de omnibus dubitandum 7. 259

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ (1590-1592)

Глава 7.259. ВЕСЬ В ЛИХОРАДКЕ, ЖДЕТ ФРЯЗИН УРОЧНОГО ЧАСА…

Апрель (Квитень) 1553 года*

*) С 1492 года, в Московской Руси впервые начали отпраздновать Новый год в сентябре. До этого праздник отмечали 1 марта, а перенесён он был Иваном III…

    Любознательный язык соскользнул на прежнее место, где губы обняли оголенный бугорок... Уступая место подбородку, тому твердому островку, который инстинктивно ищет женская плоть в подобный момент... чтобы поймать, и не отпускать...
 
    Иван почувствовал как тело Насти освобождается от напряжения. Стоны, похожие на сжатый плачь долетали до его ушей. Ее трясло и изгибало во всех плоскостях. Она терзала свою грудь, хватала его то за волосы, то за руки... В один момент она влагалищем оседлала подбородок, пытаясь протолкнуть его глубже, Ивану показалось, что она все-таки сломает ему челюсть. Пришлось задержать дыхание и покорно терпеть... Столь бурной реакции от возбудившейся женщины, он, признаться не ожидал. Хотя было приятно... очень приятно довести ее до предела....
 
    Выждав какое-то время, его язык заставил перевозбужденное тело вздрогнуть еще несколько раз. А руки нежно поглаживали оголенные, трясущиеся бедра кончиками пальцев.
 
    - Злой ты... - проронила она устало.
 
    Ответить он не мог, потому как рот все еще был занят, а потому, просто пожал плечами.
 
    - И что теперь с тобой делать!?
 
    Иван опустил руки вниз и помог портам освободить причинное место.
 
    - Даже так? - устало уточнила она.
 
    Почувствовав, уверенный кивок головы, она, медленно привстала. Отсутствующий взгляд упал на его лицо. Какое то время она вглядывалась в его лицо, то ли пытаясь узнать, то ли запомнить... Достав из душегреи платок, она обтерла его лицо от пота и тяжело вздохнула.

    Долго не думая, Иван сдернул порты и освободился от постолов. Просунув руки под ее полные ягодицы, он упершись ступнями толкнулся вперед.
 
    - Это еще зачем? - удивилась Настена.
 
    - Так удобнее – успокоил он.
 
    - Надо же... - иронично заметила она - как я раньше не знала?
 
    Прижав Ивана к полу, она просунула руку меж своих ног:
 
    - Лежи уже, знаток... я как-нибудь сама.
 
    Поймав его член за головку, она небрежно направила его внутрь... и тут же уверенно оседлала его привычным движением.
 
    Что это было за мгновение... Иван вдруг осознал, как давно и безнадежно желал эту сильную, манкую женщину. Ягодицы Настасьи самопроизвольно сжались без предупреждения, окаменевший орган Ивана, ворвался в ее тело. Она вздрогнула от неожиданности и привстала.
 
    - Ой! Не так быстро!
 
    - Прости, прошептал Иван...
 
    Она наклонилась чтобы взглянуть на член, и сжала в кулак его основание. Он тут же отозвался новым приливом сил.
 
    - Да ты... хитруша - прошептала она неопределенно, и опустив ресницы, мягко опустилась на него, покручивая бедрами, пока мягкий, пушистый лобок не притерся к Иванову...
 
    Она была горяча и нежна как никто до этого. Иван чувствовал, как натягиванет все ее "струны" изнутри, упираясь в упругую шейку ее матки... В какой-то момент, она соскальзывала с кончика и напряжение "струн" спадало. Но какое-то время спустя мягко скользя, она, вновь поднималась и умело работая бедрами, снова натягивала их....
   
    Балансируя своей перламутровой раковиной на острие Иванова гарпуна, она покрылась испариной. Расстегнув душегрею он, помог ей избавиться от шнурков рубахи и высвободить грудь. Молочно белая, похожая на грушу, с крупными коричневыми сосками... она раскачивалась в такт движениям, будоража и так возбужденное сознание.
 
