Суворов

СУВОРОВ

Роман

«Победителей не судят»
— Екатерина II

«Мы, нижние чины, судим иначе»
— Из письма неизвестного солдата, 1812
 
Пролог
МОСКВА ГОРИТ
Сентябрь 1812 года

Дорога была забита людьми.
Телеги, лошади, коровы, дети. Всё вперемешку, всё в одну сторону — прочь от города. Прочь от огня.
Прохор Гаврилов сидел у обочины на перевёрнутой бочке. Деревянная нога торчала в сторону, култышка ныла — к дождю, наверное. Или просто так. Ему было семьдесят лет, и он давно перестал различать боль тела от боли всего остального.
Москва горела.
Не пожар — море огня. Полнеба красное, дым застилает солнце. Пепел летит, садится на лица бегущих, на морды лошадей, на узлы с добром.
Мимо него шли и шли люди. Никто не смотрел на старика. Кому до него дело? У каждого своё горе.

— Эх, Суворова бы сейчас, — сказал кто-то в толпе. Голос мужской, усталый. — Суворов бы показал французу.
— Суворов помер, — отозвался другой. — Двенадцать лет как помер.
— Вот и плохо, что помер. При нём бы не допустили.
Голоса уплыли дальше вместе с толпой.

Прохор молчал.
Он хотел сказать: я знал Суворова. Сорок лет рядом. От Кунерсдорфа до самой смерти. Я видел его таким, каким вы никогда не увидите. Я знаю то, чего не знает никто.
Но он молчал.
Потому что кому это скажешь? И зачем? Они любят своего Суворова — того, который в песнях, в байках, в лубочных картинках. Маленький старик, который бьёт турок и французов. «Чудо-богатыри». «Пуля — дура, штык — молодец». Они любят героя.
Прохор любил человека.
Это разные вещи.

Он закрыл глаза. Огонь был виден и сквозь веки — красное на чёрном.
И тогда пришло другое.
Не Москва — Измаил. Не этот огонь — тот, давний. Двадцать два года назад. Или вчера? Время путалось в его голове, как беженцы на дороге.

Он видел стену. Ров. Лестницы. Людей, падающих с лестниц. Крики — русские и нерусские, уже неразличимые. Запах, который не забудешь: кровь, порох, горелое мясо.
И маленькую фигуру на холме. В белой рубахе. Спокойную.
— Вперёд, ребята. Вперёд.
Голос негромкий. Но слышно — всем.

Прохор открыл глаза.
Москва горела.
Там, в городе, были французы. Те самые, которых Суворов бил в Италии, в Швейцарии. Которых учил бить.
Сейчас этот народ с ветром в голове занял древнюю столицу России. Взял без боя. Кутузов отступил.
Кутузов — тоже ученик Суворова.
Все они его ученики. Багратион — убит на прошлой неделе, под Бородином. Раевский. Ермолов. Все — от него.

Мимо прошла женщина с ребёнком. Ребёнок плакал. Женщина смотрела прямо перед собой — пустыми глазами.
Прохор вздрогнул.
Турчанка. Измаил. Другая женщина, другой ребёнок — но те же глаза.
Он помнил её. Двадцать два года прошло — а он помнил. Каждую ночь.
Суворов — не помнил. Суворов вообще не помнил лиц. Может, потому и побеждал.

— Дедушка, — кто-то тронул его за плечо. Мальчишка, лет десять. Грязный, босой. — Дедушка, есть хочется.
Прохор посмотрел на него.
— Как звать?
— Васька.
— Куда идёшь, Васька?
— Не знаю. Мамка потерялась.
Прохор вздохнул. Полез за пазуху. Достал кусок хлеба.
— На. Ешь.
Мальчишка схватил, впился зубами.

— Расскажи про войну, дедушка, — сказал Васька, дожёвывая.
— Я служил при Суворове. Сорок лет.
— А он какой был?

Прохор долго молчал.
— Маленький был. Тощий. Смешной. Петухом кричал по утрам. И никогда не проигрывал.
— Почему?
— Может, потому, что ему было всё равно. Не боялся ничего. А кто ничего не боится — того все боятся.
— А это хорошо?

Прохор не ответил.
Москва горела.
 
Часть первая
КРОВЬ
«Кровь солдатская — не водица»
— Русская пословица
 
Глава первая
Первая встреча
Кунерсдорф, август 1759 года

Его привезли в армию осенью пятьдесят восьмого.
Прохору было семнадцать. Барин проигрался в карты и продал полдеревни соседу, а тот сдал мужиков в рекруты — так выгоднее. Двадцать пять лет службы. Если выживешь — свобода. Если нет — что ж, на то и война.
Год его гоняли под Петербургом: строй, стрельба, штык. Унтер бил палкой по спине за каждую ошибку. Прохор научился быстро.

В августе их полк двинули в Пруссию.
Под Кунерсдорфом встали лагерем. Сказали: завтра бой. С пруссаками. С самим Фридрихом.
Прохор не спал всю ночь. Лежал, смотрел в небо, думал: завтра, может, убьют.

Утром построились.
И тогда он его увидел.

