Пушкин и плагиат

(Эпитомы пушкинистики - свод сетевых материалов = удобства для)

 (1)
Правда ли Пушкин украл сюжеты своих сказок
Мира Маркина   03 декабря 2023, 13:13
Александра Сергеевича Пушкина сегодня считают солнцем русской поэзии. Его произведения изучают в школах и университетах. Многие наизусть помнят стихи автора. Авторитет Пушкина незыблем. Но мало кто знает, что писателя подозревают в плагиате.
Рассказываем, какие сюжеты Александр Сергеевич предположительно мог подсмотреть у иностранных коллег.
«Сказка о Золотом петушке»
Сказку о золотом петушке Александр Пушкин написал в 1834 году. Вдохновила его на создание этого текста ссора с императором Николаем I, который хотел пожаловать подданному высокий чин. Однако тот отказался, не желая кому-либо подчиняться. В оригинале даже были строки о том, что с царями спорить плохо. Однако цензоры царской эпохи заменили их на «с иными плохо спорить». Но по-настоящему она интересна даже не этим, а своим сходством с другим произведением.
Чем оригинальная сказка про Нильса отличается от русского перевода
Поэтесса Анна Ахматова спустя 100 лет заметила подозрительное сходство между историей русского поэта и «Легендой об арабском звездочете» Вашингтона Ирвинга. Предполагается, что отечественный автор творил, оглядываясь на текст другого писателя. При этом стоит отметить, что у Ирвинга царь выжил, когда у Пушкина он погиб из-за обмана.
«Сказка о рыбаке и рыбке»
Поучительная история о рыбаке и рыбке многими сегодня воспринимается как работа авторства классика русской литературы. Кто бы мог подумать, что при создании этого текста писатель подсматривал результаты трудов не менее известных авторов.
У братьев Гримм, живших за век до Пушкина, есть «Сказка о рыбаке и его жене». Ее сюжет подозрительно похож на ту историю, которая в русских школах подается как сказка Пушкина. У немцев старуха в итоге просит сделать ее мужа римским папой. У солнца русской поэзии, как пишут в сети, также были записи о том, чтобы старик стал главой католической церкви. Однако в итоге он повел свой сюжет по другому пути.
«Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях»
Даже самые юные читатели сказок Пушкина так или иначе замечали сходство сказки о мертвой царевне и семи богатырях с «Белоснежкой» братьев Гримм. Обе героини спят крепким сном и разбудить ее может разве что поцелуй прекрасного принца. Кроме того, совпадает количество второстепенных персонажей: у Гримм было семеро гномов, у Пушкина — богатырей.
Некоторые исследователи тем временем не видят ничего плохого в подобных заимствованиях. Они отмечают, что Пушкин не просто переписал историю. Он творчески ее переосмыслил и облек в стихотворную форму.
«Сказка о царе Салтане»
 «Сказку о царе Салтане», как считают исследователи, Александр Пушкин написал вовсе не из-за творческого порыва, а в ходе спора с Жуковским на создание лучшей детской сказки. Александр Сергеевич не стал тратить время и силы на придумывание собственных сюжетной линии и персонажей. Он просто взял существующую историю и переработал ту под отечественный формат.
В сети пишут, что поэт написал сказу о царе Салтане, вдохновившись народной сказкой «По колена ноги в золоте, по локоть руки в серебре». Ее ранее записал Александр Николаевич Афанасьев. В обеих историях есть три девицы, рождение непонятного существа и путешествие в бочке.
Будущий классик русской литературы не стеснялся заимствовать из рассказов своей няни Арины Радионовны. Каждый школьник знает, какое место поэт отвел этой женщине в своем творчестве. Но мало кто догадывается, что Александр Сергеевич не гнушался того, чтобы переиначивать на свой лад сказки, рассказанные ему няней. А она, как принято считать, брала из народных сказаний. Об этом сообщает "Рамблер". Далее:
(2)
Гиппиус В.В. К вопросу о пушкинских «плагиатах»

// Пушкин и его современники: Материалы и исследования / Пушкинская комис. при Отд-нии гуманит. наук АН СССР. — Л.: Изд-во АН СССР, 1930. — Вып. 38/39. — С. 37—46. https://feb-web.ru/feb/pushkin/serial/s38/s382037-.htm

