Простые вещи

Аннотация
Несколько историй из жизни незамысловатых вещей. Как поживает на кухонном столе спичечный коробок? К какому приключению готов лист тополя? И как, в конце концов, унитазный ершик оказался в руках короля? Все это и еще немного больше ждет вас в сборнике рассказов. Простые мысли о простых вещах.

ДИСКЛЕЙМЕР
Все персонажи и ситуации в историях вымышлены, совпадения с реальными личностями и событиями — чистая случайность.

«Жизнь не сложна. Мы сложны. Жизнь проста.
А простая вещь — правильная вещь»,
Оскар Уайльд

ВЫГОРАНИЕ
Я спичечный коробок. Сошел с конвейера Череповецкого завода 26 октября 2025 года, содержу внутри себя пятьдесят пять спичек. Был отправлен в продажу на склад одного из супермаркетов мегаполиса. Куплен некой Еленой Мироновой 30 октября того же года. Находился в составе упаковки еще десять дней, пока мальчик по имени Алик по просьбе своей матери не извлек меня и не положил на кухонный стол.
С этого момента начинается мое личное путешествие по этому необъятному миру кухни.
В начале был исцарапанный стол, стоящий у стены, и он казался широким полем для самых различных дел. Слева по диагонали были леса и сады из букета цветов и вазы с фруктами. Я лежал смиренно почти на краю и изучал огромные банки, коробы с солью и пряностями, упаковки с макаронами и сладостями…
А потом меня неожиданно сграбастали в руку и извлекли первую спичку. Это было волнительно. Я почувствовал, что нужен, что полезен.
Спичкой, моей родной частью, разожгли газовую плиту. Огонь завораживал, синее пламя подрагивало лепестками, создавая потрясающий узор. Мне было страшно лежать рядом с плитой и чувствовать правой гранью жар пламени, и от этого трепет перед огнем только усиливался. Я находился там до тех пор, пока меня не забросили в темный ящик стола.
Здесь было много крошек, а еще забытые скрепки, зубочистки, пара шурупов и комки пыли.
Я лежал тихо и не представлял, как проходят мгновения, секунды, минуты.
До меня доносились шорохи, шумы, складывающиеся то в игру кота, то в ругань напряженных голосов, то в детский смех, сменяющийся плачем.
Я слышал, как кто-то кашляет, много говорит скрипучим голосом, рассуждая о вещах мало меня интересующих, а потом вновь кашляет.
Через какое-то время — я насчитал часов десять — меня снова достали на свет. Во мне нуждались. Кто-то вновь хотел зажечь лучину спички.
Это были грубые старческие руки. Они весьма заметно подрагивали. Старик то ли волновался, то ли слабо управлял пальцами, то ли все вместе.
Он потратил целых три спички прежде, чем смог закурить.
Я рассмотрел его в свете тусклого торшера. Синяя майка, из-под которой торчат седые волосы на впалой груди. Сухие руки тоже покрыты тонкими светлыми волосками. Лицо хмурое, но через эту хмурость проступает луч радости, такой же теплой, как огонек моей спички, такой же светлой, как детская мечта.
Я заметил, как уголки старческих губ улыбнулись, когда старик сделал первую затяжку и положил меня на стол.
«Как же ему сейчас хорошо», подумал я. И тут старик закашлялся. Сильно закашлялся, надрывно.
Включился яркий свет. В комнату вошла та самая Елена Миронова.
— Папа! Ты снова?! — в ее голосе было не только осуждение и праведный гнев, но и неподдельная тревога.
— Дочка, — голос старика был полон раздражения, — я же немного… пару затяжечек… а потом все…
— Да каких пару! Уже успел вторую закурить!
— Тьфу!..
— Пап, два дня из больницы, а уже нарушаешь!.. Тебе если на себя наплевать, о внуке подумай!.. Обо мне!..
Женщина сгребла со стола меня и мою соседку — пачку сигарет — и под негодование старика выбросила сигареты в мусорку. Меня же швырнула обратно в ящик стола.
Оттуда я по-прежнему мог расслышать, как они пререкаются…
Люди…
Я так и не понял той ночью, то ли это забота, то ли необходимость в ссоре… то ли непреодолимая жажда… то ли страх…
Утром в их голосах я уже не слышал тех пылких чувств… Была только усталость, перемешанная с лучиками робкой опеки…
В течение следующих двух недель меня использовали по назначению: раз спичка — включился газ конфорки, еще спичка — снова газ, и третий раз, и четвертый. За эти дни люди потратили сорок спичек из моего нутра. Я был горд собой — помогаю, работаю!
Сигареты больше никто не доставал, и разговоров о них я больше не слышал.
Я перемещался из ящика на стол, иногда заглядывая в другие уголки невероятно огромной кухни.
Однажды кошка Мася, играя со мной, загнала по тумбу. Мальчик Алик по наказу мамы целых три минуты доставал меня шваброй и отчищал от пыли.
Еще был случай, когда я лежал на полке и мог наслаждаться изяществом и выверенностью граней парочки упаковок пищевой соды. Красота!
Но, пожалуй, самый невероятный момент случился уже на исходе ноября. В этот день старик разжег плиту и отправил меня не в ящик стола, а небрежно положил на подоконник большущего окна. И вот оттуда мне открылась панорама на дождливую улицу.
Я и до этого подозревал, что кухней все не ограничивается, но в день лежания на подоконнике понял — я чрезвычайно, до смешного мал. Мир за окном носился шумной рекой машин, кружил по улицам раскрытыми зонтами, держался за свое бытие кончиками черешков желтых листьев, завывал порывами осеннего ветра… Как же это было страшно и волнительно — оказаться в этом мире… Но я пока не ощущал этого страха в полной мере, я лишь испытывал трепет. Да, спичечный коробок, познавший экзистенцию физических и эфемерных явлений… Бывает даже такое! Смиритесь.
Я же смирился…
Дождь стучал в окно своими каплями до самого вечера. А я не переставал удивляться.
Проблема заключалась в том, что во мне оставалось всего тринадцать спичек. Когда они закончатся — очевидно, меня выбросят… И что будет дальше, я не знал, мог лишь догадываться…
Но эти догадки в один из дней развеял мальчик Алик.
Кажется, это была среда. После утреннего розжига плиты меня вновь отправили в ящик, но до этого я успел разглядеть, что за окном солнечная погода. И мне это понравилось.
После завтрака на кухне остался лишь старик. По его бормотанию и периодическому кашлю я понял, что он читает.
А потом пришел мальчик.
— Деда, а можно я возьму спички? — спросил он.
— Для чего тебе?
— Да мы с пацанами на улице поиграем, — я чувствовал лукавство в детском голосе.
— Спички вам не игрушка. Не трогай.
Я слышал удаляющиеся шаги. Сначала вышел мальчик. Потом комнату покинул и старик.
А еще через пару минут детские руки все же извлекли меня из ящика.
Не послушал дедушку.
Но я был только в предвкушении, потому что понял — Алик несет меня на улицу! Наконец, я увижу мир не через стекло!
Я был зажат в кулачке. Я видел растрескавшийся асфальт, высушенный после дождя, видел жухлую траву, кота, прошмыгнувшего мимо, вертящуюся карусель. На ней сидели другие дети.
— Ну что, принес? — спросили Алика.
— Да. Вот.
Он протянул меня другому мальчишке. Тот, усмехнувшись, взял.
— Учитесь, школота, как это делается.
Из моего нутра опытной рукой была извлечена спичка. Меня тут же отправили на пол карусели, а спичкой что-то подожгли.
— В сторону!
Раздалось шипение, а потом мощный хлопок.
— Круто!
— Нифига себе!
Дети были в восторге от петарды.
— Ну, кто теперь хочет попробовать?
— Я! Я! Я! — мальчишки и девочки хором ринулись к лежащей рядом со мной пачке петард и ко мне.
Начался полнейший хаос.
Мы с коробком-собратом переходили из рук в руки.
Нас перекидывали друг другу, бросали под ноги.
Одна спичка — одна петарда. Затем еще, и еще. Хлопок на детской площадке — смех, визги. Хлопок под машиной — сигнализация. Затем несколько хлопков на тротуаре — ругань.
В конце концов, меня бросили на скамье. Пачку петард я больше не видел.
А детей разогнал вышедший во двор взрослый мужик.
Я остался один.
Понял, что внутри — только две спички, а еще почувствовал — бока мои сильно стерты, я немного смят и почти не на что не годен.
Ох уж эти люди…
Хаос, шум.
Я почти выгорел. Можно было сказать, что устал. Если вообще такие утилитарные вещи, как я, могут уставать. И вообще, что я тут делаю, на это скамье? Могу ли теперь быть кому-то полезным?..
Эту мысль стерла сама природа.
Ведь, оставшись один на скамье, я вдруг стал замечать неприметные до этого вещи. К примеру, сначала мое внимание привлекли щербинки на деревянных досках скамьи. Я начал разглядывать их. Красивый складывался узор из этих трещинок и облупившейся краски. Можно было представить, что доски — это поля, а щербинки — расходящиеся рукавами реки, которые в итоге впадают в озерцо — кусочек краски. Я был, своего рода, путешественником, первооткрывателем этих воображаемых земель. Предметом простым, но не обделенным фантазией. Ведь только так сейчас я мог понять, как далеко может протянуться луч солнца, уйти, гуляя, поток воздуха, струиться потоком вода…
А потом я вдруг переключил свое внимание со скамьи на росшее совсем рядом дерево и решил изучить его ствол. И это было просто великолепно: арифметически складно, геометрически пропорционально и до безобразия элегантно. Линии толстой коры соединялись, расступались и вновь скрещивались, достигая самых тонких веточек. А там и листочки — желтые, почти слетевшие, еще держащиеся. А еще тысячи таких же, но уже опавших на асфальт и землю. Какой же красивый ковер на земле…
А какое небо сверху! Сейчас еще голубое на до мной. А вот вдали вновь набухают тучи. Ну ничего, это пока далеко. Я пока наслаждаюсь теплым осенним днем.
Может ли быть так хорошо спичечному коробку?
Мне было. Очень хорошо. Я замечтался.
Поэтому даже не сразу понял, как меня сграбастали со скамьи грязные пальцы. Раскрыли и, убедившись в наличии спичек, положили в карман.
Здесь было тесно и темно. Если бы я мог ощущать запахи, то, наверняка, сказал бы, что тут еще и воняло. Но, в конце концов, я же представлял себе мир без взгляда человеческими глазами, значит, и о запахах мог рассуждать.
В кармане я пролежал до самого вечера. А когда новый в моей короткой жизни человек извлек меня, я понял, что нахожусь где-то у воды. Всего в паре метров журчал ручеек. От него одновременно несло прохладой и легкой гнилью — наверняка, одна из сотни открытых и зацементированных сточных канав.
В вечерней темноте я почувствовал, как руки взяли меня и достали спичку. Послышался чирк, но яркая лучина не появилась. Вместо этого слова брани.
— Ах ты ж, бесполезный старый пень, руки совсем не слушаются, даже костерок развести не можешь уже!
Голос был не такой стариковский и надломленный как у дедушки Алика, но и, уж точно, не молодой и бойкий.
