Дочки-матери. 1

     1.

 Когда я была маленькой, мне всегда было интересно: как дети возвращают долг родителям? Сначала я слышала версию N1: родителям мы не возвращаем, у нас появляются свои дети, мы заботимся о них. Прожив большую часть жизни, когда уже отец давно умер, а мама старенькая и больная, я поняла истину N2: ухаживая за престарелыми родителями - вот так мы возвращаем свои долги. Они всё больше превращаются в детей, стареньких детей. Им нужна наша забота.

       А тогда общение стариков с внуками - что это? Предположим, бабушка молодая. Внуки - радость! Бабушка бросается помогать. Видит во внуке или внучке своего сына или дочь. Искренне наслаждается маленьким внучком. Но приходят мысли: "Я еще молода. Пусть сами растят детей. Я буду только помогать."

      А вот старенькие, вернее их назвать прабабушками и прадедушками, смотрят на деток, тоже радуются появлению на свет такого милого создания. Только помочь уже и не пытаются, им бы кто  помог. Смотрят на эдакого птенчика и думают: "Ведь и я была когда-то такой же крошечкой. Но как же давно это было, будто в другой эпохе, будто лет 100 назад." И они не просто смотрят друг на друга, они общаются, находят общий язык. И это детское щебетание будто солнечными лучиками скользит по лицу, по коже, проникает вовнутрь и согревает сердце.

          Но я отступила от темы первых строк.

         Я родилась в городе Темиртау, что в Карагандинской области. Ходила там в детский сад. Мало что помню. Наша маленькая квартира - это комната, в которой и сосредоточен был для меня весь мир. Стояла кроватка, в ней - моя маленькая сестренка. Помню, мама меня укладывала то ли на диван, то ли на кровать, и сама рядом ложилась. Отца видела мало. Когда я уже засыпала, отец ложился с краю. Он работал на Карагандинском металлургическом комбинате. Помню, как мама тянула меня на санках в детский сад, предварительно закутав, завязав лицо платком до глаз. У нас долго хранилась эта шубка, что надевали на меня. Вся дорога - это метель, белые вихри. И дорога казалась такой долгой. Не знаю, где в этот момент была сестренка. Может мама оставляла ее соседке? Или сестричка была еще в животе у мамы?

     У отца была куча «корочек». Мама любила этим хвалиться, будто это были ее «корочки»:
- У отца было столько корочек, пальцев руки не хватит, чтоб перечислить.
-Каких корочек?
-Корочки разных специальностей. Вот столько он успел их приобрести.

     Самое главное, помню, он был первоклассным сварщиком. Рисовал здорово. В блокноте были зарисовки людей. Играл на гармошке, мог и на баяне. Но это сейчас она вспоминает о нем почти только хорошее, после развода она говорила о нем в основном только плохое.
 
          В Темиртау мы жили, пока  сестренке не исполнилось два года. А мне не было пяти.

    Очень ярко запомнила одно событие. Мне, наверное, было года 4. Стояло теплое лето. Я вышла из подъезда, меня выпустили поиграть перед домом. Но появилась подружка или просто соседка Наташка, старше меня на два года, и сходу заявила:
- А можно дойти и до края дома. Немного завернуть за угол.

         Я недоверчиво посмотрела на нее:
-Мне нельзя туда ходить.
-Ну и зря. Что-то хотела показать тебе.
-Что?
-Как я покажу? Туда идти надо, а ты боишься с места сдвинуться.
-Ладно. Пошли сходим по-быстрому.

         Пробежали подъезд или два и вот он, угол дома.
-И что здесь?
-А ты не видишь? Смотри, плиты.
-...?
-И здесь есть много бутылок. Я видела, дядьки сидят, оставляют.

     Берет в руки одну и отгоняет меня в сторону:
-А теперь смотри, какой сейчас будет  взрыв!

      И бросает со всей силы эту бутылку на плиты! О! Полетели стеклянные брызги во все стороны! Успело сверкнуть солнце. Какая была красота! Я была в восторге!
-Бери вот эту, отходи подальше, замахнись! Кидай!
-Ура!
         Мы кидали вместе и хохотали. Это было здорово! Вдруг мою левую руку пронзила нестерпимая боль. Кровь полилась фонтаном! Я заревела в голос. Наташка схватила меня за здоровую руку, стала тянуть:
-Да не реви ты! Пошли скорее к тебе домой!