Офицер. Подполковник. Маленький, тощий, в мундире, который словно с чужого плеча. Лицо острое, нос длинный, глаза светлые, быстрые. Скачет вдоль строя на лошадке такой же мелкой, как он сам.
— Это кто? — шепнул Прохор соседу.
— Суворов. Говорят, чудной. Петухом кричит. Голым по лагерю бегает. Юродивый.
— Юродивый?
— Но пруссаков бьёт — дай боже.

Потом начался бой.

Прохор плохо помнил, как это было. Куски, обрывки. Грохот пушек. Дым. Крик: «Вперёд!» Бег. Рядом падают люди.
Синие мундиры впереди. Пруссаки.
Штык.

Прохор ударил.
Пруссак — молодой, белобрысый — смотрел на него удивлённо. Посмотрел вниз, на штык в животе. Потом — снова на Прохора. Открыл рот. Сказал что-то по-немецки.
Упал.

Прохор стоял над ним. Руки тряслись. Штык был красный.
Он убил человека.

— Чего встал? Вперёд!
Прохор побежал. Убил ещё одного. И ещё. Потом сбился со счёта.

К вечеру всё кончилось. Пруссаки бежали. Победа.
Прохор сидел на земле, мокрой от крови. Смотрел на свои руки.

— Эй, молодой!
Он поднял голову.
Суворов. Маленький, юродивый. Только теперь не юродивый — страшный. Мундир в крови, на лице — брызги. Глаза горят.
— Ты сколько убил сегодня?
— Н-не знаю, ваше...
— Не знаешь — хорошо. Значит, много. Считать надо было — мало.
Засмеялся. Коротко, резко.
— Молодец. Как звать?
— Прохор. Гаврилов.
— Прошка, значит. Добрый солдат. Завтра ещё побьём!
И ускакал.

Рядом сел старый солдат.
— Видал? Вот такой он. Бой — смеётся. После боя — пляшет. Будто праздник.
— А остальные?
— А остальные — вот, — он показал на поле. Тела. Много тел. — Остальные — тут.

Прохор посмотрел.
«Я убил человека», — подумал он.
И ничего не почувствовал.
Это было страшнее всего.
 
Глава вторая
Письмо, которое никогда не было отправлено
Москва, ноябрь 1774 года

Княгиня Варвара Ивановна Суворова — мужу своему.

Государь мой, Александр Васильевич.

Пишу тебе письмо, которое никогда не отправлю. Потому что того человека, которому я хотела бы писать, не существует.

Семь лет назад я вышла замуж за героя. Так говорили все: герой, победитель, слава России. Батюшка был горд. Маменька плакала от счастья. Я — верила.

Помню первую встречу. Ты приехал свататься в старом мундире, в стоптанных сапогах. Маменька шепнула: «Чудак». Батюшка: «Зато генерал». Я посмотрела на тебя и увидела глаза — светлые, быстрые. Ты смотрел на меня и мимо меня. Сквозь меня. На что-то, чего я не видела.

Надо было понять тогда.

Первый год ты был на войне. Второй — тоже. Третий, четвёртый, пятый. Ты приезжал на неделю, на две. Мы спали в одной постели, и я чувствовала: ты не здесь. Тело твоё рядом. Душа — далеко.

Я родила тебе дочь. Наташа. Ты видел её три раза за первый год. Ты называешь её «Суворочка», пишешь письма — смешные, нежные. Но ты не знаешь, какого цвета у неё глаза.

Карие, Александр Васильевич. Как у меня.

Ты обвинил меня в измене. Требовал развода. Писал Императрице жалобы на меня, на жену свою.

Я не была распутной.

Я была одинокой.

Это разные вещи.

Тебе не нужна жена. Тебе не нужен дом. Тебе нужна война. Только война. Без войны ты — пустота.

Я вышла замуж за героя.

Я живу с пустотой.

Я любила тебя. Это самое страшное. Любить тебя — всё равно что любить огонь. Он греет издалека. Подойдёшь ближе — сожжёт.

Ты сжёг меня.

Жена твоя, Варвара.

Она сложила письмо. Посмотрела на свечу. Поднесла бумагу к огню.
Передумала.
Спрятала в шкатулку, под двойное дно.
Заперла на ключ.

Письмо нашли через сто лет — когда сносили старый дом.
Прочитали. Удивились. Забыли.
Героев не судят.
 
Глава третья
Что рассказывал отец
Суздальский полк, весна 1763 года

К третьему году службы Прохор стал денщиком.
Не у Суворова — у его отца, старого генерала Василия Ивановича. Тот приехал в полк навестить сына и остался на два месяца.
Прохор носил ему еду, топил печь, слушал разговоры. Старик любил говорить — особенно о сыне.

— Ты знаешь, как он родился? — спросил однажды Василий Иванович. — Он родился мёртвым.
Прохор замер.
— Мёртвым?
— Так сказала повитуха. Не дышит. Синий. Я вошёл — жена плачет, повитуха крестится, и этот комок на кровати. Синий, неподвижный. Сын мой.
Старик помолчал.
— Я взял его на руки. Тёплый ещё был. И вдруг — дёрнулся. Закричал. Повитуха чуть в обморок не упала. А жена говорит: «Он не хотел рождаться, пока отец не придёт».