Предсмертная статья М. О. Гершензона «Плагиаты Пушкина» осталась незаконченной, и собранный в ней материал — необъясненным. По сообщению редакционной коллегии ГАХН, дважды напечатавшей эту статью,1 — «ни в бумагах М. О. Гершензона нет указаний на замысел этого исследования, ни в личных беседах он никому не успел сообщить конечных целей этой работы».
Судя по началу статьи, можно однако предположить, 1) что наличие у Пушкина большого числа заимствований из других поэтов интересовало исследователя, главным образом, как факт индивидуальной творческой психологии Пушкина и 2) что в этих целях весь материал представлялся ему более или менее однородным.
Вряд ли можно видеть в явлении «поэтических припоминаний и цитат» что-нибудь специфическое именно для Пушкина; утверждение, что «Гете и Байрон, Тютчев и Фет совершенно свободны от этой литературной обремененности»2 голословно, и при первой проверке должно отпасть. Осмыслить же самое явление можно, лишь подвергнув материал анализу. Расчленив его, отсеяв общее и случайное, мы получим в остатке несколько фактов, действительно существенных для установления связи Пушкина с его литературной средой. Задача настоящей заметки и заключается с одной стороны в анализе материала, собранного М. О. Гершензоном, с другой — в использовании сделанных наблюдений для освещения вновь предлагаемого материала.
1. Прежде всего нужно отделить факт повторения лексико-семантических формул вне прямой зависимости от ритма. Чаще всего такая формула выражена сочетанием из двух слов (напр.,
существительного с определением), которое может ритмически варьироваться в зависимости либо от изменения грамматических форм, либо от способа размещения формулы в строке. Сюда относятся такие, указанные М. О. Гершензоном, прецеденты пушкинских выражений, как «свидетели славы» (Батюшков), «луга необозримые» (Рылеев), «цветы на снегах» (Капнист), «молния обвивала» (Дмитриев), «брат по музе» (Боратынский), «пламенный резец» (Я. Толстой), «славы блеск» (Радищев, Батюшков), «бешенство желаний» (Д. Давыдов), «служенье муз» (Жуковский).
Самые формулы эти, вероятно, не возникли индивидуально у данных предшественников, а принадлежат более широкой традиции. Явление подобного использования естественно и даже необходимо во всяком поэтическом стиле. Количество подобных формул, общих у Пушкина с его предшественниками, нетрудно было бы умножить; плодотворным было бы их изучение не в качестве разрозненных «улик», а только в плане исторической поэтики предпушкинской и пушкинской поры.
2. От этих и им подобных случаев нужно отличать случаи совпадения словесных оборотов (чаще всего глаголов с дополнениями), более или менее нейтральных в смысловом отношении, но уже организованных ритмически, и переходящих из одной поэтической мастерской в другую, в качестве не столько смысловых, сколько ритмико-синтаксических элементов. Из приведенного М. О. Гершензоном материала сюда относятся следующие примеры:
а)   —       — || скитаться здесь и там
в качестве второго полустишия шестистопной ямбической строки у Батюшкова и у Пушкина;
б)   —   —   — || достойн(а)(ый) слез и смеха
у Княжнина и у Пушкина;
в) украсить — свою ||   —     обитель
или
украсить —   — ||   — свою обитель
в качестве неполной строки шестистопного ямба у Дмитриева и у Пушкина;
г) В   —   нрави(я)тся...
 (где   —   женское имя) у Батюшкова (Лаиса) и у Пушкина (Дорида);
д)   —       — || угрюмый океан!
где первое полустишие заключает в себе императивные формы глагола, у Батюшкова («шуми же ты, шуми») и у Пушкина.
В дополнение приведем несколько аналогичных параллелей. Формула «увижу ль» в зачине строки шестистопного ямба использована до пушкинской «Деревни» Сумароковым (в «Димитрии Самозванце»), притом в выражении сходной темы (ожидание «зари свободы»):
Увижу ль, солнце, я тебя над здешним  градом,
Народу счастливу светяще в темноте,
Лучи пускающе во прежней  красоте?..
...Ко обитателям придут ли дни свободы?
Полустишие из той же строфы «по манию царя» находим у Жуковского в стихотворении «Александру I» («по манию царя на все, на все готовый»). Одна из строф «Наполеона» начинается: «Где, устремив на волны очи...» Это тот же оборот, что в «Ивиковых журавлях» Жуковского: «Где, устремив на сцену взоры...»
Как видно, во всех этих случаях усваивается по преимуществу ритмическая фигура, известным образом синтаксически и лексически направленная, но об этом направлении можно судить лишь отчасти, так как ни синтаксис, ни лексика не дают исчерпывающей характеристики стиля. А тематическая конкретизация таких выражений, как «скитаться здесь и там» или «украсить обитель», может быть различной, в зависимости от места их в композиции всей строфы и всего стихотворения. Так, батюшковские стихи —
И кормчий не дерзал по хлябям разъяренным
С Сидонским багрецом и с золотом бесценным
На утлом корабле скитаться здесь и там
имеют смысл одного из нескольких отрицательных примеров для изображения золотого века, причем все примеры вместе только иллюстрируют лирическую фразу «зачем мы не живем в златые времена». Тем более второстепенно полустишие «скитаться здесь и там» — несамостоятельное и синтаксически.1
В пушкинском же стихе —
По прихоти своей скитаться  здесь и  там,
Дивясь божественным  природы  красотам...
как в инфинитиве, так и в наречиях, заключена полнота лирического смысла. Перед нами случай отяжеления смыслом заимствованной словесно-ритмической формулы. А вот обратный случай смыслового облегчения: Дмитриев в обращении к гр. Н. П. Румянцеву, в середине стихотворения, после его интонационной вершины («Довольно и того мне жребия в удел, что рядовой на Пинде воин давно желанный лик героя приобрел!»), начинает новое четверостишие вполне полновесным заявлением: «Украшу им свою смиренную обитель» и т. д. В «Мадонне» Пушкина вторая строка звучит наоборот — служебно, так как лирическая теза, которой занят первый катрен сонета, лишь материал для опровержения во втором катрене и первом терцете.