        Но я не могла двигаться, я была парализована болью и видом этого фонтана крови. А Наташка меня упорно тянула к нашему подъезду.

        Мама, видимо, услышала еще дома, она бежала мне навстречу. Притянули меня к подъезду. Я вся в крови. Какая-то женщина мне льет воду на руку. Мама тут же какой-то белой тряпкой заматывает мне палец, руку. И, видимо, ведет домой. Или несет. Дальше я уже ничего не запомнила. Остался только бугорок и большой шрам на указательном пальце левой руки. Его нельзя давить, иначе потом болит целый день. В больницу меня, видимо, не водили, рану не зашивали. Мама делала свои тугие повязки.

         В Темиртау у отца жили два брата с семьями. Вот к ним мы и ходили в гости. Я помню, всегда было много народу, шумно, весело. Смотрю на фото тех лет. Я - настоящая кукла, глазищи большие, выразительные, всегда огромный бант на голове. Колготы, платьишко, держу куклу с меня ростом. Иногда на фото со мной рядом мальчик моих лет. Это точно не брат. Сын знакомых. Где он сейчас, не знаю. Взрослые на фото все веселые, смеющиеся. Даже мама, которая обычно серьезная. Она самая красивая. Она никогда не красилась. Потом, позже, нам признавалась, что губы стала подкрашивать после 30. Отец был против. Черты лица правильные, взгляд лукавый, глаза темные, выразительные, волосы темно-каштановые, обстриженные почти до плеч. Раньше, до замужества,  у нее была длинная, толстенная коса. Отец любил выпить, постоянно играл на гармошке. Косой пробор темных волос, глаза светлые, голубые или зеленые, глубоко посаженные, курносый. Роста он был невысокого, чуть выше матери, наверное, не выше 170 см. Родители мои родились и жили в соседних деревнях под Чебоксарами, там и познакомились, там и поженились.

       Мои двоюродные сестры были все старше меня. Мама говорит:
-Они и играли с тобой, как с игрушкой.
- А почему не с сестренкой?
-Она была еще слишком мала.

      Да, видно, на фото, сидит младенец.

      Еще есть несколько фотографий, где меня нарядили какой-то матрешкой. Где-то нашли корону или кокошник, сверху завязали красивым платком, поверх рубахи надели длинный сарафан. Из-под сарафана выглядывают ножки табурета. Все мы стоим на фоне наряженной елки. Меняются люди на фото, а я стою неподвижно. Со мной все фотографируются, как с какой-то достопримечательностью. Интересные фото.

    2.
  А потом мы переехали в Узбекистан. Дядя Володя, тетя Оля уехали в Германию. Дядя Костя – куда-то в Чебоксары. А нас позвали в Навои два других брата Лёня и Миша. Миша возил директора цементного завода. Поэтому отца сразу приняли на завод. Он поехал раньше нас, за полгода-год. И вызвал маму, когда уже ему дали трехкомнатную квартиру.

    Шикарная была квартира, хоть и на пятом этаже. Город и эти дома проектировали и строили ленинградские инженеры, архитекторы. Старались для людей. Заезжай и живи. Все три комнаты были отдельными. Лоджия, еще балкон, кухня, прихожая, санузел раздельный, две большие кладовые, отец потом из них сделал гардеробные. Три антресоли. Линолеум везде. Обои только заменили. Я помню, мы приехали, недельку пожили на первом этаже, у дядя Миши и тетя Нины. У них уже тогда Людка родилась. Люда была на 11 месяцев младше моей сестры.

           На фото мы тоже есть вместе. И, если мы с сестрой улыбаемся,то не до ушей, нарядно, но скромно одетые. То Людка отличалась от нас. Счастье ее переполняло. Она была единственным и избалованным ребенком. Одевали ее, конечно, лучше, побогаче. Мы ее недолюбливали. Постоянно хотели делать ей мелкие пакости. Но она чуть что, жаловалась на нас, только и слышны были ее крики.
-Мама, папа! Скажите им!