Правда сказать, от самокритичности бездомного, увлекшего меня куда-то в один из городских полузаброшенных логов, мне легче не стало.
Ведь внутри осталась последняя спичка.
Так и хотелось возмутиться.
«Мужик, у тебя остался единственный шанс, чтобы использовать меня, насладиться тем теплом, который моя спичка может подарить тебе! Не облажайся!»
Он достал спичку и, поплевав на пальцы, все же чиркнул. Огонек разгорелся, но тут же чуть не погас от порыва ветра. Бездомный, вновь браня себя, прикрыл спичку рукой и поднес к груде не то листьев, не то мусора, лежащей на земле в небольшом углублении.
Костерок занялся через пару мгновений. Слабое пламя было усилено собранным сухостоем. И огонь, наконец, разгорелся вверх на полметра, довольно треща и облизывая листву, ветки и грязное тряпье.
В свете пламени я разглядел человека. Конечно, он был неухоженным, грязным, обросшим. Именно так описывали бомжей люди на светлой кухне. Поэтому я не был удивлен. И вообще я почти сразу переключился с человека на более значимый для меня факт — во мне кончились спички.
Получается — я выполнил свое предназначение? «Помог, чем смог?» Так ведь говорят люди?..
И что же дальше?..
Маленький спичечный коробок — весьма полезная и такая простая по своей сути вещь.
Что теперь?..
Бездомный вскоре предоставил «ответ».
Я лежал на небольшой доске и быстро почувствовал тяжесть на себе. Этот человек, разведя костер, тут же на нем стал что-то готовить, ходя вокруг огня. Одновременно с этим он жевал нехитрый бутерброд из хлеба и колбасы.
Давление на мой корпус — это бездомный впопыхах положил на меня кусочек бутерброда, причем колбасой вниз…
«Странно все это», — подумалось мне в тот момент, когда я пропитывался соками мясного продукта. Но развить мысль мне не дали.
Совсем рядом со мной прокаркала чернющая ворона, усевшаяся на край доски. Она видимо учуяла колбасу и решила полакомиться.
— А ну кыш! Кыш! — заорал человек с другого конца своего небольшого лагеря.
Ворона взмахнула могучими крылами и скрылась во тьме. Но до этого она успела схватить бутерброд вместе со мной.
— Чертовка! Моя последняя колбаса! — услышал я быстро удаляющийся голос бездомного, успев увидеть его разгневанное лицо и поднятые к черному небу руки.
 Летели мы с бутербродом в клюве совсем не долго — ворона пролетела над освещенной трассой и села на ветку огромного тополя всего в двух сотнях метрах от жилища бомжа.
В темноте я смог разглядеть, что с дерева еще не полностью облетела листва. Желто-зеленая стена отделяла гнездо птицы от городской жизни.
Внизу по трассе проносились машины — люди спешили по своим домам. А тут, на высоте пятого этажа, был дом птицы и ее семьи. Навстречу вылетел самец, а в гнезде ждала троица птенцов.
Вороны быстро стали дербанить бутерброд на части. Зацепили и меня — разодрали уголки картона, когти прошлись по этикетке и бокам с розжигом. Я еле уцелел в этой встрече.
Помог ветер. Сначала сильный порыв раскачал ветви, и вороне пришлось раскрыть когтистую лапу, чтобы удержаться, а затем ветер обрушил целый шквал, и взрослые птицы на время покинули свой дом.
Под крики птенцов я выпал из лапы и отправился лететь вниз — к земле.
Но по дороге несколько раз отскакивал от веток и стволов. Застрял в двух метрах над тротуаром — между листьями. И снова ветер-гуляка вырвал меня и швырнул на обочину шумной трассы.
Здесь было грязно, но как-то понадежней, постабильней. Окурки рядом, жухлые листья, несколько осколков стекла. Думаю, это была типичная тротуарная обочина.
Эту часть дороги освещал фонарь. И мне в какой-то момент даже стало уютно. Лежишь, ничего не делаешь, не мешаешь — неужели может быть так неплохо?
Но тут из темноты на асфальт выбежала кошка. Она обнюхала меня — видимо запах колбасы привлек животное.
Кошка — серо-грязная — немного погрызла меня, но поняв, что я не съедобен, выбросила на тротуар. Затем зверек решил поиграть с новой «игрушкой», но эта затея чуть не обернулась для него трагедией. Ведь в порыве игривости кошка оказалась на проезжей части и едва не попала под колеса несущейся мимо фуры.
Бедное животное мгновенно скрылось в темноте, из которой выбралось.
Я же вновь остался в компании мусора.
И тут пришла мысль — ведь я теперь такой же. Отработанный товар, мусор. Теперь даже уже этикетки почти нет.
Что я есть?.. Простая вещь?.. Или?..
«Странно все это… Думать странно».
Мысль не дала развить капля, упавшая сверху так неожиданно, что я не сразу почувствовал, как холодная вода впитывается в мою плотную бумагу.
Еще капля… И еще… И еще…
Дождь.
«Размокну», — понял я, но почему-то не испугался и не удивился.
Капли падали и падали, выливаясь из черного небесного ковша. Я лежал и смотрел в это темное марево надо мной, пытаясь понять, есть ли за завесой крохотные звезды. Раньше я только слышал о них.
Как они выглядят? Эти огоньки? Как искры костра? Как лампочки в люстре?
Но тучи молчали и не давали возможности найти ответ.
Дождь был не сильный. Но продолжался до самого рассвета.
Я намок и разбух. Клей едва скреплял картонные элементы между собой.
Я думал, что это конец. Но нет.
Когда солнце осветило асфальтовое полотно тротуара, дождь унялся. Первые яркие лучи подсушили мое тело.
А чуть позже к этому месту подошел дворник.
Он молча смел меня, окурки, осколки стекла и прочий мусор в кучу и погрузил в контейнер.
А еще через какое-то время набитый бак сгрузили в мусоровоз.
Довольно сильно спрессованный со своими собратьями по утилитарной жизни, я вдруг понял, что могу стать частью чего-то большего.
Нас всех везли на свалку… кажется так это называли люди.
«Я буду встроен в огромную систему отходов. Такова новая роль?»
На всем протяжении пути я пытался яснее для себя представить, в чем же моя новая задача. Я думал об этом и во время сгрузки мусора на некоем заводе, и на конвейерной ленте.
Но что это? Руки в резиновых перчатках неожиданно отделили меня от моих новых соседей. Зачем?
Только через пару минут я сообразил, что буквально над конвейерной лентой написано «Сортировочный цех».
Меня взяли и перенесли в бак, где лежали такие же «пожеванные» жизнью коробки из картона, листы офисной бумаги, исписанные тетрадки и прочая макулатура.
«Ого! — подумалось мне. — Так я, значит, буду переработан!.. Новая жизнь для обычной вещи, вроде меня?.. Это реально?.. Я вновь стану коробком со спичками или чем-то иным?.. Сохранится ли мое «Я»?.. Буду ли я вновь полезен?.. Запоминают ли люди такие простые вещи, как я?.. Или они готовы отринуть память обо мне?.. Готов ли я сам к преобразованию?.. Вопросы роились и множились… Это было одновременно странно и волнительно».
И вот я лежу в баке, преисполненный самых разных чувств. Остается только ждать.
Вот-вот один из рабочих должен перевезти груду грязной бумаги в цех переработки.
И тогда…



ДО ЖЕЛТИЗНЫ
Я ромбовидный лист пирамидального тополя. Отец наш происходит из древнего семейства серебристолистых исполинов, произрастающих в средней полосе и завезенных в регион четыре сотни лет назад по специальному заказу императорской семьи для озеленения удаленных от центра степных зон. Сейчас отец наш — могучий, высокий пятидесятилетний тополь — гордость самого густонаселенного района мегаполиса. Корнями он ушел на десяток метров в глубь почвы, растолкав камни и трубы, а в стороны раскинулся на два десятка метров под асфальтом, в некоторых местах всколыхнув его тротуарное полотно. Крона отца нашего закрывает небо на высоте семиэтажного дома, а ветви — матери наши — свиваются в невероятную арабеску узоров, давая нам жизнь. Я один из двадцати четырех тысяч трехсот сорока пяти листьев, появившихся на свет из почек прекрасным весенним утром 15 мая 2025 года.
Я помню день своего рождения. Солнце пробивалось между серых домов и ласкало своими лучами ветку, на которой росла моя почка. Тепло Светила вместе с прохладной росой оживили меня. Я сбросил шелуху и раскрылся. И это было прекрасно. Все вокруг было прекрасно: ветвь, ствол, земля, трава, даже серый бетон стен и воздух, обильно насыщенный смогом. Да моя зеленая сторона вскоре стала покрываться городской грязью, а серебристая — слегка потускнела. Но все же соки дерева питали меня через черенок, и я был несказанно рад, что могу украсить этот мир своим видом. Ведь я серебристо-зеленый лист почти идеальной формы. И жить мне на ветке еще долго и долго. Я понял это, глядя на солнечного зайчика, греющего мою поверхность, испещренную жилками.
А потом на ветку прилетела птица, кажется грач, и я любовался ей, а она любовалась мной. А затем прилетели и другие птицы: сороки с белыми боками и иссиня-черными крыльями, синицы с желтыми брюшками, вороны с серыми перьями. Я всех из запомнил и подружился. И это было прекрасно. Мир был красив, я был красив!
Но затем подул ветер, чуть не сорвав меня с ветки. И я понял, что к нему нужно присмотреться. А еще, когда случился порыв ветра, я впервые испугался. Но затем быстро попривык. Черенок мой был крепок, тополь надежно держал меня в объятиях. И я был благодарен нашему отцу за его силы, которыми он питал нас.
И так шли дни. Один за другим. Они так причудливо складывались в недели, что мне казалось — время течет, будто вода.
Я наблюдал за проходящими под моей веткой людьми: молодыми и старыми. С молодыми я вместе смеялся, старым не завидовал. Не хотел терять свою красоту, менять ее на жухлость и хрупкость. Другое дело — насыщенная зелень, гибкость, радость.
Я слышал лай собак на поводках, все пытающихся прыгнуть в сторонку от своих хозяев и пошарить в ближайших кустах. Я видел, как рыжий кот день ото дня вскарабкивается по стволу на нижние ветки и греется, лежа между ними и подставляя шерсть солнцу.
Птицы прилетали каждый день, щебеча разные новости. В соседнем дворе начали ремонт. Скоро доберутся и до нашего тротуара. Но пока его дважды в сутки поливает специальная гудящая машина. Люди — странные существа: вроде следят за чистотой, но при этом воздух у них грязный. Мне порой так тяжело насыщаться питательными веществами, смог мешает фотосинтезу.
Но ничего. Я получаю то, что не дополучил, вместе с дождем. Приятные весенние капли падают с неба, стекают с выше растущих собратьев. И мне так приятно. Мир в такие моменты по-особенному завораживает, становится таким живым, наполненным действием. При этом в хаосе капелек, ветра, людей и домов есть странный порядок. Его тайна пока ускользает от меня, но я почти уверен, что дело в красоте, она не увядает. По крайней мере, я не хочу, чтобы она увядала. Тем более, что после дождя приходит радуга, и тогда окружающий меня двор вообще превращается в сказку!
Люблю такие дни.