Особый интерес представляют случаи, когда словесно-ритмические формулы попадают в новую (по сравнению с образцом) звуковую, а иногда и ритмическую среду, существенно от этого видоизменяясь. Таковы строки:
Как я  завидовал  волнам,
Бегущим  бурной  чередою
С  любовью  лечь  к  ее  ногам...
Последняя строка в синтаксическом отношении служебна, но очень велико ее интонационное значение, в звучании стихотворного периода, и соответственно звуковое, как контраст инструментовке предшествующей строки. Обратное — в образце Пушкина, у Богдановича, откуда взят и образ волн, ложащихся у ног. Разница между «смиренно пасть к ее ногам» и «с любовью лечь к ее ногам» в контексте значительнее, чем кажется с первого взгляда. Сходный случай имеем со строкой Филимонова: «дробят о грозные скалы». Из синтаксически-главной она стала в «Обвале» Пушкина синтаксически-второстепенной («дробясь», а не «дробят»), но из ритмически второстепенной — ритмически главной, не только потому, что она начинает стихотворение, но и потому, что из нее извлечен максимальный эффект последующими близко придвинутыми рифмами: скалы — орлы — мглы; сыграла роль и замена неопределенно-эмоционального эпитета «грозные» (скалы) конкретным, но не менее эмоциональным — мрачные.
3. Последние примеры, очень далеко отходя от «плагиатов», приближались к тем случаям стилистических соревнований, образцы которых в практике Пушкина были показаны, напр., И. Н. Розановым в его статье «Кн. Вяземский и Пушкин».1 Не останавливаясь долго на этом вопросе, как на затронутом уже в литературе, отмечу только, что из примеров М. О. Гершензона сюда могут быть отмечены отклики Рылеева в «Олеговом щите» (ср. письма Пушкина брату от января 1823 г. и Рылееву от мая 1825 г.);2 здесь не только исправлена ошибка Рылеева, но и всему его стилю противопоставлен более конкретный, изобразительный («пригвоздил») и детализующий («во славу Руси ратной», а не «в память всем векам»). Элементы полемики с Дмитриевым можно усмотреть в приведенных М. О. Гершензоном строках эпилога «Руслана и Людмилы», если взять строку Дмитриева в контексте. У Дмитриева:
Мой  друг, судьба определила,
Чтоб я терзался всякий час;
Душа моя во мне уныла,
И жар к поэзии угас.
У Пушкина:
Душа, как прежде, каждый час
Полна томительною думой,
Но огнь поэзии угас.
У Дмитриева — уныние души — условие, при котором угас жар поэзии. У Пушкина при повторении сходного оборота («душа... каждый час» и т. д.) смысл иной: «томительная дума» должна бы быть естественным условием вдохновения, но природа вдохновения своевольна. Этот пример показателен для эволюции лирических тем от «карамзинизма» к романтизму.
4. Однако, наибольший интерес представляют не эти случаи, а случаи текстуально-точного цитированья семантически-полновесных элементов стиха, часто целых стихотворных строк. Эти случаи выходят за пределы совпадения в сфере общих стилистических формул; предшествующей же группе они противоположны; здесь поэт не поправляет предшественника, а всецело его воспроизводит. Сюда из указанных М. О. Гершензоном относятся такие пушкинские «плагиаты»:
Заря багряною рукою...
Выводит с солнцем за собою...
(Ломоносов; повторено в «Евгении Онегине»). Этот «плагиат» отмечен самим Пушкиным и им же определен (в примечаниях к «Евгению Онегину»), как пародия. Элементы пародирования, хотя и ослабленного, могут быть усмотрены также в двух следующих случаях:
Разнообразной  и  живой
Она  пленяет  пестротой
(о Москве — «веселой старушке», в послании 1819 г. Всеволожскому), по сравнению с образцом — Батюшковым, где та же строка из двух эпитетов отнесена к Эрате. Напротив, обратный пример серьезного использования шутливой строки перед нами в параллели «плоды сердечной пустоты» (Пушкин) и «плоды душевной пустоты» (о видениях пустынника у Карамзина).1 Так или иначе, во всех указанных случаях, «плагиаты» оправданы смещением основного эмоционального тона: всего яснее это в случае цитаты из Ломоносова. Новые возможности открываются в таком случае, как «плагиат» (даже и по пушкинскому признанию) из «Тавриды» Боброва («Мне хотелось что-нибудь у него украсть»). Пушкинская строка «под стражей хладного скопца» в первоначальном тексте «Бахчисарайского Фонтана» варьирует строку Боброва «под стражею скопцов в гаремах» с сохранением лексико-семантической грубости и откровенности образца; из письма Пушкина от 11 ноября 1823 г. к Вяземскому видно, что такое следование не только тексту, но и его литературной функции, было сознательным. Из приведенного М. О. Гершензоном материала сюда же может быть отнесен случай перенесения державинской строки (из стихотворения «Хариты») «непостижные уму» в стихотворение о бедном рыцаре. Интонационные различия между державинской и пушкинской строкой связаны с различием стихотворных жанров, но в тематике стихотворений есть значительное сходство: и там и здесь одной и той же строкой определяются потусторонние видения (у Державина — в плане только эстетическом).1 Еще тоньше различие между строкой Жуковского «гений чистой красоты» и ее использованием у Пушкина (пример, отсутствующий у М. О. Гершензона, но общеизвестный). Только этот вид литературного совпадения и мог бы быть, хотя и условно, подведен под понятие «плагиата». Это явление того же порядка, как отмеченные Б. В. Томашевским совпадения с Жильбером и Мильвуа, в которых он видит «направленную литературную цитацию... сознательное и явное обнажение литературного фона произведения».2 Правда, вопрос о сознательности цитирования не всегда может быть решен с одинаковой уверенностью, но думается, что «обнажение литературного фона» может объективно осуществиться в случае как сознательного, так и бессознательного воспроизведения образца. Явление это, не будучи, конечно, исключительной особенностью Пушкина, заслуживает особого рассмотрения, в частности и на пушкинском материале. Материал М. О. Гершензона, в этой части наиболее скудный, может быть дополнен некоторыми новыми примерами.
