желтые листья.
–Знаешь, иногда нарушение правил приводит к чему-то прекрасному, – задумчиво сказала Соня.
–Но только в том случае, если за нарушением следует ответственность и легализация, – с привычной строгостью ответил Егор, но, помедлив, добавил: – Хотя его мотив… был логичен. Он не разрушал. Он восстанавливал. Только не стены, а смыслы.

Они шли рядом, и их тени на асфальте, высокая и более хрупкая, иногда сливались в одну.

---

Домашний курьез. «Улика в виде сердца».

В субботу утрома Егор устроил генеральную уборку своей комнаты. Выносил мусор, вытряхивал ковер. Соня, в это время, пыталась реанимировать орхидею, которая решила зачахнуть без видимых причин.

Из комнаты Егора донесся странный, сдержанный звук – не то вздох, не то сдавленное восклицание. Соня прислушалась.
–Все в порядке? – крикнула она.
–…В порядке, – после паузы последовал его голос, странно напряженный.

Через минуту он вышел на кухню. В руках он держал… засохшую, спрессованную, но все еще узнаваемую розу. Она была аккуратно завернута в папиросную бумагу и лежала, видимо, много лет, в старой книге по криминалистике, которую он решил перебрать.
–Нашел между страниц, – сказал он коротко, положив реликвию на стол. – Не моя.

Соня подошла, рассматривая. Роза была темно-бордовой, почти черной. Романтичный и немного трагичный артефакт.
–Лена или Максим? – спросила она.
–Судя по книге («Тактика допроса») – Максим, – сухо констатировал Егор. – И, вероятно, эпизод не увенчался успехом, раз цветок спрятан, а не выставлен на видное место.

Они стояли над этим маленьким, немым свидетельством чьей-то прошлой драмы. И вдруг Соня рассмеялась.
–Представляю, как ты сейчас: нашел улику, установил владельца, предположил мотив и результат. Детектив до мозга костей.

– А что с этим делать? – Егор смотрел на розу, как на неразорвавшийся снаряд. Выбросить? Вернуть Максиму по видеосвязи? Сообщить Лене?
–Оставить, – решила Соня. – Положить обратно в книгу. Это же часть истории этого дома. Нашей, теперь уже, общей истории. Пусть лежит.

Он молча последовал ее совету. Но когда убирал книгу на полку, его пальцы на мгновение задержались на корешке. «Общая история». Звучало странно. Но не неприятно.

---

Вечер воскресенья. Неявная забота.

Они смотрели старый советский детектив – Соня настаивала, что это «культурный анализ методов работы», Егор согласился, потому что сюжет был логически выстроен. Он сидел в своем кресле, она – свернувшись калачиком на диване, укрывшись тем самым этническим пледом.

В середине фильма Соня незаметно задремала, утомленная неделей. Голова ее склонилась набок. Егор заметил это через двадцать минут. Он не стал ее будить. Вместо этого он выключил звук у телевизора, оставив только мерцающее изображение, встал и накрыл ее пледом получше, подоткнув края. Потом взял с ее стола пустую кружку из-под какао (она ненавидела его вечерний кофе) и отнес на кухню.

Уходя спать, он оставил в прихожей включенным маленький ночник-светильник в форме луны, который она как-то принесла и воткнула в розетку «для атмосферы». Раньше он бы его выдернул, потому что «бесполезная трата электроэнергии».

Утром, выходя из своей комнаты, он увидел, что на его столе лежит новая пачка его любимых гелевых ручек (старые, как она заметила, «уже пишут прерывисто, как показания свидетеля под давлением»). И прикрепленная к ним записка: «Чтобы протоколы были идеальными. Спасибо за тишину и свет. С.»

Он взял ручки, переложил их в свой настольный органайзер. И, прежде чем начать рабочий день, заварил не одну, а две порции кофе. Одну – в свой термос. Другую – в высокую керамическую кружку с рисованным кактусом, которую Соня обожала, но никогда не использовала по утрам, вечно торопясь. Поставил кружку рядом с ее тостером. Рядом положил тот самый шарик от моли, который теперь служил им напоминанием о первом совместном «ночном дежурстве». Просто так.

Он еще не называл это заботой. Он называл это «логичным поддержанием работоспособности напарника». Но когда Соня, потягиваясь, вышла на кухню, увидела кофе и нашла в холодильнике свою полку, заставленную йогуртами (которые он купил, заметив, что она их ест на завтрак), ее лицо озарила такая теплая, солнечная улыбка, что Егору пришлось сделать особенно сосредоточенный вид над своим кофе, чтобы скрыть ответную, неподконтрольную реакции.

Дождь снова стучал по стеклу. Но в квартире было сухо, тепло и пахло кофе, имбирным печеньем и чем-то неуловимо новым, что уже не было просто нейтралитетом. Это было похоже на тихое, общее дело, где уликами были кружки кофе и засохшие розы, а главной тайной – постепенно проступающий контур чего-то очень важного между двумя берегами одного большого стола.