Но сегодня не такой. Сегодня, 15 июня, пришли ремонтники и начали вскрывать старый асфальт тротуара у основания нашего отца тополя. Птицы были правы — люди могут быть очень шумными и вредоносными. Они повредили один из корней дерева! Мы все почувствовали это. Было неприятно. Птицы успокоили — сказали, что потом будет обильный полив.
Рабочие трудились целую неделю.
Зато после этого вокруг ствола высадили свежую траву.
Очень красиво! Я радуюсь.
Птицы тоже — они любят семена травы.
По свежему асфальту тут же стали ездить неугомонные самокатчики. Сколько же их! То слева, то справа. У меня, аж, все тело затрепетало от такой суеты.
Каждый день — новая суета. То ветер, то кошки подерутся на ветках, то люди ссорятся прям под моей веткой, а потом мирятся. То дети пытаются залезть повыше — поиграть.
В общем, жизнь. Мне трудно за всем уследить. Но главному я несказанно рад — я дарю красоту. И получаю ее в ответ.
И в таком наслаждении прошло три месяца.
За эти недели меня несколько раз подъедали гусеницы и жучки. Но хуже всех была тля. Так страшно было терять частицы себя.
Слава отцу нашему тополю, он продолжал кормить меня. А еще спасибо солнцу за свет и дождю — он топил тлю в своих каплях.
Насекомые продолжали досаждать все лето. Я спрашивал у них, зачем они делают это.
— Мы жить хотим, — отвечали они. — Мы питаемся твоей сочной плотью, но не питаем к тебе зла. Таков закон природы.
Я понял это, но принять было сложно. Я не мог смириться с тем, что и моя красота умирает, пропадая в желудках тли, гусениц и жуков. Моя форма уже не была столь великолепной, а прожилки и ткани не столь яркими и насыщенными.
Я сопротивлялся как мог, то вертясь в объятиях ветра, то колыхаясь от городского грохота, то трепеща от дождя. Он, кстати, зачастил в последнее время. На дворе было 25 августа, и дождь шел вторые сутки.
Тли не было. А вот парочка древесных клопов не унималась даже в столь мокрое и зябкое время. Благо мне помогли птицы. Синица и грач по очереди склевали насекомых, поблагодарив меня.
— За что? — не понял я.
— Ты все лето привлекал своей красотой разную еду для нас. Вот и этих жучков мы слопали и говорим спасибо, — щебетали птицы. — Скоро грядут изменения во всей природе края, мы чувствуем это своими перышками и лапками. Поэтому запасаемся жирком. Да, да… Скоро настанут новые времена…
Птицы улетели, а я остался в раздумьях. Я был согласен с ними, ведь каждый день замечал небольшие изменения погоды. На смену жарким дням все чаще стали приходить просто теплые дни. А порой из-за дождя и ветра становилось, как сегодня, особенно зябко.
Да и, признаюсь, сам я тоже чувствовал внутри себя странные изменения. Пока не сильные, но как будто неизбежные. Будто непреодолимая сила природы невидимыми нитями проникла в саму мою структуру, в мою самость, и стала окрашивать зеленые клетки в иные цвета. Это было странно и страшно.
Я смотрел на своих собратьев, они подвергались тем же изменениям.
«О тополь-отец, что же это происходит?»
Я не хотел терять свою красоту. Ведь как иначе жить: хрупким, не молодым и не великолепным?
Тополь лишь однажды шепнул своим могучим голосом.
— Так надо.
И затих. Он знал все. Он видел такие изменения много раз. Я знал об этом, чувствовал его смирение через свой черешок.
«Может и мне примириться с изменениями?.. Нет… Ну нет!»
Я не мог вынести такой страшной участи.
Но настало 15 сентября, и я понял — у природы на меня свои планы.
В этот день мне перестали поступать живительные силы от дерева. Черешок стал стремительно сохнуть, и поэтому я уже почти не мог заниматься фотосинтезом.
Через три дня вся моя поверхность начала видоизменяться. И мне стало по-настоящему жутко. Ни как раньше страшно — раньше была ерунда — а вот прям жутко-жутко.
Я подумал, что умираю, истончаюсь. И был недалек от истины.
Я высыхал, желтел. Силы покидали меня.
Усилившийся ветер и зарядивший осенний дождь завершили мою постыдную трансформацию.
Я оторвался от своей родной ветки-матери и желтым корабликом отправился по воздуху вниз, к земле.
«Я умираю, — так я думал, — еще мгновение, и я смешаюсь с собратьями на земле».
Но тут ветер подхватил мое легонькое, почти невесомое тельце и отправил с воздушными потоками в путешествие.
Сначала меня швыряло в стороны: от края двора до восточной стороны улицы. Затем гуляка-ветер поднял меня так высоко, что я оказался выше кончиков крон!
И я увидел мир вокруг: крыши, окна, дым из труб и… горы. Я и не подозревал, что они могут быть так колоссальны! Они были вдали, но все равно нависали над городом, будто космические исполины над планетами.
И, кстати, да, я видел звезды. Когда я был частью дерева, я видел их редко, ведь смог и облака часто заслоняли своими тушами небо.
Но теперь я не был привязан черенком к тополю и смог приклеиться влажной стороной к стене высоченного дома. Он был гораздо выше отца-тополя и располагался ближе к горам, поэтому ночью я смог очень-очень подробно рассмотреть яркие точки на небе.
И эта красота поразила меня!
Оказывается, мир шире, чем любой из дворов, гуще, чем любая из крон. И красота — та сила, которая придает порядку хаоса уникальность. А тот, в свою очередь, продлевает ее в самых разных ипостасях: от самой молодой зелени до истончающейся желтизны.
А что главнее, я почувствовал, что еще сам могу дарить красоту. Пусть и иную, но все же удивительную.
Оглядев себя, оценил состояние и понял — желтый цвет — это новый зеленый! Времена меняются, мода — тоже.
Поэтому я собрал силы и позвал ветер — это приключение стало нравится. Я захотел продолжения.
Ветер оторвал меня от стены и унес вниз по улице, где шумели магазины и гудел транспорт.
Вскоре я опустился на холодную мокрую землю, на тротуар. И тут же был переехан велосипедом. Зацепился за колесо и застрял в спицах.
Все тряслось, я сам трясся, мир кружился.
Через пару кварталов я смог оторваться и залечь под высохшим кустом, где хорошенько просох и более-менее окреп.
Да, не так я планировал продолжить путешествие и дарить красоту.
Но у природы свои планы — я помнил об этом.
Поэтому с радостью лег в ладонь девушки, которая отобрала еще несколько таких же высохших листьев. Желтые, красно-оранжевые, бурые — мы стали осенним букетом в ее теплых руках.
Она была не одна, рядом, насупившись, шел парень.
Девушка тоже нервничала и все сильнее сжимала букетик. Она посмотрела на нас сверху вниз. Я увидел ее глаза, желто-зеленые, красивые и теплые, но от чего-то полные грусти. Стало ее жаль.
Девушка с парнем шли по тротуару и тихо начали разговор. Из-за шума проезжающих машин я не мог расслышать слов, но понял — наружу рвется обида друг на друга.
Через пару минут они начали ссориться и перешли на ругань и крики.
Девушка отшвырнула меня с собратьями, и мы разлетелись, опустившись под ноги людей.
«Вроде такие молодые, полные жизни. Но так много в них разъедающей желчи вместо красоты, — подумалось мне. — Где же грация и гибкость?»
Я вспомнил свои зеленые дни на ветке тополя. Стало тоскливо, будто это была другая жизнь.
Но времени придаваться воспоминаниям не было. Да и откуда у листа тополя такие воспоминания, ведь я дарю красоту и всего лишь могу летать по ветру, как обычная простая вещь. Крохотная частица огромного-огромного мира.
Ветер уже ждал меня. Он подхватил мое тельце, тонкое, но еще содержащее частицу жизни. Холодный осенний поток понес меня дальше. И в конце концов, оставил на карнизе освещенного окна.
За стеклом я различил пожилую женщину. Она что-то готовила на кухне. В доме было тепло и уютно. В кухню вошел старик в потертой рубашке. Он обнял свою жену и поцеловал ее руку. Она улыбнулась и дала попробовать ложку супа.
Видя их, проживших года и наполненных особенной красотой, я точно понял, что и во мне она еще сохранилась.
Маленькая частица красоты.
И я всеми своими прожилками и клетками хотел отдать эту частицу миру. Но как?
Ветер подсказал.
В этот раз он буйствовал не на шутку. Без предупреждения подхватил меня и еще ворох других листьев и швырнул на дорогу, под колеса машин. Мое тельце переезжали, скомкивали, прессовали. Я вновь намок и прилип к массивному колесу автобуса. Он прокатил меня по грязному асфальту две остановки. Затем я отцепился от него и смешался с грязью в луже. Оттуда снова был выброшен на обочину и сметен дворником в кучу мусора.
Но тут вновь появился ветер. Он будто озверел. Расшвырял грязь и извлек меня, унеся куда-то вдаль. Я летал и летал — грязный комок, некогда бывший листом тополя.
В конце концов, ветер швырнул меня на землю, бросив у фундамента старого дома.
Тут, под голым кустом шиповника, я и остался лежать.
Заметно похолодало. Силы были на исходе. Но частица красоты все еще теплилась во мне.
Отсюда я мог наблюдать за серым небом. Поэтому еще издали заприметил, как сверху начали падать снежинки.
Первый ранний снег осенних холодов.
Это было прекрасно.
Ветер тоже унялся, растратив силы. Он вместе со мной стал наблюдать за медленным кружением в воздухе маленьких искрящихся снежных комочков. Неповторимых, почти эфемерных. Великолепно тонкий и хрупкий танец. Я вспомнил, как тоже кружился так, подхваченный потоком. Я тоже был неповторимым…
Да, изменения не минуемы. Ведь раньше другой такой истлевающий желтый лист наблюдал за моим молодым полетом, лежа на земле.
Теперь я.
«Почему же я сопротивлялся и думал, что красота конечна?..»
Снежинки не долетали до земли, таяли раньше, впитываясь в землю холодной влагой. От этого в месте, где я лежал, образовалась небольшая грязная ямка. Я комочком скатился в нее.
Моя структура настолько изменилась, что я просто-напросто стал распадаться.
«Может в этом ответ?»
Я лежал в ямке под кустом несколько дней, краем своего странного сознания улавливая смену дня и ночи.
Мое тельце почти полностью разложилось в земле. Структура разрушилась. Я и понял, что пришло время отдать последнюю частицу своей красоты. Отдать жизнь земле. Разложиться в ней полностью. Чтобы обрести нечто новое? Возможно.
Я не знал.
Но больше не было страха потерять красоту, потерять жизнь. Ведь она неизбежно продолжится. Порядок хаоса изменит структуру и выдаст на палитре мира новый цвет.
Я точно понял, что готов принять это изменение. И возможно через землю мои частицы придут к корням отца-тополя. Он впитает их, и я вновь вылуплюсь из почки. А может ждет меня иной путь…
Простая вещь — маленький лист, совершивший путешествие и принявший изменения в себе.
Страха нет. Есть ожидание и желание нести красоту.
Я изменюсь ради этого.