    Движения Анастасии больше напоминали медитацию, чем колотьё. Ее глаза были прикрыты, а ресницы подрагивали. Она держала Ивана в постоянном напряжении, не давая расслабиться или опустошиться. Ее зев то сжимался до боли, то становился мягче пуха. Не знаю, сколько это уже продолжалось, но он млел от каждого момента этого действа.... Обретаясь в каком-то нереальном дурмане.
 
    Наконец, она замерла. Иван ощутил. Как вся ее плоть сжимается вокруг гарпуна, внутри и снаружи. Колени поползли к бокам, руки вцепились в одежду... а пятки впились в ягодицы, заставляя прогнуться. Казалось... она ломает мой член своим натиском. Но вдруг, тугое колечко объяло мою окаменевшую головку...

    Настёна взволновано раскрыла глаза. Застыв в страшном напряжении она кусала свои дрожащие губы... А он чувствовал, как гранича с болью непослушное колечко перекатывается на кончике его головки, стараясь втиснуть ее в себя.
 
    Дрожащая от напряжения женщина не желала сдаваться. Ее руки по очереди вонзились в Ивановы ягодицы и рывком притянули к себе... Вскрикнув от боли он дернулся что есть сил... упругое колечко причинив слабую боль провалилось вниз и сомкнулось за уздечкой.
 
    Она уронила на Ивана удивленный взгляд своих широко раскрытых глаз, моргнула растеряно и раскрыв рот, беззвучно вдохнула. Ее тело задрожало, словно земля перед извержением вулкана, влагалище сжалось, грудь отвердела налившись соками... Руки вцепились в его запястья мертвой хваткой... Тело изогнулось в нетипичной позе, ногти врезались в мою кожу и ее затрясло по-настоящему. Колотило так, что Ивану стоило немало сил удерживать ее на месте. С каждым таким всплеском, его член отзывался тупой слабой болью. А ее все трясло и трясло.... Наконец, силы стали покидать ее.
 
    Настена медленно сползла ему на грудь и пришла в себя. Несколько минут, она устало смотрела ему в глаза, а потом сказала своим тихим, чуть хрипловатым голосом:
 
    - Поцелуй меня…  Их губы встретились, и ее руки обвились вокруг его шеи. Она целовала Ивана долго, нежно, и так мягко, словно мать свое дитя. Разницы между ними не было никакой, но сейчас это было ощутимо.
 
    - Что это было? - спросил Иван когда их губы наконец разомкнулись.
 
    Она расплылась в блаженной улыбке, выпрямилась и сжав ягодицы, спросила в ответ:
 
    - Сам то, как думаешь?
 
    - Что... неужели...? Но такого не бывает.
 
    - Да ну? - Она хитро улыбнулась - Это ты, мне говоришь?
 
    Иван что-то еще хотел сказать но она, приложила палец к губам.
 
    - Не шевелись... у меня ноги совсем затекли. Сейчас перевернешь меня на спину, и ты очень аккуратно из меня выскользнешь. Понял?
 
    - Понял...
 
    Извлечь эрегированный член оттуда, откуда она сказала, было не так просто. Но возбужденная женская плоть на удивление эластична. Освободившись от плена, Иван тут же налил ковш воды.

    Анастасия опустилась на лавку, раскинув уставшие ноги…

    Взгляд ее упал на орган Ивана.
 
    - Ты... что, даже не расслабился?!
 
    - Нет.
 
    - Почему? - удивленно спросила она.
 
    Иван улыбнулся глядя в ее залитое румянцем лицо.
 
    - Занят был... твоими переживаниями.
 
    - Жаль... - она улыбнулась в ответ.
 
    Открыв половинку окна, она впустила в терем утреннюю прохладу и свежий воздух. Задумчиво посмотрев на меня сквозь прищуренные ресницы, она облокотилась о широкий подоконник, как бы невзначай оттопырив свой зад. А бедра все покачивались из стороны в сторону...
 