В диалоге Самозванца и Марины есть строки:
Димитрий я, иль нет — что им  за дело?
Но я предлог раздоров и  войны.
Им это лишь и  нужно...
В тематике трагедии это одна из центральных формул. Здесь за формальной интригой (борьба претендентов) вскрывается другой план — борьбы исторических сил. Полного совпадения с поэтикой классических трагедий здесь нет, там борьба протекает обычно в плане материальном. Но потребность в более значительной мотивировке драматических ситуаций усматривается и здесь, и там. В этой связи представляет интерес текстуальная параллель с «Димитрием Самозванцем» Сумарокова, где наперсник Димитрия и резонер трагедии, Пармен, говорит герою:
Когда б не царствовал в России ты злонравно,
Димитрий ты иль нет — сие народу равно.
Перенесение интонационной паузы на одну стопу дальше от цезуры превратило пушкинское полустишие — в полустишие александрийского стиха; а «что им за дело» — только модернизация сумароковского «сие народу равно». Получилась и при отходе от чисто-моралистического пафоса Сумарокова некоторая точка ритмического и тематического соприкосновения с его поэтикой.
Другой пример. Уже было указано в пушкинской литературе, что в предсмертной элегии Ленского не только скомбинированы стилистические элементы французской и русской элегии, но есть целиком заимствованная (из Милонова) строка:
Весны  моей  златые дни.1
Но еще не было указано, что и предшествующая ей строка — такое же дословное использование одного из второстепенных элегиков-сентименталистов. В № 8 «Цветника» за 1808 г. есть стихотворение «Утро», подписанное «В. Прв—в»,2 и в нем, между прочим, такие строки:
Дни  первые любви! дни сладостных  мечтаний...
... как быстро вы сокрылись
Куда, куда вы удалились
И скоро ли  придете вновь?3
Начало стихов Ленского, его первое двустишие является, таким образом, сплавом сентиментальных общих мест. Перед нами очевидно — задание стилизационное; элементы «сырого материала» исходного стиля только усиливают колоритность стилизации. Перевощиков, Милонов и ранний Крылов, как носители известного стиля, являются, таким образом, фактическими историко-литературными прототипами «Ленского», независимо от того, имел ли в виду Пушкин этих именно поэтов.
Третий и последний пример. В 1828 г. Пушкину пришлось, как поэту, защищаться от достаточно веских обвинений в лести царю. Защита была возможна при таком направлении лирического пафоса, которое вскрыло бы в авторе не придворного панегириста, «одевшегося в ливрею» (как издевались над Жуковским), а того же высокого поэта, каким он был раньше в глазах своих читателей. Начиная стихотворение сильно-реторическим «нет, я не льстец»,1 Пушкин в следующей строке оттеняет слово «хвалу» вызывающим эпитетом «свободную», помещая это вдвое длиннейшее слово в центр строки. Дальше пафос самооправдания уравновешивается эмоцией простодушной откровенности в необходимо-сниженном стихе: «я смело чувства выражаю...» Во всех трех строках, однако, нет еще самоутверждения в плане высокого поэтического вдохновения. Предельным допушкинским выражением такого плана было стихотворение Державина «Лебедь», а рационализацией соответственного пафоса — 9 строфа, заключающая автохарактеристику в аспекте «потомства»:
Вот тот летит, что, строя  лиру,
Языком  сердца  говорил
И, проповедуя мир миру,
Себя  всех счастьем  веселил.
Вот источник заключительного стиха первого четверостишия. «Языком сердца говорю» — по существу то же, что «смело чувства выражаю», но интонация интимного признания сразу сменяется высокой патетической интонацией, знаком которой является и необычное для Пушкина ударение «язы;ком», а не «языко;м». Эта параллель важна указанием не только на традицию, но и на имя предшественника. «Лебедь» был хорошо известен современникам Пушкина и, если бы сам автор не помнил о своем прототипе, современники должны были воспринять 4 строку именно, как цитату, как своего рода аппеляцию к Державину.
Приведенные примеры имеют иллюстративный характер. Цель их — показать, что «Parallelenjagd» и в мелочах может быть занятием не бесполезным, если только регистрация найденных параллелей будет сопровождаться их посильным историко-литературным осознанием.
Вас. Гиппиус
Сноски
Сноски к стр. 37
1 В сборнике «Искусство», кн. 2, М. 1925, и в книге «Статьи о Пушкине», М. 1926.
2 «Статьи о Пушкине», стр. 116.
Сноски к стр. 39
1 В подлиннике (у Тибулла) соответствия этому полустишию и вовсе нет. Трем строкам Батюшкова соответствуют тибулловы две:
Nec vagus ignotis repetens compendia terris
Presserat externa navita merce ratem.
Сноски к стр. 41
1 «Беседы». Сборник Общества истории литературы. М. 1915.
2 Письма Пушкина. Под ред. Б. Л. Модзалевского, т. I, №№ 49 и 145 (стр. 44 и 132) и примечание на стр. 261.
Сноски к стр. 42
1 Выражение «душевная пустота» употреблено Пушкиным в I главе «Евгения Онегина» — «томясь душевной пустотой».
Сноски к стр. 43
1 Интересно, что державинское «непостижное уму» появляется у Пушкина в процессе работы над стихотворением, сменяя первоначальное «непостижное ему».
2 Б. В. Томашевский. Пушкин — читатель французских поэтов. Пушкинский сборник памяти С. А. Венгерова, стр. 223—225.
Сноски к стр. 44
1 Б. В. Томашевский, op. cit.; также С. Савченко. Элегия Ленского и французская элегия. «Пушкин в мировой литературе», Л. 1926.
2 Автор, скрывшийся за сокращенной подписью, повидимому Василий Матвеевич Перевощиков (1785—1851), впоследствии профессор Казанского университета. О нем см. ст. Б. Л. Модзалевского в Русском Биографическом Словаре.
3 Ср. еще комбинацию элементов того же двустишия в стихотворении «К реке М.», приписываемом И. А. Крылову:
Куда же дни златые скрылись?
Невинные, блаженны дни!
Забавы, радость удалились,
Остались горести одни.
(Соч. Крылова, под ред. В. В. Каллаша, т. IV, стр. 450)