          Мы часто играли втроем, то дома, то на улице. Иногда т.Нина вешала на стену белую простынь, доставала диафильмы. Вот эти вечера были необыкновенными! Мы сидели, притихнув. Когда приходили еще какие-нибудь гости, то их дети тоже попадали на наши сеансы. Это были "наши фильмы"!

        Но д.Миша и т.Нина прожили с нами в одном подъезде недолго. В тот год, когда Людка должна была идти в школу, они уехали в Ульяновск. Вот, д.Миша был высоким, в отличие от отца, с кудрявыми темными волосами. А у т.Нины были светлые, длинные волосы. В то время я еще не знала, что она их обесцвечивала. Такими я их запомнила.

       А другой брат, д.Леня, уехал в Россию, в Чебоксары еще раньше. Они жили далеко от нас, мы бывали у них редко. У них было две дочери. Раз, помню, гуляя в их дворе, я нашла кошелек. Заглянула - там деньги и кольцо с голубым камнем. И как же мне захотелось это колечко! Кошелек мы понесли всей оравой в квартиру. Дядя Леня кошелек у меня сразу перехватил.

- Дядь Лёнь, а можно мне хотя бы колечко?
-Колечко хочешь?

       Вынул, посмотрел:
-Ну, хорошо, бери, это же ты нашла.

       Маме дома рассказала.
-Да уж, хитрый Лёня. Присвоил себе твою находку.
-Ну, кольцо же дал. Оно, наверное, дороже денег?
-Да ну тебя. Кольцо простое, не золотое.

       Я какое-то время играла с ним. Но оно было мне большим и я его потеряла.

       Нас с Леной, сестричкой, сразу определили в детский сад. Я так хорошо запомнила свои "геройские" поступки, не знаю, хотелось выделиться что ли? И еще: в кого был мой такой отчаянный, залихватский характер? Наверное, в отца?

       На занятиях по рисованию я ела краски. А когда ровесники очень удивлялись, еще и отпивала цветную воду в стаканчиках. На наших площадках были песочницы с "грибочками". Именно я показала, как здорово прыгать с козырька в песок. Все смелые мальчишки повторили.

       Потом, видимо, поговорили с мамой, потому что я больше не помню каких-то других выходок.

        Двор у нас был большим, дом на 8 подъездов, детей много. Раньше в семьях детей было не меньше двух, но чаще больше. Дружили с ровесниками самых разных национальностей. На национальности даже не смотрели. В городе было много русских, украинцев, татар, евреев, немцев, корейцев и, конечно, узбеков, таджиков.

        Чаще всего двор делился пополам, потому что дом был большой. Вспоминаю, какие же у нас были просторные дворы. Здесь было много места для игр на асфальте, перед домами были огромные заросли из деревьев и кустов. Все это можно было объехать на велосипеде. Пока мы были маленькими, играли с сестренкой вместе, с нами играла и наша двоюродная сестричка Людка. Жаль, что она так быстро уехала.

        Сколько помню отца, он всегда любил выпить, стал приходить домой только пьяным. Однажды приходит, зовет всех нас в зал.
-Смотрите, сколько ваш папка заработал, - и трясет целой пачкой денег. - Здесь целая тысяча!

      Мама протягивает руки к деньгам, но отец размахивается и веером кидает их в воздух. Деньги летели по всей комнате. Мы с сестренкой, конечно, разинули рты.
-Что стоите? Собирайте!

      В следующем году мама отправляет нас в загородный пионерский лагерь. В первый или второй выходной приезжают наши родители вместе. Отец, помню, что-то шутил. Показывал силу, как мы это называли. Оперся рукой о дерево.
-Ну-ка, висите на моей руке.

      Прыгнула сестренка.
-А ты что стоишь, Танька?

     Прыгаю и я на руку.

     Он стоит, напрягается, но держит нас двоих.
-Ну, ладно, прыгайте на землю.

     Так и уехали, ничего нам не сказав. А дня через три я чуть не потеряла сознание на утренней зарядке. Зарядка проходила на улице - для всех отрядов. Я сначала не могла идти. А потом наша вожатая, пощупав мой лоб, сказала:
- Иди-как в изолятор.