— Мёртвый — а ожил. С первой минуты победил смерть. Потом болел всё детство. Врач сказал: не доживёт до двадцати. Слабая грудь. Я верил. А он — не верил. Вставал в пять утра, обливался колодезной водой — зимой, в мороз! — бегал, упражнялся.

— Он сказал мне раз — ему тогда было десять: «Папенька, я не умру, пока не сделаю то, что должен». Я спросил: что? Он не знал. Но знал, что не умрёт.

— Ваше превосходительство, — сказал Прохор, — а он... хороший человек?
Старик долго молчал.
— Он мой сын. Я люблю его. Но хороший ли он... — покачал головой. — Не знаю. Он — великий. А великие — это не хорошие и не плохие. Это — другие.

Через месяц старый генерал уехал.
Через год — умер.
Суворов не был на похоронах. Воевал с поляками.
Прохор это запомнил.
 
Глава четвёртая
Наука побеждать
Суздальский полк, 1764—1765 годы

Суворов учил их воевать.
Не так, как другие офицеры — строй, поворот, шагом марш. Он учил побеждать.

— Пуля — дура, штык — молодец! — кричал на плацу. — Быстрота и натиск! Глазомер, быстрота, натиск!
Солдаты повторяли. Сначала не понимали. Потом, в бою, поняли.

Он учил ночным маршам.
— Ночью враг спит — ты идёшь. Враг просыпается — ты уже бьёшь!
Солдаты стонали. Но шли. Через месяц могли пройти тридцать вёрст за ночь — молча, без огня.

— Тяжело в учении — легко в бою! — любимая присказка. Солдаты ненавидели эту фразу. И запоминали на всю жизнь.

Однажды ночью — марш, всё как обычно — один солдат упал. Молодой. Сердце, наверное. Упал — и не встал.
Суворов подошёл. Присел. Потрогал шею.
— Помер. Бывает. Слабые долго не живут. Вперёд, ребята!
И пошёл дальше.

Прохор догнал его.
— Ваше благородие... тот солдат... он из-за учений помер. Мы его загнали.
Суворов остановился. Глаза — светлые, холодные.
— Вот что, Прошка. Скажу раз — и больше не повторю. На учениях умрёт один. В бою — умрут сто. Если не учить — умрут тысяча. Понимаешь?
— Понимаю...
— Нет. Не понимаешь. Ты думаешь об одном — который сейчас лежит там, мёртвый. А я думаю о тех, которые через год будут живы — потому что я их научил. Ты видишь мертвеца. Я вижу живых. Это разница между солдатом и командиром.

Он отвернулся и пошёл.
Прохор стоял.
Командир считает живых, не мёртвых.
Может, поэтому и побеждает.
 
Глава пятая
После боя
Польша, осень 1769 года

После одного боя — под Ореховом — Суворов ушёл в поле. Один. Сказал: «Не ходите за мной».
Прохор подождал час. Два. Стемнело. Суворов не возвращался.
Он пошёл искать.

Нашёл на холме, за рощей.
Суворов стоял на коленях. Лицом к востоку. Молился.
Прохор хотел уйти — но не смог. Спрятался за деревом.
Суворов молился долго. Час, наверное. Кланялся, крестился. Не слышно было слов — далеко.
Потом встал. Повернулся.
Лицо — мокрое. Плакал.

Прохор никогда не рассказывал об этом. Никому.
Но запомнил.

Суворов молился после боя. Долго. Один.
О чём — Прохор не знал.
Может, за победу благодарил. Может, за убитых просил. Может — за себя.

Много лет спустя он понял: это были единственные минуты, когда Суворов был человеком. Не генералом. Не героем. Человеком на коленях перед Богом.
 
Глава шестая
Пугачёв
Осень 1774 года

Пугачёва взяли без них.
Суворов гнал отряд через степи — пятьсот вёрст за десять дней — но не успел. Бунтовщика уже схватили, заковали в цепи.
Потом ему приказали: конвоировать Пугачёва в Симбирск.

Прохор видел его — Пугачёва. Близко видел.
Мужик мужиком. Чёрная борода, глаза хитрые, бегающие. Ни величия, ни страха. Сидел в железной клетке на телеге, смотрел по сторонам.
Суворов подъехал к клетке. Долго смотрел.
— Ты, значит, царь? — спросил.
Пугачёв оскалился.
— Был царь. Теперь — вор. Какая разница, барин? Ты же тоже вор — только в мундире.

Суворов не ответил. Развернул коня, уехал.
Ночью — Прохор слышал — не спал. Ходил по лагерю, бормотал что-то.

Но Прохор запомнил его лицо у клетки. Суворов смотрел на Пугачёва — и видел что-то. Что-то, чего боялся.
Может, самого себя.
Человека, который ведёт за собой тысячи — и решает, кому жить, кому умирать.
Только один — в мундире. Другой — в цепях.
А разница — какая?
 
Часть вторая
СЛАВА
«На штурм такой крепости можно решиться
только один раз в жизни»
— А.В. Суворов
 
Глава седьмая
Кинбурн
1 октября 1787 года

Турки высадились на рассвете.
Пять тысяч янычар. Отборные. С зелёными знамёнами, с криками «Алла!». Шли плотной стеной — красиво шли, страшно.
Русских было меньше. Две тысячи. И Суворов.

