Стезёю памяти нетленной. Избранное

СТЕЗЁЮ ПАМЯТИ НЕТЛЕННОЙ...

Избранное

Светлой памяти замечательного русского поэта-воина Игоря Николаевича Григорьева, поэта милостью Божьей, посвящаю свой скромный полувековой труд (А. Бесперстых).
               
Память – волна со дна прожитого. Омывается или  бьёт «берега» нынешнего (Б. А. Леонов).
               

АКРОСТИХ
Моей жене, Светлане

Светить, гореть, добро творить –
Вот суть её натуры русской.
Её нельзя увидеть грустной,
Талант ей дан – тепло дарить.

Любовь её – что солнца луч,
Антенна для моих эмоций:
Ни посвист вьюг, ни мрачность туч
Её расстроить вряд ли смогут.

АЛЕКСАНДРУ НЕВСКОМУ

Любил ты, княже, повторять,
Что Бог не в силе – в правде.
Не раз ты это доказать
Сумел ворожьей рати.

Ты славно «привечал» гостей –
И «немчуру», и шведов, –
Не унесли своих костей
Враги, твой меч изведав.

Свою – за Русь святую – жизнь
Считал за честь ты положить.

Ты личный презирал уют
И жил не славы ради...
Потомки твой завет несут:
«Не в силе Бог, а в правде».

АНАФЕМА
(Из монолога патриарха Тихона)

Вновь над краем отчим горький дым,
Вновь погибель Родине грозит.
Боже святый, именем Твоим,
Всем врагам святой моей Руси –
Анафема!

Всем двуногим хищникам-волкам,
И особо – кто в овечьей шкуре,
И эсэрам, и большевикам,
Новой сатанинской диктатуре –
Анафема!

Кто довёл до нищеты народ –
Бесам и кровавым супостатам,
Кто с мечом убийственным идёт,
Как во время оно, брат на брата, —
Анафема!

Красной революции вождям –
Отпрыскам лукавым Люцифера, —
Кто поганит православный Храм
И под корень вырубает Веру, —
Анафема!

По заслугам всем Господь воздаст!
И заблудших богоборцев власть
Схлынет, как весной с полей вода…
Пусть звучит набатом Божий глас:
Анафема!
Анафема!
Анафема!

                АНТОНОВЩИНА
                Отрывок из поэмы
Метались люди.
Рёвом содрогал
Горевший скот восставшую округу...
А он, на это глядя, приказал:
-- В плен – никого! –
и выругался круто. –

Ишь, сволочи...
– и вновь злорадный мат, –
Не по нутру вам стала власть народа...
Покажем, мятежи как поднимать,
Паршивое кулацкое отродье!

И столько ярости –
на мужиков,
Кто соль России православной были,
Что, кажется, смешать он был готов
Тамбовские деревни с дымом-пылью.

Он на дух мужиков не выносил,
И смертоносным батарейным громом
С каким-то диким наслажденьем мстил:
За детство,
за еврейские погромы...

– Огонь! –
И только щепки от моста...
– Огонь! –
 И кони как косой косились...
– Огонь! –
И те, кто верили в Христа,
Безвременно на небо возносились...

До гробовой доски своей крестьян
Он просто генно ненавидеть будет...
И позже с ним расправится тиран
Усатый –
не случайно –
как с Иудой.

АССОЛЬ
                Памяти Александра Грина

И полунищий, и больной,
Он угасал, как гаснут зори.
А ветер крымский пах весной —
Так опьяняюще пах морем!

Сгорал он свечкой на ветру,
Уж грезились святые дали…
Но вот однажды поутру
В его каморку постучали.

Открыл, превозмогая боль,
Он дверь — и у порога замер:
Стояла перед ним Ассоль
С лучисто-синими глазами.

Казалось, всю красу весны
Она собою излучала:
«Я слышала, что вы больны,
Возьмите вот кулечек чая…

На три заварки хватит тут.
Не обессудьте… Нету боле…»
— А как красавицу зовут? —
В ответ бубенчики: «Ассолью!..»

***
                Любовь к родному пепелищу...
                А. С. Пушкин

Без шума, суеты столичной
Так хорошо в родной глуши.
Умоешься водой криничной
И—
целый день стихи пиши!

Так радостно на зорьке ранней
Родных приветствовать грачей
И слушать сказки доброй няни,
Подружки ласковой своей.

Со старым дубом,
другом точно,
Наговоришься по душам…

Его поэзии источник —
Любовь к отеческим местам.

БЛАГОСЛОВЛЯЮ...

Благословляю день, и ночь,
И звёздный небосвод,
Весеннюю фривольность снов,
И встречу, и уход,
И плеск ручья, и окоём,
И на траве росу,
И на лице родном твоём
Счастливую слезу,
И тишины желанный час,
И первый майский гром...
Ещё любовь, что греет нас,
Божественным теплом,
Благословляю!..

ВЕСЕННЯЯ ПЕСЕНКА

Я сегодня необычный... не такой...
Расшалился, как мальчишка озорной...

Что вы, что вы? – Я совсем не под хмельком –
Одурманен я весенним ветерком.

Опьянила меня ива у пруда,
Под которой свою любу поджидал,

Под которой – под рулады соловья
Прошептала мне голуба: «Я твоя...»

ВЛЮБЛЁННЫЕ
                Счастливому часы не бьют.
                Шиллер
Влюблённые часов не наблюдают*:
Вступает тут любовь в свои права –
И в эмпиреях их сердца витают,
И все проблемы мира трын-трава.

Да только слишком ярко светит месяц,
Да только ночь уж слишком коротка.
И кажется, навеки будут вместе
Идти – в руке любимая рука...

Ведь это после будут вьюги, дали,
И даже яд измены, – а пока
Влюблённые часов не наблюдают –
Вот только ночь уж слишком коротка.
------
*Строка из А. Грибоедова.


***
                Да здравствует солнце, да скроется тьма!
                А. Пушкин

Во времена и голода, и мора,
И дикого тупого мракобесья
Светило солнце
и шумело море,
Рождались дети
и слагались песни.

Ведь на земле вовек неистребима,
Как жизнь сама,
спасительная жажда
Любить
и бесконечно быть любимым –
До самой смерть...
И за смертью даже.

***
В одном ряду я с Пушкиным не стану:
Ведь свой шесток знать чётко должен всяк…
Да, Пушкин — слон в литературном стане,
А я — всего лишь навсего червяк.

И стать с ним рядом? Он гора горою! —
Такого и у Бога не прошу…
Да, я червяк… Но я ведь почву рою,
И этим тоже пользу приношу.

Мне ни к чему прижизненная слава
И колокольных дифирамбов звон…
Но равное на жизнь имеют право
И малый червь,
И неохватный слон…

А на Парнасе никому не тесно,
Всем хватит солнца,
Всем хватит места!

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Нынче праздник в бору сосновом,
Звонче начали птицы петь:
В глушь – до боли родную – снова
Возвращается бурый медведь.

От войны убежав из дома,
Жизнь спасал он в краю чужом...
О, как пахнет вкусно, знакомо
Диким клевером и чабрецом!

Льются трели на всю округу,
Бубенцами звенят ручьи,
И малинник косматому другу
Раскрывает объятья свои.

ВОИН И ПОЭТ РУСИ СВЯТОЙ...
                Памяти Игоря Григорьева
Тяжко, и муторно, и тошнёхонько  сейчас всем нам, русичам... Только думается и веруется: Россия не может не быть. Без нашей России, без нашей русской души, без нашей мученической веры в мире не будет ни любви, ни добра, ни надежды.

                И. Григорьев

 

Он любил Россию всей душой –

Ратник и Поэт её большой.

 

Не ходил он в розовых очках,

Не писал он в розовых тонах,

Ему было вовсе не «начхать»,

Что погрязла в нищете страна,

Что воруют, беспросветно пьют,

Что цветёт, как мак киргизский, блуд,

Что грабёж – как в смутны времена...

 

Он  -- до дней последних – презирал

Тех, кто Веру, Совесть, Честь попрал,

Кто по фарисейской шел тропе:

Дифирамбы власть имущим пел.

Его «хата с краю» не была, --

Не жалел он для других тепла.

 

Воин и Поэт Руси святой

Будет вечно в памяти людской.

ВПУСТИ В СВОЁ СЕРДЦЕ МЕНЯ...

