Круги

     - Устал? Устал… Господь всемогущий, лишь ты один ведаешь, как я устал. Да, я очень устал.
      Кряхтя, жмуря глаза от боли, я аккуратно и бережно повернулся на старой, грозящей развалиться в любой момент железной кровати с провисшей панцирной сеткой, отчего последняя разразилась резким визгом, будто под ней сидело стадо бесноватых свиней. Сквозь мутное стекло единственного в маленькой комнатке оконца пробивался яркий, но холодный свет январского солнца. Хотелось есть, и на кухне вполне можно было обнаружить съестное, но тотальная, копившаяся годами и десятилетиями усталость приковывала к кровати, и я оставался недвижим. Серая, замшелая усталость, смердящая, как гниющая плоть. Мое тело, некогда мускулистое, полное жизненной силы и энергии, теперь рыхло и безвольно распростерлось на засаленной, мятой простыне, и я отрешенно, словно со стороны, брезгливо рассматривал свои дряблые, молочно-белые руки с нелепо яркими татуировками, доставшимися в наследство от бурной молодости, выпирающий живот, немощные ноги. Не беспричинная хандра поразила меня, не безобидная депрессия, но тотальная, беспросветная усталость всецело владела мной. Меня сломали, коварная жизнь взяла-таки меня на измор. Я не хотел ничего, моя психика была исчерпана, я был эмоционально выхолощен до дна. В оболочке моего истрепанного тела еще происходили по инерции какие-то биохимические процессы, дряхлое сердце еще проталкивало по венам и артериям жидкую кровь, но мне это уже было безразлично, я полностью истратился.
         Тусклая лампочка свисала с потолка на длинном шнуре, ее искусственный свет тонул в солнечных лучах - видимо, ночью я уснул и забыл выключить свет. Могильная тишина изредка нарушалась далеким, заунывным гудком локомотива на станции, одиноким завыванием соседской собаки или редкими пешеходами, монотонно поскрипывающими валенками по глубокой и узкой, как траншея, снежной тропинке. Улица была относительно широка, но эта тропинка почему-то пролегала под самыми окнами моего трухлявого, вросшего в землю домишки, более напоминающего склеп, нежели человеческое жилье, и часто мне казалось, что люди ходят прямо через комнату. Маленькая сибирская деревенька тонула в снегу и тишине, отрезая и изолируя всех своих обитателей от внешнего мира, оставляя их наедине с самими собой.

В круге первом.
      Шикарный баскетбольный дворец забит истошно вопящими зрителями под завязку. Финал матча. Наш защитник остервенело швырнул «слепую» передачу через полплощадки, баскетбольный мяч оранжевым снарядом просвистел сквозь частокол рук, ног, своих, чужих. Рискуя порвать мышцы, я взвился вверх, выловил его на исходе отведенных на владение двадцати четырех секунд, развернулся в воздухе и, не приземляясь, метнул в сторону корзины. Мяч взмыл ввысь. В переполненном гигантском зале воцарилась мертвая тишина. Казалось, то ли время замедлилось, то ли пространство искривилось, только мяч летел очень долго, медленно вращаясь вокруг своей оси и наматывая на свои оранжевые бока нервы всех игроков и миллионов болельщиков. Наконец он долетел до корзины и мягко, не задев дужки кольца, провалился в сетку. Одновременно завыла сирена, извещающая об окончании не только времени на атаку, но и всего матча.
  Болельщики взревели, грозя сорвать крышу спорткомплекса ударной акустической волной. Бросок был защитан, моя команда выиграла с преимуществом в одно очко. Толпа бесновалась и выла от восторга на трибунах огромного, суперсовременного баскет-холла, исступленно ревела и топала, отчего бетонное тело арены гулко вибрировало, грозя развалится. Фанаты из партера хлынули плотным потоком на площадку, а те, что сидели повыше, гроздьями свешивались с ярусов трибун, рискуя свернуть себе шею. Мне казалось, на трибунах бушевало вышедшее из берегов море. С большим трудом, с помощью стюардов и охранников, пробившись к раздевалкам, я попал в плотное окружение журналистов. Они одновременно задавали свои вопросы, совали мне под нос микрофоны, поздравляли, просили автограф. В итоге, все закончилось, как всегда – вся команда час ожидала в автобусе, пока я, с мокрыми после душа волосами, наконец, присоединюсь к ним. 
     Да, мне было грех жаловаться – моя жизнь походила на бесконечный красочный карнавал, где нет места грусти или сомненьям, где разноцветье веселья соревнуется с негой удовольствия. Я переходил из одной команды в другую, каждый раз с серьезным повышением суммы контракта, мои трансферы становились первополосным поводом для прессы. Я купил себе шикарный дом в Нью-Йоркском Гринвич-Виллидж, а для летнего отдыха, когда баскетбольная лига уходила на каникулы, приобрел роскошную виллу в швейцарском Монтрё. Мой автопарк на пике состоял из одиннадцати автомобилей, а для частых в моей жизни перелетов я купил престижный Gulfstream. Мне посчастливилось заарканить удачу и успех и впрячь их в колесницу своей судьбы.
  Но главное – я занимался любимым делом, баскетбол для меня стал религией. Почти наркотическое упоение от этой великой игры вырабатывало в моем организме какой-то фермент, который дарил блаженство и блокировал боль от травм, стирал из памяти изнурительные, на пределе, до рвоты тренировки, нудные лекции по тактике и бесконечные изматывающие перелеты. Я отрешался от мира и проваливался с головой в баскетбол, лишь только моя нога ступала на паркет площадки. Стоило мне очутиться даже в пустом тренировочном зале, ощутить ладонью упругую, пупырчатую поверхность мяча, пробежаться с ведением, когда каждый удар мяча о паркет отдается гулким эхом, и, резко ускорившись перед щитом, взвиться в воздух и с размаху, смачно вонзить мяч в корзину, и я уже испытывал что-то вроде маленького мимолетного счастья. А официальные матчи, кратно множащие все ощущения! А ревущие трибуны! А миг полета перед броском по кольцу, а молниеносные «скрытые» передачи, а блок-шоты от защитников и аллей-упы от партнера, а ураганный темп! Нервы оголены, мышцы подрагивают от напряжения, эмоции бушуют!
    Кроме того, меня приводила в экстаз слаженная командная работа. Я обожал надежных и мастеровитых партнеров, с которыми можно разыгрывать сложные комбинации с закрытыми глазами! Иногда мне казалось, что на паркет выходят не пять игроков в одинаковой форме, а неведомое единое существо, у которого пять больших органов связаны невидимой, но вполне материальной плотью, и это существо, наделенное баскетбольным интеллектом, двигает мяч по непредсказуемой траектории, но точно между своими органами-игроками. Сладкие баскетбольные тенета пленили меня навсегда. Даже после матча, особенно победного, уже в душе, стоя под теплыми струями воды и потирая болезненные ушибы, смакуя, я прокручивал в памяти перипетии прошедшего поединка и, нескромно усмехаясь, мысленно кичился: «Да, приятель, ты сегодня чертовски неплохо поработал». Я готов был посвятить всю свою жизнь этой игре. 
     Но главным моим достижением была Литу – моя муза, мой смысл жизни, она была для меня всем сразу. Она наполняла значимостью все мое движимое и недвижимое имущество, придавала смысл любым моим победам. До встречи с ней все мои помыслы и интересы вертелись вокруг баскетбольного мяча, моя внешне роскошная жизнь была однобокой, плоской и безвкусной, гостинично-самолетный период неизменно сменялся каникулярно-швейцарским, и наоборот. Я будто смотрел черно-белый телевизор, а Литу включила мне яркий, цветной мир, с множеством оттенков и буйством красок, вскрыла целые пласты чувств и ощущений, доступных человеку, но мне доселе неведомых.
   Я познакомился с Литу давно, когда только поступил в университет и меня, вместе со школьным приятелем Айком, здоровенным темнокожим парнем, зачислили в местную баскетбольную команду. Студентом я был неважным, в голове, как, впрочем, и в карманах, гулял ветер. Успешной учебы преподаватели от меня не ждали, в первую очередь я должен был, по замыслу руководства университета, усилить их баскетбольную команду.
   В своем первом матче я не сыграл ни секунды, тренер ни меня, ни Айка не выпускал на площадку и, нервно кусая губы, я просидел всю игру на скамейке. Я рвался в игру, словно в решающий бой, кровь моя кипела, я готов был вспахать паркет ради победы команды, но меня словно не замечали. Моя команда проигрывала, тренер метался по краю площадки, зычно кричал на провинившихся, со злым надрывом подсказывал взмыленным игрокам нужные комбинации, нервно, как шпагу из ножен, выхватывал тайм-ауты, активно делал замены, но меня это не касалось, я мог бы спокойно полистать журнальчик или выйти покурить. Я был то ли невидимкой, то ли полным ничтожеством, недостойным даже ругани. В какой-то момент самолюбие, смешанное с тщеславием, прорвались наружу, такое пренебрежительное отношение тренера взорвало меня. В перерыве между третьим и четвертым периодами я демонстративно швырнул полотенце, пнул в сердцах бутылку с водой и, неистово размахивая руками, направился в раздевалку, проклиная тренера, университет и тот день, когда я связался с баскетболом.
    Но по пути мельком увидел девушек из группы поддержки, заполнявших игровую паузу танцами. Одной из них и была Литу. Она была очень заметна, - длинные, стройные ноги, широкие бедра, узкая талия, вполне сформировавшаяся грудь фокусировали на ней внимание мужской половины зрителей. Да – еще глаза, на миловидном личике огромные, темно-карие, с золотистой поволокой миндалевидные глазища, блестящие и чувственные, всегда смеющиеся и легкомысленные, но на самом деле бездонные и глубокие, как мировой океан. Наверно, во имя таких глаз в средние века начинались войны или заключался мир, совершались великие подвиги или создавались культурные шедевры. Со всего размаха своего безмерного негодования я «наткнулся» на эти глаза, и обмяк, и замер. Меня, как жука на спицу, нанизали на остренький взгляд этих чистых, огромных, задорных глаз. И в то же мгновение словно мощнейший взрыв в клочья разнес окружающий мир, мелкие осколки и брызги разлетелись по вселенной, оставив черную пустоту, меня и Литу. Она пристально, оценивающе посмотрела на меня, и у меня где-то в животе вдруг возник какой-то обжигающий, сладко-малиновый шар, от которого по всему телу раскатывались колкие волны пылкого, нетерпеливого и трепетного жара. Мы стояли в космической тишине, сцепившись взглядами, а где-то, бесконечно далеко, ее подружки крутились волчком в зажигательном танце и шикали на выпавшую Литу, а на меня орал тренер, требуя повиновения и надо мной хохотали парни из команды. Я же стоял онемевшим и оглохшим неподвижным столбом, и смотрел на Литу с раскрытым ртом, забыв обо всем. Эта невозможно красивая девушка казалась мне лишь безумным видением, бесплотной, но восхитительной галлюцинацией. Она даже ходила, не касаясь пола, дунешь – исчезнет.
   Но вот Литу приветливо улыбнулась, озорные искорки в ее чудесных глазах исчезли, взгляд стал мягким и теплым. Она легонько кивнула мне, коротко блеснув в лучах прожекторов каштановыми локонами, и в миг расколдовала замерший было мир, вновь, будто пазл, собрала его после взрыва из мелких фрагментов и заново наполнила его красками и звуками. Постепенно проявились ярость тренера, смех партнеров и шум в зале.
  - Где только нашли этого кретина-переростка! – кривился в издевательской улыбке тренер, тыкая в моем направлении планшетом, - Сядь и не отсвечивай.
  Пораженный красотой Литу, я беспрекословно занял свое место на скамейке, и до конца игры следил взглядом только за этой девушкой. Признаться, она отвечала мне взаимностью – почти всю заключительную четверть матча мы не сводили глаз друг с друга, мы разговаривали взглядом, - так мы знакомились. Айк подначивал меня, тыкал локтем в бок и скабрезно подхихикивал, но я словно одеревенел, все мои нервные окончания переключились на единственный орган – зрение, в фокусе моего внимания была только Литу. И хотя мы еще не обмолвились и словом, но какой-то небесный магнит уже намертво притянул наши души друг к другу.
    Когда прозвучал финальный свисток, все девчонки из группы поддержки побежали в свою раздевалку, а Литу одиноко стояла на площадке и ждала. Схлынула суматоха матча, передо мной больше не мельтешили игроки, и я залюбовался этой девчонкой, забывшись на треклятой скамейке запасных. Миндалевидные глазищи в сочетании с остреньким носиком делали ее неуловимо похожей на красивую, умную, с задорной хитринкой лисичку, а каштановые, отливающие рыжиной волосы усиливали это сходство. Литу нетерпеливо повела плечиком, и я, ничуть не колеблясь, уверенно и естественно подошел к ней, будто так и должно быть, и нам казалось, что мы уже давно знакомы.
    Я жил в студенческом общежитии, для Литу же родители снимали двухкомнатную квартиру рядом с университетом. На следующий день я переехал к ней, и с тех пор мы практически не разлучались. У нас почти не было ссор, мы никогда не уставали друг от друга. Каждое утро, перед тем как разойтись по разным университетским аудиториям, я и Литу назначали вечером друг другу свидания. Помимо лекций, я ежедневно ходил на тренировки, и весь длинный день был подчинен одной цели – дождаться вечера, дождаться встречи с Литу. Конечно, наша жизнь не была устлана розовыми лепестками, у нас были финансовые проблемы, мы спорили по пустякам, но беззлобно, без надрыва. Наши отношения походили на лесное озеро: ветер жизненных невзгод иногда вызывал рябь на кристально прозрачной, ничем не замутненной глади воды, но шторм здесь был невозможен.
     Однажды я уговорил Литу съездить на несколько дней в Спрингфилд, чтобы посетить святое для меня место, баскетбольную Мекку – зал славы. С деньгами тогда у нас было туго, но Литу согласилась. Мы бродили бесконечными залами и коридорами этого грандиозного сооружения. Я подолгу, благоговея, останавливался возле экспонатов. Когда мы дошли до экспозиции, посвященной Майклу Джордану, я, почти в экстазе, перед лицом своего кумира поклялся, что тоже чего-нибудь добьюсь, что мною тоже можно будет гордиться, что я кину целый мир к ногам Литу. Она же ответила, что ей не нужен целый мир, а нужна чашечка кофе и хотя бы десять минут отдыха. И только в этот момент я заметил, как она устала, и что зал славы не имеет для нее такого значения, как для меня. Все, что не связано с баскетболом и Литу, мой мозг безжалостно выбрасывал из головы за ненадобностью. Если бы тогда кто-то задумал поставить мне памятник, то скульптор должен был бы изваять большой баскетбольный мяч, увенчанный, словно короной, четырьмя готическими, с красивыми завитушками, буквами: «Л», «И», «Т» и «У», это и был весь я. Но глядя, как Литу морщит носик, досадуя одновременно на меня и на свою усталость, как погасли задорные искорки в ее чудных глазах, я внезапно понял, что есть вещи поважнее баскетбола, хотя об их истинной ценности я тогда даже не догадывался. Наверно, так происходит взросление.
    Постепенно моя спортивная карьера шла в гору, я начал получать повышенную стипендию от университета, а во время «мартовского безумия» моя университетская команда выступила очень удачно. Скауты всех мастей назойливым роем круглосуточно атаковали меня, и я был задрафтован в первом же раунде профессиональной командой лиги. Правда, при этом разошлись мои пути с Айком, у того не заладилось с баскетболом, и он ушел в профессиональный бокс. Но мы регулярно встречались в ресторанчиках и на различных вечеринках.
   Но про обязательства перед клубом я не забывал ни на секунду, «умирая» на тренировках и без остатка выкладываясь в официальных играх, и был вознагражден - спустя пару лет мой трансфер обеспечил моей команде трех добротных игроков, а мне самому – трехкратное повышение зарплаты в новом клубе. Великая цепная реакция, где катализатором служат имидж и реклама, была запущена, я обзавелся агентами, которые обеспечивали мне все новые, более выгодные контракты. Клубы, за которые я выступал, были обречены на успех, одноклубники выигрывали чемпионские перстни, а я регулярно получал титул MVP. Наше с Литу благосостояние тоже росло, менялись интерьеры и внешний антураж нашей жизни, мы последовательно покупали квартиры, дома, виллы, пентхаусы. Иногда мне казалось, что мы вскочили на какой-то магический эскалатор успеха, и я лишь восторженно облизывался, гадая, на какую вершину он нас еще вывезет!        Единственное, что оставалось незыблемым – отношения между мной и Литу. Это был наш ядерный базис, наша исходная точка, наш первоначальный камень в нашем мироздании. Правда, мы не сподобились узаконить наш брак официально – сначала на свадебную церемонию не было денег, потом времени, а потом незаметно исчезла сама необходимость. Мы были мужем и женой не по земным, но по каким-то небесным законам. Для всех окружающих я и Литу составляли семью так же естественно и неоспоримо, как день и ночь составляют сутки, и никому даже в голову не приходило обратное.   