— Стоять! — голос Суворова. Спокойный, звонкий. — Стоять, ребята! Пусть подойдут ближе!
Ближе? Куда ближе? Уже видны лица — смуглые, бородатые, оскаленные.
— Огонь!

Залп. Дым. Крики.
— В штыки!

Суворов был впереди.
Верхом, с саблей, в белой рубахе поверх мундира — чтобы видели. Рубил направо и налево.
Первая пуля попала ему в грудь. Прохор видел — дёрнулся, пошатнулся. Не упал.
— Вперёд, ребята! Ничего! Царапина!
Вторая — в руку. Кровь хлынула, залила рукав.
— Гони турка в море! Гони!

К ночи всё кончилось.
Пять тысяч янычар лежали на берегу. Все пять тысяч.
Суворова несли на носилках. Бледный, в крови — но живой. Улыбался.
— Видал, Прошка? Побили!

— Ваше сиятельство, — сказал Прохор, — а вы... не боялись?
— Чего бояться? Смерти? Смерть — дура. Придёт когда захочет. А пока не пришла — воюй.
 
Глава восьмая
Суворочка
Из писем А.В. Суворова дочери Наталье

Милая моя Суворочка, здравствуй!

Ты спрашиваешь, скоро ли я приеду. Не знаю, голубушка. Война идёт, турок много, бить его надо. Как побью — приеду.

Я по тебе скучаю. Ты у меня одна радость. Всё остальное — служба, долг, война. А ты — радость.

Целую тебя, голубка моя. Молись за меня.

Отец твой, Александр Суворов.

* * *

Ты пишешь, что хочешь замуж. Смотри, не промахнись. Мужья бывают разные. Я вот твоей матери был плохой муж. Знаю это. Каюсь. Но переделать себя не мог. Война меня сделала таким.

Ты другого найди. Доброго, тихого. Чтоб дома сидел. Чтоб любил тебя — не Россию, не славу, а тебя.

Наташа читала письма и плакала.
Она любила отца — по этим письмам, по рассказам, по портрету. Видела его редко.
Она не знала, какой он на самом деле.
Может, и хорошо, что не знала.
 
Глава девятая
Рымник
11 сентября 1789 года

Сто тысяч турок.
Прохор слышал эту цифру — и не поверил. Их — семь тысяч. Семь против ста.
— Их много, — сказал Суворов на совете. — Но они разбросаны. Три лагеря. Бить будем по частям.

Вышли в три ночи.
К рассвету вышли к первому лагерю.
— В атаку!

Первый лагерь смяли за час. Второй — за два. Третий держался до вечера — там был сам визирь. Но к закату и он побежал.

Сто тысяч. Разгромлены. Русских погибло — пятьсот.
Прохор сидел на земле, не чувствуя ног. Рядом — тела, тела, тела.
— Эй, Прошка! — Суворов подъехал, весёлый. — Живой?
— Живой.
— Молодец. А мы их побили, а? Сто тысяч — и нету!

Рядом лежал турок. Молодой. Мальчишка. Глаза открыты, смотрят в небо.
Прохор закрыл ему глаза.
Не знал, зачем. Просто — закрыл.
 
Глава десятая
Деревня
Валахия, осень 1789 года

Через неделю был другой бой.
Не великий. Деревня. Сорок домов, мечеть, колодец. Никакого значения.
Приказ: взять.
Взяли за час.

Сорок турок — мертвы. Шесть русских — мертвы.
Прохор стоял посреди улицы и не понимал — зачем.

— Ваше сиятельство, — спросил он потом. — А эта деревня... она нужна была?
Суворов посмотрел на него. Долго.
— Нет. Не нужна.
— А зачем...
— Приказ был. Взять. Я взял.
— Но люди погибли...
— Погибли. — Суворов отвернулся. — Война, Прошка. Иногда люди гибнут ни за что. Просто — гибнут. И все виноваты.

Он ушёл.
Прохор остался.

Шесть русских. Сорок турок. Деревня, которая никому не нужна.
Зачем?

Ответа не было.
И не будет.
 
Глава одиннадцатая
Измаил. Приказ
Декабрь 1790 года

Измаил.
Прохор увидел крепость — и понял: здесь они умрут.
Стены — в шесть саженей. Ров — в три сажени. Триста орудий на валах. Внутри — тридцать пять тысяч турок.
Русские осаждали Измаил дважды. Дважды отступали.

Суворов приехал в декабре. Объехал крепость. Молча.
Потом собрал офицеров.
— Крепость без слабых мест. Но взять можно. Штурмом.
— Какие потери?
— Не знаю. Много. Может, половина.

Он написал туркам ультиматум.
«Двадцать четыре часа на размышление — воля. Первый выстрел — неволя. Штурм — смерть».
Ответ турок: «Скорее небо упадёт на землю, чем сдастся Измаил».

Суворов прочёл — и усмехнулся.
— Ну что ж. Посмотрим, как падает небо.
 
Глава двенадцатая
Измаил. Совет
9 декабря 1790 года. Полночь.

Девять генералов сидели в палатке. Суворов стоял.
— Два раза осаждала Измаил русская армия. Два раза отступала. Нам остаётся одно из двух: победить или умереть со славою. Я решил штурмовать.
Он обвёл взглядом всех.
— Кто со мной?