Я сказал: подарю тебе радость
И сияние нового дня,
Будешь ты моей главной наградой,
Лишь прими в своё сердце меня.

Я ручей подарю тебе вешний,
Что бежит, бубенцами звеня,
Чтоб тебе было, милая, весело,
Лишь возьми в своё сердце меня.

Хочешь, я подарю тебе утро
И, колени свои преклоня,
Подарю синеву незабудок,
Лишь впусти в своё сердце меня.

Может быть, подарить тебе дали,
Что романтикой вечной манят, –
Мы б навек с тобой близкими стали,
Сердце лишь распахни для меня...

Но она от души рассмеялась,
И сказал красавица так:
– Ты же знаешь, мне этого мало –
Ну какой же ты, право, чудак!

ВСЁ ПРОХОДИТ
Всё проходит в мире этом тленном:
Листопады, вьюги и дожди,
Приступы хандры, запоя, лени,
Всплески злобы, тяготы вражды.

Всё проходит: радость, и усталость,
И несносная, казалось, боль.
Как туман, сойдёт на нет и старость...
Вековечна лишь одна Любовь!

В степи ли, в горах иль в тайге величавой,
Иль в Арктике буду –
везде
Отдам предпочтенье не кофе, не чаю,
Не пепси –
а чистой воде.

Воды из криницы, маняще журчащей,
Из крана –
домашней, простой...
И летом палящим нет большего счастья
Умыться холодной водой.

ВСТРЕЧА С БОМЖОМ
(Из рассказа старого актёра)

                Юрию  Соломину

– Я по аллее зимней шёл,
Как свежестью бодрило утро!
Порхал, как в свете рамп, снежок,
И ангелы летали будто.
Спокойно, радостно, легко.
Душа светлеет, словно в храме.
И неудачи – далеко,
И все печали – за горами.
Но вдруг навстречу бомж с сумой
И длинной суковатой палкой.
Он поздоровался со мной,
Худой, замызганный и жалкий.
«Ну, вот опять, – подумал я, –
Копеек домогаться станет:
Пожертвуй, мол, на пропитанье...» –
А у меня – да ни копья, –
Я ж на прогулке утром ранним.
Он посмотрел в мои глаза,
Как командир в глаза солдата,
 Что отличился, и сказал:
«Спасибо, брат, за адъютанта*...»
Тут к горлу подступил комок,
И я, кого назвали братом,
Ответить ничего не мог,
Лишь что-то бормотал невнятно...
Порой мне воздают почёт.
Хоть голова не ходит кру;гом,
А всё ж приятно, что народ
Оценивает по заслугам.
Но до последних, смертных дней
Другой награды мне не надо:
Хвала отверженных людей
Есть наивысшая награда.

----
*Главная роль, которую сыграл Юрий Соломин в фильме «Адъютант его превосходительства».

ВЫМЫСЕЛ ПУШКИНА...
                Над вымыслом слезами обольюсь...

Вымысел Пушкина — вечная правда.
Это как трудная жизнь сама:
Это и слёзы, это и радость,
Красное лето и злая зима.

Вымысел Пушкина — светлая правда,
Это родник в изнуряющий зной:
И напоит, и овеет прохладой,
И «прожурчит свой напев вековой»

ВЫСОКАЯ ЛЮБОВЬ
            (Марина Влади)
Для любви большой кордонов нету,
Виз не нужно для любви большой.
Полюбила русского поэта
Парижанка с русскою душой.

Что ей сплетни просвещённой черни –
Ведь любовь всегда во всём права!
Без него парижский блеск вечерний –
Мишура и просто трын-трава.

И она летит к нему голубкой,
Чтобы стать и Музой, и женой,
Из хором – в советскую халупу,
Из свободы – в брежневский «застой»,

Где живёт кумир её, Высоцкий,
Гений, битый отчею страной, –
Это всё едино, что от солнца
Убежать в подвал полусырой...

Лишь одной Любви высокой ради –
Что возьмёшь с опального певца? –
Гордо с ним прошла Марина Влади
До его печального конца.

ГВОЗДИ
                Берегите зелёного друга!
                Надпись на металлическом листе, прибитом гвоздями к сосне.

«Лес нам нужен, как хлеб, как воздух.
И беречь мы его должны», –
Говорит он, вбивая гвозди
В грудь живой медноствольной сосны.

И рука не дрогнула даже.
Только лес вдруг мрачнее стал...
Так вбивали, наверно, однажды
Гвозди в тело живого Христа.

ГЛЕБ УСПЕНСКИЙ
                Последние 10 лет своей жизни Глеб Успенский провёл в больнице для душевнобольных.

А за окошком вой пурги,
И вновь душа болит:
Так ощущает боль ноги
Безногий инвалид.

Давно в кармане – ни гроша –
Ну, что ж – не привыкать!
Не за себя болит душа,
А за Россию-мать.

Доколе будет в нищете
Тонуть святая Русь?
За это разве на кресте
Распят был Иисус?..

Пурга бушует за стеной,
Играет в жмурки с Сатаной...
По сердцу – как хлыстом...
И кажется весь край родной
С огромный жёлтый дом.

ГОЛГОФА
Отрывок из поэмы «Антоновщина»

Пытали:
Били, жгли огнём.
И били снова...
Распяли на кресте потом
Сыром,
кленовом.

Торчали гвозди,
как штыри,
В остывшем теле
И в свете утренней зари
Кроваво рдели.

Не захотел большевикам
Он петь осанну...
Я часто вижу по ночам
Святые раны.

Они болят,
горят во мне –
В душе поэта...
Как горько, что в моей стране
Случилось это.

В моей стране,
родной до слёз,
В моей России
Распят был так же,
как Христос,
Отец Василий,

Который у большевиков
Стал костью в горле,
Кто в рожи злобные врагов
Мог плюнуть гордо...

Избили страшно.
Жгли огнём.
И били снова...
Распяли на кресте потом
Сыром, кленовом.

ГОЛУБЬ И ГАД
Мини-басня

Даже маленькая гадость
Всякой мелкой твари – в радость.

Чубатый Голубок, под облаком летя,
Быть может, глупого прикола ради,
А может быть, и вовсе не шутя, –
На голову прохожего нагадил.
Возможно, хулиганству он не рад
И жгучий стыд теперь бедняжку гложет,
Но позавидовал ему ползучий Гад,
Что гадить смачно так вовек не сможет.

ГУЛИ МОИ, ГУЛИ...
                Памяти Георгия Вицина
Холода подули,
Жжёт лицо мороз.
Гули мои, гули,
Жалко вас до слёз.

Будут вам ночами
Вьюги песни петь,
Будете отчаянно
Тяготы терпеть.

На обед ли, ужин –
Часто ни зерна.
Горсть пшена – и стужа
 Будет не страшна.

Горсточка пшеницы –
Славная еда!
Можно веселиться,
Ворковать тогда...

Как ветра б ни дули –
Вас я не отдам,
Гули мои, гули,
Ярым холодам.

Не обижу, знайте,
Даже не вспугну –
Только прилетайте
К моему окну!

ДАНТЕС
                Не мог щадить он нашей славы…
                М. Ю. Лермонтов

Он вошёл в историю,
как в храм,
Осквернив густым плевком его.
Только для истории он сам
Значит ровным счётом ничего.

Прожигатель жизни,
ловелас,
С сердцем солдафонским и умом…
Не дай Бог такого в добрый час
Вспомнить, — ещё хуже перед сном.

Кто бы знал
убийцу-подлеца,
Ведал бы о чужеверце  кто б,
Если бы не десять грамм свинца,
Что свалили Пушкина в сугроб.

ДЕКАБРЬСКОЕ УТРО

Месяц на небе зажёг облака.
Просит о чём-то спросонок река:
Может быть, просит Морозку о том,
Чтоб поскорее укрыл её льдом.

Зябнут от ветра холодного ели,
Ждут, чтоб их в белые шубы одели.
И снегири, покидая ночлег,
Жаждут не манны небесной – а снег.

***
                Печаль моя светла...
                А. Пушкин

Дни –
на редкость погожей осени.
А в лесу –
даже воздух жёлт.
От помытой дождями
просини
Хорошо,
словно в Храм зашёл!

Свежий утренник
в гости просится –
Серебром
луга одарить,
Утомлённые души
морозцами
И утешить,
и ободрить.