      Наверное, кто-то меня проводил, потому что дорогу я совсем не помню. Очнулась в какой-то белой комнате, не пойму, где я. Рядом сверху, на подушке что-то лежит. Подняла глаза и испугалась. Это рука. Моя. И я снова куда-то провалилась. Мне, приходили, кололи уколы. Потом стали заставлять вставать, идти полоскать горло. С тех пор фурацилин ненавижу.

      А когда вернулись домой, мама, наконец, призналась:
- Мы с отцом развелись. Он все оставил. Только гармошку свою забрал.
-А куда он поехал? - Спросила я.
-Наверное, к своей матери, в деревню.

3.

       Наше время
    Мама все еще хочет оставаться независимой. Но иногда привожу ее к себе. Ей трудно мыться, трудно одеваться, она не замечает запаха мочи, но упорно отказывается от памперсов. Привожу ей лекарства, продукты, одежду,  еду. У нее уже не хватает фантазии и сил на какие-то блюда, кроме простого супа, тушеного мяса или каши. Ее очень жаль. Обиды отступают и забываются. Остается нежность к этому слабому человечку.

    У нее осталось много воспоминаний. Тогда она была юной и красивой, быстрой и сильной.

    Сейчас мама не помнит, куда подевала некоторые вещи. "Их украл Сергей (Андрей, Сашка и т.д.)". А вот, что было 60-70  лет назад вспоминает часто и помнит многие подробности: последние годы жизни с мамой, свою родню - тетушек, дядюшек, двоюродных сестер, двоюродных тетушек. Какие-то из них живут на Дальнем Востоке, какие-то - на Севере. Только двоюродная Юля с семьей осталась в родном селе.

     Мама была портнихой всю свою жизнь. Однажды ножницы портновские пропали, их "украл" зять, мой муж, лет 10 назад. Я нашла их в кладовке на полу среди мусора 2 месяца назад. Отдала:
-Это эти ножницы у тебя "украли"?

     Она забрала молча, как ни в чем не бывало. Перед зятем не извинилась.

4.

       Пока отец жил с нами, наверное, наша жизнь была все-таки какой-то нестабильной. А позже я поняла, что и мама не могла держать все под контролем.

       Мебель у нас почти не покупалась. Мы никуда не ездили. Он смог прожить с семьей только 12 лет. Сестренке было 8 лет, мне 11, когда родители развелись. Я смотрела свои дневники за начальную школу: двойки и единицы за поведение. Что я там такое вытворяла? Не помню. Может быть просто была неусидчивой?..

       Однажды я пришла в класс, а Антонина Гавриловна говорит встать.
-Посмотрите все на Таню. Какая она – молодец! В первом классе вымыла пол во всей трехкомнатной квартире!

       Весь класс удивился.  Даже какой-то восхищенный вздох раздался. Дома я спросила:
-Мама, а откуда Антонина Гавриловна узнала?
-Я на родительском собрании сказала. Не только же мне краснеть за тебя.

       Отец не был создан для семейной жизни? - Задавала я себе этот вопрос не раз. - Почему он не уделял нам внимания? И не любил?

       После отъезда отца я сразу заметила, как мама обнимается и целуется с моей сестренкой. "Телячьи нежности",- думала я и уходила в другую комнату. А кто вообще любил меня? Мама только требовала, требовала...

        Училась я хорошо, только по русскому языку не могла четверку исправить на пятерку. С отличником за одной партой я не просидела и двух дней.
-Антонина Гавриловна, Денисова списывает у меня!

         Денисову поскорее отсадили.

         Хорошо рисовала. Отдали меня в изостудию.  Водить меня было просто некому. И на второй год обучения отчислили. Мама записала меня в какой-то кружок поближе к дому. Но и туда я не ходила долго. Неинтересно там было. Одно только увлечение у меня осталось - библиотеки.

         Младшую мама записала на теннис. Меня не приняли из-за плохого зрения. Весь спорт в моей жизни - это бадминтон, настольный теннис, немного танцы, а аэробики - фитнеса много, потом - любимый волейбол.