Молчание.
Потом встал де Рибас.
— Штурмовать.
За ним — Кутузов.
— Штурмовать.
Один за другим — все девять.
— Штурмовать!

Когда все ушли, он остался один.
Прохор видел в щель палатки: Суворов опустился на колени. Долго стоял так, неподвижно.
— Господи, — сказал тихо. — Помоги им умереть быстро. Это всё, о чём прошу.
 
Глава тринадцатая
Измаил. Штурм
11 декабря 1790 года

Ракета взлетела в пять тридцать.
Триста орудий ударили разом. Ночь превратилась в день.
— Вперёд! — крик по всей линии.

Прохор бежал с лестницей. Впереди — ров. За рвом — стена. На стене — турки.
Первый солдат долез до середины лестницы. Сверху — камень. В голову. Упал.
Второй — долез выше. Пуля. В грудь. Упал.
Третий — Прохор — долез до верха.
Турок — прямо перед ним. Сабля занесена.
Прохор ударил штыком.

Бой шёл весь день.
Улица за улицей. Дом за домом.
К четырём часам всё было кончено.

Измаил пал.
Двадцать шесть тысяч турок — убиты. Девять тысяч пленных. Русских — четыре тысячи убитых. Шесть тысяч раненых.

Суворов подъехал на коне. Спешился. Осмотрелся.
— Победа. Полная победа.
Потом — тише:
— На штурм такой крепости можно решиться только один раз в жизни.
 
Глава четырнадцатая
Ночь после
12 декабря 1790 года

Прохор шёл по городу.
Тела. Везде. На улицах, во дворах, в домах. Русские, турки — вперемешку. Кровь между камнями. Собаки уже начали есть мёртвых.

У одного дома — женщина.
Турчанка. Молодая. Сидит у стены. Держит ребёнка.
Ребёнок мёртв. Маленький. Год, может, два.
Женщина смотрит на Прохора. Не кричит, не плачет. Просто смотрит.
Глаза — пустые. Совсем пустые.

Прохор остановился.
Хотел что-то сказать. Не знал — что.
Он повернулся. Пошёл дальше.
Женщина смотрела ему вслед.

Потом — всю жизнь.

* * *

Суворов в ту ночь не спал.
Прохор видел его — под утро, у разбитой мечети.
— Ваше сиятельство, вам бы отдохнуть.
— Отдохну, Прошка. Когда помру.
Помолчал.
— Ты сколько лет при мне?
— Тридцать один год.
— Тридцать один. Ты видел всё.
— Видел.
— И что думаешь?

Прохор молчал.

— Думаю, ваше сиятельство, что война — страшное дело.
— Страшное. Самое страшное, что есть на свете. Но кто-то должен её делать. Иначе — сделают другие. И будет хуже.
— А вам... не страшно?
— Страшно, Прошка. Каждый раз страшно. Но я научился не показывать. Потому что если я покажу — солдаты побегут. А если побегут — погибнут все. Так что я не показываю. Улыбаюсь, шучу, кричу петухом. А внутри...
Он не договорил.
 
Часть третья
ОПАЛА
«Я не прыгаю, не скачу, не говорю по-французски»
— А.В. Суворов о прусских порядках Павла
 
Глава пятнадцатая
Смерть императрицы
Ноябрь 1796 года

Екатерина умерла внезапно.
Удар. Упала в уборной. Два дня лежала без сознания. Потом — конец.
Тридцать четыре года правила. И вот — нету.

Суворов узнал в тот же день.
— Царствие небесное. Хорошая была государыня. Воевать давала.
И всё.

— Павел теперь, — сказал он Прохору. — Безумный. Мать ненавидел. Армию переделает. Порядки введёт прусские. Парики, букли, шагистика.
— Может, обойдётся?
— Не обойдётся. Жди беды.
 
Глава шестнадцатая
Император
Петербург, февраль 1797 года

Павел вызвал Суворова в столицу.
Император был невысокий, курносый, с выпуклыми глазами. Говорил резко. Дёргался.
— Граф Суворов, я намерен преобразовать армию. По прусскому образцу. Ваши методы устарели.
— Ваше величество, прусские методы хороши для парадов. Для войны нужны другие.
— Вы смеете спорить?
— Смею говорить правду, государь.

Павел побагровел.
— Вон!

В карете Суворов сказал:
— Теперь — опала. Он безумен. По-настоящему безумен. И боится всех. Особенно тех, кто его не боится.
 
Глава семнадцатая
Ссылка
Село Кончанское, 1797 год

Приказ пришёл в мае.
«Генерал-фельдмаршалу графу Суворову — отбыть в своё имение. Без права ношения мундира. Под надзор полиции».

Кончанское — деревня в глуши. Сто вёрст от Новгорода. Леса, болота, комары.
Суворов приехал — и сник.
Прохор видел это впервые за сорок лет.

Первые дни он ещё держался. Вставал в пять. Обливался водой. Бегал.
Но — зачем?
Некуда бежать. Некого бить.
Через неделю перестал вставать рано.
Через месяц — перестал обливаться.
Через три — почти не выходил из дома.

— Ваше сиятельство, может, пройдёмся?
— Зачем, Прошка? Куда идти?