       Накануне того рокового дня Литу пришла домой поздно, и зачем-то с грязной, дрожащей то ли от холода, то ли от болезни дворнягой. Я же не находил себе места – утром следующего дня я должен был предстать перед советом лиги, боссы всех команд по какой-то надобности хотели меня услышать. Я предвкушал новое, умопомрачительное предложение от одной из команд. А может, фантазировал я, мне предложат высокий пост в штаб-квартире лиги. Мое тщеславие угодливо рисовало захватывающие дух перспективы. Загодя, специально для этой встречи, я раскошелился на строгий темно-синий костюм от Brioni, и в тон ему галстук от Pietro Baldini. Все это богатство я разложил на мягкие кожаные кресла в гостиной для критической оценки со стороны Литу. Она одобрила выбор, похвалив мой вкус, чем мгновенно сняла мое нервное напряжение.            Остаток вечера я подбирал запонки, часы, сорочку, полировал туфли, раскладывал по креслам носки и платки. Литу же возилась с псом – помыла его и накормила. Наскоро поужинав, мы завалились спать.
   Проснулся я в превосходном настроении, позевывая, спустился в гостиную и тут с ужасом обнаружил, что эта бессовестная тварь, эта никчемная бесстыжая псина сладко спит, удобно распластавшись на кресле, в качестве подстилки используя мой новый костюм! Пытаясь сдержаться, я сжал до хруста кулаки, глубоко вдохнул и начал было, как учили, мысленно считать до десяти. Но когда я увидел огромное мокрое пятно на белоснежной сорочке, кровь ударила мне в голову. Не помня себя, я сграбастал скулящего пса и вышвырнул его за дверь.
- Зачем ты так? – мягко упрекнула меня Литу. Она стояла на лестнице, ведущей из гостиной в спальню, вцепившись обеими руками в лакированные перила, и ей очевидно стоило огромных усилий сохранять мягкость в голосе и внешнее спокойствие. Но я был уже разогнавшимся, слепым и глухим стенобитным тараном, готовым ломать и крушить все без разбору, но не готовым слушать и соображать.
    - Ты видела, видела это?! – орал я, потрясая мокрой сорочкой.
    - Ну успокойся, у тебя в гардеробе точно найдется еще пара-тройка новых сорочек, я сейчас принесу, - извиняющимся тоном, примирительно проговорила Литу.
    - Ну конечно! Новая сорочка! – саркастически причитал я, - теперь галстук, запонки, все заново подбирать? А костюм?!! Ты тоже новый сейчас принесешь?
    Но Литу ничего не ответила, молча принесла новую сорочку и быстро подобрала необходимые аксессуары, причем в глубине души я вынужден был признать, что получилось даже лучше, чем в первоначальном, моем варианте. Потом она вооружилась утюгом с паровым отпаривателем и одежной щеткой, и, пока я вопил и причитал, за считанные минуты вернула костюму былой шик. Но какой-то вселившийся в меня бес заставлял меня насуплено молчать, демонстративно игнорируя все попытки Литу сгладить ситуацию. Одевшись и тайком полюбовавшись на себя в большое, во весь рост зеркало, и еще раз про себя отметив, что вышло даже лучше, как-то солиднее, я, с одной стороны, желая еще раз укорить Литу, выместить на ней свою обиду, с другой, зачем-то жестко показать, кто тут хозяин, перед выходом бросил через плечо, как разбил тарелку: «И не вздумай возвращать в дом этого барбоса, а то вышвырну обоих». С этими словами я в сердцах грохнул входной дверью и, не оглядываясь, пошел к ожидавшему меня «Линкольну» с услужливо распахнутой задней дверцей. 
    Потолкавшись в пробках, мы подъехали к стеклянной громаде «Олимпик-Тауэра». Выбираясь из мягкого чрева машины, я попросил у водителя сигарету и, подойдя к входу в небоскреб, закурил. Сигарету я взял в первый раз за много последних лет. Я был противен сам себе, я понимал, что был неправ, что я незаслуженно обидел Литу. Мне хотелось отменить эту встречу, еще вчера казавшейся такой судьбоносной, а теперь вдруг потерявшей всякий смысл, или, в крайнем случае, закончить ее минут за пять и как можно быстрее вернуться домой, к Литу. Поколебавшись, я вдавил недокуренную сигарету в урну, и вошел в здание небоскреба.
    Скоростной лифт мягко поднял меня на пятьдесят второй этаж. Здесь уже ждала улыбчивая девушка, которая и проводила меня в зал для заседаний. В большой конференц-комнате с панорамными окнами в пол, за длинным, подковообразным столом полукругом сидели тридцать боссов тридцати команд лиги, плюс комиссар и еще несколько высших спортивных чиновников. Гадая, что же они хотят предложить мне, я уселся в одинокое кожаное кресло перед ними, фланги стола почти окружали меня. К вящей моей досаде, заседание началось не сразу – мне пришлось встать навстречу приветственно протянутым рукам и искусственно натянутым широким улыбкам, и обойти почти весь стол. Некоторое время мы обменивались рукопожатиями, пустыми приветствиями и фальшивыми любезностями. Они думали, что соблюдают деловой этикет, я – что тянут резину, и это меня раздражало.
     Наконец, слово взял комиссар лиги. Сначала он в самых изысканных выражениях поблагодарил всех присутствующих и персонально меня за то драгоценное время, что мы все потратили, лично участвуя в настоящем заседании, подчеркнул важность предстоящей повестки, выразил уверенность в плодотворной дискуссии и вновь всех благодарил, как лично от себя, так и от имени лиги. Я ерзал от нетерпения, то пренебрежительно закидывая ногу на ногу и растекаясь по спинке кресла, то, наоборот, подаваясь всем корпусом вперед, то заваливаясь на бок, опираясь на один подлокотник. А докладчик продолжал извергать потоки бессмысленных слов. Что бы сдержать себя в рамках приличий, надо было обладать терпением дерева.
    К счастью, комиссар все же покончил с вступительной частью, взял со стола какой-то документ, с секунду изучал его, и положил обратно (видимо, он волновался, с дурацким злорадством отметил я), размял речевой аппарат, смешно вывернув верхнюю губу, будто желая достать ею до кончика носа, и откашлялся. Потом, немного наклонив вперед голову, поверх очков, обвел взглядом всех присутствующих, словно заручаясь их поддержкой, и наконец, перешел к делу: «Парень, ты настоящая, стопроцентная звезда, но у нас из-за тебя возникли некоторые проблемы».
    - Проблемы? Из-за меня?! – изумился я, - абонементы на матчи моего клуба раскупаются за год вперед, майки с моей фамилией разлетаются как горячие пирожки! Может, у вас купюросчетная машинка сломалась, и в этом ваша проблема? – мои нервы уже не выдерживали напряжения, я хотел побыстрее закончить эту встречу, и, не зная, как ускорить процесс, откровенно грубил.
   - Вот именно, билеты раскупаются, но только на матчи с твоим участием, - тыча в направлении меня пухлым указательным пальцем, взревел толстяк в белой рубашке с закатанными по локоть рукавами, - у меня в году сорок один матч на домашней арене, и только два из них мы проводим с твоей командой, слышишь, только два матча, на которые не достать билеты. А остальные тридцать девять матчей стадион почти пуст! Зрители видят твою игру и не желают смотреть ничего другого! Толстяк в негодовании отшвырнул граненый карандаш (тот дробно покатился по полированной столешнице), и, фыркнув, откинулся на спинку кресла. Розовая кожа на его висках нервно подрагивала и, кажется, покрылась капельками пота.
   - А продажа атрибутики! – подал голос высокий сухощавый старик с хищно загнувшимся носом, - майки, мячи, шарфы и кроссовки можно продать, только если там будет твоя, парень, фамилия. А что ж остальным клубам делать? Старик развел в стороны полусогнутые руки ладонями вверх, будто взвешивая, что ж остается остальным клубам. 
   — Вот официальная статистика, - опять взял слово комиссар, обращаясь ко мне, - на матчах с твоим участием посещаемость сто двадцать процентов, а на остальных – всего пятьдесят три. Телеканалы теперь не хотят покупать права на трансляцию всего чемпионата, все хотят транслировать только те матчи, в которых принимаешь участие ты. А хуже всего то, что интрига в нашей лиге умерла, букмекеры отказываются принимать ставки на баскетбольные матчи, ведь еще до старта чемпионата всем ясно, что чемпионские персти достанутся той команде, которая сумеет заполучить в свои ряды тебя. В общем, только тот клуб, где играешь ты, зарабатывает безумные деньги, а что прикажешь делать всем остальным?
     - Да бросьте! – это вступил в разговор босс моей команды, - а вы знаете, что сегодня, за пару недель до начала сезона, у меня на контракте всего шесть игроков?! Никто не хочет идти к нам, хоть студентов набирай! Ведь играть под ним – и мой босс ткнул острозаточенным карандашом в мою сторону – это гарантированная скамейка запасных! А все играть хотят, а не скамейку задницей полировать, у всех, видите ли, амбиции. 
   - О чем это вы все говорите? – меня кромсали вопросами, как мясник разделывает свиную тушу, и я не выдержал, - я ведь всего лишь старался как можно лучше выступать за свой клуб!
   - Черт возьми, - брызгая слюной на глухих согласных, сорвался сосед сухощавого старика, - мы все теряем деньги, и причина этого – ты. Так тебе понятно? Ты играешь в изумительный, неповторимый, совершенный баскетбол, все хотят видеть только тебя, остальные клубы лиги хиреют и чахнут, а значит, хиреет и чахнет сама лига, и если так и дальше пойдет, то нам придется повесить большой замок на этом офисе, понимаешь? И тогда ты будешь демонстрировать свой спортивный талант где-нибудь в нью-йоркской подворотне.
   - Что ж вы предлагаете мне, хуже играть, что ли? – ошеломленно спросил я.
   - Нет, приятель. Мы предлагаем тебе не играть вообще, - хоровым разнобоем ответили сразу несколько человек. Я перестал соображать, не понимал, чего они все от меня хотят и не знал, что ответить. Будто в прострации, я медленно провел рукой по волосам и облизнул губы. Но мозг по-прежнему не работал, и я молча сидел с идиотским видом и хлопал глазами. Я пришел любимым ребенком в родную семью, а оказалось, что рос у мачехи.
   - Постойте, - закончил эту пытку босс «Быков» из Чикаго, за что в тот момент я ему был бесконечно благодарен, - зачем выгонять лучшего игрока, это же абсурд! Так сказать, квадратный круг! В конце концов, лига всегда славилась выдающимися игроками!
     Послышалось сразу несколько перебивающих друг друга сердитых голосов, все хотели высказаться, в строгом просторном зале с дорогой мебелью поднялся базарный гвалт. Я же никак не мог взять в толк смысла их слов, я и подумать не мог, что меня отлучают от игры. «В конце концов, - думал я про себя, - как-нибудь потом все образуется, а сейчас нужно побыстрее заканчивать этот балаган и мчатся к Литу».
   - Парень, ты баскетбольный гений, - мягким, вкрадчивым голосом вступил комиссар, и в зале восстановился порядок, - а гениями лучше восхищаться издалека, желательно даже посмертно. А в повседневной жизни рядом с гениями неуютно находится, от гениев одни неудобства происходят. Обычные, нормальные люди безопасны, их можно просчитать, потому что они не хотят изменений, лишь боятся потерять то, что уже есть. А чертовы гении непредсказуемы, неуправляемы и неподконтрольны.
    - Да… Восхищаться посмертно было бы здорово… - «зацепившись» за внезапную идею, запоздало протянул широкоплечий здоровяк, сидевший с самого края стола. - Лучший игрок в истории лиги в расцвете сил, на пике карьеры погиб… например..., в автокатастрофе. Или утонул, попав в жуткий шторм, когда катался на яхте, - здоровяк принялся мечтательно развивать свою идею. Представляете, какое пышное прощание мы бы организовали, все мировые телеканалы и газеты сбежались бы… Здоровяк зажмурился от собственных мыслей и сладострастно причмокнул.
     И со всех сторон на меня посыпались, словно копья в загнанного в яму древними людьми мамонта, острые, жалящие реплики:
   - Вот это промоушн был бы… аудиторию сразу увеличили бы, продажи билетов на десять-пятнадцать процентов как минимум подскочили бы… 
  - И чемпионат ровный стал бы, интрига вернулась, посещаемость выросла бы…
  - Можно было бы в знак скорби в официальное название лиги добавить имя нашего гения.
   - Один заголовок в газете, типа «Сколько шедевров он мог бы подарить нам на площадке» выжмет тонны слез, которые потом неизбежно конвертируются в новых болельщиков…
  - Вы спятили? – я почти крикнул, - я еще живой! Я могу еще дарить шедевры на площадке!!
    На мгновение воцарилась тишина, и комиссар лиги с вкрадчивым голосом опять взял слово: «Бог с тобой, парень, конечно, ты живой. Вот только твои шедевры на площадке, получается так, нас убивают. В общем, мне очень жаль, но (комиссар запнулся, подбирая слова) все владельцы клубов (еще одна короткая пауза) в целях спасения лиги (набрал воздуха в легкие и выпалил на одном дыхании) единогласно отказались от твоих услуг. Ты ни с кем не сможешь подписать контракт», - сказав главное, комиссар откинулся на спинку кресла и устало закрыл глаза.
    - Вы мне запрещаете играть?! – ошеломляющие контуры ужаса моего положения постепенно проявлялись из тумана неопределенности. Меня бросило в жар. Я вскочил, обвел взглядом зал, неуклюже стянул с себя пиджак и, вконец потерявшись, растерянно плюхнулся обратно в кресло. 
    - Мне очень жаль, но, ради сохранения лиги, мы обязаны это сделать, - безапелляционно, как вбил гвоздь, холодно рубанул бесцветным голосом комиссар лиги.
    Свет померк. Я неосознанно, в диком ужасе вцепился в подлокотники, как перепуганные пассажиры вцепляются в самолетное кресло, когда лайнер попадает в воздушную яму или в зону сильной турбулентности. Заскрипели отодвигаемые кресла, владельцы клубов сбились в группки и потянулись к выходу, что-то обсуждая с деловым выражением лица. Комиссар собрал несколько листов бумаги со стола, сложил их аккуратной стопочкой и передал секретарю. Проходя мимо меня, он еще раз повторил: «Прости, мне действительно очень жаль», и я ощутил его ладонь на своем плече.
    Не помня себя, я вышел из «Олимпик-Тауэра» и бесцельно побрел, скользя взглядом за собственным отражением в стеклянной витрине какого-то магазина. Дорогой пиджак, столь значимый еще утром, я держал «за шкирку», его полы волочились по замусоренному тротуару, повторяя все неровности асфальта и собирая бембергским шелком подкладки окурки и бумажки. Я никак не мог поверить, что меня вышвырнули из лиги. Толпы пешеходов буднично сновали по тротуарам, задевая меня плечами, потоки машин начинали формировать традиционные вечерние пробки, - все было, как всегда, а меня вышвырнули, я больше не баскетболист! Мои мышцы полны мощи, по моим венам струится чистая энергия, а разожравшиеся боссы испугались и списали меня, как паркетный генерал приговаривает к утилизации новехонькую межконтинентальную ракету. Униженный и взбешенный, сжав кулаки, я повернулся лицом к небоскребу и проорал, что было силы: «Ненавижу!». Чуть поодаль от меня, на лавочках, с большим комфортом расположились двое грязных бездомных. Они вальяжно развалились, подоткнув под голову рваные, засаленные баулы, и, развлекаясь, внимательно следили за мной.
     - Сопляк! Что ты знаешь! –  один из бездомных вдруг привстал и зло крикнул мне, - право на ненависть заслужить нужно!
     - Вот только тебя мне сейчас и не хватает! – раздраженно пробурчал я бомжу, перекинул пиджак через руку и быстро пошел на парковку. Отыскав свою машину, юркнул в салон и велел водителю гнать домой.