         Сестричка моя так окрепла, так подкачалась, что стала давать мне сдачу. А била она больно, мышцы у нее были стальные. Отец ведь у нас тоже был спортивным, был пример перед глазами. По выходным, мне сейчас кажется,  он больше красовался: раздевался до пояса и гимнастические трюки показывал. Руки, торс были накачанными.

         А сестра моя ходила на теннис все годы учебы в школе и институте. Научила играть немного и меня.

         В год развода мама повезла нас к своей подруге, в Архангельск. С юга страны - на север! У нас солнце, тепло, фрукты, горы арбузов и дынь, дешевое мясо, лепешки, купальный сезон с мая и  до середины октября. У них: дожди, холод, ягоды, много рыбы. Но все-таки романтика - ехать на поезде четыре дня! Это у взрослых проблемы: развод, где достать денег. А у нас - приключения каждый день!

         Мы приехали раздетые, замерзли. Дома  многоквартирные, двухэтажные, деревянные, удобства на первом этаже, в квартире плита с баллоном, буржуйка. Асфальта к их домам не проложили, шли дощатые настилы. Тетя Зоя, мамина подруга сразу нам нашла теплые вещи. Ее семья - муж, Пал Палыч, дочка, сынок, встретили нас, как родных.

        Если дождик утихал, уже мелкий - айда гулять! Я, Танька, Ленка, Пашка - дружная компашка! Играли на огороженном корте, около сараев, лазали за чужой малиной. Ох, и вкусна оказалась, зараза! И потом удирали! Ели рыбу чуть не три раза в день, пили компоты. Пироги были тоже с рыбой. На третий день я не выдержала и с детской непосредственностью ляпнула:
-Почему мы едим одну рыбу? Хотя бы просто картошку поесть!

        И была нажарена картошка. Оказывается, мама несколько раз меня пыталась бить в Архангельске, но тетя Зоя не давала. Это мамина подруга мне спустя много лет и рассказала. А я и не помню об этом.

       Ходили в общественную баню - это нам было  в новинку. По дороге увидели дохлую крысу.
-Ой, мама, какая большая мышь!
- Это крыса.

       Конечно, Таня подцепила ее за хвост и несла некоторое время.

       Ходили в музеи пароходства. Центр Архангельска оказался очень красив, просторен, величественен! Впервые видели вживую корабли. Вдохнули воздуха истории. Катались на катере по Северной Двине. Были ошеломлены ее холодным спокойствием, величиной, пронзительными ветрами.

        Потащила нас тетя Зоя щачем-то к своей подруге, в новостройки. Мы много ходили и все не темнело. Оказалось, наступила ночь. Белая ночь. Вообще, засыпать на севере было трудно.

        Заканчивался август. Нужно было возвращаться домой. Прощались со своими милыми, родными друзьями. Думали, больше не увидимся. Но нет. Мы с ними встретились через пять лет в Чувашии, кроме Пал Палыча.  Молодым он, к сожалению, умер.

        5.
27 лет назад

        Дуня уже не могла работать, ее мучали боли в животе. Однажды зимой, в середине декабря, Маруська проснулась в школу, а мама ее не поднимает, завтракать не зовет. Холодно почему-то.
-Мама, -позвала она сначала тихонько. - Мама, ты спишь что ли? - Нет ответа. Пришлось слезть с печки. Печь уже остыла. Мамы нет. Отворяется дверь из сеней, входит, шатаясь мама.
- Мама, что с тобой? Ты захворала?
-Захворала, Маруся. - И ложится на лавку.
-Нужно же в школу идти.
-Соберись и иди. Там хлеб оставался, возьми горбушку. Посмотри в шкафчике.

        Маша находит хлеб, завернутый в холстину, отламывает себе хороший ломоть. Пьет воду. Натягивает свое пальтишко, завязывает простой платочек, сверху шаль. Старая, но теплая шаль. Берет свою сумку с книжками, с тетрадками и выходит из дома. Провожает только кошка Мурка. Надо пробираться по стежке, снега много навалило. Ничего, придет со школы, почистит тропинку.