Он старел на глазах. Без войны он умирал.
 
Глава восемнадцатая
Тишина
Кончанское, 1798 год

Дни тянулись как резина.
Утром — молитва. Днём — книги. Вечером — письма к дочери.

Милая моя Суворочка...
Сижу здесь, в глуши, как старый пёс на цепи. Цепь длинная — ходи по двору. А дальше — нельзя.
Скучаю по тебе. По войне. Да, по войне тоже. Как пьяница по вину. Знаю, что плохо. А всё равно — скучаю.

Наташа приезжала редко.
Когда уезжала — он запирался в комнате.
Прохор слышал однажды — плач. Тихий, сдавленный.
Суворов. Плакал.
Победитель Измаила.
Плакал — как ребёнок.
 
Глава девятнадцатая
Ночь
Кончанское, зима 1798 года

Однажды ночью — позвал.
— Прошка! Спишь?
— Нет.
— Зайди.

Суворов сидел у стола, в халате, при одной свече.
— Садись.
Прохор сел.
— Ты со мной сколько лет?
— Тридцать девять.
— Тридцать девять... Почти вся жизнь.
Помолчал.
— Скажи мне честно. Я — хороший человек?

Прохор вздрогнул.

— Ваше сиятельство... Вы — великий человек.
— Это не ответ.
— Я знаю.

Долго молчали.

— Я не знаю, ваше сиятельство. Вы убивали. Много. Но вы и спасали. Тех солдат, которые выжили благодаря вашим победам. Они бы погибли — под другим командиром. С вами — выжили.
— Это не оправдание.
— Может, и нет. Но это правда.

— А та женщина, Прошка? С ребёнком? В Измаиле?
Прохор замер.
— Вы... помните?
— Помню. Каждую ночь. Только виду не показываю.

Суворов встал. Подошёл к окну. Чёрное стекло, ничего не видно.
— Помнишь Прагу, Прошка? Варшавское предместье. Девяносто четвёртый год.
— Помню.
— Поляки сдались. Бой кончился. Я мог остановить солдат. Мог. Они бы послушали. Но я не остановил. Сказал себе: пусть выпустят пар. После осады — нужно. Иначе бунт будет.
Он замолчал. Долго.
— Двадцать тысяч, Прошка. Мирных. Не солдат — мирных. Женщины, дети, старики.
— Ваше сиятельство...
— Я мог — и не сделал.

Он повернулся. Лицо — серое, старое.
— Это не война. Это — выбор. Мой.

Прохор молчал.
Что тут скажешь? Ничего.
Молчание — единственный суд.
 
Глава двадцатая
Рескрипт
Кончанское, февраль 1799 года

Курьер прискакал на рассвете.
Суворов читал письмо. Лицо менялось — от недоверия к изумлению, от изумления к радости.
— Прошка... Война. С французами. В Италии. Павел согласился.

Он встал. Выпрямился. Глаза — загорелись.
— Собираться! Едем!
— Ваше сиятельство, вам бы отдохнуть...
— Отдыхать? Два года отдыхал! Сгнил заживо! Хватит! Война, Прошка! Наконец-то — война!

Он выбежал во двор. Без шапки, без шубы — в одном халате. Мороз — градусов двадцать.
— Ку-ка-ре-ку! — закричал на весь двор. — Ку-ка-ре-ку!
Мужики выглянули из изб.
— Барин спятил, — сказал кто-то.
— Не спятил, — ответил Прохор. — Ожил.
 
Часть четвёртая
АЛЬПЫ
«Мы — русские! Какой восторг!»
— А.В. Суворов
 
Глава двадцать первая
Италия
Апрель — август 1799 года

Итальянская кампания была чудом.
Шесть недель — и вся Северная Италия освобождена. Милан, Турин, Мантуя. Французы бежали.

Пятьдесят вёрст в день. Иногда — шестьдесят. Без отдыха. Бой — марш — бой.
Солдаты падали от усталости. Некоторые — умирали на марше.
— Вперёд! Не останавливаться!

Прохору было пятьдесят семь. Старик. Но он шёл.
Потому что Суворов — шёл. А ему — шестьдесят девять.

После Нови — страшная битва, десять часов — Прохор нашёл его в палатке.
— Сколько потеряли?
— Семь тысяч. Убитых и раненых.
— А французов?
— Одиннадцать тысяч. И генерал Жубер — убит.
— Жубер? — Суворов помолчал. — Хороший был генерал. Храбрый. Жаль.

Жаль. Он говорил — жаль. О враге.
Это было странно. И — правильно.
 
Глава двадцать вторая
Предательство
Август 1799 года

Австрийцы предали.
Суворов читал приказ из Вены.
— Нас посылают в Швейцарию. Через Альпы. Пешком. Без мулов, без карт, без провианта. Австрийцы обещали — и не дали.
— Но... это же смерть.
— Это приказ. Значит — идём.

— Они хотят, чтобы мы сдохли там, в горах. Русских не жалко.
— Можно отказаться?
— Нет. Павел приказал.

Он взял перо. Начал писать диспозицию.
— Ваше сиятельство... вы же знаете, что мы можем не дойти.
— Знаю. Но русские не сдаются. Русские — идут. До конца.
 