И тогда…



УБОРЩИК
Я унитазный ершик. Один из ста двадцати пяти тысяч в партии, направленной из Индии в не далекую страну. Серийный номер — 110345. Цвет ручки — белый, цвет стакана — желтый, длина ворсинок нейлоновой щетки — 10 сантиметров.
И прежде, чем вы начнете выражать свое «Фи!» по отношению к роду моей деятельности, я хотел бы сообщить, что я весьма интеллигентный и воспитанный ершик.
Вот именно!
Я приступал к своей работе с присущей мне тщательностью и скрупулезностью. Помимо этого, я как ершик, по неизвестной причине обладающий сознанием, весьма образован — на всем протяжении своей сборки и перевозки я попадал в руки людей начитанных и насмотренных, а еще слышал обрывки фраз, новостей, а иногда целые диалоги, монологи и истории о прошлом и текущем.
А все началось с формовки моей ручки — моей пластиковой основы.  Это произошло на небольшой фабрике в южном пригороде Дели. Рукоять с перекрестием и отверстиями под нейлоновую щетину легка на конвейер для упаковки вместе с миллионом таких же. Я слышал, как фасовщик довольно весело и весьма талантливо напевал какую-то народную песню. Это были первые услышанные мной слова. Из них я понял, что основным мотивом творчества выступают чувства, а точнее любовь. Еще понял, лежа на конвейере, что в мире я не один такой ершик, и скорей всего мое предназначение будет в долгом труде.
С двигающейся ленты я попал в коробку. Тут узнал, что бывают пространства весьма тесные даже для такой небольшой и простой вещи, как я.
Наконец, ручки перевезли на другую фабрику, где меня познакомили с двумястами нейлоновыми щетинками. Процесс соединения был невероятно приятным — щекотка вызывала неподдельный трепет. Я хохотал лишь мыслями, но чувствовал каждое прикосновение мастерицы, которая вставляла волоски пучками в отверстия. Скоро я стал пушистым и немного колючим.
Затем настало время познакомиться со своим стаканчиком, куда будут меня помещать после очистки. Для этого меня и еще тысячи собратьев погрузили в коробки и отправили на третью фабрику. Здесь произошла фасовка — каждый ершик получил свой стакан и был упакован в прозрачный пакет. Далее всех распределили по картонным коробкам и запечатали скотчем.
На протяжении всего этого пути я слышал диалоги рабочих. Они то спорили о некоем уровне зарплаты, то обсуждали ситуацию в турнирной таблице чемпионата по крикету, а позже я услышал, как поют женские голоса. Это было красиво. Я заслушался и даже не заметил, как оказался в компании двух десятков таких же желто-белых «уборщиков».
Мы находились внутри коробки, и нас куда-то повезли. Было темно и тесно. Зато я узнал, что привезли нас в аэропорт.
Долгий перелет привел меня в обширное помещение — склад, где я пролежал до сортировки. Тут заканчивается глава моей истории про создание и начинается часть про ожидание.
На складе я пробыл неделю. За это время я успел несколько раз расслышать разговоры рабочих. Они говорили об оплате труда, о предстоящих выборах, о профсоюзе. Пару раз совсем недалеко от меня кто-то из них садился на коробку и обедал, громко слушая то музыку, то подкасты о жутких убийствах, то смотря сериалы. Я впитывал информацию, будто изголодавшийся зверь.
Но информационный голод не был до конца утолен — несколько коробок, в том числе и мою, отправили на другой склад.
Это уже было не такое большое помещение, но зато более светлое и ухоженное. Когда меня, наконец, вынули из коробки, я сумел прочесть надпись «EST Mall».
«Значит, мы уже в супермаркете, — подумалось мне, — отлично, скоро меня купят, и я приступлю к своим обязанностям».
Но ожидание сыграло со мной злую шутку. Как оказалось, из коробки меня достали только через две недели со дня прибытия на склад.
«И как это я так беспечно потерял ход времени?!»
Еще примерно неделю мне предстояло просто пылиться на стеллаже, ожидая своей очереди попадания в торговый зал. Обо всем этом мне рассказал соседний ершик, живущий на складе уже месяц.
— Вот сначала я и вон те парни пойдем вперед, а потом уже ты и еще парочка новеньких! — рассмеялся старый ершик с синей ручкой.
— Долговато…
— Хех, много нас напроизводили… даже слишком много… Вот теперь стой и жди очереди!
Что ж…
Я решил не сопротивляться и принять свою участь. А пока надо было слушать и внимать. Мимо часто проходили работники, то сгружая, то распределяя товары.
— Эй, пацан, как дела?.. Что нового? — обратился ранним утром один из грузчиков к другому.
— Привет, да не очень. Дочка приболела. Жена вот с ней сейчас по больницам… Все никак не можем в детсад определить…
— А что так?
— Очереди длинные… Из-за этого супруга не может на работу выйти…
— Зато хоть с дочкой.
— И то верно.
— А слышал, что к концу года премия будет?
— Точно?.. Круто!
— Да… Если план по продажам выполнится…
— Так у нас столько залежалого товара!..
— Вот надо, чтоб купили…
— Так не мы же!..
— Ну а куда деваться… Ждем людей под Новый год… Ладно, идем работать!..
Вот такие разговоры я слышал каждый день.
А потом, однажды холодным зимним утром, меня перенесли в торговый зал!
С одной стороны я был привезен сюда для продажи, с другой стороны, как оказалось, я не был в полной мере готов. Неожиданно стало намного больше людей вокруг, уровень суеты поднялся в несколько раз. Не стеллаже было тесно, я стоял во втором рядом на нижней полке и почему-то чувствовал себя некомфортно. И от этого было еще страннее — как такая простая вещь может испытывать неловкость, неуют. Я как будто оказался на сцене — ко мне довольно часто подходили, тыкали пальцем, смотрели ценник.
«Странно все это».
Я даже смущался, когда меня доставали под яркие люминесцентные лампы и осматривали.
Но вот в один из дней, когда на полке рядом со мной осталось только три собрата, женские тонкие пальчики нащупали меня и вытащили. Голубые глаза осмотрели и положили в корзину. Этот взгляд… он не был как у других… теплый, уютный, уважительный.
Я был польщен находиться рядом с баночкой горошка, мыльницей и другими товарами.
«Скоро я стану частью нового мира! Скоро я примусь за работу!»
Я так обрадовался, что наконец покидаю магазин, что еле сдерживал волнение.
А еще, когда темноволосая девушка переносила пакеты с покупками в багажник машины, я вдруг понял: «Меня выбрали из миллиона ершиков… Она ведь могла поехать в другой супермаркет… Меня могли отправить в другой город или страну… Удивительно, как устроена эта жизнь».
Простая мысль так органично подходила к такой простой вещи, как я. И от этого стало очень приятно. Радостное чувство было со мной всю дорогу до нового дома.
Жилище оказалось весьма современной частной постройкой в один этаж, а не многонаселенным жилым комплексом, про которые мне рассказывали собратья по магазину.
Пока меня несли в пакете, я разглядел ухоженный дворик с гаражом, деревом без листьев и старой скамьей. Затем меня встретили синие стены и прихожая. Внутри оказалось уютно, и я обрадовался.
Хозяев было двое: он встретил ее поцелуем и принял пакеты, она ответила и улыбнулась. Он отнес покупки в небольшую, но красивую кухню. А уже оттуда меня определили в положенное место. Санузел, сортир, туалет — называйте, как хотите — был блестящий. Повсюду бежевый кафель с небольшим рельефом. Раковина для рук слева от двери, удобная держалка бумаги, в тон ей крючки с зелеными полотенцами, а в противоположном от меня углу ведерко для мусора. И конечно Он — по центру, у дальней стены — великолепный белый санфаянс с баком и лейкой для подмывания. Чистый! Опрятный! Удобный! Не унитаз, а поэзия моего обретенного счастья!
С ним мне предстоит работать и жить долгие годы. Не знаю, как вы, а я в этот момент испытал настоящий экстаз. Да, вам покажется это низменным или даже отвратительно мерзким, но я с превеликим удовольствием захотел каждый день погружаться в этот унитаз и очищать его от фекалий и прочих отходов своими нейлоновыми нитями.
Правда звучит довольно эротично? Нет? Ну вам не понять. А я радовался и пребывал в великолепном настроении. Если это вообще применимо к такой простой вещи, как ершик… Но куда мне до ваших высоких чувств…
Тем не менее я продолжу…
Конечно, у меня не было возможности побывать во всех комнатах нового дома, но то, что я успел заметить, мне понравилось. Я понял, что попал к молодой семье. Видимо, они только переехали и обустраивались. Кроме Нее и Него, в доме никого не было.
Что ж… значит, будем работать с тем, что знаем.
Первый раз мне довелось «познакомиться» с хозяевами буквально на следующее утро. Первым туалет посетил Он. И запах был, мягко говоря, странный, будто он с собой приволок мангал. Только позже я понял, что дело в курении. Он использовал меня по назначению, и это было мое первое взаимодействие с унитазом. Мы сразу сдружились. Приятный такой санфаянс.
Чуть позже комнату посетила Она, обильно использовав освежитель воздуха.
Я заметил, что каждый из хозяев довольно долго смотрел в туалете в смартфон. Он включил футбольную аналитику, Она — читала роман, кажется Уилки Коллинза.
Еще я понял, что могу слышать обрывки их разговоров из кухни и прихожей.
Они были счастливы. По крайней мере, много говорили об этом. А еще обсуждали работу: Она — дизайнер, Он — программист.
Время шло. Продолжалась и моя работа. Я трудился в доме уже три недели. И надо сказать, что Катерина и Риналь, именно так звали хозяев, использовали меня, не скупясь на силу и не проявляя особой деликатности по отношению к моим волокнам и довольно прочной ручке. Пару раз она так сильно чистила мной унитаз, что я еле выдержал этот прогиб. А он запихнул меня один раз так глубоко в сифон, что я чуть не переломился в районе соединения ручки и щетки. Ух… не представляю, как я выдержал это?
Через пару месяцев совместной работы с унитазом мы выяснили, что Риналь предпочитает супы и пиццу, а Катерина склонна выбирать салаты и рыбу. И оба любят кофе и сигареты.
Они много разговаривали за дверью. И иногда ссорились.
«Странно все это, — думалось мне, — вроде говорят о счастье, но дела делают совсем иные… Вот говорит Она: «Не буду больше есть мучное», а потом мне приходится очищать остатки булочек. А Он: «Завязываю с пиццей»… Бам! И переработанные колбаски на дне моего собрата-унитаза… Я ж говорю — странные эти люди».
А еще работы в их жизни как будто стало больше…
И все чаще разговоры на повышенных тонах: о политике, обществе и праве…
Все чаще ссоры…
А время шло…
Год…
Второй подошел к середине…
А за дверью ссоры и даже ругань с криками.
Где разговоры о счастье? Где дела, показывающие любовь к себе и друг другу?..
К концу второго года пришла мысль, что я начинаю разочаровываться в людях. Не во всех, конечно, в основном в своих хозяевах и их немногочисленных довольно нечистоплотных гостях.