        В школе Зинаида Петровна встретила:
-Маруся, снова ты опоздала, уже первый урок прошел.
-А у меня мама заболела и не разбудила меня.
-Ладно, садись. Доставай тетрадь.

        Когда уроки закончились наконец, оделась, надо было спешить к маме. Тут Генка дернул ее за рукав.
-Эй. Куда, бежишь, Манька? -А рукав затрещал.
-Что сделал, дурак!
-Ты сейчас за дурака получишь! -И стукнул ее по спине своей сумкой.

        На следующий день он уже с Петькой поджидал ее после уроков. Накинулся сзади, платок стягивает, снег пихает за шиворот. А Петька снега ей добавляет, размазывает по лицу. Маруся задыхается, снег царапает лицо.
-На тебе, на. Покушай. По-моему, тебе есть нечего.

        Отбившись от них, разлепив рот от снега, она выдыхает:
-Сволочи! Подлюки!

        Дети уже все убежали домой, и никто их не видит, не слышит.  Побежала Маша, тяжело дыша. Дома мама лежит больная. Нужно прийти, печь подтопить. Утром растопила, да поленьев мало положила. Наверное, они уже сгорели и мама замерзла. Надо воды натаскать.

         Иногда мама сядет, почистит картошку, тесто замесит.
-Поставь чугунок в печь, Маруся.

        Маруся-то поставит. Но нужно еще подмести.

-Как там наша Варька? - Коза значит.
-Нормально.
-Задала ей сена-то?
-Задала.
-Почистила у нее?
-Почистила.
-Сколько сегодня надоила?
-Мало. Она бодается.
-Ты привяжи ее. Приласкай. Скажи "Варька, милая, дай молока. Хорошая-хорошая, ты наша". Дай ей морковки. А вымя-то обмываешь?
-Нет, забыла.
-Куда ты?
-Пойду попробую подоить с твоими словами. И вымечко помою.

        А наутро в школу не идет, возится по хозяйству.
-Маруся, ты чего в школу не собираешь?
-Не пойду сегодня. Мне пальто Генка
порвал.
-Ну-ка, покажи. Можно же все починить. -Увидев, что пальто порвано чуть не пополам, мать замолкает. - Как же так... можно? - Опускает голову, по щеке бежит слеза, Маша заметила.
-Неси ножницы, шкатулку мою. Ну-ка, бери вот эти нитки черные. И иголку бери. Отрежь нитку-то. Да не такую маленькую. И не такую длиннющую. Вот, вокруг локтя оберни. Послюнявь хвостик-то. Смотри на свет. Я уже учила тебя.
-Ну, я немножко забыла, мама.
-Устала я, Маруся. Лягу. Садись около меня. Буду тебе подсказывать.

        Садилась Маруся, шила. Сначала плохо получалось. Потом всё лучше. Кто бы  мог подумать, что она будет шить потом всю жизнь?

        Когда мама уже только лежала, стала объяснять, как замесить тесто, как испечь хлеб.
-Маруся.
-Да, мама.
-Возьми квашню. Умойся. Помолись. Просей две кружки муки. Возьми оттуда  3 ложки, добавь горсточку дрожжей, закваска у меня на холоде, тоже добавь, воды ложечку-две. Теплой, смотри. Перемешай тихонько. Укрой тепло. Возьми еще мой платок.

        Потом замешивала хлеб. Ждала, когда поднимется. Ставила в печь. Приносила маме козьего молока, своего хлеба. Так гордилась, что как взрослая. Но таскала кусочки сахару,
как маленькая, знала, где мама прятала. Очень хотелось. Но приходила соседка и почему-то сразу узнавала, что сахара становилось меньше.
-Маруська, опять таскала?
-Нет, нет, теть Люб.
-Я же вижу, что его стало меньше.

        Но хорошо, что соседка заходила не каждый день.

        Вечерами, как заканчивались дела, Маша садилась за уроки. Вернее, это ее мама уговорила, приучила.

-Занимайся, Маруся, а то как я сгниешь в совхозе. Давай, буду примеры тебе говорить, а ты ответы называй.
-Давай. - Так и начали заниматься.