     Я не помню, как доехал, в голове царил сумбур. Я хотел рассказать все Литу и обсудить с ней, как мы будем поступать дальше. Конечно, жизнь еще не пошла под откос, но уже накренилась, и только мы вдвоем совместными усилиями можем как-то ее выровнять. В конце концов, живут же как-то люди без баскетбола! Пусть наши доходы сократятся – под ужмёмся, переедем в дом попроще, я найду работу. А когда обживемся, сколочу баскетбольную команду из прыщавых оболтусов и их молодящихся папаш, и по выходным буду отводить душу любимой игрой в ближайшем спортзале.
    Подъехав к своему жилищу, я пружинно выскочил из машины и уже рванул было к крыльцу, но вдруг остановился, оперевшись о незакрытую заднюю дверцу автомобиля. Меня насторожил всегда приветливый и уютный собственный дом – теперь он стоял как-то подбоченясь, насуплено глядя на меня темными глазницами окон. Одно из них, на втором этаже, было не по-хозяйски открыто и ветер то безцеремонно распахивал его настежь, то злобно захлопывал. Из этого окна тревожным белым пятном свешивалась светлая штора, под напором сквозняка она то, трепеща и пузырясь, вздымалась почти горизонтально, то безвольно опадала. Дом предупреждал меня, что он больше не моя крепость, он сдался и выбросил белый флаг.
   - Сэр, что-нибудь еще? – водитель развернулся всем корпусом назад и взглянул на меня снизу в верх в ожидании указаний.
  - Нет. На сегодня все, - я захлопнул дверцу машины и легко ударил ладонью по крыше, подтверждая, что можно уезжать. Автомобиль мягко прошуршал по мелкому гравию дорожки и выехал за ограду.
   Я еще раз хмуро покосился на дом, и, таясь как воришка, прокрался внутрь. Не знаю, почему, но я отчаянно боялся. Вошел в холл, огляделся. Входная дверь грохнула слишком резко и гулко, перепугав меня до полусмерти, с кухни не тянуло привычным ароматом кулинарных изысков Литу, ни радио, ни телевизор не нарушали гробовой тишины. Мои тяжелые, смутные предчувствия усилились, и без того напряженные нервы скрутились в тугой узел. Я зашел в ванну и сполоснул пылающее лицо холодной водой. Вытираясь, вдруг заметил осиротевший стаканчик для зубных щеток – моя была на месте, а вот вторая щетка исчезла. И тут меня больно, от макушки до пяток стегануло осознание, что Литу ушла.
    Я доподлинно понял, что значит «внутренняя опустошенность». У меня внутри ничего не было – ни злобы, ни сожаления, ни обиды, никаких чувств я не ощущал, никакие мысли не посещали меня, - у меня внутри было все выжжено и пусто, словно кто-то вынул мой мозг, оставив черную пустоту в черепной коробке. Походкой лунатика я добрел до гостиной и рухнул на диван. Я сидел в роскошной зале шикарного дома в одном из самых престижных районов Нью-Йорка, и мало людей на Земле были несчастней меня в этот момент. Я не понимал, что я должен делать, и просидел до вечера на одном месте, оцепенело уставившись в одну точку. С приходом ночи стало только хуже, в сгустившимся мраке гостиная стала совсем чужой. Потерявшая строгую геометрию очертаний мебель выглядела враждебно, высокие окна злобно ощерились решетками жалюзи, сквозь щели которых в комнату нагло заглядывал свет уличного фонаря. Надо бы включить люстру, но это была для меня чрезмерно сложная задача. С целью поисков Литу нужно было бы обзвонить родственников, общих знакомых, но мое ослиное упрямство и идиотская гордыня не давали мне первому сделать шаг навстречу. Кроме того, меня глубоко уязвило, что Литу ушла с одной зубной щеткой. Из вороха одежд, ювелирных украшений, обуви и спортивного купе в гараже она выбрала зубную щетку, словно подчеркивая, что ей от меня ничего не надо! Иногда нервный зуд немного отпускал, давая мне небольшую передышку, тогда разум торопился мне напомнить, что это я обидел Литу, я виноват, я должен все исправить. Пару раз я уже готов был сдаться, но всплывала подленькая мыслишка – а может, Литу вот-вот сама вернется, и я зря выдам свое раскаяние, а потом опять накатывала волна обид, и я оставался недвижим, продолжал самоуничтожаться.
    Но это были относительно безобидные рассуждения, по крайней мере, я мог позволить им появиться в моей голове и какое-то время, пока не прогонят, изображать из себя серьезную, дельную мысль. Главная бездна моего кошмара, в которую я даже боялся заглядывать, но, дрожа от страха, подспудно ощущал все время, была иной. Я боялся даже подумать о своем существовании без баскетбола, и нужен ли я, низвергнутый, Литу? Примет ли она меня, отлученного? Я изгой, я падший ангел, я черен, страшен и опасен. Нужен ли я, отныне бесполезный, сам себе? А если я не нужен себе, то на кой черт я сдался Литу! Страх всецело владел мною. Моя душа вопила от тоски по Литу, униженно валялась в ее ногах и призывала ее, но жестокий разум боялся встречи с Литу, боялся обжечься о ее пренебрежение к моему новому статусу изгоя, и блокировал любые потуги вновь обрести эту невозможную, единственную и неповторимую женщину.
    Потянулись серые, унылые дни. Я уволил повара и водителя, потому что мне не хотелось есть и некуда было ездить. Отлучение от любимой игры давило до звона в ушах, до рвоты, но я бы выдержал это давление (точнее, мы бы выдержали это давление), а вот сопротивляться отсутствию Литу я не мог. Злобное и тяжелое одиночество сминало меня, как пивную банку под прессом, и уничтожало мою личность. Думаю, схожие чувства испытывает человек, похоронивший кого-то очень близкого и любимого, и не желающий смириться с фактом утраты. Тогда я сбегал из дома и бесцельно сутками бродил по Нью-Йорку, по этому невероятному мегаполису, по его бесконечным, шумным, залитым рекламными огнями широким проспектам с дорогими магазинами и мрачным трущобам, с грязными, замызганными улочками и обшарпанными домами. Днем я отлеживался на укромной скамейке в каком-нибудь парке, разговаривал с голубями и прятался от полицейских, а ночью выходил на середину первой попавшейся улочки, сонной и пустынной, «цеплялся» взглядом за белую разделительную линию, как троллейбус цепляется «рогами» за контактную сеть, и шел в неизвестность, не поднимая глаз, повторяя все изгибы и повороты дорожной разметки. Думаю, оторви я взгляд от этой полосы, то в недоумении остановился бы, как обесточенный троллейбус. Редкие ночные машины отчаянно сигналили мне, водители щедро осыпали проклятиями, а у меня смутными сполохами пульсировала предтеча не оформившейся мысли, что, возможно, угодить под колеса будет не таким уж плохим выходом.
    Несколько раз меня пытались ограбить, но не только голова моя была пуста, но и карманы, и однажды раздосадованные грабители меня избили, отняв часы и мобильный телефон. Я даже не сопротивлялся, не испытывая ни злости, ни страха, ни боли, будто грабители колотили боксерскую грушу, а не меня, но отобранный телефон меня волновал - а вдруг Литу прямо сейчас набирает мой номер! Тогда я, размазывая кровавые сопли, не разбирая дороги помчался домой, разбрызгивая лужи и сшибая редких прохожих, игнорируя приличия и красные сигналы светофора. Завидев меня, скучающая толпа репортеров у моего дома вздрогнула, и все устремились ко мне. Я уворачивался, но они обкладывали меня со всех сторон, как профессиональные охотники зверя, женщины тыкали микрофонами, точно пиками, операторы вскидывали на плечи камеры, словно морпехи – гранатомет, и прицеливались в меня, светотехники ловили меня лучами софитов, чтобы я не сбежал в темноту. Грязный, заросший, побитый и окровавленный, я кулаками расчищал себе дорогу к черной кованой решетке калитки, за которой начиналась моя частная собственность и репортерам доступа не было. Ворвавшись в дом, я мчал к телефону, отчаянно мигающего красным индикатором переполненного автоответчика, и жадно, с замиранием сердца, слушал пропущенные звонки, надеясь услышать голос Литу. Даже если бы она начитала на автоответчик телефонный справочник, не было бы в мире музыки слаще, я бы сутками упивался серебряным журчанием ее звонкого голоска. Но тщетно – оставленные сообщения были в основном от журналистов. Всем хотелось взять интервью у изгнанной звезды баскетбола, меня заманивали солидными гонорарами на свои шоу ведущие телеканалы и радиостанции. Оказывается, на баскетбольной смерти можно заработать едва ли не больше, чем при баскетбольной жизни. Я грустно отключал автоответчик, восстанавливал свой мобильный номер у сотового оператора и следующую неделю проводил затворником, угрюмым, бледным и всклокоченным привидением бродя по своим покоям и игнорируя навязчивые трели телефонных звонков.
    Что-то живое шевельнулось у меня в душе, когда я увидел, что пришел Айк. Он звонил в дверь, стучал, но сейчас я не хотел видеть даже Айка. А он громко ругался, но не уходил. И когда стемнело, он не уходил, и даже когда пошел дождь, он лишь надел прозрачный плащ, но не покинул свой добровольный пост. На мгновение мне захотелось распахнуть дверь, усадить этого гиганта в кресло напротив себя, выпить виски и обрушить на него лавину моих обид и несчастий, выговориться, вырвать из груди плотный, мохнатый клубок негодования, непонимания, несправедливости, душащий меня, разрастающийся во мне, словно раковая опухоль. Но я подавил минутный порыв, так и не открыв дверь – зачем обманывать себя, я уже был в свободном падении, и, увы, дружище Айк – это не тот парашют, которого я лихорадочно искал.
     Со временем мне стала закрадываться в голову подленькая, малодушная мыслишка о самоубийстве. Впервые подумав об этом, я даже невесело улыбнулся, настолько абсурдной, гадкой показалась эта мысль. Но постепенно разные доводы заставили задуматься о суициде всерьез. Например, я почти убедил себя, что уже, вероятно, прожил свою жизнь, пусть и очень быстро, - у меня была блестящая карьера, были деньги, была большая взаимная любовь. И вот я выхлебал большим черпаком концентрат жизни, и теперь я, двадцатисемилетний старик, спрессовавший отпущенные мне годы в короткий, тридцатилетний миг, через год-другой естественным образом закончу свой земной путь, обремененный хворями и одиночеством. Я уже отмечал, что мои движения стали плавными и замедленными, будто я помещен в толщу воды, перед глазами пляшут какие-то черные точки, и весь мир для меня рябит, как плохо настроенный телевизор. Так чего же ждать?! В другой день, в тысячный раз прокручивая в памяти злосчастную встречу в «Олимпик-Тауэре», я заключал, что, возможно, руководители баскетбольных клубов были правы, когда рассуждали, как много даст моя смерть лиге. Все правильно – я получил от баскетбола все, что хотел, теперь нужно вернуть долги, пришло время платить по счетам.
     Серые и бестолковые дни сменяли бессонные, мрачные ночи, время шло, и постепенно мысль о самоубийстве перестала быть в моих глазах гадкой и малодушной, напротив, я даже находил в ней элементы самопожертвования, мученичества, даже героизма. Ради любопытства я стал прикидывать, как можно себя безболезненно умертвить, хотя иногда, на короткий срок туман в голове рассеивался, я словно выныривал из омута на поверхность, вдыхал свежего трезвящего воздуха, липкий и дурманящий морок отступал, и тогда я гнал от себя эти мерзкие, насквозь фальшивые, маскирующие мое бессилие и никчемность мысли. Но проходило немного времени, и я опять погружался в пучину безумия. Моя жизнь превратилась в черно-серую мучительную бессмыслицу.
    Однажды я, бесцельно бродя по своим покоям, включил огромный, во всю стену телевизор, и стал вяло переключать каналы. В выпуске новостей попался сюжет про меня – симпатичная журналистка на фоне моего дома бойко рассказывала, что я не выдержал отлучения от игры, порвал с собственной женой, стал отшельником и, кажется, свихнулся. Грустно улыбнувшись, я принялся щелкать пультом, и вдруг наткнулся на трансляцию баскетбольного матча. О, что за захватывающее зрелище! Мои недавние приятели нещадно рубились на паркете, счет в игре напоминал качели – мизерное превосходство в одно-два очка переходило то к одной, то к другой команде. Накал страстей на площадке, орущие болельщики, плотно заполнившие все трибуны, убедили меня в правильности решения боссов лиги. Ностальгия по игре сжала горло, и впервые мне стало жалко себя. Но как вернуть былое счастье, я не знал. Леденящее отчаяние сжало сердце. Как слишком глубоко занырнувший дайвер вдруг цепенеет, понимая, что на всплытие не хватит кислорода, и трагическая развязка близка и неизбежна, так и я обмер, отчетливо почувствовав весь ужас своего положения. Что толку затягивать с финалом! – я решился добровольно уйти из жизни прямо сейчас. На душе даже немного полегчало, и пусть принятое решение не идеально, но это лучше, чем ничего. Бездарно разбазарив свои сокровища, хоть приму наказание достойно.
    В последний раз я вышел на крыльцо, глубоко вдохнул, до самых кончиков легких втянув в себя сырой, промозглый Нью-Йоркский зимний воздух. Прощаясь, окинул взглядом чистую, летом очень зеленую улицу, вольготно застроенную респектабельными особняками. Как можно было не замечать тихого, сытого, богатого уюта этой улочки! Бросил взгляд на свой красавец-дом, который так и не стал родным. В подвале и на чердаке каждого дома, где владельцы прожили более двадцати лет, валяются старые куклы дочери или машинки без колес сына, пылится свернутый матрац или отжившая свой век стиральная машина. Эта рухлядь бережно хранит в себе память о былом, и в нужный момент достаточно прикоснуться к какому-нибудь детскому велосипеду с погнутыми колесами, и ностальгические видения оживают, и после сентиментальной слезинки жизнь утверждается с новой силой. Но в моем новом доме были стерильно чистые подвал и чердак, мне не за что было зацепиться. 
     В соответствии с канонами казни, захотелось последний раз покурить, да не было в доме чертовых сигарет. Тяжелая, тугая печаль вдруг полоснула, словно плеткой, обожгла, поколебав на мгновение мою решительность, горечь от бестолково прожитой жизни физически ощущалась на языке. Даже в такой малости, как сигарета, мне отказывают! Но я быстро справился, зачерпнул с крыльца горсть талого, пожухлого снега и протер им лицо. Все, я готов. Твердо обхватил мокрой от снега рукой витую ручку входной двери, решительно потянул на себя и уже собрался в дом, как вдруг увидел на крыльце дворнягу, виновницу нашей с Литу ссоры. Она сидела на задних лапах и, свернув голову на бок, внимательно смотрела на меня черными умными глазами. Я же уставился на собаку, как завороженный, непрошенные слезы двумя потоками хлынули по моим щекам. Мистика! – пес будто материализовался из ниоткуда. Ей-Богу, встреть я тогда инопланетянина, равнодушно прошел бы мимо, но эту собаку выбрала сама Литу! Мысли о суициде мгновенно растворились без следа, я молил только об одном – только бы псина не убежала, только бы зашла в дом. Максимально плавно, не делая никаких резких движений, я широко распахнул входную дверь, посторонился, и даже, кажется, немного согнулся в легком поклоне. Дворняга встала на четыре лапы, вильнула куцым хвостом, глядя мне прямо в глаза, повернула голову, облизнулась, и не спеша, с достоинством аристократа, высоко поднимая лапы и оставляя грязные следы, прошла мимо меня в дом. 
    О самоубийстве я даже не вспоминал, эти планы куда-то улетучились, как будто их и не было. Следующие два дня были целиком потрачены мною на эту собаку. Я ее мыл, вычесывал, кормил, вызывал к ней ветеринара, я выгуливал ее, пока у меня нос не начинал синеть от мороза. Я дал ей имя – «Шанс». Иногда еще всплывали воспоминания о суициде, но теперь мне казалось это подлой и малодушной глупостью. А еще через два дня, когда мы с Шансиком вернулись домой после очередной прогулки, я услышал, как на кухне кто-то хозяйничает. Мое сердце так шарахнулось, что могло, сломав ребра, разорвать грудную клетку. Шанс с радостным визгом рванул на кухню, а я так и остался стоять у входа, не в силах сдвинутся с места, лишь оперся о дверной косяк, боясь упасть от внезапного головокружения. Спустя мгновение восторженный пес скачками, проскальзывая на поворотах и с высунутым языком, примчался ко мне, а из кухни, подпоясанная фартуком, вышла Литу со шкворчащей сковородкой в руках. Она шла медленно и неуверенно, будто по минному полю, не дойдя пары метров вовсе остановилась и открытым, ждущим взглядом уставилась на меня. Мы стояли, как истуканы и молча, глазами разговаривали друг с другом, рассказывая обо всем, что с нами случилось за последнее время. Как давно я не видел этих бездонных карих глаз, как же мне их не хватало! Я бегло читал в них о смертельной обиде, которую я нанес ей, и о ее страхе за меня, и ее раскаяние, и о безусловной готовности извиниться и о боязни обидеть меня извинениями, и о негодовании на меня. И только пес оживлял картину, неистово мечась, повизгивая, между нами.