Все больше в доме, где я находился, звучали напряженные диалоги о войне и революции. Все меньше рассуждений о красоте, кулинарных изысках, искусстве. Сидя на унитазе, Катерина и Риналь чаще смотрели в смартфонах не комедии и спортивные состязания, а новости. И эти сообщения, брошенные через экран с холодной издевкой, пугали меня. Унитаз тоже был озадачен таким сдвигом парадигмы. Мы обсуждали с ним обстановку, но информации было мало. Я чувствовал, что грядут глобальные изменения в наших жизнях.
Как же я был прав…
Зимой, 12 декабря, Риналь сломал мою ручку.
Мало того, что он так сильно давил на меня, так он еще и умудрился поранить руку, порезав ее об острый край пластмассы.
Помню, как он с руганью отшвырнул меня в угол туалетной комнаты, а сам принялся промывать рану. Сколько злых и неоправданно грубых слов я услышал в свой адрес.
«И этому человеку я доверил свой труд?..»
Он вышел из комнаты, и еще долгое время они с Катериной спорили из-за того, что надо покупать прочные вещи…
Люди…
Меня не стали чинить. Просто забросили в мусорное ведро, где, обреченный на унылое существование и оторванный от друзей, я провел всю ночь.
Утром пакет был выброшен в ближайший мусорный бак.
Родной унитаз я больше никогда не видел.
Не успел с ним перекинуться и парой слов. Не попрощался.
В баке я провел неделю. И все это время я безутешно горевал по прекрасному санфаянсу, моему названному другу и побратиму. А еще по рулонам веселой туалетной бумаги, полотенцам и теплому отблеску кафеля.
«За что со мной так?..»
Ответа мне не найти.
Рядом был лишь облепляющий со всех сторон такой же мусор, как и я теперь.
В баке, как я уже сказал, мне довелось провести неделю. За это время узнал у яблочных огрызков, что город, где мы все находимся, охвачен какими-то человеческими потрясениями.
А может ими захвачена вся страна… и весь мир. Это мне ведомо не было.
Да и, в целом, было наплевать.
Я уже не пытался понять человеческую сущность. Но вот желание трудиться никуда не пропало. Поэтому я все надеялся на чудное слово «переработка». Мне о нем рассказали пластиковые стаканчики, пока мы ждали своей участи в мусорном баке.
«Значит, меня смогут переработать, и я вновь стану пригодным уборщиком!».
Такая простая мысль воодушевляла, придавала сил.
Но шли дни, а мусорный бак не опустошали. Не перевозили отходы на завод по переработке.
«В чем дело?..»
Шли дни, недели.
Только через месяц за нами прибыли сразу три мусоровоза.
Я уже был готов к новому конвейеру, новым человеческим рукам, которые обновят меня, к новой нормальной рабочей среде…
Но где я — простой унитазный ершик с разумом — и где нормальность…
Во время транспортировки бака я выпал из него. Мусорщики не обратили на этот факт никакого внимания.
Меня просто оставили на промерзлой земле. А для пущего унижения сначала втоптали в снежно-слякотную грязь, а потом еще и проехались колесами бака.
Я был уничтожен этой маленькой трагедией. Мой стаканчик был перемолот колесами, нейлоновые нити слиплись и измазались, но все же не выпали. А вот отломанный кусочек ручки был утерян навсегда.
Я остался лежать в грязи. Совсем один. Забытый.
И знаете, что я сделал? Я затаил обиду. На людей. На братский мусор. На самого себя.
Моему настроению вторил ветер, набросав сверху еще снега, листьев и песка.
Так я впал в спячку, решив заглушить мысли и боль.
Единственное, что я держал в сознании — меня теперь не переработают.
А так как мой пластик и нейлон разлагаются в течение пяти сотен лет, то лежать мне тут очень долго.
С этой мыслью я и закрыл себя для мира.
Но выходило так, что мир не закрылся для меня.
Шли месяцы — по мне ездили, колеса вминали меня в грязь, я зарывался еще больше. По той земле, где я лежал, топтались, бегали, волочились.
Хоть я и думал, что нахожусь в анабиозе, но все же крики, разговоры, мольбы и приказы долетали до сознания.
А еще были взрывы, выстрелы, грохот и терзания.
Кто-то плакал. Кого-то убивали.
Я не хотел этого слышать. Я больше не обижался. Я злился… и боялся.
Шли годы.
«Я все еще не начинаю разлагаться...»
Мысль не давала «уснуть».
Зато во внешнем мире неожиданно наступила тишина, одновременно успокаивающая и тревожная.
Она долго не нарушалась…
Затем ветер немного сдул песок, и я увидел свет.
По мне вновь прошлись. Я даже был рад.
Я не знал, долго ли находился во сне.
Старческие руки разрыли землю и вытащили меня.
Это был сухонький дедушка. Мы были равны по степени изношенности. Он положил меня в утлую тележку и покатил куда-то. Я разглядел улицу.
Домов по сторонам не было. Были лишь развалины.
Дедушка принес меня куда-то под навес и попытался обменять на еду. Нескладно говоря, что я могу пригодиться ростовщику либо в качестве чесалки, либо как украшение.
Тот отказался.
Старик ушел ни с чем. Меня он с горестью отбросил в канаву. Где я уперся щеткой в разложившийся человеческий скелет. Еще никогда мне не было так страшно.
«Что они натворили?! Сколько я проспал?..»
Как же я пожалел, что не разложился к этому моменту…
Еще больше жути на меня нагнало внезапно появившееся из-под земли животное. Оно метнулось ко мне и стало обнюхивать. Только тут я понял, что это некий грызун. Он хотел уволочь меня в нору, но тут на него спикировала черная птица, и зверек с визгом унесся в темнеющее небо.
Другая птица, кажется ворона, схватила меня, и вот я тоже взмыл вверх в ее когтистых объятиях.
В сумерках я различил руины пригорода: остовы многоэтажных домов походили на скелеты гигантов. Ворона лавировала между ними, то поднимаясь выше крыш, то снижаясь к земле, где я мог увидеть еще более мрачные картины. Выжившие, бредущие, будто зомби, или перебегающие от укрытия к укрытию и, словно тени, сливающиеся с вечерней темнотой.
«Печально все это и странно. Сколько лет прошло?»
Я не знал.
Ворона принесла меня к почти иссохшему карагачу на окраине города. Птица склонилась надо мной, прижав лапой к ветке. В ее глазах отражалась чернота мира и бездушная неотвратимость.
«Я умру?..»
Она начала клевать меня и очень быстро вырвала несколько пучков нейлоновых нитей. Корпус щетки слегка треснул.
Но видимо нейлон не понравился вороне. Она зашлась каркающим звуком и выронила меня на землю. А потом я услышал выстрел, и птица рухнула в паре шагов от меня.
Ее падение вызвало колебание грязной хляби под мной. И я скатился куда-то в углубление.
Ветер вновь вовремя подыграл, навалив на меня ветку, сухие листья и грязь.
И я был рад такому повороту событий.
Почему-то теперь я понял, что хочу разложиться не в городских развалинах, а мирно в земле.
Но как долго придется ждать распада моего вещества на атомы?
Я вновь решил погрузиться в сон, окончательно разочарованный человеческой цивилизацией, которая породила меня и почти уничтожила.
«Уж тут меня точно никто не потревожит».
И меня действительно не тревожили.
Из своего убежища я слышал только завывания ветра. Он пел о молчании, одиночестве и свободе.
Его шум стал моей колыбельной. Я погрузился в анабиоз. Время потеряло смысл. Окружение то сдавливало, то отпускало. Но было уже все равно. Я почувствовал первые признаки своего разложения. Несколько нейлоновых нитей выпали сами собой. На ручке образовались новые трещины, ее острый конец стерся.
Не помню, как, но помню яркое солнце. Ветер выгнал меня из убежища.
«Что?.. Как долго?..»
Я увидел мир вокруг, но не узнал его.
Пустынная степь вместо зеленых подлесков и болотистой травы. Лишь вдали виднеется парочка бетонных развалин.
«Старый город?..»
Я почувствовал вибрацию. Она нарастала, а потом воплотилась целым взводом конной армии.
В паре шагов от меня спешился человек в ярком мундире.
Он огляделся и довольно вздохнул. Рядом с ним был еще один, он произнес.
— Господин, вы уверены, что хотите строить город именно тут?..
— Не просто строить, Панг, я еще и планирую жить здесь!..
— Но Ваше Величество, вы уверены, что местные не будут против? Ведь вы только арендовали эту землю.
— Не беда, со временем выкупим ее! — голос у правителя был уверенный, а тон воодушевляющий. — Возродим этот край! Давай сделаем тут западную столицу!
— Но Ваше величество!..
— Не нужно возражений, славный Панг!.. Выполняйте!..
Правитель зычно рассмеялся и тут заприметил мою ручку, торчащую из песка.
Он подошел и вытащил меня на свет, внимательно рассматривая.
— Что это, господин? — спросил помощник Панг.
— Артефакт прошлой жизни, — тут же нашелся что сказать правитель.
«Ничего себе… Артефакт прошлой жизни… Вот кто я?.. Вот что я теперь…».
Король повертел меня в руках. Я не знал, чего от него ждать. Но, признаюсь вам, мне было все равно. Лежа в земле все эти годы, я понял одну вещь — разложение неизбежно, лучше принять его мирно, чем в агонии.
Поэтому мне было все равно, что сделает со мной новый хозяин: разломит пополам или вновь выбросит. Плевать.
Он предпочел воткнуть меня в трещину меж двух валунов. Щетка оказалась вверху, хрупкая ручка надежно закрепилась в твердыне камня.
— Не трогай, Панг. Это будет символ нового мира… А теперь поехали, осмотрим развалины!..
Правитель сел на коня, и взвод ускакал к городу.
А я… А я — простой уборщик, очиститель унитаза — остался смотреть на пустынную степь.
Неожиданно для самого себя я понял, что мне любопытно, какой будет Столица будущего, которую хочет возвести отважный господин. Найдется ли там место уборщикам, типа меня.
Возможно, я еще успею застать тот самый новый мир.
И тогда…



Я МЫСЛЮ
Я гусеница с поистине величественным именем Челночница зеленая или Pseudoips prasinana и я мыслю. Почему так? Думаю, как и у других живых существ, все началось с рождения. Моя личинка появилась из яйца и быстро осознала себя. А когда я развилась до полноценной взрослой прекрасной гусеницы, то моя самость подсказала, чем я могу заниматься. В первую очередь, хотелось есть: грызть, жевать, переваривать. Сейчас тоже хочется и это странно в сложившихся обстоятельствах. Но об этом позже…
Сначала я начну с начала.
Мое гибкое прекрасное тельце со множеством маленьких усиков-вибрисов налилось зеленым цветом в солнечный весенний день. Мои ножки понесли меня по прогретой землице меж листьев травы и высоких стволов шиповника. Мой разум сразу же подсказал, где съестное. Я подползла к зеленой травинке и откусила ее. Это было великолепно! Вкус оказался насыщенным, кисловатым, а запах отдавал утренней росой.
«Самое то!» восхитилось мое сознание, опираясь на чувства.
Вообще, странное это явление — чувства. К ним я привыкала дольше, чем к способности рассуждать. Мне было то холодно, то жарко, то голодно, то тянуло в сон. Я то радовалась утренней свежести, то грустила из-за дождя. Зачем мне в тельце столько ощущений?.. Я долго примирялась с ними… целых два дня.