Серебрятся на солнце
озими,
В паутинных сад
кружевах...
И печаль моя –
цвета осени—
В золотисто-синих
тонах.

ДЫМОК СИРЕНИ
             (Внуку)
Когда тебя весною не пьянит
Сирени расцветающей дымок,
И лес не тянет тайной, как магнит,
И не влечёт романтика дорог,

Не радует бодрящий ветерок,
Глаз васильков родных голубизна, –
Знай: от Любви, дружок, ты так далёк, –
Быть может, даже дальше, чем Луна.

***
Если одолеет
Скука или серость,
Знаю: бор сосновый
Успокоит сердце.

Если приступ злобы
Овладеет мною,
Знаю: дождик летник
Душу мне омоет.

Если вдруг от боли
Прогибаться стану,
Солнце улыбнётся –
И я вновь воспряну!

ЖАННА
Она была отважной партизанкой
И смелою разведчицей была –
В веснушках улыбающихся—
Жанна,
Девчушка из рязанского села.

Она французской знаменитой тёзке
Не уступала в мужестве святом:
Летели эшелоны под откосы,
Земля горела жарко под врагом.

Кринички жажду утоляли Жанне,
И сосны укрывали от врага,
И милосердно бинтовали раны
Ей чистые полесские снега.

Дарили бусы алые
Рябины
Ей золотой осеннею порой,
Седые старики её любили,
А парни звали ласково сестрой.

Землянка в два наката,
а  не хата –
Вот кров её на про;клятой войне,
Где и мужчинам нелегко, солдатам,
А женщинам, – что говорить –
 втройне:

Ведь не перины пуховые стелют
Бойцы, устало отходя ко сну...
И вовсе уж не девичее дело –
В немецком оказаться вдруг плену...

Пытал её сам шеф гестапо,
пьяный,
Но кровью в рожу плюнула врагу...
Водой  облили ледяною Жанну –
И бросили раздетой  -- на снегу...

Плывут над Сожем тёплые туманы,
И снова осень ясени зажгла.
Живёт в легендах партизанка Жанна –
Девчушка
из рязанского села.






ЖДЁМ...
То манны мы небесной ждём,
То от властей подачек.
Но падать не хотят дождём
На нас с небес удачи.

Надежда на чужой карман
Всегда пуста, обманна.
И Бог не хочет задарма
Кормить своею манной.

ЖЕНЩИНА БЕЗ МУЖЧИНЫ...
Словно без пахаря поле,
словно без птиц высота,
Женщина без мужчины —
сущая сирота.

Ох, как жестка перина…
Ох, как постель холодна…
Женщина без мужчины —
как без тепла весна.

Слезы порой без причины.
И пустота в очах…
Женщина без мужчины —
как без огня очаг.

Смотришь —
и вот она, осень,
листья стряхнула с куста…

Только мужчина без женщины
 больше, чем сирота.

«ЗА»
                Андрею Дементьеву
– Я вчера был сам не свой,
Струсил, как последний раб.
И веду жестокий бой
С тем, кто был во мне вчера,
Был бескомпромиссно-яр,
Был, как пионер, готов
«Мировой раздуть пожар»,
Выжигать любых врагов:
Их – не счесть, они – вокруг.
Даже если бывший друг,
Бей!
Ради ленинских идей,
Бей!
Ради счастья всех людей,
Бей!
Вырви жалость из груди,
Как учили нас вожди...
Опускаю вниз глаза.
Даже сад в цвету постыл...
Я вчера был также «за»,
Я дрожащей тварью был.
Мой учитель, разве мог
Я считать тебя врагом?
Ты же был мне – видит Бог –,
 Ты вторым мне был отцом.
Бледный, на меня смотрел...
Обвинял тебя весь зал...
Я дрожал... огнём горел...
И... я поднял руку «за»...
Я вчера был сам не свой,
Струсил, как последний раб...
Я веду жестокий бой
С тем, кто был во мне вчера.
И до крышки гробовой
Этот бой вести – с собой.
Даже там, на небесах,
Буду липкий помнить страх,
И учителя глаза,
Когда зал
Голосовал
И я поднял руку «за».

ЗНАКИ ПРЕПИНАНИЯ
                Были когда-то и вы рысаками…
                А. Апухтин
И я был когда-то рысак —
Горяч и в поступках,
И в мыслях.
И, как восклицательный знак,
Напорист
И бескомпромиссен.
 
Вперёд!..
Наплевать!..
Не могу
Я пятиться раком!..
Однако
Судьба так сгибала в дугу,
Что стал вопросительным знаком.
 
Любил наблюдать на заре,
Как юное солнце восходит.
И были дороги —
Тире,
И как многоточие —
Годы…
 
Но начал сдавать.
Уставать.
Дни стали, как пряди, —
Седыми.
И тянет все чаще
В кровать.
И дружбу завёл с запятыми.
 
Тащусь до последней горы,
В лицо —
Дождь холодный и колкий.
В объятья занудной хандры
Себя заключаю,
Как в скобки.
 
…Но
Вспыхнул любви огонёк —
И сжёг
Мою пресную старость.
И снова алеет восток, —
И значит,
Не вышел срок
Мне жирную точку
Ставить!

ЗОЛОТОЙ ПЕТУШОК
В Михайловском
Серебрятся ели
 на рассвете,
В синей дымке
тихая река,
Поклониться
ссыльному поэту
Я пришёл сюда
издалека.

Даже травы шепчутся
стихами,
Тихой негой дышат
облака.
Вдруг
— не за горами, за долами —
Золотого
слышу петушка.

Он взмахнул
огнистыми крылами,
«Ку-ка-ре-ку!» —
раздалось с плетня.
Вышел Пушкин на крыльцо
 и няне:
— Во дает!
Как в сказке у меня!

***
Изгнанником в глуши псковско'й
Провел он памятные годы.
Ему неведом был покой,
Певцу любви,
певцу свободы.

«Есть упоение в бою», —
Не мог он в этом не признаться
И славил тех, кто честь свою
Не уронил
там, на Сенатской

ИЗ ИСПОВЕДИ АННЫ АХМАТОВОЙ

Порой июльской, предзакатной,
Когда цвела густая рожь,
Тебе я предсказала как-то,
Что от моей любви умрёшь.
Теперь последними словами
Себя ругаю.
Не могу
Никак простить за то, что сами
Слова сорвались с грешных губ.
Прости меня, что поневоле
Твоей вещуньей стала я,
За то, что не услышишь боле
Со мною в роще соловья.
За то, что уж не прикоснёшься
К моей хладеющей руке,
За то, что закатилось солнце
В чужом и страшном далеке.

ИЗ МОНОЛОГА МИХАИЛА ТАНИЧА

Забыть ли, как –
под липкий страх –
Мы до утра не засыпали,
Как погибали в лагерях –
На Колыме,
на Соловках,
на проклятом лесоповале?

Когда врагом мог стать любой,
Когда отцов сдавали дети, --
А пели,
что страны другой
Свободней нет на целом свете?

...Как тяжко мы с колен встаём.
А ветер перемен повеял!..
Что было –
поросло быльём,
Но только не травой забвенья.


ИЗ УТЕРЯННОГО ДНЕВНИКА СТЕНДАЛЯ
                (Москва, 1812)

Зима в Москве – не то, что в Галлии, —
Она свирепа тут,
Где жуть берёт при виде галки,
Замёрзшей на лету;
Где на носу сосулькой сопли
Повесит вмиг мороз,
Который вытерпеть способен
Один лишь только росс;
Где ощетинились: природа,
Народ российский  — весь, —
Нас отрезвили за полгода
И сбили нашу спесь;
Где слишком скоро стали бредом
Прогнозы те – мои,
В которых уверял, что встретят
Нас хлебом-солью и приветят
Французов – соль земли;
Что барышень-прелестниц станем
Легко сводить с ума, —
А встретила Москва – пустая
Да лютая зима...
Я не из хлюпиков плаксивых,
В жилетку хныкать чтоб,
Но слёз – мужских – сдержать не в силах,
Как лишь представлю, что могилой
Мне может стать в чужой России –
Чуть не до крыш сугроб.

***
И старики неопытны бывают,
Но образумишь пожилых навряд –
Бросать на ветер ни к чему слова:
Деревья молодые прививают,
А старые срубают на дрова –
Пускай в камине весело горят
И юность, что озябла, согревают.