(3)
Почему Пушкина можно обвинить в плагиате, и Кто ещё …

Любимые сказки, вышедшие из-под пера советских и русских писателей, по которым выпускали не менее любимые кинофильмы с замечательными актерами, стали настолько родными, что воспринимаются как свои, отечественные. Однако и Незнайка, и красавица-царевна, которую приютили семь богатырей, и ряд других персонажей на самом деле были «позаимствованы» талантливыми авторами у зарубежных коллег. Ведь в прошлые века понятия «плагиат» и «авторские права» не были столь строго зафиксированы юридически. Любого иностранного персонажа можно было переименовать и пустить в свободное плавание с чуть измененным сюжетом и на другом языке.
«Сказка о мёртвой царевне и семи богатырях», Пушкин
Литературоведы утверждают, что сюжет для «Сказки о мертвой царевне» Александр Пушкин взял вовсе не из народного фольклора, как он утверждал (со слов поэта, идеи ему невольно подавала няня Арина Родионовна). По мнению экспертов, уж больно явно история о красавице и семи богатырях перекликается со сказкой Братьев Гримм «Белоснежка и семь гномов». И любой, кто знает эти оба произведения, с этим согласится.
Бородатые коротышки заменены русским поэтом на молодых широкоплечих красавцев, но все-таки уж больно много идентичных деталей. Ревнивица-мачеха с ее зеркалом, увезенная по ее приказу в лес принцесса, домик в чаще с семью добрыми братьями, отравленное яблоко, подсунутое девушке коварной старухой, хрустальный гроб, принц и чудесное спасение (правда, обстоятельства «оживления» красавицы у Пушкина и Гримм разные).
Напомним, что «Белоснежка» была написана в 1912 году, а сказка Пушкина – 20 лет спустя, и понятно, что в детстве будущий поэт, получивший прекрасное образование, воспитывался не на одних только сказках няни, но также на зарубежной литературе, которая ему была вполне доступна.
Источник: https://kulturologia.ru/blogs/250624/60486/

(4)
Плагиат «в законе». Кто обвиняет Пушкина в воровстве?