Глава двадцать третья
Сен-Готард
24 сентября 1799 года

Горы были белыми.
Снег — везде. Тропы — узкие, как нож. С одной стороны — скала. С другой — пропасть.
Двадцать одна тысяча человек поднималась вверх. Без мулов. Без карт. Без надежды.

Суворов шёл впереди. Пешком. С палкой. Шестьдесят девять лет.
— Вы должны ехать в носилках!
— Нет. Если я еду — солдаты идут. Если я иду — солдаты бегут.

На перевале ждали французы.
Русские вышли из тумана — обмороженные, голодные.
И — бросились в атаку.

Французы бежали.
От ужаса. От этих людей, которые не должны были дойти — и дошли.
 
Глава двадцать четвёртая
Чёртов мост
25 сентября 1799 года

Ущелье Шёлленен.
Скалы — отвесные. Река внизу — бешеная. Мост — каменный, узкий, над пропастью.
Французы взорвали часть моста. Пролом — три сажени.

— Невозможно, — сказал кто-то.
Суворов подъехал.
— Брёвна есть?
— Есть...
— Связать. Офицерскими шарфами. Перекинуть.
— Под огнём?
— Под огнём.

Сапёры полезли. Под пулями. Один упал в пропасть. Второй. Третий.
Остальные — продолжали.
Связали. Перекинули.

— Первая рота — вперёд!

Первый — дошёл до середины. Пуля в грудь. Упал.
Второй — пуля в голову. Упал.
Третий — перепрыгнул через тело. Добежал. Ударил штыком.

Французы побежали.

Суворов перешёл мост последним. Опустился на колени.
— Господи... Благодарю Тебя.
 
Глава двадцать пятая
Окружение
Октябрь 1799 года

Корпус Римского-Корсакова — разбит. Австрийцы — ушли.
Суворов — в окружении.

— Сколько у нас?
— Двадцать одна тысяча. Боеприпасов — на один бой. Провианта — на три дня.
— А французов?
— Вдвое больше.

Суворов встал.
— Господа. Мы окружены. Помощи не будет. Выхода — нет.
Пауза.
— Значит — пробьём.

— Русские не сдаются. Мы проломим дорогу штыками. Или умрём со славой.
— Кто со мной?

Багратион вскочил первым.
— Веди нас!
За ним — остальные.

Суворов улыбнулся.
— Мы — русские. Какой восторг!
 
Глава двадцать шестая
Прорыв
Октябрь 1799 года

Они атаковали на рассвете. Молча. Без выстрелов — патронов не было. Только штыки.

Французы побежали.
От ужаса. Эти люди, которые шли из тумана — не были людьми. Были чем-то другим.

Из двадцати одной тысячи — вышли семнадцать.
Четыре тысячи — остались в горах.
Но остальные — вышли. С оружием. Со знамёнами. С честью.
 
Глава двадцать седьмая
Цена
Октябрь 1799 года

Ядро прилетело ниоткуда.
Прохор шёл по мосту — и вдруг земля ушла из-под ног.
Очнулся — в палатке. Нога — нету.
— Отняли. Раздробило. Гангрена бы началась.

Сорок лет службы. И вот — конец. Калека.

Полог палатки откинулся. Суворов.
Вошёл — маленький, серый, еле держится на ногах. Но — пришёл.
— Прошка... Жив?
— Жив. Без ноги — но жив.

Суворов сел рядом. Взял за руку. Молча.
Прохор не помнил, чтобы он когда-нибудь так делал.

— Ты со мной — с самого начала. Сорок лет. Больше, чем с женой. Больше, чем с дочерью.
— Служба.
— Не служба. Верность. Это разные вещи.

Помолчал.

— Терпи, Прошка. Ещё погуляем.
— Погуляем.

Суворов встал. Пошёл к выходу. Обернулся.
— Я... рад, что ты жив.
Вышел.

Прохор лежал. Слёзы текли по щекам.
Может, это и есть любовь. Единственная, на которую он был способен.
 
Часть пятая
КОНЕЦ
«Здесь лежит Суворов»
— Надпись на могиле
 
Глава двадцать восьмая
Дорога домой
Зима 1800 года

Ехали долго.
Через Австрию, через Польшу. Снег, холод, станции.
Суворов угасал.

— Прошка... Подойди.
— Здесь я.
— Я умру. Скоро. Чувствую.
— Не говорите так.
— Почему? Правда. Умру — и всё. Как все.

— Ты будешь меня помнить?
— Буду.
— Как — помнить? Героем? Генералом?

Прохор долго думал.
— Человеком. Который кричал петухом. Который ел из солдатского котла. Который плакал после боя. Который держал меня за руку.
— И всё?
— И всё. Этого достаточно.
 
Глава двадцать девятая
Немилость
Петербург, апрель 1800 года

Павел снова гневался.
Суворову запретили появляться при дворе. Запретили жить в своём доме.
Опала. Снова.

— Он боится меня. Генералиссимус, победитель Альп — и он боится. Смешно.

Он лежал в тёмной комнате. Прохор сидел рядом.
Два старика. Один — умирает. Другой — ждёт.