«И  Я БЫ МОГ...»
На рукописи поэмы «Полтава»  Пушкин нарисовал               
виселицу с пятью повешенными декабристами  и написал: «И я бы мог, как...»


Упиться сном бы, как вином,
Да думы всё о том…
О том…
Декабрьский ветер за окном,
Как бес, свирепствует, неистов…
А в сердце уж который год
Всё зреет выстраданный плод —
Роман о жизни декабристов…
Закрыл глаза.
И видит он
В каре построенные роты…
Вот Милорадович сражен,
И на снегу багряный след…
Но не разряжен пистолет
Еще в кровавого деспо;та…
Он, Пушкин, там —
В одном ряду…
Вот падает на невском льду…
На виселице с ними вместе…
Вскочил…
В холодном весь поту….
А ветер рвет…
«И я бы мог…»
И к сердцу подкатил комок
Нещадной мести.

***
Как жаль, что дуэлей нету —
То был справедливый суд:
И выродились поэты,
И пышно пройдохи цветут.

Сейчас
— это даже модно —
Ни стен, ни икон не стыдясь,
Ничтоже сумняшеся,
можно
Втоптать конкурента в грязь.

Засилие бездарей снова,
Предела их наглости нет —
Вот тут свое веское слово
Сказал бы друг-пистолет.

А я малодушно трушу
Порою перед подлецом,
Кто плюнет играючи в душу
Иль пнет её сапогом:

Мол, станет себе дороже —
По роже подонку дать,
Мол, учит всевышний Боже
Врага своего прощать…

Эх, жаль, что дуэлей нету —
То был справедливый суд.
Да, выродились поэты,
И пышно льстецы цветут.

***
Как радостно июньскою порой
Встречать рассвет наедине с зарёй,
Умыть лицо ромашковой росой
И наслаждаться утренней красой!

И первый солнца благодатный луч,
И трепетный на дне овражка ключ,
И жаворонок, в вышине звеня,
Рожденье нового благословляют дня.

И вновь с рассветом я наедине –
И счастье загорается во мне,
И молодею телом и душой,
Как в час блаженства с юною женой!


КОЛОКОЛЬЧИКИ-ЗВОНОЧКИ...

Запах чабреца и мяты.
Зажигается рассвет.
На траве, слегка примятой,
Ты оставила свой след.

И ушла, растаяв точно.
Тихо стало над рекой...
Колокольчики-звоночки,
Как вернуть душе покой?

КОЛЫМСКАЯ МЕТЕЛЬ
В колонне арестантской доходяг
Брел отрешённый —
от себя и мира.
Ни на минуту не замедлить шаг —
Мороз грозит страшнее конвоира.

Он тихо,
обессилено упал,
Навеки чтоб сродниться со снегами,
И поднимать его никто не стал —
Все на пределе сил своих шагали.

И даже конвоир не захотел
Поднять винтовку,
чтоб его прикончить…
И замела колымская метель
Его бесследно,
как простою кочку.

Не понятый ни Богом,
ни людьми,
Тем более своей,
Советской,
властью,
Он, как ребенок,
в предпоследний миг,
Бесславный и жестокий,
вдруг заплакал.

«За что? За что? —
мысль острая, как гвоздь,
Его мозги,
застывшие,
пронзает. —
Как допустить сумел любимый вождь,
Что он вот так, нелепо, замерзает?

Ведь он любил, как мать,
родную власть, —
Мог за неё и на гражданской пасть,
Быть финкою бандитской изувечен…»
И слёзы из —
уже бесцветных —
глаз
Жемчужинами скатывались в вечность.

***
Куда-то вдруг исчезли воробьи,
Синички на балкон не прилетают,
Рябины гроздья сытные свои
На снег, увы, без пользы отряхают.

Как грустно сознавать, что и скворцы
В весеннем парке больше петь не будут.
Лишь жирные вороны-наглецы
Картавым криком серый город будят.

ЛАСТОЧКА ИЗ ДЕТСТВА

Ностальгия. Никуда не деться
От неё, щемящей, по весне.
Ласточка родная, хоть из детства,
Хоть из чуда прилети ко мне.

Я б на городском своём балконе
Приютил, далёкую, тебя:
Ты была желанною исконно,
Вестницею вешнего тепла.

Я бы охранял твоё жилище
От котов приблудных и огня,
И подруги-щебетуньи ближе
Не было б, наверно, у меня.

Неужели, ласточка, не сможешь
Прилететь ко мне – хотя бы в сон?..
Снова небо в ядовитом смоге,
И противный, серый крик ворон.

ЛУГОВОЙ РОМАШКЕ
Роса на лепестках твоих
сверкает,
И маленькое солнышко
внутри.
Сегодня ты красивая такая
В лучах
целебной утренней зари.

Ты радуешься
ласковому утру —
Кругом царит
Господня благодать!
Ты
В настоящих райских кущах будто,
А я сорвал тебя,
чтоб погадать.

Уж слишком суеверен стал
под старость,
Приметам разным начал доверять —
Всё потому,
что просто опасаюсь
Любовь свою,
земную,
потерять…

Я лепестки,
как крылья,
обрываю…
Гадаю, дурень:
любит или нет…
И постепенно гаснет —
замечаю —
Ромашкового солнца
чудный свет.


***
Любви недолго длилось наше лето,
Сожгла её безвременно жара.
Хмельные позабыла ты рассветы,
Дурманные забыла вечера.

И взгляд какой-то стал небрежно-серый,
И равнодушно руку подаёшь,
И сеются слова твои мне в сердце,
Как осенью холодный мелкий дождь.

А ведь вчера ещё так сердце билось,
Когда тебя я прижимал к груди!..
Ты говоришь: «Так вышло... разлюбила...»,
А я шепчу: «Постой... не уходи...»

***
Любовь, что колодец с живительной влагой,
И труса любого напоит отвагой:
В него богатырскую силу вольёт,
Его за собой хоть на смерть поведёт.

Порою обманчива, словно вино,
Порой безрассудна – совсем как дитя.
Но даже крутых суперменов на дно
Отправит играючи, просто шутя.

Порою изводит сильнее, чем жажда,
Порою совсем неприметна собой...

Вот только любовь не бывает продажной.
Любовь, что продажна, – уже не любовь.

МГНОВЕНЬЕ

                Остановись, мгновенье...
                А. Пушкин

Увидев сад в сиреневом дыму,
Я снова, как заворожённый, замер.
Мгновенье, ты прекрасно потому,
Что удивлять способно чудесами. 

Подвластно только Богу одному
Остановить весны звенящей ритмы...
Мгновенье, ты прекрасно потому,
Что, словно жизнь моя, неповторимо.

МОЁ НЕБО
Я трусом с детства не был,
Лез часто напролом.
И грезил,
Бредил небом, —
Хотел парить орлом.

С обрыва ль,
С крыши хаты
Отчаянно слетал…
И вот я стал солдатом –
Десантником я стал…

Сроднился с облаками,
Я с ними стал на «ты»:
Я трогал их руками,
Я им дарил цветы…

Нет, несравненна радость
Прыжков и синевы…
На «ты» был с небом раньше,
Теперь я с ним на «вы».

И, гласу внемля свыше,
Творцу хвалу воздам.
Благословляю Небо
В молитвах по утрам –

За то, что солнце светит,
За тучи и за гром…
За то, что в Небе вечный
Нам уготовлен дом!

МОЙ ТАЛИСМАН
Сквозь толщу лет,
Сквозь толщу бед,
Что выпали моей России,
Все льется лучезарный свет,
Его стихов волшебный свет,
Живой, вовек неугасимый.

Стихи его — мой талисман,
Хранят меня от зачерственья,
Чтоб даже сквозь сплошной туман,
Чтоб даже сквозь судьбы обман
Мог видеть чудное мгновенье.

МОЛЕНИЕ О ВОЛКЕ
Седой отшельник,
Божий странник,
В своем скиту –
В лесу глухом –
Молился тихо утром ранним
О благолепии земном.

Чтоб меньше горя и страданий
Пришлось нам,
Грешным, испытать,
Чтоб из святых небесных далей
Сошла на землю благодать.

Чтоб прекратились все «раздраи»
И ураган вражды затих.
Еще молил о вечном рае –
Не за себя,
А за других…

А за бугром, заросшим тёрном,
Волк —
 Поседевший —
умирал.
А был когда-то он матёрый,
Был настоящий аксакал.