Одним литераторам, чтобы добиться славы и известности, понадобилось создать произведения, вошедшие в сокровищницу мировой литературы. Другим, чтобы о них узнали, достаточно выступить с громкими обвинениями в адрес великих.
                «Мы с этими совковыми присосками живем и ещё будем некоторое время жить»
Украинский писатель Юрий Винничук пошел вторым путем и преуспел. В последние дни его имя на постсоветском пространстве звучит вместе с такими столпами литературы, как Александр Пушкин и Михаил Булгаков.
А все потому, что господин Винничук уличил автора «Евгения Онегина» и создателя «Мастера и Маргариты» в плагиате.
Сделал это он в своем блоге на портале «Збруч». А подтолкнула к пламенному выступлению писателя критика, обрушившаяся на главу Института национальной памяти Украины Владимира Вятровича, ранее назвавшего Владимира Высоцкого, Михаила Булгакова и Виктора Цоя «щупальцами русского мира»
            
                С Булгаковым проблема. Впрочем, как и с Пушкиным»
А дальше Винничук, собственно, перешел к Пушкину с Булгаковым: «Почему француз должен восхищаться Булгаковым, если много образов и сюжетных ходов тот позаимствовал из романа Пьера Мак-Орлана „Ночная Маргарита“, изданного в Москве в 1927?... Придёт в голову французу и роман Александра Дюма „Жозеф Бальзамо“. Американец, читая Булгакова, сразу вспомнит „Таинственного незнакомца“ (1898) Марка Твена, особенно — бал и общие философские идеи. Немецкий читатель заметит множество реминисценций из романа Густава Майринка „Ангел Западного окна“, а кто-то ещё более начитанный будет просто ошарашен удивительными совпадениями с „Приключениями авантюриста Гуго фон Габенихта“ классика венгерской литературы Мора Йокаи (1825-1904)... Словом, с Булгаковым проблема. Впрочем, как и с Пушкиным, которого французы не воспринимают, считая обычным эпигоном французской поэзии. Немало классических стихотворений Пушкина, в том числе „Письмо Татьяны“, — это перепевы с французского».

(5)

Что заставляло Пушкина А. С. заниматься плагиатом

На днях прочитала мнение, что наше всё нуждался постоянно в деньгах потому, как не мог зарабатывать... Ох, автор видимо о Пушкине судит только по учебникам)). А между тем, Александр Сергеевич был пожалуй первым из российских поэтов и писателей, кто жил на гонорары. И в принципе денег бы ему хватало на жизнь, если бы не пара дурных пристрастий.

Первое - это любовь к женщинам. Слаб был Александр Сергеевич и не мог мимо себя пропустить хорошенькую даму. Известно, что он начал посещать публичные дома с 14 лет. И, даже будучи женатым, продолжал наведываться к девушкам лёгкого поведения, а также встречаться с замужними дамами... И в принципе в данной ситуации было можно хоть как-то сэкономить, прочитать там стишки разные, навешать лапши на уши, красиво сказать комплименты, но было ещё одно пагубное пристрастие. Игра в карты. И, правильно, если поэту везло в любви, то в карты ему точно невезло. Он проигрывался в пух и прах, в азарте на кон ставил свои стихи и даже целые главы из "Евгения Онегина"...

И хоть после окончания лицея Александр получил чин коллежского секретаря и место чиновника в Коллегии иностранных дел,но... работать его так и не заставили даже долги. Ох, уж этот жестокий царский режим во главе с Николаем I. Терпел неработающего Пушкина на гос.службе, платя жалование и только через пару лет его отправили в ссылку в Кишинёв, где поэт делами также особо не занимался, а самозабвенно волочился за дамами и играл в карты,а игроком, как я уже писала выше, он был крайне неудачным. Князь Павел Вяземский, писал:
«Пушкин до кончины своей был ребенком в игре и в последние дни жизни проигрывал даже таким людям, которых, кроме него самого, обыгрывали все».

Однажды наш герой проиграл Ивану Яковлеву, уральскому миллионеру, владельцу режевских и верх-исетских заводов, шесть тысяч рублей, по тем временам это были огромные деньги...

Иван долг Пушкину не простил, хотя и не стал настаивать на немедленной отдаче. Поэт начал искать денег для погашения долга и снова сел за карты, но вскоре оказался должен уже 20 тысяч, теперь уже и другим...

Из письма Пушкина Ивану Яковлеву: "Тяжело мне быть перед тобой виноватым, тяжело и извиняться, тем более, что знаю твою delicacy of gentlemen. Ты едешь на днях, а я все еще в долгу. Должники мои мне не платят, и дай бог, чтобы они вовсе не были банкроты, а я (между нами) проиграл уже около 20 тысяч. Во всяком случае ты первый получишь свои деньги. Надеюсь еще их заплатить перед твоим отъездом. Не то позволь вручить их Алексею Ивановичу, твоему батюшке; а ты предупреди, сделай милость, что эти 6 тысяч даны тобою мне взаймы. В конце мая и в начале июня денег у меня будет кучка, но покамест я на мели и карабкаюсь"

Яковлев же вроде как и не торопил своего должника, но периодически о долге напоминал, что подтолкнуло Пушкина на преступление создание новых произведений. Филологии уверены, что поэт был хорошо знаком с книгой сказок Братьев Гримм. Второе издание сказок как раз было опубликовано в 1822 году. А в 1833 году Пушкиным были написаны «Сказка о рыбаке и рыбке» в первоисточнике – «О рыбаке и его жене» и «Сказка о мёртвой царевне и о семи богатырях» - «Белоснежка и семь гномов». Но созданные им литературные произведения были настолько хороши, что Пушкина в плагиате никто не обвинил, у критиков рука не поднялась)).