    - Ты, наверно, проголодался, - прервала, наконец, она молчание, приподняв в воздухе сковородку.
    - Очень, - хрипло, пересохшим от волнения горлом ответил я.
                II
     Настенные часы с боем глухо, механически пробили четыре раза, вернув меня в действительность, и маятник деловито и равнодушно принялся дальше отсчитывать секунды и минуты – тик-так, тик-так. В моей ситуации это выглядело как психологическая пытка, но встать и остановить часы мешала усталость. Где-то по соседству начали пилить дрова, и резкий, визгливый звук бензопилы далеко разносился по округе в холодном, безветренном воздухе. Неудержимо захотелось втянуть ноздрями морозный запах свежеспиленного дерева, смешать еще влажные, желтые опилки с белым, рассыпчатым снегом, немного опьянеть от кислородного удара и закусить смолистым ароматом расколотой на поленья чурки, но мой надорванный организм игнорировал мои желания. Медленно, кряхтя и покашливая, я все же заставил себя подняться с кровати и подойти к окну без штор.
   Короткий зимний день уже был на излете, серый, мягкий свет с трудом пробивался через мутное, давно не мытое стекло. Ряд аккуратных домов, палисадники, улица, деревья – все было уютно укутано толстым одеялом белого и пушистого снега. Из кирпичных труб заметенных сугробами домиков вертикально поднимались на огромную высоту расширяющиеся кверху конусовидные столбы дыма. От одного вида становилось немного теплее и уютнее. Я подумал, что неплохо бы и мне затопить печку, но извечная, накопленная за бесконечную жизнь усталость и безразличие быстро прогнали эту мысль. Я поплелся на кухню, поеживаясь от холода и шаркая ногами, старательно обходя разбросанные на полу пустые консервные банки, пакеты и прочий мусор. Проходя мимо висящих на стене часов, я мстительно зажал маятник в кулак. Он потрепыхался, я чувствовал, как часовые механизмы придавали ему импульсы к движению, борясь за жизнь, но я был сильнее, я душил его тонкую шею, и, после короткой агонии маятник безжизненно повис, - я остановил время. Теперь в доме воцарилась полная тишина.
     Дойдя до кухни, я открыл дверцу печки и лениво поковырял кочергой золу и обгорелые головешки, в надежде отыскать тлеющие угли и раздуть пламя. Но не обнаружил ни единой искорки. В брюхе печки было холодно и темно, и сильно пахло горелым. Заново растапливать печь было лень. Постояв в раздумьях перед безжизненной печкой, почувствовал, что ноги подгибаются от усталости, ища опоры. Я всей тушей плюхнулся на замызганный табурет, пододвинул консервную банку, приспособленную под пепельницу, вытащил из пачки дрянную сигарету и закурил. Сизый табачный дым окутал маленькую кухню, смешавшись с сумерками, сгущавшимися в моем домике, очередной никчемный день подходил к концу.            

В круге втором.

     Яркий свет хрустальных люстр многократно отражался в начищенных до зеркального блеска мраморных полах шикарного нью-йоркского ресторана, в сияющих столовых приборах, в позолоченных дверных ручках и эполетах метрдотеля. Музыканты чувственно играли что-то в стиле «соул», негромко журчал небольшой искусственный водопад в центре ресторана. По-моему, здесь даже воздух был позолоченный. Я недоуменно смотрел на Литу, а она кривила свои алые, слегка пухловатые губки в насмешливой улыбке, и ее бездонные глазища прямо-таки искрились задором, азартом и легкой издевкой - официант только что сообщил, что на моей карте, которой я хотел рассчитаться за ужин, нет денег. Я будто оказался на светском рауте во дворце аристократа в заношенном спортивном костюме. Мы сидели под строгим взглядом официанта как студенты, которые не могут расплатиться за выпитый кофе в придорожном кафе. Конфуз неведомым образом возвращал нашу юность. К нам подошел администратор, требуя оплаты, и тогда Литу, взглядом попросив у меня разрешения, сняла с мизинца маленький, но дорогой перстенек, который когда-то подарил ей я, и отдала администратору.
   А потом мы, возбужденные происшествием, долго шарахались ночными улицами Нью-Йорка, этого никогда не спящего, сияющего рекламными огнями, многократно отражающимися в стекле небоскребов и полированных кузовах лимузинов, мегаполиса, и хохотали, вспоминая мое фиаско во всех подробностях. А когда мягкая мгла ночи плотно укутала этот современный Вавилон, мы за наличные деньги, которые насобирали по карманам, купили вина и сыра, и со всем этим добром уселись на лавочку близ семнадцатого пирса. Днем тут шумно и многолюдно, но ночью, несмотря на близость залитых огнями небоскребов, ничто не мешает слушать плеск волн, крики чаек, да покряхтывание и потрескивание старых мачтовых торговых и рыбацких шхун, избороздивших все моря и океаны, и вставших здесь на свой последний причал. Мириады огней гигантского города праздничной иллюминацией многократно множились на темной, колеблющейся морской поверхности, отражения статных небоскребов преломлялись и кривлялись, создавая карнавальное настроение, а прямо у наших ног бледным блином качалось на черной воде отражение полнотелой луны. Мне захотелось зачерпнуть луну и подарить ее Литу.
   Старые посудины в сторонке ворчливо нашептывали невероятные истории своей молодости, ласковый ветерок играл каштановыми локонами Литу, и мне казалось, что сама статуя Свободы, хорошо видимая с семнадцатого пирса, благословляла нас своим факелом. Нам игриво подмигивали мерцающие звезды, мохнатая ночь мягко и заботливо укутывала нас, а мы лениво потягивали вино, заедая сыром, любовались пейзажем, обнимались, словно старшеклассники, и говорили, говорили, говорили. Это была одна из лучших ночей в моей жизни.
     Но и на прочие ночи и дни было грех жаловаться. С тех пор, как вернулась Литу, я просто наслаждался каждой минутой жизни, я впитывал всем телом каждое мгновение, проведенное рядом с ней. Минуты складывались в часы, часы незаметно прессовались в дни, сутки, недели. Я не ощущал течения времени, не замечал, как стремительно мелькают в календаре месяцы и годы. Я словно заключил себя в розовую капсулу блаженства, и вышел из-под юрисдикции внешних, мирских законов и правил. Каждый новый день был наполнен трепетным восторгом, как при первом свидании, каждая ночь была как первой брачной. Одно Рождество мы с Литу встречали на крошечном атолле в Тихом океане, другое – в королевском «люксе» лучшего отеля Венеции. А день рождения Литу мы провели в компании с Моной Лизой - я исхитрился арендовать на ночь Лувр, лучшие повара Парижа сервировали стол, установленный перед знаменитой картиной, и когда мы раскупорили третью бутылку Chateau Lafite, загадочная Джоконда наконец-то полноценно улыбнулась.
    Я, постепенно оживая, залечивал глубокую рану, нанесенную отлучением от баскетбола. Эта игра попала под жесточайшее табу в нашем доме, про нее нельзя было говорить, ее нельзя было смотреть по телевизору, читать о ней в газетах и слушать по радио, даже упоминать ее название вслух было нельзя. Моя история стала подзабываться, и журналисты уж не осаждали круглосуточной толпой мой дом, переключившись на свежие события. Блокада была снята, благодаря чему мы с Литу обрели свободу передвижения. Но, не смотря на все ухищрения, баскетбольное увечье хоть и рубцевалось, но боль не проходила.
   Однажды позвонил босс моей команды. Хорошо помню, как, увидев этот входящий звонок, у меня мгновенно вспотели руки и бешено заколотилось сердце. Я боялся ответить, и долго смотрел на трубку, как бы пытаясь заглянуть за сенсорный экран, увидеть, о чем босс хочет поговорить со мной. А вдруг что-то изменилось и меня вернули в игру?! А я растренированный… Тревожный звонок острым ножом резал мои нервы, а я все не решался снять трубку. Трель прекратилась, на экране всплыло сообщение о пропущенном звонке. Ну что за идиот! Какие нужно иметь мозги, чтобы так облажаться! Перезвонить? После изгнания звонить самому, клянчить, унижаться? – нет, я слишком гордый для этого. Я задумчиво вертел в руках телефон, когда он опять разразился настойчивым звонком. От неожиданности я дернулся и выронил трубку, но теперь быстро поднял ее и ответил на звонок.
    - Приятель, я тебе по-хорошему говорю, брось это, - босс не счел нужным начать ни с «здравствуйте», ни с «привет», - ты решение лиги знаешь, я ничего не могу сделать.
   - О чем ты? – надежда о возвращении лопнула, как мыльный пузырик, и я подстроился под грубоватый тон босса, - говори яснее.
   - Урезонь свою сучку, - вдруг гавкнула трубка, - не то засужу вас за вторжение на частную территорию, - все, я тебя предупредил. И бросил, скотина, трубку.
    Литу в это время, сидя на кожаном диване, просматривала и сортировала на огромном телевизоре наши фотографии, сделанные в Мадриде и Толедо, откуда мы недавно вернулись. Она слышала разговор, и, смущенно поглядывая на меня, вжалась в угол дивана. На ней был какой-то новомодный, мешковатый и длинный, до лодыжек, балахон. Литу подтянула коленки до подбородка и, натянув балахон до самых щиколоток, обхватила лодыжки руками, превратившись в виноватый комочек раскаяния и сожаления с двумя пылающими огромными глазенками, в которых явственно читалось: «да я их живьем закопаю». После допроса с пристрастием выяснилось, что Литу, втайне от меня, совершила визит к моему боссу, наивно полагая, что сможет убедить того изменить свое решение. Не добившись желаемого, она накричала на босса, разбила вазочку с печеньем, сорвала со стены кабинета мой портрет в игровой форме и разорвала его. В ответ я объяснил Литу всю глубину проблемы, и мы уговорились впредь исключить слово «баскетбол» и его производные из нашего лексикона.
    А в остальном я блаженствовал от жизни, не задумываясь и не считаясь с ценой, тратил деньги, свято полагая, что мои банковские авуары неисчерпаемы. Случай в ресторане спустил меня на землю, конфуз с кредитной картой заставил меня задуматься о будущем. На текущий счет, к которому была «привязана» кредитная карта, ранее поступала моя клубная зарплата. Но поступления давно прекратились, а мой нынешний образ жизни и содержание всего моего разнообразного движимого и недвижимого имущества стоило немалых денег. И хоть мой текущий счет оказался пуст, у меня было множество вложений в различные финансовые инструменты, которые я делал в бытность игрока по наущению своего финансового советника. Как мне ни хотелось, через неделю после неловкой ситуации в ресторане мы с Литу отправились к нему.
      В назначенное время мы сидели в небольшом кабинете, и, в ожидании моего консультанта, любовались видами Нью-Йорка, открывавшимися с высоты шестидесятого этажа – страшновато, но захватывающе. Далеко внизу, как река на дне гигантского ущелья, состоящая из множества крошечных автомобильчиков, бесшумно текла Парк Авеню, а чуть выше проплывало серое пятнышко заблудившегося среди небоскребов облачка. Удобное кресло на колесиках само напрашивалось, чтобы я на нем покатался, и я не устоял, но Литу, погрозив наманикюренным пальчиком и напустив строгости, шикнула на меня, призывая соблюдать приличия. Я встал, с сожалением расставшись с креслом и мысленно наказав себе купить такое же, вложил руки в карманы и, от скуки, вышел из кабинета в большой зал. Там царила суета и гвалт. Во множестве сновали курьеры с кипами документов, молодые ребята, в дорогих костюмах, сидели за столами, некоторые стояли, громко разговаривали по телефону, азартно выкрикивали загадочные, непонятные слова, лихорадочно клацая кнопками клавиатуры, что-то вводили в компьютеры. Перед многими было сразу по два, а то и по три монитора, на них мигали разными цветами котировки, скакали какие-то цифры, в реальном времени строились графики – сам черт ногу сломит, с таким же успехом я мог читать китайские иероглифы.
     Лавируя всем корпусом между столами, примчался запыхавшийся консультант, молодой парень в модном костюме, но без галстука, с небрежно расстегнутым воротом дорогой сорочки. Нагловатый взгляд, уверенный голос, ухоженная бородка и умение быстро и без запинок проговаривать мудреные финансовые термины выдавали в нем крепкого профессионала. После приветственного рукопожатия он плюхнулся в кресло, закинул ногу на ногу, клавиатуру компьютера положил себе на колени и принялся сосредоточенно клацать кнопками. Спустя пару минут с мягким жужжанием из принтера выползли несколько листов. Консультант положил их передо мной на стол и пояснил, что это и есть мои активы. В процессе общения выяснилось, что я очень удачно вложился в акции DuPont и BASF, плюс получил запланированный средненький доход по малазийским государственным облигациям, но получил небольшой убыток от покупки паев «турецкого» фонда и акций «Газпрома». Вложения в золото так же оказались неудачны, но позиции в пользу английского фунта скомпенсировали этот убыток. В целом все мои инвестиции все же принесли мне доход. Как сказал консультант, я заработал девятнадцать процентов годовых, что весьма неплохо, учитывая сложный год и нестабильность на мировых финансовых рынках. 
     - А почему все зарабатывают доллары, а я - проценты? – спросил я, чем вызвал звонкий смех Литу и смущенную улыбку консультанта. Мне подробно ответили на все вопросы, и я почувствовал свою дремучую отсталость, полную финансовую безграмотность. Чтобы хоть как-то ориентироваться в мире поставочных форвардов, кредитных свопов и прочих сложноструктурированных инструментов, я засел за учебники по экономике и записался на краткосрочные курсы по экономике.
     Поначалу было очень сложно, я не понимал биржевую абракадабру и отчаянно тонул в пучине интервальных фондов, золотых деривативов, маржин-колов, стоп-профитов и маркет-мейкеров. Убедившись, что, вдалбливая эту тарабарщину, моя голова попросту лопнет, как перекаченный воздушный шарик, я начал с азов, вытаскивая себя из болота финансового невежества срочными депозитами и обыкновенными акциями. Постепенно увеличивал нагрузку плавающей ставкой по вкладам, купонным доходом по облигациям и дивидендами по привилегированным акциям. Через три месяца я уже немного ориентировался в этих процентных джунглях, а потом выделил сам себе один миллион долларов и самостоятельно сформировал свой первый инвестиционный портфель. К консультанту я теперь ходил почти каждый день, и мне, как важному клиенту, выделили рабочее место в офисе моего банка.
   Поначалу я расценивал это новое увлечение просто как способ отогнать мысли о баскетболе, но постепенно меня захватил сам процесс инвестирования, составления стратегии, принятия решения о покупке или продаже того или иного актива. Я живо представлял, как мои деньги, только что бесполезно лежавшие мертвым грузом на моем банковском счету, после покупки мною государственных облигаций Таиланда перетекают в аграрный тайский сектор, и софинансируют строительство птицефабрики, которая даст работу полутора тысячам тайцев, и будут не только зарабатывать прибыль и возвращать облигационные займы, но и платить налоги в бюджеты, которые, в свою очередь, потом превратятся, например, в дополнительные стипендии для местных студентов. В общем, я чувствовал себя очень полезным человеком, и мне все больше хотелось досконально разобраться во всех тонкостях инвестиционного бизнеса.   
    В преддверии рождества моя брокерская фирма подвела итоги годового конкурса на самого успешного частного инвестора из числа своих клиентов, и я получил приглашение на вечеринку, посвященную оглашению лауреатов. Разумеется, отправились туда мы вместе с Литу. Там было все здорово - французское шампанское, калифорнийское вино и русская водка, устрицы, икра, всякие копчености и варености без ограничений. Рождественское настроение создавала музыкальная группа в красных колпаках с белой опушкой. А под занавес вечера все, с бокалами в руках, сгрудились перед сценой. Президент брокерской фирмы, немного покачиваясь, взгромоздился на подмостки, отодвинул саксофониста от микрофона и выступил с короткой, прерываемой залпами смеха и аплодисментами речью, в конце которой сделал эффектную паузу. В установившейся волнительной тишине модельного вида секретарша процокала каблучками по сцене и передала боссу большой конверт. Барабанная дробь, раскрасневшийся от алкоголя и удовольствия президент вскрывает конверт и зачитывает имя победителя – мое имя. Ударник лупанул по медной тарелке, Литу взвизгнула, от избытка чувств постучала друг об друга сжатыми кулачками и порывисто обняла меня. Множество незнакомых людей принялись поздравлять, пожимать руку и похлопывать меня по плечу, будто я совершил какой-то подвиг.