       А в другой раз:
-Достань-ка книжку. Да, эту. Про животных. Бери тетрадку и списывай страницу.

       Маша бросает ручку на середине.
-Что ты?
-Я уже устала. Глаза болят. И пальцы уже не слушаются.
-Отдохни и снова принимайся.

       И еще читала Маша вслух. Сядет около матери и читает. Сначала все детские книги перечитала. Потом и до взрослых добралась. Сергей Есенин. Толстой Лев. Имя смешное, а книга толстая, несмешная -"Анна Каренина".

       Уже девятый месяц восьмилетняя девочка Маша ухаживает за больной мамой, которая почти перестала вставать. Она и не сидит почти, устает. Отца у девочки нет давно, он не стал с ними жить. Где-то он в городе. Живут они с мамой в деревне, в собственном доме, пятистенке. Родня у них кое-какая есть. Но приходится справляться самим. Мать работала сначала дояркой, потом на лесозаготовках. Эта, вторая, работа маму и подкосила. Пока мама работала, девочка всему училась, все делала по дому. И воды натаскает, и мелкие щепки нарубит, и печь растопит, и козу подоит, и дома приберет. А как мама слегла, все хозяйство, весь дом стал на Маше. Теперь маму надо было покормить, обтереть, белье сменить.

       Стирать большие простыни было тяжело. Мама говорила, что тряпочки легче постирать.
-Рви, Маруся простынь старую.

        И школу этот год Маша не посещала.

        Сядет Маруся у окошка, штопает белье, мама научила. Прилетают к окну то синички, то снегири стайкой. Всё веселей. Рядом Мурка мурлычет.
-Маруся, я слышала, ты ругалась сегодня.
-Это по-русски, мама.
-Не надо тебе ругаться. Девочек это совсем не украшает.

       Поскрипит Маша зубами, успокоится и усвоит урок.

       Как-то утром не подает Маша матери молока.
-Что такое, Маруся. Почему не даешь молока?

       Опустила голову дочка.
-Я с ней стала ласково говорить и доить. Повернулась только и упала со скамеечки. Варька и лягнула ведро. И все вылилось. - Плачет. Знает, что оставила без еды двоих.

       Мать лежит, молчит. Что ж за это ругать? Марусе – самой урок.

      В середине марта Маша засиделась у окна. Как хорошо пригревает. И вдруг увидела, что с крыши капает. Это же весна! Распахнула двери. Выбежала на крылечко. Вдохнула свежего воздуха. Надо бежать, маме объявить.
-Мама, мама, ты знаешь, что уже весна пришла?!
-Это хорошо. -Мать разговаривала немного.

       Вечером метель поднялась. Так что встречу весны пришлось отложить.
-Будут у нас яблоки этим летом, мама?
-Не знаю, Маруся. Надеюсь.

        Как-то вечером, когда почитала и уже глаза устали, спросила:
- Мама, скажи. Почему наш папа совсем к нам не приезжает?
-Занят, наверное.
-Но разве он не знает, что ты болеешь?
-Наверное, не знает.
-Может письмо ему написать?
-Напиши, Маруся.

         И Маша пишет, как им нелегко. Как мама болеет, не встает.
-А как мне письмо отправить?
-Придет почтальон и отдашь.

         Маша долго ждала, наверное, неделю. Дождалась, отдала. Но не знала она, что письмо незаметно матери вернули.

         Наступила весна настоящая. Появились проталины, ручьи побежали. Даже птички веселее затренькали. Попозже и почки начали набухать.

         Теперь Маша выходила на крылечко, подставляла солнышку лицо. Жмурилась и улыбалась. Выходила и кошка, грелась на крылечке. Через несколько дней появились рези внизу живота, забегалась по-маленькому.
-Что такое, Маруся? Прихватило тебя?

       Плачет девчушка:
-Вот я заболею, сляжем вдвоем. Что мы делать будем? Кто будет за нами ухаживать?
-Эх, Маруся. Беречься же нужно. В тепле нужно держать свои женские органы. Надевай мои рейтузы.
-Они же мне большие!
-Ничего. Подвяжись веревочкой. Надо травку позаваривать. Поищи-ка мешочки, там у печки должны висеть. Принеси, скажу, что пить. И еще за морковкой сходи. Натирай, отжимай и пей. Да, не реви ты. Поднимайся, делай. А то хуже станет.