Но, к сожалению, даже эти прекрасные сказки не закрыли сделанных поэтом долгов. Поэтому Пушкин отправился на... Урал. Он решил написать историю Пугачевского бунта. Ага, наше всё ещё и госзаказы брал.

Надо сказать, ситуация сложилась очень интересной. Главным покровителем поэта был Николай I, а бунт, о котором он собирался писать, был направлен против династии Романовых. Пушкин же с согласия шефа жандармов стал собирать архивный материал, компрометирующий власть, прямо у власти под носом, а затем и вовсе потребовал командировку к местам событий. И ему позволили отлучиться на четыре месяца...

Пушкин отправился на Южный Урал, посетил Казань, Симбирск, Оренбург, Уральск, а вот до владений Ивана Яковлева так не доехал. Соответственно и в Екатеринбурге не был. А произведение было создано, одобрено, Пушкина же записали в историки, но вот расплатиться с долгами поэт так и не смог. А между тем, вернувшийся из Парижа Иван Яковлев вновь напомнил о долге... ох уж эти капиталисты

После смерти Пушкина его огромные долги заплатил узурпатор и тиран император Николай I, но это уже немного другая история.

Ныне практически забыт Иван Яковлев, карточный долг Пушкина стал историческим анекдотом. А произведения, которые вынудил написать Пушкина уральский миллионер стали золотым фондом русской литературы, да и всей мировой классики. Есть таки польза от миллионеров))

Пост создан по мотивам статьи Татьяны Мосуновой.

https://tvsher.livejournal.com/916512.html


(6)

ВЛЮБЛЕННЫЙ БЕС. ИСТОРИЯ ПЕРВОГО РУССКОГО ПЛАГИАТА
Королев Анатолий Васильевич  Год:  2013   Издательство:   РА Арсис-Дизайн   Аннотация
Однажды Пушкин в приступе вдохновения рассказал в петербургском салоне историю одного беса, который влюбился в чистую девушку и погубил ее душу наперекор собственной любви. Один молодой честолюбец в тот час подслушал поэта...
Вскоре рассказ поэта был опубликован в исковерканном виде в альманахе «Северные цветы на 1829 год» под названием «Уединенный домик на Васильевском».
Сто с лишним лет спустя наш современник писатель Анатолий Королев решил переписать опус графомана и хотя бы отчасти реконструировать замысел Пушкина.
В книге две части – повесть/реконструкция «Влюбленный бес» и эссе/заключение «Украденный шедевр» – история первого русского плагиата.


(7)


Калганов В. Антология плагиата: от искусства до политики

Глава 3. Все не без греха
Не избежал обвинений в плагиате и Александр Пушкин. В начале 1830 года издатель «Северной пчелы» Фаддей Булгарин опубликовал рецензию на седьмую главу «Евгения Онегина». Он заявил, что описание московской жизни Пушкин взял из его романа «Иван Выжигин», написанного в 1829 году. Известно, что седьмую главу Пушкин закончил годом раньше, поэтому его друзья сочли необходимым защитить поэта от злостной клеветы. В ответ на рецензию Булгарина «Литературная газета» напечатала отзыв на его роман. Текст сочинил Дельвиг, однако не решился поставить свою подпись, поэтому вполне логично, что своим обидчиком Булгарин посчитал Пушкина. Через несколько дней в «Северной пчеле», которую издавал Булгарин, был напечатан «Анекдот», основой его стал выдуманный автором конфликт двух французов — драматурга Гофмана и некоего безымянного поэта. Вот несколько строк из этой статьи:
«Какой-то французский стихотворец <…> от стихов хватился за критику, и разбранил новое сочинение Гофмана самым бесстыдным образом. Чтобы уронить Гофмана в мнении французов, злой человек упрекнул автора, что он не природный француз и представляет в комедиях своих странности французов с умыслом, для возвышения своих земляков, немцев».
Намёк на Булгарина, по происхождению не русского, и на поэзию Пушкина был достаточно прозрачным. Читатели «Северной пчелы» были довольны.
Конфликт продолжился в следующем году, когда критики стали упрекать Пушкина в том, что он в «Борисе Годунове» многое почерпнул из «Кромвеля» Виктора Гюго. Высказывалось и предположение, что Пушкин якобы заимствовал имя героя «Пиковой дамы» из рассказа Оноре де Бальзака «Красная гостиница», опубликованного в 1831 году в «Ревю де Пари». Действительно, у Бальзака — Герман, а у Пушкина — Германн. Такое обвинение может вызвать лишь усмешку, однако куда серьёзнее обстоит дело с заимствованием из повести Виктора Гюго «Последний день приговорённого к смерти». Герой этой повести ведёт во сне разговор с таинственной старухой, там есть такие слова: «Я снова принялся допрашивать её — она не отвечала, не двигалась, не глядела». Герой повести Пушкина также ведёт допрос, пытаясь заставить старую графиню выдать ему секрет трёх карт. Здесь явное заимствование и образа старухи, и сцены разговора с ней. Оправданием Пушкину может служить лишь то, что его повесть стала основой для либретто знаменитой оперы Петра Чайковского, которая до сих пор остаётся в репертуаре российских театров.
В 1909 году Валерий Брюсов в статье «Медный всадник» указал на то, что во «Вступлении» к одноимённой «петербургской повести» Пушкин использовал мысли из статьи Батюшкова «Прогулка в Академию художеств». Вот что написано у Батюшкова:
«Воображение моё, представило мне Петра, который в первый раз обозревал берега дикой Невы, ныне столь прекрасные. <…> Великая мысль родилась в уме великого человека. Здесь будет город, сказал он, чудо света. Сюда призову все художества, все искусства. Здесь художества, искусства, гражданские установления и законы победят самую природу. Сказал — и Петербург возник из дикого болота».
По мнению Брюсова, «стихи"Вступления"повторяют некоторые выражения этого места почти буквально». Брюсов утверждает, что в «Медном Всаднике» заметно влияние двух сатир Адама Мицкевича, «Przedmiescia stolicy» и «Petersburg», а сам образ ожившей статуи Пушкин мог позаимствовать из устного рассказа графа Михаила Виельгорского о чудесном сне, в котором некий майор во времена Александра I видел Медного всадника, скачущего по улицам Петербурга. Впрочем, и сам Пушкин не отрицал, что при создании своей повести в стихах использовал многие источники, в том числе произведения Мицкевича.
Всем перечисленным здесь обвинениям в заимствованиях не стоит удивляться. Если учесть, как много замечательных стихов Пушкин написал за свою короткую жизнь, следует понять, что черпать сюжеты исключительно из жизни он не мог, и приходилось частично использовать мотивы чужих произведений. Здесь самое время перефразировать приведённое выше изречение, приписываемое Гёте: Пушкин «имел полное право» кое-что заимствовать, поскольку обходился с этим материалом «очень умно», и за это «заслуживает только похвалы». Хотя в похвале Гёте он, пожалуй, не нуждается.
В отличие от Пушкина, лорд Байрон удостоился внимания Иоганна Гёте. В ответ на замечание своего секретаря по поводу утверждения Байрона, будто в «Фаусте» обнаруживаются следы плагиата, Гёте спокойно заявил (И.П. Эккерман, «Разговоры с Гёте», 1825):
«Я, признаться, даже и не читал большинства произведений, о которых говорит лорд Байрон, и уж тем более о них не думал, когда писал"Фауста". Но лорд Байрон велик лишь в своём поэтическом творчестве, а когда пускается в размышления — сущий ребёнок. Он и себя-то не умеет отстоять против неразумных нападок своих соотечественников; ему следовало бы хорошенько отчитать их».