    Погладив Настёнку по спине, Иван отметил для себя, как хорошо она сложена. Упругая гладкая кожа цвета кофе с молоком, упругие мышцы... Ровная, словно по струнке вытянутая спина... ягодицы... и такая маленькая, сексуальная норка между ними...
 
    Неторопливо смочив еще пульсирующий член в ее влагалище, Иван уткнул его в маленькую воронку. Она раскрылась навстречу и сделала все сама. Он легко погрузился в горячий анус и разложил ее на подоконнике натягивая на член ее плотный анус, а она смотрела не него в отражение напольных часов. Когда член заполнил все пространство, он поднял ее подхватив под ягодицы.
 
    Член пришел в движение очень медленно. Он гудел от напряжения, словно чувствовал, где находится. Иван испытывал тесноту внутри нее, и это возбуждало. Минуту назад, он плавно входил в нее, а сейчас, лобок резко вклинился в развал ее ягодиц.

    Покорно склонив голову, она принимала его толчки, постанывая в тишине. Приласкав груди... бедра... рука Ивана остановилась на заросшем лобке, а бедра толкнули ее вперед, упирая в простенок. Второй рукой, Иван сжимал ее грудь... Но все было тщетно.
 
    - Прости, я так не могу.
 
    - Совсем?
 
    - Где то близко, но...
 
    Она соскользнула, села к окну спиной взяла его за руку.
 
    - Иди ко мне...
 
    Закинув ноги на плечи, она приняла Ивана в свое лоно, обняла за шею и поцеловала.
 
    - Давай, сладкий, не стесняйся...
 
    ... и он не стеснялся. Тугая, горячая и хлюпающая плотная кунка быстро сделало свое дело. От нахлынувших волн Иван, едва не лишился сознания. Ноги подкосились, но Настёна удержала его. Совсем скоро член обмяк и сам высвободился из ее манящей плоти.
 
    В утренней тишине, было слышно, как сильно стучат их сердца. Думать не хотелось ни о чем. Хотелось растянуть этот покой еще чуть-чуть... Но его нарушили.

* * *

    Две недели не прошло с этого дня, а Данило Захарьин, потолковав с царицей, которой привел нового потешника для развлечения в долгие скучные часы безделья, — явился и к Ивану.

    — А что, государь! — спросил он. — Не пожалуешь ли? Новых затей у царицы-матушки не поглядишь ли?… Фрязин тута один… Раньше в толмачах служил… Потом — его с чего-то далече услали советники твои первые: поп и Олешка… Чуть что не на Рифей, руду искать… А он — и знать того дела не знает. Его дело на языки на разные ведать да шутки скоморошьи играть. Больно ловок. Пытал я фрязина: с чего-де так заслан был? Молчит… Один ответ: «Их была боярская воля. Платили знатно. Я и творил волю господскую: ехал куда сказано, делал, что приказано…»

    — С чего же тебе-то на ум запало: вернуть его на Москву, потешника-фрязина? — пытливо вглядываясь в хитрое, довольное чем-то лицо шурина, спросил Иван.

    — Так… Государыня-сестрица заскучала… А я про штукаря ненароком проведал. Выписал, потихоньку и от попа, и от Одашева. Чтобы не осерчали, храни Господи… Еще не прибили бы нас…

    — Нас?! Прибили?! С ума ты спятил, Данилко!

    — Храни Боже, государь… Я — про себя с Никиткой говорю. Людишки мы малые. Не про тебя молвилось… Помилуй!.. Это они только, покуль хворал ты, и могли…

    — Ну, будя… Сам помню, что было. Не чай меня подзуживать… Добро уж… Приду твово диковинного штукаря повидать. Сам и повыспрошу его. Что-то мне не то здесь чуется…

    — Помилуй, государь. Только сестру потешить — вся и забота была моя…

    — Ладно, добро… Поглядим тамо…

    И, несомненно заинтересованный речью Захарьина, Иван отпустил шурина, ясно видевшего, что заряд его попал в цель.