   Минут через двадцать мы с Литу выбрались из надоевшей толпы в относительно свободный зимний сад, надеясь на уединение, но достали меня и тут - ко мне подошел незнакомый толстоватый мужчина. Как я не уклонялся, он затеял беседу, рассказал, что он так же, как и я, пытается управлять собственным капиталом, но результат пока не ахти, и вдруг, без всякого перехода, попросил взять в управление у него пятнадцать-двадцать миллионов долларов на несколько лет. Разумеется, за вознаграждение. Я совершенно не ожидал такого предложения, и вопросительно взглянул на Литу. Подспудно я рассчитывал, что она сморщит свое хорошенькое личико, отдаленно напоминающее лисичку, скажет что-то вроде «зачем тебе это надо» и дело с концом.
- Конечно, соглашайся, - не колеблясь ни минуты и без тени сомнения ответила Литу, - у тебя обязательно получится.
   Так, к полному своему изумлению, я стал управляющим.
   Последующий год я провел как каторжанин – мало спал и много работал, а крохи свободного времени посвящал учебе. Оказывается, управлять своими и чужими деньгами – это две огромные разницы, и у этой разницы есть конкретное имя – «ответственность». Любое решение по доверенным мне средствам должно быть выверено и безошибочно. Технический анализ, фундаментальный анализ, метод дисконтирования, мультипликаторы и коэффициенты – да я еще неразумное дитя в инвестиционном смысле!
    К лету я демонстрировал по взносу своего единственного клиента доходность в двадцать процентов. Может, это было везением, а может (на что я втайне надеялся) результатом верной стратегии. Так или иначе, результат впечатлял, обо мне пошел слушок, и осенью ко мне обратились еще трое богачей, от которых я получил в управление добрую сотню миллионов долларов!
   За напряженными буднями незаметно подоспела очередная рождественская вечеринка, устраиваемая моей брокерской фирмой, и отправился я туда уже без волнения и дрожи в коленках. Я уже заматерел, был узнаваем и со многими был знаком. На вечеринке я не мог спокойно ступить и шага, меня часто отвлекали разговорами, даже советовалась, что, не скрою, льстило моему самолюбию. Влекомый людским водоворотом, меня перетаскивало от одного собеседника к другому, как льдинку вскрывшейся по весне рекой. Иногда прибивало к целой группе, где я надолго застревал, иногда задерживался лишь на пару мгновений, необходимых для обмена приветствиями. В какой-то момент я спохватился Литу. Покрутив головой, совсем рядом увидел свою супругу, и вдруг понял, что центр внимания на этой вечеринке именно она. Респектабельная публика бродила группками и поодиночке, с бокалами в руках собиралась в кружки или парами ведя деловые беседы, украдкой, с завистью, или открыто, с восхищением, посматривая на мою красавицу. Даже когда разговаривали со мной, из учтивости, иногда из необходимости, собеседник или собеседница время от времени бросали короткий взгляд куда-то мне за спину, и я уже знал, на кого они смотрят. Литу естественно притягивала взоры, как стрелка компаса неизбежно притягивается к отметке «Север». Она стояла с торжественным видом возле круглого столика с единственной высокой ножкой, как оперная дива возле рояля. Люминесцентно-красное (именно так было указано в ценнике) вечернее платье эффектно подчеркивало мягкие полукружия груди, черной вставкой плотно облегало ее узкую талию и продольными волнами сбегало вниз с крутых бедер, оканчиваясь чуть ниже колен. Длинные и стройные ножки моей супруги были обуты в кожаные туфли от Tom Ford на острых каблуках и с игривым ремешком на щиколотке, и волновали кровь даже старикам. Благородно поблескивающее бриллиантовое колье красиво подчеркивало нежную кожу в зоне декольте.
   Стройная, прямая, с высоко поднятой головой Литу величественно оглядывала публику, словно королева свиту. Она уже непостижимым образом узнала, что победителем конкурса вновь стал я, и ярче бриллиантов в колье сияли ее огромные, темно-карие, миндалевидные глаза. От нежной поволоки не осталось и следа – ее глаза излучали беспредельную гордость и требовательно обращались к каждому присутствующему: «хоть теперь поняли, какой он мужик?!»  Но вот я встретился с Литу взглядом, и ее в восхитительных, бездонных глазищах на смену мгновенно погасшей холодной гордости заплясали задорные бесенята, неудержимо выплескивая искреннюю радость, переполнявшую Литу. Эта женщина была само совершенство, я театрально закатил глаза вверх и прижал ладонь к сердцу. Тогда эта чертовка, глядя на меня через выбившуюся из прически каштановую прядь, чуть нагнула голову, ее губки дрогнули в едва заметной улыбке, а длинные ресницы томно полу-прикрыли глаза, в которых явственно читалось кокетливое: «ну и как я тебе?».
   Легкое головокружение заставило меня опереться о спинку стула, и оно было не от алкоголя. А Литу не унималась – она лениво шевельнула своими идеальными, бесконечно длинными ногами, перенеся вес на левую ножку и чуть отставила в сторону немного согнутую в колене правую. Я подумал, что сейчас, как иголки циркуля бумагу, острые каблуки туфелек Литу продырявят дорогое ковровое покрытие. Потом она, не сводя с меня глаз, неспеша взяла со стола бокал с шампанским и чуть приподняла его в воздухе, как бы приглашая присоединиться, отпила глоток и вернула фужер на место. Это было уже невыносимо, и я сдался – к черту вечеринку, к черту конкурс. Помогая себе руками, словно пловец в бассейне, я продрался сквозь толпу к Литу. Она ждала, как-то таинственно и загадочно улыбаясь и хищно барабаня полированными ноготками по круглой столешнице. Я сграбастал ее, и, не дожидаясь оглашения итогов конкурса, увез в манхэттенский небоскреб, где я загодя снял апартаменты на восемьдесят шестом этаже на все рождественские каникулы, и до Нового Года, кажется, мы ни разу не вышли на улицу.      
   В наступившем году мои дела пошли еще успешнее. В марте я зарегистрировал собственную компанию, через полгода получил федеральную лицензию, и в ноябре обзавелся собственным офисом, так как более сотни состоятельных людей передали мне в управление в совокупности более миллиарда долларов. Вновь запустилась великая цепная реакция, двигателем которой является имидж и реклама, размещать средства в управление у изгнанной баскетбольной суперзвезды стало модно и престижно. Для удобства европейских клиентов я открыл офис в величественном, зиждившимся на вековых традициях, не терпящем новичков Лондоне, и позже, приложив немало усилий и терпеливо снося презрительное «выскочка», я все же стал одним из участников тамошнего финансового мира. Я инвестировал в нефть, золото, пшеницу, в швейцарские франки и японские йены, скупал акции различных перспективных предприятий и, собрав двадцать-тридцать процентов акций какой-нибудь компании, продавал этот пакет с существенной выгодой для себя. Моя фирма подписала соглашения о содействии привлечения инвестиций с правительствами Бразилии и Индонезии, мой личный Gulfstream, купленный еще в бытность баскетболистом, уже не удовлетворял моим возросшим требованиям, и моя компания приобрела для меня большой дальнемагистральный Boeing, на котором мы с Литу наматывали круги вокруг Земного шара. Конвейер моего упрямства и честолюбия после простоя ожил и вновь принялся штамповать заготовки успеха.
     Спустя некоторое время я понял, что не могу один управлять компанией, меня не хватало на все, я тормозил развитие. Тогда я делегировал все оперативное управление совету директоров, который нанял толкового малого на должность президента компании – высокого, широкоплечего, бритого наголо араба по имени Абу-Латиф - и сформировал все органы управления. Перед назначением на должность президента я несколько часов беседовал с Абу-Латифом, пытаясь понять этого человека, более похожего на атлета или главу мафии, нежели на бизнесмена. Я провоцировал его, менял темы разговора с музыкальных пристрастий на религиозные, с политики мы переходили на женщин, я буравил взглядом собеседника, пытаясь добраться до самых заветных глубин его души, и ни разу он не отвел глаз, отвечал без заискивания, непринужденно и свободно. Мне понравился этот парень, я понял, что могу с ним работать, могу на него положиться, могу ему доверять – этого мне было достаточно.   
     После перехода власти в компании Абу-Латифу и его команде, я оставил за собой должность председателя совета директоров и право утверждать стратегические направления развития компании. Собственно, таковых было три. Первое – я требовал, чтобы мы стали ближе к клиенту, ближе как географически, так и в плане оказываемого сервиса. Для этого мы начали открывать новые офисы, а также решили «опустить» VIP-сервис до рядового клиента. Это было мое, довольно рискованное начинание – мы предлагали любому зашедшему к нам в офис полный доступ к любым финансовым инструментам. Человек даже со ста долларами мог стать нашим клиентом и через нас инвестировать в драгоценные металлы, государственные облигации любых стран, в паи фондов, в нефть, пшеницу, золото, в валюты и акции разных держав, - словом, в любые обращающиеся на рынке ценные бумаги любой сложности. 
    Второе стратегическое направление, которое я утвердил для нашей компании – это скупка корпораций и предприятий. Отныне мы выискивали по всему миру перспективные предприятия, приобретали над ними контроль, в случае необходимости меняли руководство, модернизировали предприятия, наделяли их оборотными средствами, предоставляли доступ к новым рынкам сбыта. Таким образом, купленное предприятие в разы увеличивало выручку, прибыль и, как следствие, свою стоимость. Это была игра без проигравших – местные жители получали новые рабочие места, бюджеты стран и городов пополнялись растущими налоговыми отчислениями. Мы же получали высокие дивиденды от предприятий, и старались не продавать даже существенно подорожавшие компании, а использовать их как залог для получения кредитов с целью скупки все новых и новых заводов, фабрик, банков, турфирм, агрохолдингов, медицинских и образовательных учреждений по всему миру. Тем более, что политика центральных банков крупнейших мировых экономик стимулировала к займам. Нас просто завалили дешевыми, почти бесплатными кредитами, и, на мой взгляд, было большой расточительностью направлять эти дармовые деньги на рынок госдолга, как это делали большинство банков и инвестиционных компаний.
   Третье стратегическое направление нашей компании заключалось во всевозможном развитии онлайн сервисов через интернет. Любой прибор, подключающийся к розетке, от смартфона и ноутбука до кофеварки и тостера, должен сокращать нам путь к клиенту. Тем самым мы повышали доступность наших услуг, оперативность и охват населения разных стран. Наши клиенты должны были получать мгновенный доступ ко всем нашим продуктам и сервисам, отчеты обо всех движениях по клиентским счетам формировались практически в режиме реального времени. Мы цифровизировали все процессы, использовали надежные блок-чейн технологии, смело внедряли нейронные сети и искусственный интеллект.
  Я призывал Абу-Латифа и членов совета директоров вспомнить о том, что финансовый, фондовый рынок – это лишь инструменты для обслуживания интересов реального производства, а не наоборот. Я не хотел, чтобы моя компания становилась очередной акулой с Уолл-Стрит, мне не нужны были лавры биржевого магната. Я объяснял, что в обшарпанном салоне парикмахерской где-нибудь в пригороде Найроби больше рыночной экономики, чем во всех биржах мира вместе взятых. Фабрика, ферма, завод, клиника – вот что должно быть в фокусе нашего внимания, вот наши цели, а акции, облигации, опционы, фьючерсы – лишь средства достижения этих целей, и каждый раз мы принимаем решение, пользоваться ими или нет. Любое предприятие, производящее товары, работы, услуги – это якорь, который удержит нас на плаву во время очередного, неизбежного, как восход солнца поутру, финансового шторма, стыдливо именуемого экономическим кризисом, а облигации, обеспеченные пулом ипотечных кредитов или дефолтные свопы – это балласт, который утопит нас даже при легком ветерке в океане мирового капитала.
     В течении нескольких лет мы придерживались утвержденной стратегии. Мы обзавелись собственными офисами во всех частях света, на всех континентах. Во многих странах мы заняли доминирующее положение в целом ряде отраслей, за что нас нещадно подвергали обструкции местные антимонопольные органы.
   Но гораздо больше проблем со стороны правительств разных стран мы получали за другое: благодаря глобальности нашего бизнеса, я получал возможность видеть целиком мировую картину распределения благосостояния, и она мне активно не нравилась, о чем я открыто заявлял с разных трибун. Разительный контраст между уровнем жизни людей в разных частях света – например, между Африкой и Европой – был очевиден. Я выступал за отмену любых льгот и субсидий национальным производителям со стороны богатых стран, за максимальное вовлечение в мировую экономику всех без исключения больших и малых народов, то есть за реальный глобализм, за глобализм для всех. Да, в этом случае может на короткий срок увеличится безработица в благополучных странах, - но все с лихвой перекроется в долгосрочной перспективе, а пока – выплачивайте пособия, переучивайте людей, трудоустраивайте их. А если в бюджете государства нет на это денег – то не спешите сокращать зарплаты и пенсии, сначала посмотрите внимательно на военные расходы или на стоимость содержания государственного аппарата.
   Чиновники разных мастей и рангов удивлялись моей позиции, по их разумению, именно моя компания и подобные ей извлекали максимум выгоды из существующего порядка. Я же объяснял, что как для моей компании, так и для любой страны, и для всего мира гораздо выгоднее получить миллиард состоятельных африканцев в Африке, чем миллионы нищих, живущих на пособия, африканских беженцев в Европе. Уравняв правила ведения бизнеса для всех, выигрывают в конечном итоге все, - и государства, и бизнес, и, главное, люди. Хотя одно сословие окажется ущемленным – количество чиновников придется резко сократить, так как сократятся их функции, а оставшимся перестанут давать взятки, так как не будет никаких препятствий на пути любого бизнесмена, которое нужно преодолеть.
   Но я воевал с ветряными мельницами, - мне не удавалось убедить бюрократов. Тогда я стал выделять деньги профильным организациям и фондам, которые помогали донести мою мысль до максимально широкого круга людей, и это вызывало сильнейшее раздражение и противодействие со стороны властей разных стран.
     Конечно, не все наши сделки были прибыльны - были и неудачные, но объяснялись они главным образом форс-мажором. Например, мы потеряли довольно существенные деньги на вложениях в японскую энергетическую компанию, связанную с атомной генерацией – но никто не мог спрогнозировать разрушительного землетрясения и последующего за ним цунами. Стихия почти разрушила два энергоблока атомной станции, чем нанесла большой урон экологии, и многие правительства мира, включая японское, начали дискуссию о запрете атомной генерации. Разумеется, ни о каком возврате инвестиций в такой ситуации не могло быть и речи. Кроме того, у моей компании был крупный туристический бизнес в Непале, но мощный природный катаклизм нанес непоправимый ущерб этой стране, разрушил инфраструктуру государства, поток туристов иссяк, и мы закрыли этот проект.  Позже на его базе Литу организовала благотворительный фонд помощи пострадавшим от землетрясения, и сама же и возглавила его.
     Правда, был еще один мой проект, который потерпел фиаско, - я мстительно, не считаясь с расходами, напролом скупал долги баскетбольного клуба, за который я выступал перед моим отлучением от игры, и в итоге получил полный контроль. После этого я уволил все клубное руководство, построил новую, вмещающую почти сорок тысяч зрителей, ультрасовременную арену, скупил лучших игроков. Дружищу Айку я предложил должность президента клуба, но тот, к моему вящему удивлению, отказался. Позже я его понял - команда была хронически убыточна, слишком большие траты не перекрывались поступлениями от продажи прав на телевизионные трансляции, выручкой от билетов и прочих доходов, и перспектив вывести клуб хотя бы на уровень окупаемости не было. Этот эпизод сослужил мне хорошим уроком – я понял, что тратить деньги нужно с холодной головой и педантичным расчетом, эмоциям тут места нет.
    Но в целом моя компания процветала, из года в год мы демонстрировали кратное увеличение бизнеса, мы захватывали все новые рынки, мы становились одним из столпов мировых финансов. Абу-Латиф прекрасно справлялся с функциями президента, он установил в компании жесткую дисциплину, которая в сочетании с бонусными программами для инициативных и талантливых сотрудников давала потрясающий эффект. Под штаб-квартиру мы выкупили шестидесятиэтажный небоскреб на Манхеттене, корпоративный авиапарк состоял из десятка дальнемагистральных широкофюзеляжных самолетов и мог бы конкурировать с небольшими авиакомпаниями, а точное количество маленьких, спортивных воздушных судов и вертолетов я даже не знал.