На третий день я поняла — с чувствами интересней познавать мир вокруг.
После трапезы надо было осмотреться. Я заползла на ветку куста и увидела двор. Тут стояли гигантские машины, мимо проходили люди, а над всеми ними исполином возвышался дом. Я не могла рассмотреть, где же заканчиваются его стены, но мне показалось, будто он подпирает собой ясное небо.
Вспоминая сейчас свои первые мысли и ощущения, я осознаю, насколько была наивной. Глупенькая яркая гусеничка. Такая простая цель…
Но все же сейчас память о прошлом больше греет, а не раздражает. Хорошо, что она есть у меня в такое время.
Так вот…
Я осмотрелась и растерялась. Куда же мне надо?
Я не помнила, кто дал жизнь моей личинке. Но, судя по подсказкам разума, это должны были быть другие гусеницы. В то утро, на ветке, рядом никого не было. Значит, надо найти подобных себе… или вообще кого-нибудь, с кем можно поговорить.
И я отправилась на поиски. Смелая, любознательная и вечно голодная Pseudoips prasinana.

****
Помню то утро очень ясно.
Я спустилась с ветки и доползла до тротуара. Его широкое асфальтовое полотно было испещрено трещинами: некоторые я могла преодолеть за пару минут, а к парочке даже побоялась подползать — настоящие каньоны.
В какой-то момент я оказалась на солнечной стороне. Утренние лучи согревали кожицу. Было приятно, но суетливо. Туда-сюда все время топали люди. Я все не могла привыкнуть к их гигантизму. Солнце слепило меня, и поэтому пешеходы казались темными шагающими горами.
Сколько же их тут было!.. Так много силуэтов, идущих, бредущих, бегущих.
Целые горные цепи великанов…
Дух захватило!
Мне вдруг захотелось забраться на одну из этих «гор» и отправиться в путешествие по улице. Как раз рядом стоял человек. Я вскарабкалась на носок его белых кроссовок и оказалась в компании еще одной букашки — древесного клопа. Он мирно сидел на шнурке и смотрел вдаль. Я поинтересовалась, куда же направляется этот исполин-человек, но клоп то ли не знал, то ли решил оставить эти сведения при себе, просто промолчав. Когда человек пошел, началась тряска, но я удержалась — мои ножки и ложноножки работали великолепно, а слизь помогла не обветриться кожице.
Дорога оказалась волнительной и весьма увлекательной — то вверх, то вниз, шаг за шагом. Человек направился вниз по улице. Я рассматривала невероятный простор вокруг и читала. Магазин, киоск, бутик, кафе, вновь магазин, аптека… названия слились в один сплошной поток информации. Голова закружилась. Поэтому я решила сосредоточиться на деле. Спросила у клопа, как мне найти таких же, как я. Он промолчал.
А через пару остановок слетел с кроссовок на землю, даже не попрощавшись.
«Хам…»
Но тут вместо него на ногу человеку запрыгнул кузнечик. Сначала я была заинтригована, но он как-то странно стал на меня смотреть, как-то прожорливо. Стало страшно, и я решила ретироваться. Отлепилась от белой обуви исполина и колечком спустилась к земле.
Мои вибрисы сразу же подсказали, что рядом сочная трава. Тут же захотелось отведать ее на вкус.
«Ммм, вкуснятина!» разум мгновенно расшифровал чувство удовлетворенности и радости. Стало совсем хорошо. Я даже на время забыла о своих поисках и новом месте вокруг.
Как это удивительно — осознавать саму себя. Вроде бы я простое заурядное существо, но вот пробуждается голод, и мозг отправляет сигнал-подсказку, что делать. А после насыщения нейронный синапс приносит информацию о зарождении чувства радости. Прекрасное сплетение инстинктов и сознательного понимания своих желаний и действий. Простые мелочи жизни, важные и приятные.
За этими мыслями меня застала птица.
До этого момента я видела летающих созданий только в небе, высоко над собой. А еще пару раз наблюдала, как они спускаются с веток на землю, но это тоже было на значительном расстоянии.
В тот же миг я впервые оказалась так близко к птице. Это был сизый голубь с отсутствующий когтем на левой лапе и вечно ищущим взглядом. Этот взгляд больших вертящихся глаз на секунду парализовал меня. Инстинкты тут же подсказали, что сейчас я выступаю в роли еды, и что надо убегать. Ведь я хотела жить.
Голубь пока не видел меня — он изучал упавшие листья тополя рядом.
Я медленно стала отползать в небольшое углубление в земле. Стало жутко, дрожь била все мое тельце, но я ползла, пытаясь слиться с зеленью травы.
Птица была совсем рядом.
«Какая жуть! Какая жуть! Я смогу, я смогу!»
Мысли стучали в голове, отвлекая. Но я боролась. Боролась за жизнь.
В тот раз, помнится, эта борьба помогла выжить. Я доползла до канавки и схоронилась там, поняв, что разум порой может играть в злую шутку, заслоняя инстинкты и внушая ужас от происходящего. Но еще, я тогда узнала, что без него, я бы уже давно была бы сожрана.
Как жаль…
Но не будем о грустно. Погрузимся в воспоминания о будущем.
Именно этим я занялась, когда после побега от голубя полностью успокоилась и еще раз перекусила травинкой.
Настроение улучшилось. Захотелось помечтать.
В тот момент мне подумалось, как же невероятно здорово будет найти подобных мне гусениц. Поговорить с ними, узнать об их странствиях. Наконец, я бы спросила у них, превращаемся ли мы в бабочек. И если да, то в каких. Этот вопрос сидел у меня в сознании уже давно, но я с трепетом откладывала его на потом, занимаясь насущными делами. Но в тот короткий отдых я решилась озвучить желание для самой себя.
«Преобразуюсь ли я? Или гусеница — мое истинное обличие?»
Почему у меня не было заложенного ответа? Я знала, что солнце дает тепло и свет, что травинка питает, а птиц следует сторониться. Но я понятия не имела о том, в чем моя сущность, и что ждет меня в будущем.
И это было странно.
«Ладно, — подумалось мне тогда, — найду своих, найду и ответы».
Глупенькая, наивная зеленая гусеница.
Помню, как мимо по тротуару прокатилось что-то огромное, колеса трещали по асфальту, а еще раздавался детский плач и ругань взрослых.
Затем совсем рядом по траве пронеслось нечто, наверно тоже на колесах. Это сильно примяло траву, и канавка, где я сидела пошла трещинами. Мне не было страшно, но захотелось покоя, и я прокралась в глубь почвы.
Было сыро и прохладно. Стало совсем хорошо.
Я задумалась о дальнейших планах. Куда мне ползти после отдыха?
Мимо проползала пара червей. Я спросила у них, где можно найти других гусениц. Не ответили. Лишь пожаловались, что ждут дождя. Оказывается, они чувствовали через почву, что скоро разыграется летняя буря. А еще сказали, что лучше ползти вверх, в сторону гор.
«Я и не знала, что горы так близко», подумалось мне тогда.
Когда черви уползли, я решила — точно буду бабочкой и облечу на своих ярких великолепных крыльях весь исполинский город, поднимусь к вершинам и попробую нектар горных цветков.
Чарующие мечты так взволновали меня, что все тельце зашлось в судорогах.
Понадобилось определенное время, чтобы успокоиться. А после я решила ползти в горы через тоннели, проложенные червями и другими насекомыми.
Это была ошибка, но в тот момент я об этом не догадывалась.
Примерно через десять минут раздался гром, и вскоре по поверхности земли застучали капли. Они быстро просочились в тоннели, и начался потоп.
Это был полный кошмар. Я захлебывалась, меня уносило появившееся течение, я хваталась лапками и жвалами за корни. В конце концов, сумела закрепиться на крохотном корне травы. Вокруг было темно. Вода поднималась к потолку тоннеля. Было жутко.
Но вдруг пришло понимание — инстинкт выживания сейчас надо отключить. Да, он говорит мне, что за корень держаться безопаснее, чем отдаться на волю грязного потока воды, но разум подсказывал иное.
И я послушала свои мысли, как делала это с момента появления на свет.
Отпустила корень, и течение понесло меня во тьму. Страх отпустил через пару секунд, а еще спустя мгновения я поняла, что поступила правильно. Поток усилился и вынес меня к трещине в почве. Я выбралась на поверхность и, чтобы все же спрятаться от ливня, стала взглядом искать безопасное место.
«Как это здорово — мыслить! Мой разум подсказывает, а я слушаю. Мышление помогает существовать… О, а вот и нужное укрытие».
Я увидела дерево — кажется, клен — и поползла к нему. Благо пересекать человеческие «горы» не пришлось. А вот аккуратно перебраться через лужу надо было.
В конце концов, я оказалась у дерева. Его могучий ствол был полон трещин в коре. Я проползла немного вверх и укрылась в малюсеньком, но сухом дупле. Здесь было несколько сорванных зеленых листьев и даже нашлись соседи — десяток заблудившихся муравьев, жучок и пара безобидных паучков.
Дождь не прекращался, но страха за свою жизнь я уже не чувствовала, поэтому смогла расслабиться.
Мои соседи разместились, кто где. Паучки шептались под потолком, муравьи нашли еще более узкую трещинку неподалеку. Жучок засел по центру. Меня никто не трогал.
Капли дождя стучали по стволу, и этот барабанный ритм успокаивал. Я уснула, свернувшись в самом дальнем конце дупла, под листом.
Было тепло, сухо, сыто, а главное, по уму — и это грандиозно.
Как хорошо вспоминать эти приятные моменты.
Только память спасает от ужаса, который происходит сейчас…
А сейчас я придавлена лапой птицы и чувствую, как ее клюв отщипывает все новые и новые куски от моего тельца. Я чувствую это. Хотя с превеликим счастьем отказалась бы от всех ощущений и эмоций, лишь бы не видеть, не слышать, не чувствовать того, что происходит со мной.
Она — эта прожорливая машина, несущая смерть — залетела в дупло, когда дождь кончился. Я только-только проснулась и с удивлением обнаружила, что все соседи шмыгнули вон с насиженных мест, видимо, заранее почуяв приближение опасности.
Я вот инстинкт выживания притупила, послушавшись разума. Поэтому мои тонкие вибрисы заранее не задергались, когда желтобрюхая птица влетела в дупло. Я думала, что смогу слиться с зеленью листов, но синица легко отбросила их и, заметив меня, тут же прижала к деревянному полу.
Я была лишь добычей, едой.
Клюв начал впиваться в задние конечности.
Я задергалась, завопила. Но все тщетно.
Вскоре проснулись инстинкты, и я завертелась еще сильнее, пытаясь в праведном гневе доказать, что все же способна дать отпор и выжить. Да, я хочу жить. Факт.
Но вот еще один факт — синица была неумолима и голодна.
Клюв впивался все глубже и глубже, отщипывая целые куски плоти.
Боль смешалась с паникой. Жуть накатывала волнами.
Я уже не просто брыкалась, я молила о пощаде, торговалась за жизнь, как могла, придумывая самые разные отговорки: что приведу синицу в гнездо других гусениц, что знаю, как приманить паучков, как найти клопов. Но она молча продолжала поедать меня. И холодный блеск смерти плясал то в левом ее глазе, то в правом.