    Тишина после обеда, после полудня, во всем дворце и в теремах царицыных, — мертвая тишина. Поели — и спать полегли все. И только перед вечернями снова оживают покои и горницы, светелки и переходы. А затем, с курами, при наступлении сумерек — опять спать ложатся, помолившись, чтобы с первой зарею, с первым криком петуха проснуться и новый день так же прожить, как вчерашний прожит.

    Среди теремных покоев, в стороне, помещается обширная горница, полутемная, потому что два ее небольших оконца выходят в другую, смежную комнату и только оттуда получают солнечный свет.

    Обыкновенно и эти два просвета закрыты изнутри ставнями, потому что горница отведена под склад вещей, которые не сдаются в дворцовую казну, но и не находятся в повседневном употреблении, при обиходе царицыном. Тут и наряды ее праздничные, не самые дорогие, в сундуках, и ларцах, и в укладах дубовых: и перины запасные, и холсты тонкие, и серпянка домотканая деревенская, оброчная дань баб деревенских из царских сел и угодий… Много тут всякой всячины в коробах и так, по углам лежит, по стенам развешано, в узелках, в сверточках припрятано… И шелка цветные для вышивки пелен и воздухов, над которыми царица часто трудится, и бисера разноцветные… И много еще разного…

    Нынче — кладовая эта прибрана ладненько. Окна так же, как всегда, ставнями прикрыты. Освещена горница восковыми свечами и лампадами, которые зажжены перед неизбежным киотом в углу… Стены, раскрашенные масляными красками, — совсем пусты. Одна, самая широкая, покрыта простынями, сшитыми и заменяющими цельный занавес.

    Перед небольшим столиком, какой обычно устраивают себе фокусники всех времен и всех стран, суетится небольшой, черномазый итальянец. Таких много можно было встретить на улицах и площадях западных больших городов под кличкой шарлатанов и кудесников.

    На соседнем столе стоит простой, грубой работы, квадратный ящик с одной стеклянной стенкой — первобытный волшебный фонарь. Чечевицеобразное стекло — укреплено внутри неподвижно и может давать только известного размера смутное отражение на стене или на занавесе. Но и того достаточно для удовлетворения неопытной еще публики, принимающей фокус — за деяния нездешних сил.
Маг-итальянец одет в обычный наряд астролога: в мантии, с высоким колпаком на голове. Черный плащ, усеянный золотыми звездами, серебряными полумесяцами и красными фигурами чертей, — довершал впечатление таинственности и страха, разлитое сейчас в дворцовой кладовой, ставшей чем-то вроде «комедийной храмины» или сцены.

    Не в первый раз творится подобное во дворце. При старухе — бабке Ивана, при княгине Анне Глинской — был даже свой присяжный фокусник, часто потешавший и детей, и взрослых при дворе… Но с появлением Сильвестра все подобные «нечестивые забавы, игры и позорища дьявольские» были исключены из обихода царского. И вот, после долгого перерыва, да и то потихоньку от обоих блюстителей царского благочестия, по старине, устроился настоящий вечер.

    Волнуется, ходит итальянец у стола, осматривает фонарь… Его очень занимает исход сеанса. Ведь в случае удачи обещано бедняку, что дадут ему возможность, с богатым награждением, вернуться на родину… Избавят его из кабалы, в какую он попал добровольно, связавшись шесть лет тому назад с первым советником царским, Адашевым… И, весь в лихорадке, ждет фрязин урочного часа…

    Вот собралась и публика. Немного ее. Человек десять, и все женщины: царица с четырьмя-пятью своими боярынями и девушками ближними, из родственных семей… Наконец явился царь с двумя Захарьиными. И Висковатов с ними. Никого больше.
Сели на места. Царь впереди. Бояре стоят. Царица подальше села, а вкруг нее, за спиной, прямо на коврах уселись девушки. Две старые боярыни на сундуках приткнулись: боязливо озираются и крестятся незаметно, в душе осуждая затею царицы молодой.