     Меня увлек, затянул безумный мир большого бизнеса с его бешеным темпом и безграничными возможностями – перелеты, встречи, сделки, Лондон, Москва, Токио, совещания, заседания, переговоры, Нью-Йорк, Сингапур, Дубай, кредитные комитеты, новогодние корпоративы, советы директоров, Сан-Паулу, Лос-Анджелес, Буэнос-Айрес, слияния, поглощения, инвестиции, Цюрих, Шанхай, Кейптаун, деловые ланчи, первичные размещения, вечеринки с клиентами, Париж, Сидней, Стамбул, завтрак в Мадриде, обед в Милане, ужин во Франкфурте, банкеты, фуршеты, приемы, Гонконг, Сеул, Мехико, отчеты, балансы, профайлы, Йоханнесбург, Стокгольм, Бангкок и далее по кругу. Роскошный, красочный, бесконечный фейерверк, блестящий и жестокий, дарующий власть и забирающий силы. Мелькали лица людей, огни больших городов, отели, рестораны, вокзалы, аэропорты. У этой жизни есть даже свой запах – запах натуральной кожи. Сидения в лимузинах, салоны в самолетах, даже деловые блокноты, офисные кресла и мебель дома – все источает этот запах роскоши. А видели бы вы, каким нежным, мягким, абрикосовым сиянием подсвечивают лучики предзакатного солнышка салон Бугатти, отделанный кожей альпийских коров, пасшихся на высоте не менее двух тысяч метров, где нет комаров и пчел, оставляющих мелкие изъяны в шкуре животных!
     Я перестал примитивно зарабатывать деньги, это было уже мелко, неинтересно и бессмысленно. Я бесцеремонно вклинился в сердцевину колоссальных мировых финансовых потоков и перераспределял их, конечно, с учетом своих интересов, словно регулировщик на городских улицах с плотным транспортным трафиком. Зарабатывая деньги, ты можешь получить богатство, перераспределяя – господство. У богатеев нет большей заботы, как сохранить свое состояние, во имя этого они самозабвенно соблюдают любые, даже вредные и абсурдные, правила и законы. Я же сам формировал законы, я сам стал правилом. Глобальный бизнес — это трехмерный сад расходящихся тропок. За каждым поворотом – развилки, широкие и узкие дорожки множатся и ветвятся, ведут в тупик или к магистрали, пересекаются под разными углами, в разном времени и пространстве. Твой выбор пути – это создание реальности. В одном варианте твой контрагент – лучший друг, в другом- смертельный враг, а в третьем две предыдущие реальности существуют одновременно. Для успеха необходимо мысленно пробегать все тропки, держать в уме все возможные комбинации реальностей, учитывать внешние факторы, изменяющие ландшафт общего сада и мгновенно корректировать свой выбор.
    Ритм такой жизни давался тяжело. На сон я мог выделить не более пяти часов в сутки, ел в основном в самолетах или на официальных мероприятиях. От бесконечных отчетов я даже в редких снах видел какие-то скачущие циферки и расплывающиеся буквы. И постоянный гнет ответственности. Приходилось до миллиметра, до игольного острия вымерять каждое решение, каждое публичное слово и даже жест. В бытность баскетболиста мои ошибки могли поставить под удар лишь меня, максимум – команду. Сейчас же на кону тысячи, сотни тысяч, миллионы живых людей, с их семьями, судьбами и мечтами. Я вел бизнес, стиснув зубы. Несмотря на все роскошные атрибуты, это была тяжелая, пахотная, мозолистая жизнь, хотя, разумеется, у нее были шикарные преимущества. 
   Баскетбольная заноза иногда покалывала мою душу, как время от времени прихватывает сердце у гипертоника. Стоило мне случайно напороться на телевизионную трансляцию матча или просто, проезжая на машине, мельком где-нибудь во дворе заметить торчащие щиты с кольцами, как мое замершее было баскетбольное естество оживало и властно завладевало мной. Руки, еще помнящие пупырчатую упругость мяча, начинали зудеть и требовали повторить, ноги уверяли, что готовы без разминки, прямо сейчас спружинить и подбросить мое тело на метр-полтора, чтобы смачно, двумя руками, влепить мяч в корзину.
   И однажды я дрогнул – по всем отделам и департаментам моей компании был брошен клич о учреждении корпоративного чемпионата по баскетболу. Желающих поиграть после работы оказалось предостаточно – кто-то записывался из-за искренней любви к игре, а кто-то, зная баскетбольное прошлое шефа, из соображений простого подхалимажа. К старту нашего сезона сформировалась добрая дюжина команд, а в цокольном этаже нашей штаб-квартиры по моему прямому поручению оборудовали ультрасовременный баскетбольный зал с трибунами на пять тысяч болельщиков.
   Перед первым матчем я был в эйфории. Зрители из числа неиграющих сотрудников неистово поддерживали «свои» команды, орали, топали, разворачивали над головой лозунги и транспаранты, и при изрядном воображении можно было отдаленно почувствовать пьянящую атмосферу официального матча. Радостная, раскрасневшаяся от кричалок Литу обосновалась в единственной ложе, разложив дудки и трещотки, и размахивала огромным флагом в цветах нашей команды. Памятуя о моем славном прошлом, приехали даже съемочные группы от нескольких телеканалов, и после матча не обошлось без интервью. Правда, по ходу игры мой восторг поугас, мне попросту неинтересно было обыгрывать по два-три защитника и без сопротивления, как на заднем дворе своего дома, отправлять мяч в корзину. Все игроки были высочайшими профессионалами в своей области, возможно, лучшими в мире трейдерами, аналитиками, юристами или кастодиантами, нельзя требовать от них еще и виртуозной игры в баскетбол. Я был рад возможности взять мяч в руки и под вой трибун выйти на паркет, но быстро понял, что дважды в одну реку не входят, и наш корпоративный чемпионат, и зрители, и кричалки – это всего лишь ночное видение из прошлого, это построенные по моей прихоти декорации, которые при всем желании никогда не заменят настоящих матчей.
   Параллельно моим бизнес – успехам расширялась благотворительная деятельность Литу, зона ответственности ее фонда вышла далеко за пределы Непала. Фонд Литу уже работал практически во всех нуждающихся в помощи точках планеты. Они закупали продукты, медикаменты, одежду и доставляли это все в самые обездоленные и кровоточащие места Земли. В штатном расписании фонда значилось около тысячи фамилий, а сколько именно внештатных сотрудников, помощников на общественных началах, волонтеров и добровольцев, похоже, не знала и сама Литу. С расширением охвата фонда росла и занятость Литу. Она моталась по земному шару, инспектировала госпитали и школы, проверяла работу ночлежек и качество закупаемых продуктов.
     Огромная нагрузка и сумасшедшая занятость часто разлучали нас с Литу, и это был единственный существенный минус нашей теперешней жизни. Однажды я полетел, кажется, в Новую Зеландию, и по второстепенной надобности мы совершили промежуточную посадку в каком-то большом городе. Я отстал от своей команды, устало брел где-то в чреве гигантского аэропорта на таможенный контроль и мечтал о двух-трех часах сна. Одна стена длинного и узкого, как кишка, коридора была из толстого стекла, и я видел параллельный коридор, по нему, по прихоти архитекторов этой воздушной гавани, валил густой встречный поток вылетающих пассажиров. Я безотчетно скользил взглядом по их фигурам, лицам, и вдруг меня как пчелой ужалило, сонливость мгновенно пропала, я не сдержался и негромко вскрикнул – я увидел Литу. Она тоже заметила меня, оторвалась от своей команды, подошла, широко улыбаясь, к прозрачной перегородке, и что-то начала мне говорить, но стекло было звуконепроницаемым. Я лишь поднял руки и оперся ладонями о прозрачную преграду, разделявшую нас, будто намеревался сграбастать, обнять ее, и не отпускать. Боже, она поменяла прическу! – коротко остриглась, и покрасила волосы в почти черный цвет, отчего черты лица ее как-то заострились, сделались немного незнакомыми и чужими. Но вот она поймала мой взгляд своими огромными, с едва уловимой медовой поволокой глазами, перламутровые губки чуть растянулись в кокетливой улыбке, обнажая влажную белизну зубов, и в новом образе проступила прежняя, родная, нежная лисичка-Литу, только теперь она была не рыжая, а чёрно-бурая. Она мне что-то пыталась сказать, потом достала из сумочки телефон и набрала мой номер. Моя трубка разразилась трелью, но я не взял ее, хотя от вибрации и возмущения она норовила выскочить из короткого кармана. Я вдруг вспомнил, как мы встретились, как знакомились в перерыве баскетбольного матча, как восхитительно разговаривали глазами, и, не меняя позы, уткнулся лбом и носом в стекло перегородки. А Литу смеялась, потом стучала наманикюренным пальчиком по наручным часикам, после чего выразительно проводила этим же пальцем себе по горлу, одновременно строя уморительную гримасу, намекая, что у нее совсем нет времени. А я размазался по прозрачной перегородке, и, как клинический идиот таращился на свою жену. Я обожал ее. А Литу хохотала, потом развела в стороны руки, и, кренясь всем корпусом, крутанулась в лево-в право, изображая взлетающий самолет, оканчивая наше неожиданное свидание в неизвестном городе. При очередном «вираже» с ее плечика слетела сумочка, и Литу смешно удерживала ее где-то на запястье, не нарушая при этом стройности руки-крыла. Наконец, она еще раз строго, стерев улыбку и театрально хмуря бровки, постучала по часикам и двумя пальцами изобразила шагающего в даль человечка. Я вжался в стекло и млел. И вдруг Литу стремительно приникла ко мне, раскидав руки по стеклу, как птица крылья. Нас разделяли миллиметры. Сильный и уверенный взгляд ее близких, озорных глаз проник до печенки. Захватило дух, стекло запотело с обоих сторон. Мы синхронно быстрым движением руки смахнули влажную кисею, Литу чуть приподнялась на носочках, и я физически почувствовал истовый, чувственный и головокружительный поцелуй, даром что через стекло. Я впал в блаженство, а Литу быстро «отклеилась» от перегородки и почти бегом, поправляя на ходу прическу, помчалась по коридору на посадку в самолет. Я проводил ее взглядом и, немного хмельной, двинулся к выходу, а на стекле остался перламутровый отпечаток идеальных женских губ.
   Но иногда его величество график позволял нам вместе летать по моим ли, по ее ли делам, вместе ходить на многочисленные приемы и вечеринки. Для удобства передвижения по планете мы переехали на нашу швейцарскую виллу в Монтре, существенно перестроив ее и расширив. Редкими свободными вечерами, прилетев из очередного вояжа, мы бродили вдвоем, в компании с постаревшим, но не поумневшим, беззаветно преданным псом Шансом, у подножия Альп, вдоль женевского озера, строили планы на будущее и наслаждались настоящим. А иногда мы загружались в небольшую яхту, купленную мною по случаю, и совершали набеги в космополитичную Женеву, или в уютный французский Эвиан. Но особенно нам полюбилась очаровательная, в меру консервативная, но очень стильная Лозанна, где каждый сантиметр городского пространства веками шлифовался под максимальный комфорт горожан и их гостей. Этот хищный город, как и прочие швейцарские города, без зазрения совести скармливал кошельки туристов своему благополучию, но делал это так жеманно и лениво, что невольно приходилось его упрашивать проглотить еще сотню-другую франков, стоя в очереди на колокольню кафедрального собора или понуро ожидая свободного столика в древнем кафе, где единственный официант – толстая бабища с приколотым на булавку фартуком с черепашьей скоростью разносила по столам лучший в мире фондю.      Возвращались на борт яхты уже глубоко за полночь. На застывшей темной глади женевского озера, словно разноцветный салют, расплывались желтые пятна от фонарей набережной, зловеще-красные блики замка Оши и синие разводы подсветки олимпийского парка. Литу с бутылкой вина усаживалась в белое кожаное кресло на носу яхты, и в полную мощь обрушивала на меня свои чары, хотя многого и не требовалось. Вот она, изящно склонив голову, сквозь длинные ресницы кокетливо смотрит на меня блестящими, с золотистой поволокой глазами, томно кутаясь до подбородка в кашемировый плед, будто лисичка обернулась собственным распушенным хвостом, и не было в этот миг человека на свете, счастливее меня.
    Иногда мы принимали на своей вилле гостей, но в выборе друзей я теперь был привередлив, и у нас бывали немногие. Мы коротко сошлись с Абу-Латифом, и он с женой периодически прилетал из Нью-Йорка. Его супруга, Ширин, смуглая, с жгуче-черными волосами и такими же, словно из сажи, бровями, статная, какая-то мягкая, очень женственная, поначалу немного сдержанная, казалась мне принцессой из арабской сказки. Чуть полноватая, очень чувственная - из таких женщин получаются отличные матери. Кстати, как-то они прилетели с двумя сыновьями, которых Абу-Латиф любил больше жизни, но ребятам было скучно с нами, стариками, два выходных они просидели, уткнувшись в гаджеты, и больше посещением меня не удостаивали.
      Еще мы с радостью встречались с Айком, который успел жениться на темнокожей красавице с большой грудью, взрывным характером и виолончельно-мелодичным именем Адеола. У нее были чуть раскосые глаза, лицо от немного широких скул зауживалось к острому клинышку подбородка, и было в полном соответствии с ее резким, порывистым и взрывным характером. Грациозная и пластичная, она мне напоминала рысь – еще не тигрица, но уже не кошечка. Какой-то бесшабашный чертененок сидел в Адеоле, и своей порывистостью и эмоциональностью он иногда удивлял саму хозяйку.
     Когда наша компания уже сложилась, Абу-Латиф, собираясь к нам, без лишних разговоров загружал Айка с Адеолой в персональный Boeng, вылетающий в Женеву, а я синхронно отправлял за ними встречающую машину в аэропорт.   
    Очень разные Литу, Ширин и Адеола неожиданно быстро сошлись на почве любви к музыке, точнее, классической музыке. Вскормленные разными культурами, они одинаково благоговели перед Шопеном, Григом, Рахманиновым и прочими великими композиторами, и как-то незаметно образовали женский союз, даже женский полюс силы. Теперь дамы формировали повестку наших вечеринок, а мы, альфа-самцы, мы, охотники и добытчики, мы, брутальные мужики, приниженно подчинялись их желаниям и капризам. Более того, я невольно этому поспособствовал. На территории нашего участка, между гостевым домиком и оранжереей, в тени высоких буков, я, балуя себя, в своё время выстроил небольшое, звукоизолированное помещение, и оснастил его самым современным видео, - и аудиовоспроизводящим оборудованием. Вдоль стен расставил мягкие кресла, обитые красной тканью, в углу поместил небольшую барную стойку и холодильник для напитков и легких закусок, и назвал все это «музыкальной шкатулкой». Я рассчитывал с большим комфортом, горланя без опаски, смотреть здесь футбольные матчи, и, под настроение, с бутылочкой рома слушать любимый блюз.
   Но жизнь внесла свои коррективы в мои планы. Все наши посиделки кончались неизменно – дамы затаскивали нас в шкатулку, врубали на полную мощь какого-нибудь Брамса, и, плюхнувшись в кресла и закатив в экстазе глаза, часами гоняли концерты для фортепиано с оркестром, время от времени отхлебывая вино из бокалов. Я, конечно, выражал безграничное восхищение музыкой, норовя улизнуть под первым же благовидным предлогом. Спустя минут десять ко мне присоединялся Айк, чуть позже - Абу-Латиф, и мы недовольно бурчали в тишине швейцарской ночи, возлежа на шезлонгах у бассейна, как римские патриции на своих кушетках, и потягивая коллекционный виски. В своей мужской компании, пока не застукали, мы наперебой, смело и бескомпромиссно философствовали о коварстве мироустройства вообще и женщин в частности.
    Но через пару часов, нашпигованные классикой, наши женщины возвращались, в корне меняя ход разговоров. Ширин, сверкая глазами, подсаживалась к Абу-Латифу и, обнимая мужа одной рукой за плечи, громко, еще не отойдя от децибел шкатулки, пересказывала тому свои эмоции. Ее черные, как смоль волосы сливались с темнотой ночи, но призрачный свет полнотелой луны серебряным отливом подсвечивал контуры ее прически, словно на ней была диадема. Ей, так же громко, вторила миниатюрная на фоне гиганта Айка Адеола.