Он смело выбегал на битву,
Хитёр,
Безжалостен,
Силён…
И вот услышал он молитву,
А может быть, почуял он —

Своим чутьем, нам непонятным,
И в логове полусыром,
Звериным опытным умом,
Он понял вдруг,
Теплом объятый,
Что это молятся о нём.

О нем,
Разбойнике коварном,
Кто страх в округе наводил…
И в такт молитве —
Благодарно —
Впервые в жизни он завыл.

МОЛОХ

Он Революции был предан до конца
И жизнь бы отдал за неё без страха.
А за идеи партии –
отца
Родного он отправил бы на плаху.

Служить он Коммунизму дал обет.
Быть верным Ильичу -- 
до самой смерти.
И честь свою,
 как ленинский билет,
Он мог отдать лишь только с сердцем вместе.

Перед страной и совестью был чист,
Он честно строил счастье –
всей планете...
Но не поймёт: за что ж в него чекист
(и бывший друг!)
стреляет на рассвете.

Что это –
революций страшный рок?
Иль недоразуменье?
Иль измена?..

Но щёлкнул революции курок –
И на губах застыло имя –
Ленин...





***
Мы столько войн в России пережили,
Нас били немцы
и чёрт знает кто:
И с Запада полки врагов крушили,
И вечно зуб на нас точил Восток.

Давным-давно
В Германиях иль Польшах
На прахе русском травы проросли...
Но полегло нас
Многократно больше,
Когда с мечом мы брат на брата шли.

НАДЕЖДА
Надежда —
 компас в глуши таёжной.
 Надежда —
 лоцман на корабле.
 Я без надежды
 давно б, наверно,
 Пропал
 в жестокой житейской мгле.

 Надежда
 душу приятно греет:
 В конце тоннеля увижу свет.
 Успеть бы только!
 Скорей!
 Скорее!..
 И жить спешу я
 на склоне лет.

НАПИТОК ЛЮБВИ

Клокочет всеми фибрами весна –
Спешит нас всех любовью окропить.
Весны напиток пьют всегда до дна –
А иначе совсем не стоит пить...

НА ПРАЗДНИКЕ ДУШИ

Трещит за окнами мороз.
Озноб вагон трясёт.
А мы с тобой – под стук колёс –

Встречаем Новый год.

Не замечал ещё вчера
Тебя  в упор – в толпе,
Но странная судьбы игра
Сроднила нас в купе.

Без брызг игристого вина,
Без свеч, в полутиши –
С тобою мы, как в сказке сна,
 На празднике души.

И ни к чему курантов бой
И ёлок мишура –
Ведь праздник мой и праздник твой
Всего лишь до утра.

НАЦИОНАЛЬНАЯ ЧЕРТА
В деревне, в офисе столичном,
И беднякам, и богачам,
Нам всем роптать на власть привычно,
Как умываться по утрам.
 
Мол, и не пашет… и не пляшет…
И ни бум-бум… и ни черта…
Роптать на власть — ведь это наша
Национальная черта.

НЕ ОТУЧИТЬ ЛЮБИТЬ

Если человека долго бить
Неудачей, голодом иль стужей,
Можно отучить и водку пить,
И курить,
и быть блудливым мужем.

Коль мозги всечасно промывать
«Забугорным» теле-шито-крытом –
Можно научить воспринимать
Совесть
как «совковый» пережиток.

Можно кем угодно стать и быть
И упасть – и очень больно – можно...
Но нельзя нас отучить любить –
Значит,
жизнь не так уж безнадёжна.

НИЩИЙ
На ладони его заскорузлой,
Одубевшей в далёком прошлом,
Невесомым бесценным грузом
Затвердевшего хлеба крошки.
 
А январская стужа тело,
Вдрызг продрогшее, жжёт колюче.
— Эх, чайку бы стакан да в постельку —
И не надобно доли лучшей.

Коченеют уставшие ноги,
И попасть зуб на зуб не может…
А на стылой голой дороге
Две вороны съёжились тоже.

Им нелегче ничуть, бедолагам…
А кругом обжигающе тихо.
И последние крошки бродяга
Замерзающим бросил птицам.

«ОДИНОКАЯ ГАРМОНЬ»
                Я – одинокая гармонь.
                Клавдия Шульженко

Она в лучах купалась славы.
Награды. Почести. Успех.
Стройна. Красива. Величава.
Была любимицею всех:

И храбрецов – лихих бойцов,
И ветеранов, и юнцов.

И о любви, большой, красивой, –
Всепобеждающей любви –
Звенели песни над Россией,
И вторили им соловьи.

Казалось бы, нет выше счастья –
Любовь свою другим дарить...
Но почему ночами часто
Глаз не смыкает до зари?

И знает лишь одна подушка,
Слезой омытая ночной,
Как тяжко быть в дому одной,
Когда тоска изводит душу.

И дом родной царице сцены
Частенько был, как стыд, постыл, –
Где комнаты одни – пусты
И кажутся чужими стены.

ОДИНОК ЛИ Я?
                Для меня одиночества нет.
                В. Ладик
Одинок ли я в родном скиту,
Где беседу с Господом веду,
Где меня ласкает тишина,
Как до гроба верная жена?

Одинок ли я в родном лесу,
Где встречают птицы поутру,
Где берёзке горькую слезу,
Как на детском личике, утру?

Я иду по луговой тропе,
Я в духмяном отдохну стогу...
Нет, я больше одинок в толпе,
Чем в скиту,
в лесу
иль на лугу.

ОН УЕЗЖАЛ В КОМАНДИРОВКУ...

                Воинам-«афганцам» посвящаю

Он уезжал в командировку,
Нет, не по нуждам заводским, --
Родную покидал сторонку,--
Туда, где пахнет толом дым.
Где даже хлеб бывает горек,
Где смерть порой  к лицу  лицом
И где стреляют даже горы, --
Но не камнями, а свинцом.
Он обнял молча мать-старушку.
Всплакнула на груди жена
И незаметно погремушку,
Дочушки лучшую игрушку,
В карман пальто кладёт она.
Чтоб там, когда придёт с заданья,
Крещённый вражеским огнём,
В краю жестоком, чужедальнем
Он свой, родимый, помнил дом.
И чтобы в будни боевые
Он знал, что ждут его всегда
Глаза малышки голубые,
Как родниковая вода.

1982 -- 2015

ОТЕЦ СЕРГИЙ

Вставал чуть свет он.
Воздавал осанну
Христу и наступающему дню.
И уходил на дальнюю поляну
К заветному дряхлеющему пню.

Он жил в согласье и с землей,
И с небом.
Умывшись животворною росой,
Клал на пенёк ломоть ржаного хлеба,
Чтоб покормить хозяина лесов.

Вот гомоном наполнилась округа,
И лес купаться стал в лучах зари…
И долго вслед медведь седого друга
За трапезу свою благодарил.

А Сергий в скит, домой,
С молитвой кроткой,
С молитвою спасительной шагал…
Бывало, что весь день во рту  –
Ни крошки,
Но хлеб, последний,
Другу отдавал.


ПАМЯТИ АННЫ ТИМИРЁВОЙ

Она уже совсем дряхла,
Глухая, как стена.
Поверить трудно, что была
Красавицей она,
Цвела, как вишенка весной,
И с пламенем в очах,
Что ею бредил, как больной,
Сам адмирал Колчак,
Который стоя на краю
Могилы-полыньи,
Жалел – до слёз – не жизнь свою,
Не промахи свои,
Не то, что предали его
Соратники, друзья,
Что ровным счётом ничего
Уж изменить нельзя.
Не за себя боялся он –
Он прожил как боец, –
Пускай бессилен, побеждён
И не помог Творец.
Пускай оплёван, осуждён...
У бездны на краю
Не за себя боялся он –
За Аннушку свою.
Ведь ей уже наметил Бог
Пройти кромешный ад,
Который описать бы смог
Навряд великий  Дант...
Она уже совсем дряхла.
И потеряла страх –
Ещё с тех пор, когда была
В колымских лагерях.
Страшится только одного:
А вдруг на небесах
Не встретит никогда его –
И слёзы на глазах...
«И если я ещё жива,
Наперекор судьбе,
То только как любовь твоя
И память о тебе».*

*4 строчки из стихотворения Анны Тимирёвой, посвящённого А. В. Колчаку.