        Так вот и мама Машу спасла. Стало девчонке легче, наденет сапожки - и на улицу. Хотя бы людей увидела, подружек своих, они мимо дома проходили.   
 
Поздоровались. Но не захотели задерживаться. Тетя Люба, соседка стала заходить хотя бы раз в неделю.
-Ты прости меня, Дуня. Родила я. Некогда мне. Полон дом ртов. Это у меня уже восемнадцатый. Но умирают через одного.
-А сейчас у тебя сколько живых?
-Восемь.

        Принесла ведро картошки, небольшой шмат сала.
-Ешьте, не экономьте. Еще раздобудем.

        Но через месяц у Любы умер восьмой ребенок.

        Маша вытаскивала у матери тряпки. Поначалу тошнило, рвать хотелось, когда собирала их, полоскала. Только ручками своими плохо отжимала. Но когда однажды вытащила тряпки в крови, ее все-таки вырвало. Сквозь слезы и головокружение ей самой же и пришлось убирать за собой.
-Маруся, что ты? Живая?
-Да. Мне уже ничего. Мама, ты умираешь?
-Что ты, милая. Нет. Я поправлюсь обязательно.

       Маша смотрела на материно осунувшееся лицо, запавшие глаза, тонкие руки на одеяле. Хотелось верить. А как же она без матери? Никак.

       Совсем потеплело, пришлось Маше брать лопату и идти копать грядки.
-Маруся, ты что, на огороде пропадаешь?
-Да. Нам же нужно сажать.
-Ну, посади две грядки. Больше ты не осилишь. И не копай глубоко, не поднимай целую лопату земли.

      Но Маша и сама поняла, что больше половины штыка ей и не воткнуть, и не поднять потом. И какая радость – скоро и яблонька зацвела!

      Что-то все-таки принялось на ее грядках! Маша бегала смотрела, сорняки убирала, рыхлила.

      Совсем тяжело им стало. А еды почти нет. Все запасы съели за зиму. Подсела к матери. Положила ей голову на одеяло.
-Мама, почему папа не пишет, не приезжает?
-Не знаю, дочь. Может некогда ему.
-А может он умер?
-Может и умер.

      В последнее время мама спать  и есть не могла, стонала от боли. А если и засыпала, то и во сне стонала. Эту ночь Маша завернулась в мамин тулуп, уселась рядом. Прижималась к маме.

     Задремала и сквозь сон слышала мамин стон. А потом ей приснился сон: цветет сад, летают бабочки, жужжат пчелы, щебечут птицы. Мама посадила ее на качели, а сама стала  летать над садом и манить ее к себе, мол, взлетай, взлетай, Маруська, вместе полетаем.Но Маруся не может взлететь. Вместо этого она начинает раскачиваться - все выше и выше. И вдруг очнулась от того, что ее толкает, пытаясь разбудить, тетя Люба.
-Маша, Маруська, очнись, очнись же ты! Мать-то твоя уже холодная!

      Сразу все тепло и добро куда-то исчезли. Стало невыносимо холодно. Мама! Как же теперь без мамы? Неужели она напрасно старалась все эти месяцы? Она закрыла глаза и стала превращаться в букашку.

      Вот так, к концу девятого месяца, Маша осталась без матери. Прибежали откуда-то люди. Заголосили. Начали  девочку жалеть, обнимать.  Много позже Маше сказали, что ее мать умерла от рака матки.

      После похорон девочку, исхудалую, истощенную, с тяжелой формой анемии, отправили в районный детский дом, где провела она все время в изоляторе. Через полгода перевели в интернат. Девочка все годы учебы в школе, затем в училище была на дополнительном питании.

       Как же так случилось, что больную женщину не отвезли в больницу?! Почему маленькая девочка жила впроголодь с умирающей матерью? Где же были люди?! Что же это за чёрствость души такая?! Даже чернота.

       Девочка - моя мама в детстве. Ее мама, Евдокия Ивановна - моя бабушка, которую я никогда не видела.