    Начались и идут чередом чудеса разные и фокусы, основанные на проворстве рук, на отводе глаз… Вещи появляются и исчезают, растут и уменьшаются. Целые волшебные игрища устраивает маг. Вот из пустого кулака вынул он куклу: совсем татарин… Миг — и литвина кукла в другой руке качается… Ставит фокусник своих актеров на столик, и, покоряясь незаметным проводам и нитям, драться начинают мертвые куклы. Вот на помощь татарину турок ползет, неизвестно откуда явившийся на столе. А за литвином вырос рыцарь ливонский и другой — германский, оба в сталь и железо закованные. С трудом ступают… И накидываются трое на двоих агарян, разговаривают на разные голоса. И вдруг начинают поглощать, словно удавы, своих противников, вступая в драку из-за дележа добычи, так как трудно двоих мусульман на три рыцарских глотки поделить. Вот уж только двое из пяти осталось… Вот и один из последних упал… Тоща оставшийся, германец, на глазах у всех хватает руками павшего врага и начинает его глотать. Брюхо у рыцаря растет, растет… Лопается… Оттуда сыплется казна золотая и разные драгоценности. А рыцарь падает мертвым. Вдруг, неизвестно откуда, является витязь в оружии: руский богатырь. Он подбирает все принадлежащее мертвым недругам, кланяется царю, царице, по-руски, сносным языком приветствуя их, и внезапно исчезает, словно в воздухе растаял…

    — Ай да молодец, фрязин! — произнес Иван, все время с интересом следивший за проделками кукол, порой неудержимо хохотавший в самые забавные минуты. — Добро! И на голоса ловко говоришь… И повадку нашу рускую знаешь: двоих стравить, третьему быть, все забрать, во славу христианства православного… Видать, Настя, и тебя братец твой потешить сумел, забавника такого подыскавши.

    — Как же, государь… Я бы не звала тебя, кабы не видела, что стоит того… — отвечала царица, сохранявшая почему-то все время серьезное выражение лица. И только легкая улыбка озаряла его в самые интересные минуты представления.

    — Что ж, разве не все еще? — спросил Иван, видя, что маг, при помощи одного из братьев царицы, тушит все свечи, кроме лампад у киота. Но и здесь поставлен был высокий легкий экран, вроде ширмы, так что в покое стало темно.

    Иван невольно вздрогнул.

    — К чему это темь такая? — нервно спросил он. — Не люблю я…

    — Не тревожься, государь! — отвечала Анастасья, словно угадавшая тревогу мужа.

    Она теперь встала, подошла к мужу и животом прижалась к плечу его, словно готовая оберечь Ивана ото всякой случайности.

    Иван успокоился и стал с любопытством глядеть.

    Фрязин такой же ширмой начал отгораживать столы свои со стороны публики. И скоро свет одинокой свечи, горящей на одном из столов, скрылся от глаз присутствующих. А Захарьин, подойдя к Ивану, объяснил:

    — В сей час, государь, чудо покажет фрязин: явление Самуила царю Саулу, как волшбу свою творила ведунья Эндорская… Больно забавно… И тоже на голосах представит: как все толковали они…

    Иван хотя и волновался, чувствуя, что вот теперь именно предстоит нечто важное, но овладел собой.

    — Ну что ж, пускай колдует фрязин… С нами Бог, и расточатся врази Его…

    — Да воскреснет Бог и да расточатся врази Его! — многозначительно повторил Захарьин. — Начинай, что ли, фрязин! — приказал он магу.

    И сразу из-за высокой черной ширмы, отгораживающей фокусника и столы его, полились оттуда, засияли лучи дрожащего света; круглым широким пятном упали на противоположную от Ивана стенку, завешенную белыми простынями.