ПЕНЕЛОПЫ
                С. Косовой

Ждать любимых из далёких странствий,
По ночам порой холодный пот...
Тихая работа эта разве
Легче самых каторжных работ?

Из походов, или из полётов,
Иль оттуда, где кромешный ад...
Самая высокая работа –
Ненаглядных бесконечно ждать.

ПЕРЕД ПАСХАЛЬНЫМ УТРОМ

В окошко моё
     заглянула луна,
Как радостно светит
     сегодня она! –

Сияньем своим
     разбудила меня,
Чтоб встретил рождение
     светлого дня.

На небе луна –
     золотое яйцо –
Улыбкою ясной
     мне брызжет в лицо

И в душу, чтоб стала
     светла и чиста…  –
Такая улыбка
      была у Христа!

ПИСЬМО ПЕЧОРИНУ

Мы вас считали «лишним» человеком –
Так в школе нас учили много лет, –
Воспринимали нравственным калекой...
О Господи! Какой всё это бред.

Понять моим извилинам не в силах,
Как из болота воду с тиной пить.
Скажите, сударь, можно ли в России –
В любое время года – лишним быть?

Быть лишним – от полей необозримых,
От диких гор пьянящей высоты,
От соловьёв, от барышень любимых,
От ив и от гнетущей нищеты?

Быть лишним от (ну что за чушь!) отчизны,
Пусть и больной, но на века родной?
Быть лишним – от любви, страданий – жизни?
Быть лишним даже – от земли сырой?

Ты был похож на Лермонтова. Слишком.
По-братски он, гусар, тебя любил...
Так что же получается, что лишним
Певец Руси великой тоже был?


ПЛАТА
Мы платим за всё:
за еду и одежду,
За муки, успехи,
любовь и надежду.

За самый ничтожный
довесок здоровья –
Деньгами, болезнями,
потом и кровью.

Мы платим порой
дорогою ценой
За слабость минутную
и за покой.

За радость свиданий
и горечь утрат... 
Бесплатно
один лишь достанется ад.

ПЛАЧЕТ НЕБО...

В лень нашей святой Победы
Сиять небесам бы надо,
Но мглою они одеты,
И слёзы на землю – градом,
Как вспомнят, что было с нами, --
Кровь в жилах их, синих, стынет:
Ведь это ж страшней цунами
Пожарища сотен Хатыней,
В которых люди – живые –
Вселенским костром пылали...
И там, даже в райских высях,
Такое забудешь едва ли.
... И небо болюче стонет
И плачет от лютой обиды:
Вновь гимны поют в Эстониях
Эсэсовцам недобитым.




ПЛАЧЕТ СОСУЛЬКА...
  Плачет сосулька,
  слёзы: кап-кап!
  Рыжее солнце
  жжёт ей бока.

  Грустно ей видеть,
  как тают снега,
  Слышать 
  грачиный безудержный гам.

  Плачет сосулька…
  Слеза на снегу:
  Скоро, ой, скоро
  ручьи побегут!

  Плачет…
  а солнце печёт всё сильней…
  Скоро, ох, скоро,
  забудут о ней.

  Плачет сосулька…
  А может, она
  Плачет от радости:
  снова весна?!

ПОДАРОК
Из «Пушкинского венка»

Позади лицейская дорога —
Кажется, гора свалилась с плеч:
Можно и расслабиться немного,
На стихи покрепче приналечь.

…По Неве за лодкою вдогонку
Проплывают перья-облака.
— Не подачку, а подарок звонкий
Принимай, голубушка река!

И летят, на солнышке сверкая,
В воду три монеты золотых.
Радость на лице его такая,
Будто новый народился стих.

Но отец (а он сидел напротив)
От немого гнева побледнел:
«Не припомню, чтобы в нашем роде,
Пушкинском, вот кто бы так балдел…»

По губам несносно — по привычке —
Невской рябью пробежала дрожь.
«Что за дурень из Лицея вышел…
Пропадешь ты, Сашка, ни за грош…»

Только с благодарностью червонцы
Приняла речная синева.
— Не подачка, а подарок звонкий
От меня, голубушка Нева!

ПОДСНЕЖНИК
Пушкин в Михайловском

И опять весна поэта нежит:
Ах, какая благодать кругом!
 Синий, как глаза его,
подснежник
Подмигнул приветливо:
— Живем!
 
А на сердце, как от благовеста,
Нет ни маеты,
ни суеты …
Вспомнил,
что тригорские невесты
Обожают ранние цветы.

Только этот, первый,
 пожалею,
Ты живи, дружок,
 не унывай
И неброской синевой своею
Страждущие души согревай».

ПОЗДНЯЯ ОСЕНЬ

Перемешались туманы
С дымом затопленных хат.
Утренник свежестью манит
В лес, чтоб душой отдыхать.

Всё здесь до боли любимо,
Стало просторней, светлей.
Сочные гроздья рябины
Ждут своих первых гостей.

***
Порою и у немощных старух
Любовь, как птица, встрепенётся вдруг
В груди больной.
Взметнётся в высоту,
Туда, чтобы под сердца перестук –
Не в грёзах, не во сне, а наяву –
Пить, наслаждаясь, неба синеву...
А там пускай хоть камнем вниз, в траву,
Коль сердце разорвётся на лету.

***
Пока страна – сплошной кабак,
А души поглощает мрак,
Бессильны лучшие врачи –
Алкоголизм неизлечим.

Пока вино – сплошной доход,
Вовсю спивается народ...
Мы пьём торжественно до дна –
И рукоплещет Сатана.

ПРЕГРАДЫ

Не стану жить одной любви в угоду,
Хоть за неё готов в огонь и воду.

Любовь без потрясений и преград –
Что без жужжанья пчёл весенний сад.

И для твоей любви, и для меня
Преграды, словно ветер для огня.

ПРИРОДА  МСТИТ...

Природа мстит за тяжкие обиды,
Что человек бездумно ей нанёс:
То градом на полях хлеба побиты,
То в мае неожиданный мороз.

То ярятся, как пред потопом воды,
То смерчем пронесётся суховей...
Нам постоянно будет мстить природа
За то, что стали равнодушны к ней.

***
Прожить без берёзок земля бы смогла,
Вот только она бы беднее была.

Не так бы звенели лесные ручьи,
И песни бы пели не так соловьи,

И снег бы зимою искрился не так,
И летом была бы не та красота,

И солнце бы грело совсем по-другому,
И грустным казался бы путь мой до дому.

ПУШКИН В КИШИНЁВЕ
Проснётся он,
Едва забрезжит свет —
И сразу за дуэльный пистолет.

С рукою твёрдою
И с метким глазом
Он должен быть,
Чтоб бить наверняка.
И восковые пули раз за разом
Ложатся в стену,
Словно в грудь врага.

Не терпит он
Ни лести, ни обмана,
Ни трусости,
Как кислого вина,
Скорее б встретиться
С Толстым-«Американцем» —
За сплетни
Расплатиться с ним сполна.

Вот с палкою железной
На прогулку
Выходит он:
«Крепчай, мужай, рука!»
Кипят в груди стихи.
И сердце бьётся гулко…
А речка Чёрная
Ещё так далека…

ПУШКИН В ПОЛОЦКЕ
Уставший от дорожной тряски,
От зноя — ноги поразмять —
Он спешно вышел из коляски.
Кругом такая благодать!

«Будь гостем, — яблоня просила,—
Отведай яблочек моих:
В них,
золотисто-наливных,
 И бодрость, и любовь, и сила...»


«Будь гостем,— речка приглашала,
Журча приветливо ему,—
Твои заботы и усталость
Я мигом как рукой сниму…»

И свежее-томною прохладой
Поэта обдала Двина,
И до сих пор ужасно рада,
Что,
словно в зыбке, на волнах
Качала  Пушкина она.

РАДУЮСЬ...

Утро меня так привычно встречает
Свистом и щебетом птиц.
Это же счастье – вечное счастье –
Быть постоянно в пути!

И любоваться росой спозаранок,
И умываться росой!
Радуюсь я, очарованный странник,
Каждой тропинке лесной.

Землю родную, как мать, обнимаю,
Солнцу осанну воздам.
Радуюсь небу. Радуюсь маю.
Радуюсь тёплым дождям.