Мы были одни в дупле. Я и Неотвратимость в лице птицы.
Город людей шумел где-то снаружи, но, конечно, от исполинов мне помощи можно было не ждать.
Силы стали покидать меня, и тогда пришла странная апатия. Я даже и не подозревала, что могу чувствовать такое. Будто разум отделился от тела, превратился в самостоятельную сущность и сам по себе завернулся в кокон. Только эта оболочка была гораздо прочнее нитевидных куколок для бабочек. Тут все представлялось гораздо сложнее — сплетение воспоминаний, грез, попыток, ошибок и надежд такой силы и веры, что ни один клюв не мог пробиться в этот чертог разума.
Именно там я и спряталась, ожидая неизбежного.
Простое существо, смерть которого — такая же несложная вещь, как и жизнь.
А что дальше?
Знаний про это у меня не было. Только мечты о жизни бабочки.
Синица тем временем почти дошла до головы. Я чувствую это.
Нет уже боли, страха, разочарования и планов.
Скоро меня совсем не станет. Точнее я стану нечто иным… Возможно кокон с моим разумом все же сохранится где-то…
Странно все это.
Но, может быть, через такую жертву я смогу обрести новую жизнь?..
И тогда…



ШАГАЙ!
Я человек. Имя и фамилия — Кантемир Филат, урожденный Штамфнер (но об этом позже). Появился на свет в 2016 году, в городке Йольгендер, Тамаринского района. Рос в интеллигентной семье инженера по проектированию дронов и преподавательницы по физике.
В четыре года сильно переболел коронавирусом, но выжил и в дальнейшем даже окреп. В основном, благодаря посещению различных спортивных секций: от каратэ и джиткундо до баскетбола и плавания. Под чутким руководством родителей также занимался шахматами, прикладной механикой, электроникой и теоретической физикой.
Как понятно из вышеизложенного, быть «обычным ребенком» у Кантемира просто не было времени. Почему о себе в третьем лице? Привычка, перенятая у отца Олега. От него же желание читать художественную литературу при свете ночной лампы и смотреть непопулярные сериалы. От матери Иллайи мне досталось умение спокойно выслушивать точку зрения собеседника и только в конце начинать критиковать, а еще любовь к песням Джулии Лондон.
 Когда мне исполнилось 15 лет, начались массовые гонения и притеснения. Родителям пришлось сменить документы, отсюда и новая фамилия. А еще они отказались от общения с частью своего интеллигентного круга. Что в дальнейшем ощутимо сказалось на папе. Он стал более молчаливым и задумчивым. Количество работы у них тоже сократилось.
Зато появилось время на меня. Они и раньше старались воспитывать своего единственного сына в умелом сочетании кнута и пряника. Еще до школы я успел попробовать столько занятий, что появившиеся в семь лет одноклассники считали меня одновременно выучкой-выскочкой и героем-олимпийцем.
Шаг за шагом — я рос, развивался и стремился вперед. Но вот куда?..   Вопрос цели начал появляться в голове не сразу. Лишь к пубертату я начал сознательно думать о том, зачем мне все эти знания и умения. Задавал этот вопрос родителям, но они говорили, что время укажет путь. Сам же я пока этой дорожки из желтого кирпича не мог разглядеть в тумане жизни.
Рефлексия по поводу «дела всей жизни», наверно, была единственным фактором, который как-то замедлял мой рост над собой. В физическом плане я был крепок. С упорством преодолевал трудности: сначала после болезни, а потом и в коммуникациях с людьми.
Кстати, часто ли вы замечаете, как настойчиво нам всем говорят куда-то шагать?
Это начинается еще в раннем детстве. Мама с папой, улыбаясь, говорят: «Идем, сыночек, шаг правой ножкой, шаг — левой. Вот умница! Шагай, шагай еще вперед! Давай вдоль кроватки… А теперь самостоятельно!..»
Потом начинается: «Давай шагай в школу за знаниями, в магазин за хлебом, в очередную секцию… Давай, сынок, шагай уже на шахматной доске… Давай, Филат, шагай на экзамен… Шагай отсюда, урод, ты зашел не в тот район… Давай шагай, дурак, и забери свой букет цветов… Шагай вперед, шагай назад… Влево, вправо… Да хоть вверх тормашками… Или вперед ногами…»
Такая ходьба привела меня в 17 лет к квартире 40, в соседнем подъезде. Я позвонил в звонок.
На площадку вышла Юля и, удивленная, спросила, что мне нужно.
Мы были одноклассниками. И я был в нее влюблен еще с пятого класса.
Она знала это…, да все одноклассники знали. Даже ее родители уже подшучивали, когда я к ней приходил. Меня это смущало, но со временем все к такому положению привыкли.
А потом она начала встречаться с другими парнями. Меня это задевало.
Я перестал к ней приходить. И держался на расстоянии целый год.
Но вот не выдержал и зашел.
Она была потрясающе красива. Но главное, в ней теплился загадочный огонек, который за гламурным образом мог различить только я.
Со мной она была другая — не развязная стерва, а интеллектуалка с потрясающим чувством юмора и любительница хороших книг и музыки.
Меня всегда поражало, зачем она пытается так ярко и вычурно преподнести себя ненастоящую, когда на самом деле она совсем другая — классная и очаровательная.
В общем, в тот день на лестничной площадке я высказал ей все эти мысли, а еще рассказал и о своих чувствах. Я говорил о мечтах, о планах на будущее, жаждал поделиться всем с ней.
Вот так вот сильно у меня накипело. И я думал, что в тот момент выгляжу круто, и что Юля — не гламурная пустышка, а настоящая — оценит такой жест.
Я так думал… наивный простенький человечек. Почти вещь, почти игрушка в руках других.
Конечно, она вежливо отказалась от нашего дальнейшего общения. Не загорелся в ее голубых глазах огонек теплоты, когда она произносила искренние, но такие острые и обидные слова.
Мне было 17. Что вы еще хотели.
Мои планы на наше совместное поступление в университет рухнули.
Но в тот же момент, когда дверь за мной захлопнулась и я остался один на площадке в душном подъезде, родились новые мысли. Сначала я подумал, что ненавижу всех девушек этого мира. Затем решил, что завяжу с общением с ними. Потом принял мысль, что навсегда останусь один.
Когда я спускался с пятого этажа, столкнулся с парнем, идущим наверх. Это был пацан из нашей параллели, и он со своей наглой ухмылкой мог подниматься только в одну квартиру.
 Помню, как я, сжав зубы и кулаки, сказал ему тогда.
— К ней нельзя…
— С чего бы это? — усмехнулся он, что меня только еще больше выбесило.
Я прекрасно понимал, зачем он поднимается к Юле — ее родителей не было дома, брат был на учебе, квартира в их полном распоряжении.
От этой мысли мне стало дурно, и только праведный гнев удержал меня от истерики. Но когда парень сказал, что я уже давно достал Юлю своими «розовыми соплями», гнев мгновенно перерос в пелену ярости.
Я врезал наглецу с такой силой, что он ударился о стену. В этот удар было вложено столько отчаяния, боли, разочарования и злости, что, когда сила была выплеснута, мне сразу стало легче.
Зато в ответ закипел униженный парень. Он вмазал мне по челюсти, а я даже не сопротивлялся, завороженный своими новыми ощущениями. Но, в конце концов, пелена спала, и пришлось защищаться, атакуя.
Он бил меня, а я бил в ответ.
Потом мы начали орать друг на друга и кататься по бетонному полу.
Не помню, что было дальше, но в итоге я обнаружил себя стоящим перед спустившейся Юлей, которая отчитывала меня и успокаивала того парня.
В конце концов я был вербально растоптан и вышел на свежий осенний воздух.
Но, как помните, мне все же стало легче. И поэтому позже в тот день я твердо решил, что хочу закрыться от этого мира.
И сделал это с помощью учебы. Я составил план развития своей жизни, взрослой жизни, исключающей нервотрепки, пережитые ранее.
Только учеба, только воспитание духа и интеллекта, и никакого отвлечения на сторонние вещи.
Для начала надо было выбрать направление. Я сосредоточился на отцовской специальности — разработка технологий для различных летающих аппаратов.
И с этого момента начался мой путь. Да я выбрал его. Простое решение, для простенького человечка.
Но я был рад, что могу отвлечься от суеты окружающего мира, особенно от необходимости постоянно искать кого-то, кто должен быть рядом, вздыхать обо мне, думать и любить, и кого я должен любить в ответ.
Родители тоже были поглощены своими делами.
Они почти не замечали, как я целыми днями после школы пропадаю в лабораториях открытого формата, демонстрационных фабриках или свалках с отработавшими дронами. Там я собирал запчасти и тащил домой в надежде что-нибудь собрать из них, а затем перепрошить, создав новое ПО. Ведь, когда я не был на улице, я сидел за ноутбуком и программировал.
Это же я делал и на уроках. Многие предметы и дисциплины в школе были заброшены в угоду написанию кода или работы с ИИ на карманном компьютере.
К окончанию школы, когда мне исполнилось 18 лет, я создал своего первого дрона. Его уникальность заключалась в полной автономности. Им управлял искусственный интеллект, которого я натренировал на выполнение гражданских задач. Дрон точно знал, когда нужно подзарядиться, совершал несколько облетов в день для аэрофотосъемки, сканирования местности и обстановки в городе.
Я продемонстрировал изобретение отцу. Он дал пару комментариев и остался под впечатлением.
А вот мама не могла скрыть досады, ведь из-за своего увлечения я не смог окончить школу с красным дипломом, как это сделали родители.
Тем не менее я заверил их, что откажусь от обучения в ВУЗе и буду искать работу. Папа понимающе кивнул. Мама немного попротестовала, но, в итоге, тоже согласилась, что так будет продуктивней. Она науськала папу, чтобы он предложил место в компании, где сам работал. Но я отказался. И сделал правильно, потому что через месяц после моей презентации дрона на местном конкурсе талантов со мной связались из фирмы, проектирующей ИИ-технику. Это была конкурирующая компания с отцовской. Только отцовская работала по госконтракту, а эта фирма брала частные заказы.
Я устроился туда и с готовностью ушел в разработку, порой намерено не возвращаясь домой и ночуя в лаборатории.
Мои старания были замечены руководством, и к 19 годам я перешагнул черту между мидл-специалистом и сеньором. Амбициозный гендиректор говорил, что через каких-то полгода готов будет назначить меня руководителем всего отдела.
Но прошло три месяца, и по всей стране прозвучало объявление.
— С прискорбием и решимостью сообщаю, что наше государство вступает в конфликт дружественных нам держав. Мы должны отстоять мир на приграничных территориях и не допустить распространения насилия. Мы обязательно восстановим мир и порядок. Во славу наших детей!
Так сообщил наш президент.
И началась эта странная война.
Меня призвали через месяц после начала интервенции в соседний регион.
Первым делом возникла мысль сбежать в южные страны, как это сделали несколько моих знакомых. Но куда я поеду… родители здесь… работа здесь… Да и странно все это было.
Подчиниться системе?.. В момент получения повестки, конечно, хотелось бунтовать.