   - Дружище, Айк, - начинал я светскую беседу, пряча под шезлонг пустую бутылку из-под виски, - как ты умудрился заполучить такую шоколадку?! И немедленно получал легкий тычок в бок от Литу, примостившуюся рядом со мной.
   - Он еще более прекрасен внутри, чем несокрушим снаружи, - с легкой улыбкой отвечала мне Адеола, положив свою изящную ладонь на могучую грудь Айка и не сводя с него своих чуть раскосых, сияющих глаз.
  - Мужики, подъем! – командовала Литу, и мы нехотя, покряхтывая, свешивали ноги с шезлонгов и искусно делали вид, что встаем. Тогда Адеола проворно запрыгивала Айку на спину, и потрясая сжатым кулачком, с интонацией фразы No pasaran страшным голосом и выпучив глаза требовала «всем вина»! Литу, поддаваясь натиску Адеолы, наваливалась на меня со спины, одной рукой обнимая за шею, а второй, со сжатым кулачком, потрясая в воздухе, и скандируя в такт Адеоле «вина, вина»! И я чувствовал своей макушкой, как ее подбородок опускался и поднимался, испуская этот клич.   
   - Всем вина! – охваченная всеобщим азартом, требовательно кричала Ширин, еще не соотнеся громкость шкатулки с тишиной ночи, и солидаризировалась с подругами поднятым кулачком. И я бегал в винный погреб, и подбрасывал бутылки, как поленья, в костер всеобщего веселья.   
   Но такие загульные пирушки были редкостью, все мы были слишком заняты. Кроме того, Литу пристрастилась к конным походам по горам, со временем трансформировав их в пешие, и подсадила меня на эту забаву. Теперь при малейшей возможности мы натягивали походную амуницию и отправлялись бродить по горам и долам. Начиналось все невинными прогулками на пару-тройку часов в окрестностях нашей виллы. Мы кружили в густом дубово-буковом лесу, шагая по мягкой, заросшей травой земле, но постепенно маршруты удлинялись, мы забирались все выше в горы, под нашими подошвами все чаще шуршали мелкие, как гравий, камешки, добавились ночевки в палатке и горное снаряжение, и мы уже находились на гране альпинизма. Незаметно горы завладели почти всем, таким редким и драгоценным, нашим свободным временем.
   В один из таких, особенно сложных и протяженных походов, мы неожиданно наткнулись на небольшое, изумительной красоты горное плато. В сочной зелени ровного, будто подстриженного газонокосилкой альпийского луга огромными снежинками белели нежные, лучистые эдельвейсы. Высокие и стройные сосны окаймляли плато, образуя первую линию защиты этого нетронутого мирка от всего внешнего, а вторую линию составляли могучие горы, с одной стороны нависающие крутыми уступами, а с другой – окружая плавными, поросшими соснами подъемами. Казалось, это не горы, а хребты чудовищ циклопических размеров, которые, охраняя, разлеглись вокруг плато. Один, самый высокий пик, снежно-белый, с проступающими черными ломаными прожилками каменных круч и ущелий, гордо реял на фоне ярко-синего неба. Литу он напоминал сторожевую башню средневекового замка, мне же казалось, что это вершина спрятавшегося айсберга. Почти у самого подножия этой вершины из ее недр вырывался на свободу небольшой ручеек, и, не найдя опоры, ронял свои хрустальные струи отвесно вниз, в крохотное озерцо с прозрачной, как стекло, водой. На берегу озерца с тихой печалью доживала свой век заброшенная деревушка, - три серых домика, сложенных из крупных каменных валунов и покрытых некогда красной черепицей, остроконечный шпиль полуразрушенной церковки да заросшая плющом мельница с полусгнившим колесом, подставленным под водопад. Морозная свежесть высокогорья смешивалась с незатейливым запахом горных трав и цветов, а густой хвойный аромат вносил смолистый компонент в этот коктейль. Яркий солнечный свет драгоценно искрился в снежной шапке горной вершины и покалывал глаза бликами на озере. В первозданной тишине слышно было лишь мягкое шуршание сосновых ветвей, упруго покачивающихся под напором легкого ветерка, да мелодичное журчанье водопада, разбивающего свои струи в водяную пыль об прибрежные камни. Что бы нас совсем добить, солнечные лучи зажгли в этом облачке мороси тоненькую, прозрачную дугу подрагивающей и переливающейся радуги. Это было преддверие рая, и принадлежало оно только нам.
    В последующем мы втихаря от всех несколько раз мотались на это плато, и каждый раз, в любое время года оно неизменно восхищало. Но восторг переполнял нас, единоличное обладание таким сокровищем казалось преступным, и однажды Литу предложила поделиться с друзьями. Это было как поверить их в самые интимные секреты, но я не только согласился, но в тайне от Литу решил усилить эффект.
    Для начала я согласовал свой сюрприз с властями кантона Во, а потом начались изматывающие переговоры между мной, Ширин, Айком, Литу, Абу-Латифом и Адеолой о сроках похода к волшебному горному плато. У всех дела! С огромным трудом мы синхронизировались, выкроили целую свободную неделю, и собрались вшестером у нас на вилле. Переночевав и отдохнув с дороги, по утру, экипировавшись по-походному, мы выдвинулись в горы. Абу-Латиф, Айк и я тащили палатки и провиант, женщины шли почти налегке, лишь с небольшими рюкзаками. Мы с Литу уже точно знали, где удобнее разбить палатки для ночлега, и с какой стороны лучше обойти неприступную на первый взгляд горную гряду, поэтому шли, вытянувшись вереницей, ходко, непрестанно переговариваясь и пересмеиваясь. Через три дня бодрого марша, изрядно вымотавшись, но без потерь и происшествий, мы достигли цели.
    Усталые, откашливаясь и тяжело сопя, мы вывалились на наше заветное плато, и тут наступил мой миг триумфа. Укутанная снегом вершина, хрустальный водопад, прозрачное озеро, сосны, эдельвейсы и старая деревушка были на месте и произвели на наших друзей ожидаемый эффект. Но в центре луга, на настиле, полукругом расположился в полном составе женевский симфонический оркестр! Мужчины в смокингах, женщины в длинных концертных платьях. Дирижер, завидев нас, повернулся лицом к музыкантам, дробно постучал палочкой, и две валторны нежно начали симфонию номер девять Шуберта. Абу-Латиф непроизвольно выронил из рук снятый со спины баул, Айк крестился. Адеола мелко стуча зубами, вцепилась в руку мужа, словно ища защиты от свалившегося психологического удара. У Ширин подкосились ноги, и она плавно осела на землю. Литу же силилась что-то сказать, ее и без того огромные глаза как-то распахнулись и занимали уже пол-лица, она энергично махала руками, и напоминала человека, хватанувшего большой глоток спирта, полагая, что в стакане вода.
   - Прошу к столу, - я наслаждался, и, улыбаясь до ушей, ткнул пальцем в сторону трех столиков, установленных на земле перед оркестром.
   - Что это?! – уже вступили гобои и кларнеты, и Абу-Латиф, сглотнув слюну, первым совладал с собой до такой степени, что смог задать вопрос, неуверенно, почти боязливо махнув рукой в сторону оркестра.
   - Это мой подарок Литу, - мое раздувшееся до неприличия самодовольство грозило лопнуть в любой момент, - и, конечно, Адеоле и Ширин.
   - О-оо-у, - умилились последние, как будто увидели котенка, при этом сами были похожи на восторженных и ласковых кошечек.
   Уже альты и виолончели начали вплетать свое звучание в полотно музыки, и Айк, растерянно переводя взгляд с меня на Абу-Латифа, неопределенно предложил: «Пойдем, что ли?». Вся компания постепенно ожила, и, поминутно охая и ахая, сдвинулась с места. Когда мы дошли до стоящих в траве сервированных столиков, в девятой симфонии уже властвовали скрипки и вовсю колотили литавры. Едва мы расселись, бесшумные официанты в безукоризненно белых костюмах убрали с фарфоровых тарелок конусообразно свернутые шелковые салфетки, подали первое блюдо, с легким хлопком откупорили шампанское и разлили его по бокалам. Мы сидели, утопая в высокой траве, посреди  красоты горного альпийского плато, перед женевским оркестром, поедали севиче из лангустина с клубникой, дамы запивали розовым шампанским, мужчины – тридцатилетним армянским коньяком, а вокруг царил Шуберт. Я с удовлетворением отмечал, как кто-то из моих друзей то протрет изумленные глаза, то украдкой ущипнет себя за руку – сюрприз удался.
    Девятая симфония длилась примерно час. Адеола, Ширин и Литу блаженствовали, я, самодовольно улыбаясь, терпел. После Шуберта в программе был Чайковский, и музыканты сделали перерыв, во время которого оркестранты, разминая затекшие члены, разбрелись по лугу. Податливая земля легко прокалывалась острыми шпильками женских туфелек, отчего барышни вышагивали немного смешно и деревянно, высоко поднимая колени, напоминая цапель на болоте. Черные бабочки мужских смокингов смешались с настоящими бабочками, в изобилии порхающими над медвяными травами и цветами сказочного луга.
    Воспользовавшись паузой, моя компания окружила меня (можно было бы сказать, прижала к стенке, да не было здесь никакой стенки).
   - А ну, колись, - сцепив зубы и страшно понизив голос, взяла меня за грудки Литу, сжав в своих маленьких кулачках лацканы моей куртки, - что тут происходит?
    Я выдержал интригующую паузу, отхлебнул из бокала коньяк, раскурил сигару, и, понукаемый топающей от нетерпения Литу, пустился в объяснения.
  - Первым делом я купил на два дня женевский симфонический оркестр в полном составе, - начал я вскрывать тайный механизм производства сюрприза, - было сложно, в конце-концов оформили как гастроли. Три дня назад все виртуозы, вместе со своими инструментами, прибыли в аэропорт, где их уже ждали арендованные вертолеты. Артистов рассадили по местам, и винтокрылые машины взмыли в воздух, через какой-то час высадив музыкальный десант на нашем заповедном плато. Правда, пришлось повозиться с концертным роялем – он никак не влезал в вертолет, и, в наказание за вредность, полетел на внешней подвеске. Таким же воздушным путем на плато перебросили двоих поваров и штат официантов от нанятой кейтеринг-компании и прочие необходимости – столики, стулья, аккумуляторы как источник электричества, запасы вина, продуктов и многое прочее. Вот и весь секрет, - невинно улыбаясь, я развел руками с сигарой в одной руке, бокалом коньяка в другой.
    - Ну ты и…, - восхищенная Литу судорожно подбирала мне определение, вцепившись руками мне в шею, имитируя удушение.
   - А какую роль в твоем спектакле играют эти ребята? – прервала мою казнь Ширин, указывая на двоих мужчин, идущих к нам и явно не относящихся ни к оркестру, ни к кухне.
    Тут и я получил свою дозу сюрприза – этих мужиков я не планировал. Оказалось, это местные пастухи, и раз в несколько лет они гоняют свое стадо на это плато, а ночуют в уцелевшем домике заброшенной деревушки. И надо же было нам сойтись именно сегодня! Пастухи угостили нас своим сыром, мы ответили им вином и целым омаром. Коровы и овцы разбрелись по лугу, особенно концентрируясь в зоне наших столиков. На вступительный тонкий перезвон колокольчиков Щелкунчика Чайковского коровы оторвались от травы и подняли головы, звякнув нашейными бубенцами. Видимо, скотине очень понравился Щелкунчик. Блестки на концертных платьях женщин в оркестре искрились и переливались при каждом движении хозяек, черные смокинги подчеркивали белизну сорочек у мужчин, журчание водопада органично дополняло звуковой ряд бессмертного балета. Господствующая снежная вершина постепенно укутывалась в уютные, полупрозрачные сумерки, огни подсветки пюпитров золотым отблеском отражались в озере. Официанты подали крем из репы с гребешками и черной икрой, коровы и овцы благоговейно разлеглись между нашими столиками, жуя траву и периодически отгоняя мух хвостом. Сосны вкрадчиво шумели, Альпы господствовали, Чайковский властвовал над всей этой фешенебельно-библейской идиллией. Я сидел, закрыв глаза и откинувшись на спинку стула, и в какой-то момент почувствовал на своей щеке чуть влажные, страстные, теплые и упругие губы Литу. Все было не зря.
     Вертолеты вывезли оркестр, поваров и официантов в тот же вечер, забрав все, что привезли, даже настилы. Не осталось ни мусоринки. Остатки деликатесов мы отдали пастухам, а те, в свою очередь, пригласили нас на ночлег в домик, что было на порядок комфортнее по сравнению с палаткой. По утру, плотно позавтракав, мы двинулись в обратный путь, таящий, как оказалось, еще одну неожиданность, теперь неприятную. Едва мы выбрались с чаши плато и стали спускаться вниз, я, который так кичился своей баскетбольной подготовкой и физической формой, я, весь поход, подтрунивавший над неопытными друзьями, я, как проводник, шедший впереди вереницы и прокладывающий безопасный путь, зазевался, неловко наступил на выпирающий корень вековой сосны и подвернул ногу. Набухающий на глазах сливово-синий отек и резкая боль сами, без всякого врача, ставили диагноз – в лучшем случае растяжение связок голеностопа. Идти я не мог, сотовой связи в этой высокогорной глуши не было, более нелепой ситуации трудно представить. Я сидел на валуне со снятым с травмированной ноги башмаком, и, вжав голову в плечи по самую макушку, обводил сокрушенно-виноватым взглядом друзей. Но те как-то быстро сориентировались. Адеола достала из своего рюкзачка эластичный жгут и плотно, но не туго обмотала пострадавший сустав. Ширин сняла с головы косынку, а Литу намочила ее в ручейке с ледяной водой и приложила к опухоли. Айк сбросил со спины поклажу, подошел ко мне, подставил спину и скомандовал: «садись». Я конфузился, но перечить не смел. Немного попрыгав, подстраиваясь, на здоровой ноге, забрался на широченную спину и обхватил руками мощные плечи. Айк прошелся взад-вперед, оценивая тяжесть и умножая ее на длину пути, присел, потом подпрыгнул, при этом я всем телом чувствовал, как бугрятся и перекатываются напряженные мышцы Айка. После такого контрольного взвешивания мы вернулись к валуну, и темнокожий гигант бережно ссадил меня.
   - Ну как? – сосредоточенно спросил Абу-Латиф, все напряженно смотрели на Айка, - если будем меняться, донесем?
  -  Несколько часов пронесем. Может, до вечера, - отрицательно качнул головой Айк, - но три дня вряд ли.
  - Ясно. – Абу-Латиф деловито огляделся, и шагнул в лес. Айк вытащил сложенную палатку, достал перочинный нож и принялся нарезать брезент палатки. Ширин достала из своего рюкзачка коробку с набором иголок и ниток, и выбрала самую толстую иглу и суровые, прочные нитки. Вернувшийся вскоре Абу-Латиф притащил две толстые, относительно ровные сосновые ветки, и женщины, без лишних разговоров, принялись обшивать эти ветки кусками палаточного брезента. Через пару часов у нас были вполне сносные носилки, куда меня с предосторожностями и поместили. Абу-Латиф и Айк сначала закинули себе за плечи рюкзаки, а потом взвалили на скульптурно рельефные мускулистые плечи носилки, и наша процессия с меньшей скоростью, но большей осторожностью двинулась в путь. Добирались мы до дома на сутки дольше, и у нас досрочно кончилась еда, ночевать приходилось вповалку, вшестером в двух палатках, но все лишь подбадривали и поддерживали друг друга. Мы пели хором детские песенки, делились последней банкой консервов и сблизились необычайно. Уходили в поход друзьями, а вернулись родственниками, и спустя много времени это приключение оставалось в памяти как одно из лучших в жизни.      
    Мой бизнес рос, не снижая темпов. Перед празднованием очередного Нового Года я получил, в числе прочих, приглашение на заседание неизвестного мне доселе закрытого клуба. Список приглашенных был невелик, всего с полсотни человек, но в нем значились имена владельцев всех крупнейших финансовых и промышленных империй мира и нескольких высших чиновников самых влиятельных стран мира.
  Я очень взволновался, пожалуй, если бы не присутствие Литу, вовсе бы отказал организаторам под надуманным предлогом. Мое воображение мгновенно нарисовало то самое теневое правительство мира, где непременно верховодят евреи, которое тайно вершит судьбы мира, назначая и свергая президентов разных стран исходя исключительно из своей корысти. Но когда мы с Литу явились в назначенное время и место, ничего подобного я не увидел. Нет, евреи были, но также были и англосаксы, и арабы, больше всех было азиатов. Национальный состав гостей дополняли несколько славян, телекоммуникационный магнат из Мексики, несколько темнокожих бизнесменов и три или четыре европейца. Я думаю, что идею про еврейский заговор распространяют неудачники, так им проще объяснить собственную никчемность. А заседание прошло неожиданно весело, непринужденно. Мы много общались, я, как новичок, пользовался повышенным вниманием со стороны старожилов. В дальнейшем, тесно общаясь с этими людьми, я понял, что не Боги горшки обжигают, - воротилы глобального бизнеса и даже регуляторы — это люди с глубокими экономическими знаниями, которые с серьезным выражением лица совершают простейшие действия и принимают элементарные решения.