И никому ничего не обязан –
Кроме любви легкокрылой своей...
Здравствуйте сосны! Здравствуйте вязы!
Здравствуй, проныра ручей!

Радуюсь я, очарованный странник,
Утру, дороге, мечте,
Этой полянке в цветистом убранстве,
Жизни – во всей полноте!

РАЙМОНДА
                М. Плисецкой

Столько нежности в дивном танце!..
И, вовсю зачарованный зал,
То восторженно таял в экстазе,
То неистово рукоплескал.

Вдруг споткнулась она.
И упала.
Зал мгновенно замер и сник.
От такого позора-провала,
Боже праведный, сохрани!

Всё плывет, как в тумане сером.
Вот и занавес тяжко упал.
И казалось: не пятку,
а сердце
Гвоздь на мелкие части порвал.

Гвоздь,
             что вбила в пол незаметно
Рядовая балетная мразь…
Это чёрная зависть —
             бессмертная —
Утолила бесовскую страсть.

***
Раненой птице – небо,
Нищей – краюшку хлеба,
Прибыль – банкиру, а мне бы
Небо любимых глаз.
Требовать счастья нелепо,
Как снегопадного лета...
Мне б окунуться лишь в небо –
В небо любимых глаз!

РАССКАЗ ЛЕНИНГРАДСКОЙ БЛОКАДНИЦЫ
                Ларисе Лужиной
Лучи апрельские с утра
Тепло живительное дарят.
А папа тихо умирал
На выцветшем диване старом.
Шинелькой фронтовой одет,
Протёртой, в двух местах прожжённой.
Мне было пять неполных лет,
Но звали «нашей старушонкой».
Царила тишина в дому.
Безмолвно с папой я сидела.
И понимала – что к чему,
И, странно, плакать не хотела,
И почему-то даже есть
Мне не манилось в это утро.
Лежал отец, опухший весь
От голода – стеклянный будто.
Он остывающей рукой
В последний раз меня погладил...
Заплакал вдруг –
 Такой большой,
А со слезами и не сладил...
А я молчала, как стена,
Бесчувственная, словно камень...
Шумела за окном весна...
А папа слабыми руками
Меня к груди своей  прижал
И выдохнул: «Живи, дочушка...»
И тихо головой упал,
Совсем седою, на подушку.
И свет в глазах его погас...
А смерть стояла за дверями...
Но мёртвый, папа, всё же спас
Меня – своими сухарями,
Что под подушкою своей
Хранил сокровищем в пакете...
И до своих последних дней
Я буду перед ним в ответе.
Я буду перед ним в долгу
И там, за синей далью звёздной,
За то, что жизнь любить могу
И радоваться новым вёснам.

РЕВНОСТЬ

У нас говорят в народе:
Ревнует – так, значит, любит.
Но ревность – волчицы вроде:
Безжалостно жизнь загубит.

И умного сделает глупым,
А скромника – сущим зверем...
Ведь ревность, что перец в супе:
Полезен – но только в меру.

РЕМБРАНТ

Из мебели – четыре табуретки.
Да ряд картин, придвинутых к стене.
И нищета в дому гостит нередко,
Хозяйкой себя чувствуя вполне.

 – Что из того, что нет флоринов лишних? –
Господь терпел – и мне не привыкать.
Я признаю один лишь суд – Всевышний,
Ну а оценку мне дадут века.

В окно поставил он портрет девчушки,
Соседской дочки, ласковой резвушки, --
Навряд ли из знакомых кто добрей...

И горожане, что проходят мимо,
Подмигивают хохотушке милой
И весело здороваются с ней.

РУСОФОБАМ
Эпиграмма

Как кол в вашей глотке, Россия святая,
Которую вы бы сровняли с землёй,
И, косточки русские перемывая,
Вновь брызжете едкой, вонючей слюной.

Да только России и горюшка мало,
Что капает – попусту – чья-то слюна...
Не стоят мизинца её и вниманья
 Те моськи, что лают опять на слона.

РУССКАЯ ЖЕНЩИНА

В верности любимому и ныне
Может фору декабристкам дать.
Вместе с ним во льдах или в пустыне
Будет мёрзнуть или голодать.

Словно крепость древняя, порою
Взглядами мужчин осаждена...
Любящему сердцу и без боя
Покорится – с радостью – она.

РЯБИНА

Вырвал рябину с корнем
Ночью буян
Ураган...
Что ему чьё-то горе? –
Он от разгула пьян.

Ярость его кипела
И бушевала во мгле...
Ягоды –
Недоспелые –
Бусинками на земле.

Ведь никому не хотела
Делать рябинушка зла, –
Даже понять не успела,
Так ли
На свете жила.

Слёзы на листьях клёна.
Ветви он вниз опустил...
Что же ты –
Вечно влюблённый –
Лапочку не защитил?

СЕРГИЙ РАДОНЕЖСКИЙ
                Триолет

Он кличет нас снова в великий поход
И сердце своё, словно Данко, несёт
И им освещает дорогу вперёд.
Он кличет нас снова в великий поход
За веру святую, за русский народ,
Который стенает от «новых» господ...
Он кличет нас снова в великий поход
 И сердце своё, словно Данко, несёт.

СЕРДЦЕ

                Памяти Юлии Друниной

От имени всех павших за Россию —
Она стихи писала кровью сердца,
Которое безжалостно сразила
Тупая и воинственная серость:

И ведь не пулей вражеской пробито,
И не штыком в кровавом рукопашном,
Не финкою маньяка иль бандита,
И не болезнью роковою даже…

Пойти на сделку с совестью и честью
Ей, сильной, оказалось не под силу, —
И прервала своей рукою песню,
Что не допела про тебя, Россия.

СИЛЬНАЯ ЖЕНЩИНА

Что-что, а себе она знает цену –
И вряд ли подпустит нахала, чтоб лапать.
Она не прощает ни лжи, ни измены,
На людях не станет униженно плакать.

Но как ей порою быть хочется слабой
И быть защищённой своей половинкой.
Не русской отчаянной, гордой бой-бабой,
А женщиной – тонкой и хрупкой тростинкой.

Её называют «крутою» хозяйкой.
И мэр перед ней пресмыкается даже.
Но хочется страшно, чтоб кто-нибудь зайкой
Назвал её ласково, нежно однажды.

Успешен её процветающий бизнес,
И некогда в церковь сходить – помолиться...
Но часто ночами глотает обиду,
Как вспомнит счастливые женские лица.

СКЕРЦО
                Памяти Я. Смелякова
Он с часу на час их ждал,
И странно – совсем без страха,
Который давно потерял
На диких просторах ГУЛАГа:
Когда в доходягах ходил,
Когда «блатыри» доставали –
Кипела злоба в груди
На проклятом лесоповале.
Да что там лесоповал:
Всё ж кедры родные рядом, --
У чёрта в зубах побывал,
В  фашистском плену побывал, --
Куда пострашнее ада...
На зоне хоть каторжный труд,
Но родина всё же за зоной...
Он знал, что за ним придут,
Их видел не раз – спросонок.
... «Ну что же, сам виноват,
И поделом расплата:
Осмелился критиковать
Сталинского лауреата,
Того, кто умел воспевать

Усатого супостата.
Ведь знал же, что тот сексот,
Доносчик со стажем, бывалый.
Связался по пьянке – и вот
Жди нового лесоповала...»
... Он стал засыпать...  И вдруг
Под вой магаданских вьюг
Услышал Шопена скерцо...
«Эх, чёрт... не дослушал...» –
Стук
Не в дверь сапогом, а в сердце. 

СЛЕД
Любой из нас –  на шарике-Земле, – 
К Всевышнему  в мир уходя иной,
Хоть крошечный,  но свой оставит след
От пламени  души своей земной.

А может,  и от копоти своей,
И от удач, и даже от утрат:
Кто тем, что свой построил Колизей,
А кто – что храм поджёг,  как Герострат.

***
Случается порой в июне,
Что холодом борей вдруг дунет,
И заморозок – бич полей –
Спешит оброк собрать скорей.
Так и в любви бывает часто:
Купались двое в речке счастья,
Но вот любовь в начале лета
Морозцем тронуло слегка –
И сникли, не познав расцвета,
Незакалённых два ростка.

СОБАКА В ЗЕРКАЛЕ
Басня (из А. Звонака)

Что не бывает без грызни собак –
На этом Божьем свете знает всяк.
И даже говорят: собаке грош цена,
Коль вхолостую тявкает она.