(8)
Избранное. Мудрость Пушкина
Гершензон Михаил Осипович. Плагиаты Пушкина
В июне 1821 года Пушкин из Кишинева просит брата Льва прислать ему «Тавриду» Боброва. На что могла бы ему понадобиться жалкая поэма бездарнейшего из шишковистов, пьяного, тупого, напыщенного Бибруса, которого он знал уже в Лицее и над которым вдоволь насмеялись и Батюшков, и Вяземский, и он сам начиная с 1814 года («К другу стихотворцу»)? Но брат прислал ему книгу Боброва: «Таврида, или мой летний день в Таврическом Херсонисе, лирико-эпическое песнотворение, сочиненное капитаном Семеном Бобровым», Николаев, 1798{131}. Ужасающие вирши этой поэмы лишены рифм: Бобров принципиально отрицал рифму, и все его поэмы писаны белым стихом. В то время Пушкин несомненно уже задумал «Бахчисарайский фонтан». Прочитал ли он всю «Тавриду» (в ней ни мало, ни много 278 страниц){132} или почитал в ней только местами, но он что-то выклевал в ней и сложил в свою память. Год спустя он писал «Бахчисарайский фонтан»; и вот, когда поэма была готова и послана Вяземскому для издания, Пушкин – по поводу употребленного им в «Фонтане» слова «скопец», которое Вяземский нашел неудобным для печати:
Там, обреченные мученью,
Под стражей хладного скопца,
Стареют жены…
пишет Вяземскому (в ноябре 1823 года): «Меня ввел в искушение Бобров; он говорит в своей Тавриде: «Под стражею скопцов Гарема». Мне хотелось что-нибудь у него украсть»{133}. У Боброва сказано:
Иль заключенные сидят,
Как бы Данаи в медных башнях,
Под стражею скопцов в Гаремах.
Эта умышленная кража стиха у несчастного Боброва – что это? простое озорство? Но П. О. Морозов в примечаниях к «Бахчисарайскому фонтану» (в Академическом издании сочинений Пушкина) указал, что Пушкин, вероятно, заимствовал у Боброва имя Заремы, переделав его из Зарены Боброва; мало того – что уже совсем поразительно – несомненное заимствование из «Тавриды» Морозов открыл в седьмой главе «Онегина», в строфе, столь вдохновенной, что, казалось бы, немыслимо заподозрить ее оригинальность; первые строки 52-й строфы:
У ночи много звезд прелестных,
Красавиц много на Москве.
Но ярче всех подруг небесных
Луна в воздушной синеве.
– эти строки несомненно восходят к стихам Боброва:
О, миловидная Зарена!
Все звезды в севере блестящи,
Все дщери севера прекрасны;
Но ты одна средь их луна.
«Тавриду» Пушкин читал в 1821 году, – ту онегинскую строфу писал в 1828-м; как же зорко он читал даже такую дрянь, и какая память на чужие образы и стихи!
Как известно, в своих примечаниях к «Онегину» Пушкин сам вскрыл ряд поэтических припоминаний и цитат, заключенных в его романе. Если присмотреться к этим местам, они в своей совокупности обнаруживают одну особенность Пушкина, какой, если не ошибаюсь, мы не встречаем ни у какого другого поэта равной с ним силы; именно, оказывается, что его память, хранившая в себе громадное количество чужих стихов, сплошь и рядом в моменты творчества выкладывала перед ним чужую, готовую поэтическую формулу того самого описания, которое ему по ходу рассказа предстояло создать. Описывает ли он летнюю ночь на Неве – он вспоминает соответствующее место в идиллии Гнедича; хочет ли изобразить Онегина стоящим на набережной – память автоматически подает ему строфу Муравьева{134} о поэте, —
Что? проводит ночь бессонну,
Опершися на гранит;
приступает ли к изображению зимы – он вспоминает «Первый снег» Вяземского и описание зимы в «Эде» Баратынского; нужно ли ему описать наступление утра знаменательного дня, память услужливо напоминает стихи Ломоносова: «Заря багряною рукою» и т. д.; только написал стих: «Теперь у нас дороги плохи», – и вспомнил стихи Вяземского: «Дороги наши – сад для глаз»… Гёте и Байрон, Тютчев и Фет совершенно свободны от этой литературной обремененности. В Пушкине она была чрезвычайно велика, и характерно, что он нисколько не боялся ее, напротив – свободно и, по-видимому, охотно повиновался своей столь расторопной памяти. Припомнилась строфа Муравьева – и Пушкин так легко переплавляет ее в свои стихи:
С душою, полной сожалений,
И опершися на гранит,
Стоял задумчиво Евгений,
Как описал себя пиит.
припомнились кстати стихи Ломоносова – Пушкин пускает их в дело:
Но вот багряною рукою
Заря от утренних долин
Выводит с солнцем за собою
Веселый праздник именин.
Эти заимствования указаны самим Пушкиным в его примечаниях к «Онегину»; но вот ряд заимствований в том же романе, Пушкиным не отмеченных, то есть утаенных, следовательно, по принятому словоупотреблению, – плагиатов. И всюду та же картина: дойдя до некоторого описания, Пушкин тотчас непроизвольно вспоминает тожественную или сходную ситуацию в чужом поэтическом произведении и стихи, которыми тот поэт описал данную ситуацию; так представший его воображению образ: море – волны – любимая девушка – ее ножки – тотчас, как бы по условному рефлексу, вызывает в его памяти соответственную картину и стихи в «Душеньке» Богдановича{135}:
Гонясь за нею, волны там
Толкают в ревности друг друга,
Чтоб, вырвавшись скорей из круга,
Смиренно пасть к ее ногам, —
и Пушкин без стеснения перефразирует эти стихи (Онегин. I. 33):
Как я завидовал волнам,
Бегущим бурной чередою
С любовью лечь к ее ногам.
Или хочет он изобразить веселую гурьбу ребят на воде – он вспоминает из той же «Душеньки» сходный образ:
Тритонов водяной народ
Выходит к ней из бездны вод, —
и пишет пародируя (Онегин. IV 42):
Мальчишек радостный народ…
и дальше:
Задумав плыть по лону вод…
или, описывая Москву, вспоминает стихи из описания Москвы у Батюшкова (К Д. В. Дашкову, 1813 г.)[64]:
И там, где зданья величавы
И башни древние царей,
Свидетели протекшей славы —
и повторяет последний стих (Онегин. VII 38):
Прощай, свидетель нашей славы,
Петровский замок!
Прежние исследователи, в особенности В. П. Гаевский, Л. Н. Майков, П. О. Морозов и Б. Б. Никольский, обнаружили у Пушкина, даже в поздние периоды его творчества, немало поэтических реминисценций, преимущественно, правда, из французских поэтов. Он несравненно обильнее черпал у своих русских предшественников и даже современников, и мы еще далеки от правильного представления о размерах этой его практики – о количестве и бесцеремонности его заимствований. Я приведу ряд русских заимствований Пушкина, до сих пор, кажется, не обнаруженных.
Он начал: «Богат и славен Кочубей», – хочет сказать: «богат по-украински», память подает ему украинские стихи Рылеева («Петр Великий в Острогожске», напеч. в 1823 г.):
Где в лугах необозримых
При журчании волны
Кобылиц неукротимых
Гордо ходят табуны. —
он берет строфу и лепит из нее свои стихи:
Его луга необозримы;
Там табуны его коней
Пасутся вольны, нехранимы.
Ему понадобилось напомнить о том, как Олег прибил свой щит к воротам Константинополя, – он берет четверостишие Рылеева («Олег вещий», напеч. в 1822 г.):
Но в трепет гордой Византии
    И в память всем векам
Прибил свой щит с гербом России
    К Царьградским воротам —
и воспроизводит их стих за стихом (Олегов щит, 1829 г.):
Тогда во славу Руси ратной,
Строптиву греку в стыд и страх,
Ты пригвоздил свой щит булатный
На цареградских воротах.
Из его писем мы знаем, что он в Кишиневе читал «Сын Отечества»{136}; и вот, в 1821 году{137} он прочитал в этом журнале стихотворение В. Филимонова «К Леоконое», перевод оды Горация; восемь лет спустя он вспомнит отсюда три стиха:
И разъяренные валы,
Кипящи пеною седою
Дробит о грозные скалы, —
и начнет свой (Обвал. 1822) перифразом этих стихов:
Дробясь о мрачные скалы,
Шумят и пенятся валы.
Желая выразить свое удивление пред идиллиями Дельвига, он вспомнил стихи старого В. Капниста, хвалу Батюшкову за то, что он
    в хладном севере на снеге
Растил Сор(р)ентские цветы.
(в Послании к Батюшкову), и в своей эпиграмме повторил этот образ (Загадка):
Кто на снегах возрастил
Феокритовы нежные розы?
Стих Батюшкова (Элегия, из Тибулла, 1814):
На утлом корабле скитаться здесь и там
вспомнился ему в 1836 году, и он воспользовался им (Из Пиндемонте):
По прихоти своей скитаться здесь и там.
В «Полководце», по поводу Барклая де Толли, он неожиданно вспоминал стих Княжнина из его «Послания от Рифмоскрыпова дяди»:
Ты помнишь ли врача, достойна слез и смеха?..
– и повторил его по-своему:
О, люди, жалкий род, достойный слез и смеха.
В урочную минуту он вспомнит стих И. И. Дмитриева{138} – тоже о портрете (о портрете гр. Румянцова):
Украшу им свою смиренную обитель,
и скажет (в «Мадонне»):
Украсить я всегда желал свою обитель.
и дальше – у Дмитриева (К гр. Н. П. Румянцеву, 1798 г.) и у Пушкина одна и та же рифма: зритель.
Надо заметить, как часто заимствование сопровождается у Пушкина тожеством стихотворного размера; в этом отношении последние три случая особенно разительны. Таково же и следующее заимствование у Державина; его стих из «Водопада»:
Что в поле гладком, вкруг отверзтом,
как и самый размер, мы находим в Пушкинском наброске 1830 года:
Как быстро в поле, вкруг открытом…
Стих в «Туче» Пушкина, так не нравившийся Толстому и Тургеневу:
И молния грозно тебя обвивала
заимствован у Дмитриева, из перевода 3-й оды, 1-й книги Горация (1794 г.):
И стрелы молний обвивали
Верхи Эпирских грозных скал.
(Любопытно это как бы сомнамбулическое перенесение эпитета «грозный», от скал к самой молнии.)
У того же Дмитриева (из стихотворения «Мой друг, судьба определила», 1788 г.) Пушкин заимствовал стих:
И жар к поэзии погас,
слегка изменив его:
Но огнь поэзии погас
(Эпилог Руслана и Людмилы).