«Неужели кончились свои вояки, и вы начали призывать всех подряд, даже ученых?!.. Как я могу сейчас бросить свою работу?! Мы на пороге создания инноваций, опережающих время… а тут…»
Не помог ни протекторат начальства компании, ни связи родителей. Армия не отпускала меня. Сначала с этой мыслью свыклась мама. Однажды я заметил, как она начинает собирать мне вещи в дорогу, причитая, что раз уж надо ехать, то лучше заранее подготовиться. Папа держал молчаливую паузу, лишь хмурясь больше обычного.
Когда я прибыл в военкомат меня отвели в сторонку к майору, отвечающему за сборы. Он сказал, что готов пойти на небольшие уступки. Оставить меня в тылу, не в штабе, но и не в бойне на фронте… где-то по середине, более-менее в безопасности, чтобы я мог «тихо-мирно» отслужить положенное время и вернуться к работе.
«Ага, — подумалось мне тогда, — все же протекторат сработал, просто не в полную силу».
Конечно, я согласился. Выбрал меньшее зло. По крайней мере, мне дали понять, что у меня хотя бы была иллюзия выбора. У других, наверняка, и этого не было…
Когда я уезжал, мама все суетилась, приговаривая «Ну раз отправляют, значит, надо ехать…».
Странно было видеть такую покорность от просвещенного профессора физики, на своей кухне вербально громящего почти каждое социально-политическое решение государства. Я кратко отвечал ей, мысленно стараясь дистанцироваться от ситуации и убеждая себя, что все предстоящее — всего лишь краткий и несущественный этап, который никак не скажется на моей работе и отлаженном механизме моего распорядка и образа жизни.
 Папа на прощание сказал, чтоб я не лез в неприятности.
Я не злился на родителей. Как я мог?.. Они ж родители, я их люблю… Да и зачем злиться, когда можно проститься?..
Затем был долгий переброс части войск за границу.
Я оказался в передвижном штабе довольно нервного полковника. Три месяца я фактически был его секретарем по вопросам технического снабжения батальона.
А потом положение резко ухудшилось. Противник получил от своих союзников передовое оружие и еще больше людей.
Ситуация перешла в разряд критической. Поэтому были задействованы все силы: и основная армия, и запас, и контрактники, и добровольцы…
Мое соглашение было аннулировано, со мной никто не стал говорить. Просто отправили на фронт, как и еще полмиллиона парней. В самое пекло… На высокотехнологичную бойню…
Там-то, в среду, 14 августа, я и познакомился со своим взводом и новый командиром, флегматичным лейтенантом Аршарифом.
Как же странен этот мир. Вроде бы простая вещь — договориться со своими соседями о мирной жизни и совместной деятельности. Но нет, почему-то обязательно нужно вплетать сложности там, где не надо. Вот создание автономного дрона с миллиардами искусственных нейронов, по которым молниями бегают синапсы рукотворного самообучающегося интеллекта, а еще обучение этого самого ИИ-агента — вот это по-настоящему сложно. А договоры с соседями — легче легкого…
Так, по крайней мере, мне казалось, когда мы с товарищами готовились к очередной вылазке по левому флангу боевого фронта.
Интересная у нас, конечно, подобралась компашка: постоянно шутящий с каменным лицом лейтенант, парочка братьев-близнецов из Азии, еще двое чуть ли не школьников, я — чуть старше них — ученый, постоянно стремящийся стать вещью-в-себе, толстый парень, все норовящий пойти куда-то вперед, и трое бывалых вояк, прошедших уже две войны. Я присоединился позже всех, поэтому открыл для себя, что основная часть взвода уже давно спит в земле. А те, кто выжил, — счастливчики.
— Смерть только-только начала шить на нас «деревянные» макинтоши, — флегматично замечал лейтенант.
«Странно все это», думал я каждое утро, просыпаясь то от взрывов рядом с покосившимися домишками деревни, где мы были расквартированы, то от голоса командира, то от шуточек сослуживцев.
Дни шли, вылазки учащались, как и нервное пульсирование в мозгу.
Вроде все просто должно быть — впереди противник, позади родная земля, иди стреляй, очищай… но нет, сложно, неправильно… А хочется проще…
Вот в дронах сложность правильная, а тут, на фронтире заблудших душ, — нет.
«Какая ж это сволочная ирония, — думалось мне. — Создавал дронов, чтоб потом от них убегать и прятаться по подлескам и руинам».
Я спросил однажды, какие аппараты запускаем мы, и какими пользуются наши «враги». Лейтенант Аршариф ответил, что это не важно. Ему поддакнул один из близнецов. А вот Толстяк сказал, что у нас госзакупки, а у них частники.
«Так я и думал…»
Через два дня на моих глазах дрон сбросил бомбу на соседний дом, рядом с которым отливал Толстяк. Его разорвало. И я почти заплакал, смотря на чистое небо, в котором скрылся летательный аппарат. Почему-то, переводя взгляд с тела Толстяка на удаляющуюся точку, я подумал: «Не автономный… оператор управляет…»
Был виден крен по ветру и желание исправить это вручную.
В тот же день на вылазке я впервые убил человека.
Меня трясло.
И мысли путались.
Не понимал, что я сделал правильно, а что нет.
Тут не было сложности программного кода, но и не было той желанной простоты.
Тут была лишь смерть.
Лейтенант Аршариф той ночью угостил меня водкой и сказал не задумываться над тем, что я пережил за день.
Мы с ним вообще часто разговаривали. Толковый мужик.
Говорили то о жизни на гражданке, то о нелепости самых разных вещей, к примеру, войны. Взгляды были схожие, беседы клеились, но субординация сохранялась. Он был согласен с моим уходом-в-себя для сохранения рассудка и мыслями о работе. Я понимал его желание сохранять порядок и неумолимость духа, странно смешанную с философией флегматика.
Через три дня пришел приказ о передислокации. Аршариф собрал нас на инструктаж.
— Слушайте, парни, сейчас утро, к пяти часам вечера мы должны быть в десяти километрах к северо-западу отсюда, в деревеньке под названием ТАмолга… или ТамОлга… В общем, это вот здесь, — он продемонстрировал карту и указал координаты. — Наши дроны провели авиаудар… Дроны противника ответили… Настало время зачистки. Важно первыми занять позицию, пока это не сделал «враг». Располагаемся вот на этой центральной улице, в трех домах: один слева, другой с противоположной стороны дороги, третий на ближайшем перекрестке.
Он указывал на карте необходимые точки.
— Лейтенант, — вставил один из близнецов, — технику нам выделят для передвижения?
— Обойдемся, капрал. Вся техника сейчас задействована севернее, там идут активные бои.
— Как будто у нас не активные…
— Идем сами… Если, конечно, ты, капрал, не хочешь заранее оповестить противника о своем прибытии и получить в голову пулю снайпера, разряд плазмогана или бомбу с дрона, — лейтенант сначала посмотрел на своего заместителя, а потом обвел всех нас.
Возражений, конечно же, не было.
Через полчаса выдвинулись по дороге на север.
— Давайте, джентльмены, шагайте по дороге. Простой приказ для таких простых вояк… хехехе, — лейтенант взглянул на меня и кивнул. — Давай, Филат, шагай, шагай…
И мы пошли. Шаг за шагом, в сторону ада, сначала пешком, а затем и бегом со всем снаряжением.
Погода благоволила, шутки Аршарифа, вылетающие на бегу все с тем же серьезным лицом, добавляли атмосфере ирреальности. Подкреплял ее декадентский пейзаж с развороченными от взрывов домами, дорогами и подлесками. 
К вечеру, как и было условлено, добрались до новой точки дислокации и расквартировались.
Я вместе с одним из бывалых вояк занял дом у перекрестка. Вскоре к нам присоединился Аршариф, а Бывалый отправился перекурить.
Лейтенант осведомился об обстановке и сообщил, что через десять минут будет общий сбор, ведь мы ждали приход «вражеских» сил.
А пока небольшой перекур.
Аршариф выдохнул и достал жвачку.
У нас вновь завязался диалог, в этот раз об ожидании неизбежного финала всего этого конфликта. Я поделился надеждами на возвращение к обычной жизни, он парировал, что обыденность уже не будет прежней. Я снова, как и раньше, подчеркнул, что вся эта война — всего лишь насмешка над людьми, неумение договариваться и просто нелепость.
— Как по мне, — продолжил я, — нет ничего нелепее войны и смерти на войне… только, может быть, секс — представьте все эти позы…
— А как по мне, — откликнулся лейтенант, — нелепее смерти только жизнь — растешь, учишься, работаешь, потом тебя призывают, и ты должен слушать рассуждения юнца о нелепости секса, — он впервые на моей памяти широко улыбнулся. — Филат, ты рассуждаешь как девственник... Да ладно никому не скажу… Нам через полчаса в бой, не хочу, чтоб парни со смеху поумирали до битвы.
Я не стал обижаться и злиться. Особенно после того, как он сообщил, что на гражданке знает «определенные заведения», куда мне будет интересно заглянуть. Обещал составить компанию в таком походе к жрицам любви. Я был не против такого расслабления после ужаса войны.
Мне, наоборот, понравилась смена его настроения. Командир как-то повеселел и на последнем перед боем сборе все чаще улыбался и даже смеялся.
А потом в деревеньку пришли «враги», и завязалась перестрелка.
И так уж вышло, что лейтенанту Аршарифу не суждено было познакомить меня с «тем самым заведением» на гражданке.
Он погиб первым…
Казалось бы, вот стоит наш командир и с усмешкой на лице зовет нас в бой, а вот уже его смех резко обрывается, и сам он поникает на землю. Не отлетает в сторону, как в боевиках, а именно приседает, ухает, будто воздух выкачали разом, или словно моделька персонажа в одной из компьютерных игр, которые разрабатывал соседский парнишка.
Странно все это — наблюдать смерть и нестись вперед, отстреливаясь и ожидая, что вот-вот прилетит и в тебя.
Да, потом зацепило и меня…
Вроде лежу и ничего… Не страшно и не болит. Спрашиваю у медика — одного из братьев-близнецов, — почему мне не больно. А он говорит, что ввел мощную дозу морфина.
Пытаюсь осмотреть себя. Не дают. Нервничаю. Но тут приходит странная мысль: «А был ли я полезен?» Вот вроде папа, мама мной гордятся. Вроде пример для коллег… Но мысль странная, дурацкая.
А потом другая, вызывающая хохот: «Прав был лейтенант — жизнь тоже нелепа, как и смерть… Но нелепей всех секс… От него страшно. Умирать не страшно… А вот девушку довести до правильной кондиции…»
Но в голове уже хаос, будто синапсы сбились с пути… Мысль сменяет мысль… Какой-то калейдоскоп агонии: то снаряжение надо проверить — судорожно дергаю руками… то снова родители перед глазами — жмурюсь, плачу… то понимаю, что причитаю: «Мама, мама…».
А еще вижу, как медик пытается найти, куда же в мое тело проникла пуля. Вроде крови много, а отверстия он из-за снаряжения не видит. Суетится, нервничает.
А я уже не нервничаю. Я ж простая вещь, которая дошагала до предела.
К тому же я уже начинаю чувствовать, как морфин отпускает меня.
Вот скоро отпустит окончательно.
Придет боль… и тогда…