Увидел в зеркале однажды пёс Буян
Какую-то лохматую собаку
И, гневом кобелиным обуян
 Он бросился на псину ту в атаку,
Клыками этой твари угрожая, –
Казалось, стены задрожат от лая.
На Шавку ту Буян наш так был зол,
Что пеною чуть весь не изошёл...

Нередко и у нас бывает так:
И злоба, и грызня, как у собак.
Свои пороки видя у других,
Мы брешем с дикой яростью на них.

СТАРОМУ ДРУГУ
Радуйся,
что утром солнце всходит,
Что с улыбкой
начинаешь день,
Что властям
ты не живёшь в угоду,
Что с зарёй
 вставать тебе не лень.

Радуйся
куску ржаного хлеба,
Что не обижают нас
дожди,
А ещё —
что в депутатах не был
И не лезешь в Думы
и вожди.

Радуйся:
ещё в пороховницах,
Хоть и старых,
добрый порох есть,
Что порою
молодица снится,
Что свою
ещё не продал честь,

Что соседа
не берёшь за горло —
За презренный издревле металл,
Что за время смуты,
зла и горя
Человеком
быть не перестал,

Что не ходишь
по миру с котомкой,
Что не чужд тебе
крестьянский труд,
Что тебя
далёкие потомки
За дела твои
не проклянут!

СЧАСТЛИВАЯ  ПЕСНЯ
                Памяти Николая  Макаровича  Петренко, белорусского композитора
Сквозь пошлость, рутину и серость
Вдруг слышу твои «Ручнiкi»,
 И – словно бальзамом на сердце,
Уставшее от тоски,
От чёрствости и равнодушья,
От клипов с дешёвой «попсой», –
Мою огрубевшую душу
Омыло горячей слезой.
И сразу попрятались тучи,
И травы блестят в серебре...
И стал я на капельку лучше,
На грамм пусть, но всё же добрей.
А песня счастливою птицей
В лазури рассветной парит.
И хочется снова влюбиться,
И хочется жить и творить.

СЧАСТЛИВАЯ  ПТИЦА
                Памяти Николая  Макаровича  Петренко, белорусского композитора
Сквозь пошлость, рутину и серость
Вдруг слышу твои «Ручнiкi»,
 И – словно бальзамом на сердце,
Уставшее от тоски,

От чёрствости и равнодушья,
От клипов с дешёвой «попсой», –
Мою огрубевшую душу
Омыло горячей слезой.

И сразу попрятались тучи,
И травы блестя в серебре...
И стал я на капельку лучше,
На грамм пусть, но всё же добрей.

А песня счастливою птицей
В лазури рассветной парит.
И хочется снова влюбиться,
И хочется жить и творить.

ТИШИНА

Человеку нужна тишина
После грома и шумных дождей:
Ведь уставшую душу она
Лечит лучше искусных врачей.

Вижу: радуга в небе дугой,
Словно арка над вечности дверью.
И беседует ангел со мной,
И в бессмертие личное – верю.

***
Топтали Россию татарские орды
Иль реял над нею сталинский стяг,
Но солнце сияло –
и через невзгоды,
И Волга текла –
при любых вождях.

И сеять нам жито,
рожать, веселиться –
Да чтобы с размахом –
по-русски чтоб!
И нашему Богу будем молиться...
А тот,
кто захочет с нами сразиться,
Сперва пусть себе приготовит гроб.

ТРИ ДНЯ
Я отменил бы все календари,
Когда б в моей бы это было воле,
Оставив на планете только три –
Три дня всего –
Не мене и не боле.

День Веры – первый.
Ведь без Веры жизнь
Неполной будет, дикой и ущербной.
Без Веры жизнь – в пустыне миражи,
Принять совсем нетрудно вид пещерный.

Пусть Днём Надежды станет день второй –
Она нам силы придаёт бороться.
А без Надежды даже сам Герой,
Хоть трижды будь Геракл, –
Мокрица просто.

День третий сделал бы я Днём Любви,
Что правит всеми нами – и по праву...
Три эти дня, Господь, благослови
На справедливость,
Счастье
И на славу!

***
Ты заплакала:
Слёзы,
Словно капли росы
На листочках берёзы, –
Не испортят красы.

Ты сказала:
– Уйди!..
Но смогу ли уйти –
Словно в Рим, в твоё сердце
Ведут все пути.

УЛЫБКА
Улыбка – она как награда,
Как влага во время жажды.
Улыбки жалеть не надо –
И незнакомому даже.

Улыбка и малым и старым –
Как в комнате тёмной свет.
Улыбку одну подаришь –
И тут же их станет две.

Улыбки жалеть не стоит
Ни осенью, ни по весне: 
Она ведь недорого стоит,
Зато завсегда в цене.

У ПАМЯТНИКА ЕВФРОСИНИИ ПОЛОЦКОЙ
Я не хожу к тебе с толпой,
Казённый воздавать почёт…
На встречу –
Тихую –
С тобой
Меня твой крестный путь зовёт.

С душой открытою иду,
К тебе,
Духовному врачу…
Вот вечер уж зажёг звезду –
Затеплил я
Свою свечу.

О, как душе отрадно тут,
Где веет благостный покой!
Стоит бессменно на посту
Зеленый дуб, как часовой.

С волненьем трепетным в груди
Тебе поведаю о том,
Как бьют колючие дожди,
Как хмуро –
Даже ясным днём…

И знаю:
Ты меня поймёшь,
Тупую боль мою уймёшь…

И, просветленный,
Я уйду,
Молясь на вечную звезду.

УСПЕТЬ!

К чертям собачьим не могу! –
Себя я должен превозмочь.
И я иду через пургу,
Иду через глухую ночь.

Иду я через не хочу –
Навстречу смерти-палачу,
А может, и не палачу,
А первоклассному врачу.

Ползу отчаянно вперёд,
Чтобы закрыть свой – личный – дзот...
Догнать, дожать и овладеть –
Пускай, как вол, потеть, корпеть, –

Но лишь вперёд – через грозу,
Через горючую слезу,
Чтоб песню до конца допеть
Успеть! Успеть! Успеть!

ЧЕРНЬ
В чёрной «Тойоте» «крутой» депутат –
Тот, кто искусно кормил нас «лапшой»:
Крест с бриллиантом, а сам – без креста,
С толстой мошною и чёрной душой.

Чёрная сила бомбила Афган.
Чёрное золото – в чёрный карман.
Чёрные дыры и «Чёрный квадрат», –
Чёрный антихрист по-чёрному рад.

***
Я не гонюсь за синей птицей –
славой,
Но за успех порадуюсь –
других....
Стихи пишу не мудрствуя лукаво,
От искры Божьей зажигая их.

Я ОБЯЗАН...
Всем хорошим,
Что есть во мне, —
Я обязан родной стороне:
Доброй мамы лучистым глазам,
И былинным сосновым лесам,
И приволью бескрайних полей,
И тенистым шатрам тополей,
Разнотравью духмяных лугов
Да влекущей усладе стогов.
 
Всем хорошим,
Что есть во мне, —
Я обязан певучей весне,
И серебряным летним дождям,
И пахучим осенним грибам,
И искристой снегов белизне,
И звенящей ночной тишине,
 Птичьим крикам в саду по утрам
Да рябин негасимым кострам.

 
Всем хорошим,
Что есть во мне, —
Я обязан родной стороне.

***
Я с тобой, родная,
Снова не поладил,
Снова сон украл твой,
Как бездушный вор.
Женщину обидеть
Можно даже лаской,
Если этой ласки
Явный перебор.

Как известно, любит
Женщина ушами –
Даже недостойных,
Даже подлецов...
Женщину обидеть
Можно и цветами,
Если их небрежно
Бросить ей в лицо.

Я ТАК БОГАТ...
Я, как вельможа,
в роскоши живу,
Пью, сколько влезет,
неба синеву,
Рассветы и закатную зарю –
И Господа за всё благодарю.

«Спасибо, — говорю, — тебе, Творец,
За этот светлый,
радостный дворец,
Где стены –
необъятные леса,
А потолок –
родные небеса.

Ковры из полевых живых цветов –
Смотреть на них
ещё сто лет готов.
А у порога золотится рожь...»
Я так богат –
Богаче всех вельмож.