    В круглом световом пятне постепенно стали обрисовываться какие-то фигуры… Царь Саул, в византийском, современном Ивану, наряде царском, с короной на голове, с жезлом в руке. А перед ним — страшилище-старуха, сгорбленная, скрюченная, кидает волшебные зелья в пламя костра, краснеющего у костлявых ног колдуньи.

    И говорит она скрипучим голосом Саулу:

    — Трепещи! Сейчас уведаешь судьбу свою.

    — Не трепещу! Я царь Саул… Являй мне судьбу мою! — властно, мужским голосом отвечает чревовещатель-фрязин себе же самому от имени вызванных им теней.

    И вот над прежними двумя фигурами, царя на воздухе, появляется мертвец в пеленах, но с открытым лицом, пророк Самуил, и спрашивает:

    — Кто звал меня?

    Глухо звучит замогильный голос, необыкновенно знакомый Ивану. Затем, услышав вопрос Саула: «Чего ему ждать?» — тень Самуила грозно изрекает:

    — Горе тебе! Гибель!.. Кайся в грехах… Пробил час!.. Иван весь задрожал. Сомненья нет! Этот же самый голос слышал он шесть лет назад (1547) на Воробьевых горах во время большого пожара московского, когда поп Сильвестр сумел всецело овладеть душой и волей его… Когда призраков вызвал он и пугал царя адом… Значит, и тогда комедию играли… Смеялись над ним, над верой, над душой его. Сильвестр с Адашевым… какая низость!.. Стыд какой, что он дался неучу-попу в обман…
Неожиданно горький, истерический смех вырвался из груди у Ивана… Все громче, злее звучит… И удержаться не может царь. Вон уж и свет раскрыли, забаву прервали, свечей зажгли много, хлопочут вокруг царя, воду дают, ворот расстегнули… А он все не остановится, в себя прийти не может, хоть и хотел бы… Кое-как прекратился нервный припадок. Сумрачен Иван. Все в тревоге крушм стоят. Один Захарьин ликует, как ни старается скрыть свое настроение. Теперь несомненно: погибли оба первосоветника, обманом завладевшие душой царя, пленившие его волю на шесть лет.

    — Выдьте все… И ты, Настя!.. — приказал Иван, успокоившись понемногу. — А фрязин где?…

    Мага уж нет в покое. Убрали его. Но он дожидается рядом. Все вышли. Входит итальянец, в землю кидается перед царем.

    — Прости, государь! В уме не было так потревожить тебя… Потешить мнил! — странным, непривычным говором, но понятно, по-русски молит бедняк.

    — Встань. Не сержусь я… И не ты меня смутил… Болен я недавно был очень… Еще не совсем оздоровел, оттого все… А ты мне по совести поведай одно, что спрошу тебя…

    — Видит Мария Дева, все скажу!.. Что у нас, что у вас — один закон: нельзя солгать помазаннику Божию, как нельзя Богу лгать…

    — Вот и хорошо… И еще мне присягу дай… Вот крест мой: Распятие с мощами Николая Барийского… Ваш он святой, как и наш… Вот — Евангелие… Клянись: никому про нашу беседу слова не проронишь…

    — Клянусь, государь!

    — Ну и ладно! — охрипшим, усталым голосом продолжает Иван. — Скажи: не случалось ли когда тебе, так же вот, как и сейчас, только ночью, из места потаенного, голосить, словно из могилы: «Покайся!.. Гибель твоя настала…». Не случалось ли?

    — Случилось единова, государь! — бледнея отозвался фрязин. — Только как ты знаешь? Я и тогда клятву давал, чтоб молчать… Как уж и быть мне? Не ведаю… Гибель пришла для души моей!.. Да и сказано мне было: слово кому пророню — не жилец я на свете!.. Убьют, запытают…

    И набожный итальянец стал бить себя в грудь, шепча слова молитвы.