— Прошка... Ты веришь в Бога?
— Верю.
— И что там — после?
— Не знаю.
— А я... — он закашлялся. — Что я Ему скажу? Что убил тысячи людей? С Его именем на устах?
— Вы делали то, что должны были.
— Должен был? Кто сказал? Я сам решил. Война — моя. Смерти — мои. Отвечать — мне.
 
Глава тридцатая
Дочь
Май 1800 года

Наташа приехала за три дня до конца.
Вошла в комнату. Вышла через час — глаза красные.
— Он просит тебя.

Суворов лежал на кровати. Маленький, сухой, жёлтый.
— Прошка... Наташенька моя. Видел?
— Видел.
— Красивая. Как мать. Я её обидел. Сильно. Теперь — поздно.
— Она вас простила.
— Откуда ты знаешь?
— Она приехала. Плакала. Значит — простила.

— Я её любил, Прошка. По-своему. Как умел. Только не умел показать.
 
Глава тридцать первая
Багратион
Май 1800 года

Багратион пришёл тайком. Опустился на колени у кровати.
— Александр Васильевич...
— Петруша... Пришёл.
— Как я мог не прийти?

— Петруша... Я скажу то, чего никому не говорил.
— Говорите.
— Я воевал всю жизнь. Убивал тысячи. И знаешь, что понял?
— Что?

— Ничего. Ни смысла. Ни оправдания. Просто — делал. Потому что умел.
— Но победы...
— Победы — для живых. Мёртвые не знают о победах.

Багратион плакал.

— Помни это, Петруша. Каждый убитый — чей-то сын, муж, отец. И ты — за него отвечаешь.
— Я буду помнить.
— И ещё. Не бойся. Ничего не бойся. Страх — это смерть. А смерть — дура.

Через двенадцать лет Багратион погибнет на Бородинском поле.
Как учил Суворов: впереди, до конца.
 
Глава тридцать вторая
Последняя ночь
5 мая 1800 года

В последнюю ночь он бредил.
— Измаил... лестницы... вперёд, ребята...
— Генуя... бой... Массена... обойти с фланга...
Он воевал. Даже сейчас — воевал.

К утру — затих. Открыл глаза. Ясные, чистые.
— Прошка...
— Здесь я.
— Который час?
— Пятый. Утро.
— Хорошо. Утром умирать — правильно. Как просыпаться.

— Позови Наташу. И священника. Пора.

Исповедался. Причастился.
— Наташенька... На могиле — простой камень. «Здесь лежит Суворов». Без титулов. Обещаешь?
— Обещаю.
— И ещё... Я тебя любил. Плохо показывал. Но любил.
— Я знаю, папенька. Я знаю.

Он улыбнулся. Закрыл глаза.
— Генуя... Бой... Вперёд...

И замолчал.
Навсегда.
 
Глава тридцать третья
Похороны
12 мая 1800 года

Хоронили его как фельдмаршала — на звание ниже. Последняя месть Павла.
Но народ пришёл — тысячами.

У ворот лавры — заминка. Гроб не проходил.
— Суворов везде проходил — и здесь пройдёт!
Подняли. Внесли через окно.
Даже мёртвый — он побеждал.

На камне высекли:
«Здесь лежитъ Суворовъ»
Без титулов. Без орденов.
Этого — достаточно.
 
Эпилог
Двенадцатый год
Сентябрь 1812 года

Москва догорала.
Толпа редела. Уходили на восток.
Прохор сидел на бочке. Васька спал, положив голову ему на колени.

К ночи подошёл офицер. Молодой, раненый.
— Дед, ты служил?
— С Суворовым. Сорок лет.
— Расскажи. Какой он был. По-настоящему.

Прохор молчал. Долго.

— Маленький был. Тощий. Смешной. Петухом кричал. Солдат любил. Врагов уважал. Побеждал — всегда. Жалел — редко. Показывал — никогда.
— И всё?
— Нет. Ещё — плакал. После боя. Один. На коленях, перед Богом. Никто не видел — кроме меня.

— Он был хороший человек?

Прохор посмотрел на Москву. На огонь.
— Не знаю, барин. Великий — да. Храбрый — да. А хороший... Сорок лет рядом — и не знаю.

* * *

К утру огонь стал слабее.
Васька проснулся.
— Дедушка, а французов побьют?
— Побьют.
— Откуда ты знаешь?
— Там — ученики Суворова. Кутузов. Раевский. Они помнят.

Прохор встал. Деревяшка скрипнула.
— Пошли, Васька. Дорога длинная.
— А куда?
— Домой.

Они пошли.
Старик и ребёнок. Прочь от огня, прочь от войны.
Навстречу рассвету.

* * *

Через три месяца Наполеон бежал из России.
Через два года — отрёкся от престола.
Ученики Суворова — победили.

Прохор умер в марте тринадцатого года. Тихо, во сне.
Последние его слова были:
«Александр Васильевич... я иду...»

Может, они встретились — там, за чертой. Старый генерал и старый солдат.
И пошли вместе — туда, где нет ни войн, ни побед.
Только тишина.
И покой.

* * *

На могиле Суворова и сегодня — простой камень.
«Здесь лежитъ Суворовъ»
Без титулов. Без орденов. Без объяснений.

Под камнем — кости.
Над камнем — слава.
Между ними — ничего.

Пусто.



КОНЕЦ