     А в конце этого заседания состоялся благотворительный ужин, проводимый фондом Литу, и за один вечер счета фонда пополнились доброй сотней миллионов долларов.
                IV
      Я вздрогнул – под напором ветра хлипкий шпингалет не выдержал, форточка распахнулась, с громким треском ударившись об оконный косяк, и сейчас же с тревожным звоном посыпалось на пол разбитое стекло. Стужа, посыпанная иглистым инеем, задуваемая сердитым ветром в мое жалкое жилище, быстро уничтожала остатки тепла в моей лачуге. В безбрежной Сибири, в домишке с разбитым окном и погасшей печкой долго я не протяну. Чертыхаясь на чем свет стоит, я нехотя побрел в кладовку. Там отыскал полинялый лоскут овчинного полушубка, медленно вернулся на кухню, скрутил лоскут в плотный комок и с силой втрамбовал его в пустую фрамугу. Стало немного темнее, но вьюга уже не кружила по комнате. Теперь нужно было затопить печку, чтобы хоть немного согреться, но силы мои иссякли, подавленная воля гасила инстинкты выживания. В той же кладовке, в куче старого барахла, я нашел ветхое, рваное ватное одеяло, с торчащими из прорех кусками грязной, свалявшейся ваты, и, усевшись с ногами на кровать, укрылся им.   
      Вот же, хвори еще прицепились, как будто мало мне душевных мук. Спортивные нагрузки, которым я подвергал себя в баскетбольной молодости, теперь напоминали о себе резкими, какими-то кручеными болями в суставах. Я уже знал, что это пройдет, как только переменится погода, но легче от этого не становилось, я метался по кровати, занимая разные причудливые позы, лишь бы хоть на секунду унять эти невыносимые боли. А когда боль все же отступала, то меня накрывала с головой тишина. Тягостная, беспросветная могильная тишина, плотная, густая, почти осязаемая, она разрезала мою душу на мелкие кусочки и сводила с ума, никакой внешний звук не отвлекал меня от самого себя, от болячек телесных, и, что невыносимее, от душевных. Я бы обрадовался сейчас даже тиканью часов, хоть какому-то проявлению реальности мира, реальности моего присутствия в этом мире, да только намертво замерли на циферблате стрелки часов, скованные то ли моей глупостью, то ли стужей, ворвавшейся в разбитую форточку, то ли самой смертью, рыскающей по округе в поисках меня. 
      Я наощупь нашел под кроватью консервную банку с окурками и железную кружку с талой водой, поставил их на матрац рядом с собой. Обмотавшись с головы до пят одеялом, поджал ноги под себя и привалился спиной к стене, достал из мятой пачки сигарету, закурил, глубоко затянувшись. При выдохе пар изо рта смешался с табачным дымом, плотным сизым туманом оседая на полу. Глотнул талой воды. Закрыл глаза. Почувствовал обреченность.
                V
      - Послезавтра мы вылетаем на N-ские острова в Индийском океане, - звенел голосок Литу. Мы сидели на террасе нашего дома в Монтрё, пили глинтвейн, и легкий, настоянный на хвойных лесах и чистейших горных озерах ветерок с альпийских вершин играл каштановыми локонами Литу. «Там семьдесят процентов населения живет за чертой бедности, и это по официальной классификации ООН, но ты же понимаешь, что в реальности все гораздо хуже. Мы должны привлечь внимание к этому клочку земли посреди океана, к его жителям. Фонд запланировал много мероприятий в помощь островитянам, но нужно мое присутствие там» - тараторила Литу, и вдруг, внезапно сбавив напор, почти жалобно попросила: «полетели вместе?» Во время всей ее тирады я молчал, лишь смотрел на нее и улыбался. В ответ на ее просьбу лишь кивнул, не переставая улыбаться. 
    - А наш Boeing там сможет приземлиться? – спохватился я, - там есть полоса нужной длины?
    - Я уже узнавала у наших пилотов, - с радостной готовностью, кивая головой в такт своим словам для пущей убедительности, ответила Литу, - все в порядке, мы там и приземлимся, и взлетим. Литу напоминала школьницу, отвечавшую твердо выученный урок.
      Продолжая улыбаться, я перевел взгляд на величественные Альпы с белоснежными шапками на пиках, гигантскими часовыми охранявшими покой прозрачного, словно стекло, живописного женевского озера в обрамлении сочных, ярко зеленых альпийских лугов и виноградников, террасами взбирающимися в горы. Каюсь, я испытывал чувство, похожее на тщеславие.
   - Извините за беспокойство, - на веранду вышла горничная, - мне очень жаль, но… похоже… - тут голос ее дрогнул, - ваша собака… я хотела поменять ей подстилку, и увидела…  она…  - губы горничной, этой довольно крупной женщины, уже в годах, дрогнули, она всхлипнула, и, не совладав с нервами, вдруг заплакала. Я сразу понял, что наш верный четвероногий друг издох. Шанс был уже старый, да и лихая юность на улице явно подорвала его здоровье. Некогда бездомная нью-йоркская дворняга, так и не научившаяся хорошим собачьим манерам, обладала массой недостатков - она периодически грызла дорогую мебель, иногда она не считала нужным дожидаться, когда ее выгуляют, и справляла нужду дома. Но все они с лихвой перекрывались преданностью до самопожертвования, а когда мы с Литу возвращались домой после отлучек, то щенячьему восторгу не было предела. Но, главное, я считал Шанса чем-то вроде талисмана, каким-то неведомым образом он хранил нас, отводил беды и несчастья от нас, добровольно принимал их на себя, - по крайней мере, так мне казалось. И вот теперь мы лишились оберега, дальше – сами.
     А утром следующего дня позвонил Абу-Латиф. Взволнованным голосом он сообщил, что завтра мне непременно нужно быть в Нью-Йорке, так как я приглашен на закрытое заседание совета безопасности ООН. Я привык уже встречаться с высокопоставленными чиновниками в разных странах, это входило в круг моих обязанностей, но высший орган мировой власти я доселе не посещал. У меня уже не было робости перед высокими кабинетами, и я подтвердил свое присутствие. Немного смущало, что я не смогу, как обещал, сопровождать Литу в ее поездке на острова в Индийском океане. У нас уже случалось, что наши графики не совпадали, поэтому я давно купил и поставил на стоянку в женевском аэропорте два огромных Boeng – один для Литу, если я улечу на основном нашем самолете без нее, второй – резервный, если случится поломка с первыми двумя. 
   Во время завтрака мы обсудили с Литу наши планы, и, с обоюдным сожалением вынуждены были признать, что в этот раз дела и обязанности нас развели по разным частям света, но, высчитав время в пути и сведя часовые пояса к швейцарскому знаменателю, мы убедились, что разлука составит не более двух дней.
      Перелета через Атлантику я почти не заметил – сначала я отлично выспался, потом, пообедав, немного поработал, пробежал на тренажере десяток километров, принял душ и переоделся в официальный строгий костюм. Приземлившись в аэропорту Кеннеди, я, не заезжая в свой нью-йоркский дом, пересел в вертолет и направился в район Тертл-Бэй, к комплексу зданий ООН. Мне хотелось обсудить с Литу грядущую встречу, но ее перелет занимал много времени, и каждый раз, набирая ее номер телефона, я слышал лишь робота, сообщавшего, что «абонент вне зоны действия сети».
     С регистрационными формальностями на проходной ООН быстро покончили, и улыбчивая девушка с бейджиком на груди повела меня по бесконечным коридорам огромного комплекса, мы поднимались на эскалаторах и спускались на бесшумных лифтах, и шагали, шагали. Я уже бывал в этом здании, и выразил провожатой удивление, что мы удаляемся от зала заседания совета безопасности.
     - Вы приглашены на заседание членов Совбеза ООН по формуле Аррии, - с готовностью откликнулась девушка, - такие заседания не проходят в основном зале.
    - Что это за формула? – удивился я, - первый раз слышу.
     -Я сама толком не знаю. Я тут работаю уже почти шесть лет, и таких заседаний ни разу не было, - извиняющим тоном, не переставая улыбаться, ответила девушка, - знаю, что там нет журналистов, информация о таких заседаниях не вносится в ежедневный журнал ООН. Заседания совбеза по формуле Аррии неформальны, строго конфиденциальны, но его решения выполняются неукоснительно и беспрекословно.
      Признаюсь, полученная информация меня заинтриговала. В этот момент мы вышли к очередному лифтовому холлу, девушка нажала кнопку вызова лифта, и, заглянув мне в глаза, дополнила, зачем-то понизив голос: «такого формата заседания нет в уставе ООН, но его решения никто не может оспорить».
    Пока кабинка лифта бесшумно поднимала нас вверх, я пытался понять, что сулит мне грядущая встреча в свете сказанного. Самое вероятное, - оценив по достоинству мои достижения, мне предложат пост какого-нибудь помощника или советника Генерального Секретаря ООН по экономическим вопросам, рассудил я. Но тут, огласив механическим женским голосом номер этажа, лифт остановился, его двери бесшумно распахнулись, и, пройдя еще немного по коридору, девушка ввела меня в небольшую комнату, более похожую на курительную в дорогом ресторане – окон не было, угрюмые темно-зеленые стены слегка оживляли пара фотографий с городскими пейзажами, взятых в золотистые рамки. По периметру комнаты, за исключением той стены, где была дверь, стояли дорогие кожаные диваны. В центре комнаты находился низенький столик с чайной и кофейной посудой, вазами с фруктами и хрустальные пепельницы. На диванах в непринужденных позах сидели женщина в возрасте и пять мужчин в строгих, дорогих костюмах. Один их них, при моем появлении встал, широко улыбнулся, протянул руку для рукопожатия и жестом пригласил садиться. Я, конечно, узнал его, это был генеральный секретарь ООН. 
      -  Разрешите представить моих коллег, - и генсек ООН сделал широкий жест рукой в направлении присутствующих, – это официальные представители пяти стран - постоянных членов Совета Безопасности ООН: Франции (в этот момент учтиво, даже элегантно, привстал невысокий господин в стильном костюме и ослепительно белой сорочке, расстегнутой у ворота, и приязненно улыбнулся, будто зазывал на вечеринку. Он излучал безграничную любезность, но я чувствовал, что случись ему уведомлять преступника о вынесении смертного приговора, он приглашение на казнь вручал бы с такой же учтивостью и деликатностью), Великобритании (суховатая и физически, и эмоционально, женщина церемонно, скупо кивнула. Мне почему-то почувствовалась разница между потомственными аристократами и безродными выскочками вроде меня. Под мягким слоем ее безупречных, позолоченных манер чувствовался стальной стержень неоспоримого приоритета интересов своей державы над всем остальным), США (мужчина без пиджака, в белой рубашке с закатанными рукавами, сидевший, откинувшись на мягкую спинку дивана и закинув ногу на ногу, расслабленно говорил по телефону. Генеральный секретарь вкрадчиво повторно представил его, и мужчина, плечом прижав трубку к уху и не переставая говорить, оторвался от спинки дивана, дотянулся правой, освободившейся рукой до столика, взял карандаш и принялся что-то быстро записывать на листе бумаги. Одновременно он коротко взглянул на меня, кивнул, едва не уронив трубку, поднял согнутую в локте левую руку и приветственно помахал ею), России (крупный, даже мощный мужчина протянул широкую ручищу для рукопожатия. В его огромной ладони легко поместились бы мои две. Такими ручищами можно бревно от коры очистить или ракету в космос зашвырнуть, но причем тут дипломатия! Я пристальнее взглянул на представителя русских. Про некоторых людей говорят, что у него «глаза на выкате», а у этого была вся голова на выкате – низкопосаженная, на крепкой короткой шее, выдающаяся вперед, почти касающаяся подбородком груди. Он напоминал боксера в стойке. Всегда в обороне, никому не доверяя и всех подозревая), Китая (слегка кивнул человек с непроницаемым выражением лица, с ничего не выражающими умными глазами, на которых, как мне показалось, были какие-то защитные пленки. С таким выражением глаз можно и убить человека, и спасти ему жизнь, а я гадал, что спрятано за этими глазами – может, Конфуций, а может, пустота).
         - Рады встретиться с вами! Мы много слышали о ваших идеях, - сухо, делово, без всяких предисловий и формальностей начала англичанка, - хотим сейчас лично от вас услышать ваши предложения.
         Так вот зачем меня пригласили! Я ощутил себя каким-то королем, восходящим на трон. Вот мой звездный час! Самые могущественные люди мира признали во мне ровню! Они сидят со мной за одним столом, дышат одним воздухом, говорят со мной и желают меня слышать! Корону мне, корону! Почувствовав себя хозяином положения, я немного расслабился, налил себе чай, немного помолчал, собираясь с мыслями, а потом толково, не торопясь, но и не затягивая, развернул перед слушателями свое видение справедливого и выгодного для всех мироустройства. Сначала я проиллюстрировал свою мысль нашим аграрным проектом в Северной Африке, в рамках которого мы купили несколько тысяч гектаров безжизненной пустыни в Тунисе, профинансировали мелиорацию, построили опреснители, проложили ирригационные каналы, удобрили землю и наладили производство пшеницы, кукурузы, лимонов, оливок и прочих сельскохозяйственных культур. Мы создали тысячи рабочих мест для местного населения, мы платили налоги в местные бюджеты, мы производили высококачественные, натуральные и недорогие продукты. Мы начали осуществлять поставки на европейский рынок, причем наши цены были на тридцать процентов ниже сложившегося рынка! Но власти Испании, Франции и Германии просто увеличили дотации своим аграриям, и те пропорционально снизили цены, стремясь выдавить нас с рынка. Тогда мы увеличили наш земельный банк, подняли уровень автоматизации в производственном процессе (но не сокращали персонал, просто увеличили объемы выпуска продукции), добавили в ассортимент какао-бобы, и смогли опустить цены еще ниже. Но в итоге мы вынуждены были закрыть проект, так как, защищая своих аграриев, европейские власти просто не продлили нам разрешение на поставки продукции, мы потеряли главный рынок сбыта. Мы списали инвестиции на убытки и уволили весь персонал. Причем большая часть наших бывших сотрудников, не видя никаких перспектив дома, нелегально мигрировали в Италию и Грецию, и теперь европейские власти тратят деньги на них, выплачивая пособия и строя лагеря для беженцев.
      - Если прислушаться к вам, то мы получим миллионы разорившихся испанских, французских, итальянских, греческих и немецких фермеров, - доселе внимательно слушавшие дипломаты впервые прервали меня, и сделала это англичанка, - почему вы о них не думаете?
     - Простите, мэм, но это как раз вы о них не думаете, - почувствовав себя увереннее, снахальничал я, все более распаляясь, - если сейчас ничего не изменить, то через десять-пятнадцать лет европейского фермера можно будет заносить в красную книгу как исчезающий вид. Господа! Созданный вами мир трещит по швам от противоречий, он рвется по меридианам и параллелям, а вы устраиваете милые пикнички бесконечных форумов, заседаний и ассамблей в продезинфицированных, сытых и уютных кабинетах и залах!
   Повисла тишина. Я ждал реакции от собеседников, немного опасаясь, что меня занесло и прикидывая, не перегнул ли, ведь мои оппоненты не привыкли к такому обхождению. Но никто не промолвил и слова. Американец вертел в руках телефонную трубку, француз зачем-то вытер лоб носовым платком, и потом долго складывал платок и убирал его в нагрудный карман. Я расценил молчание как поощрение к продолжению.
    - Наша конечная цель, - уже почти диктовал я, подстегиваемый своей местечковой фанаберией и осознанием собственной важности - превратить «золотой миллиард» населения планеты в «семь золотых миллиардов». И стремлюсь к этой цели я вовсе не из бескорыстного человеколюбия, нет! Я отлично понимаю, что, если мы уровень жизни всего населения планеты «подтянем» хотя бы до половины среднего уровня жизни европейцев или американцев, то все рынки увеличатся в разы, возможности для бизнеса возрастут кратно, - а только это мне и нужно. А подумайте, насколько снизится количество конфликтов, эпидемий и локальных войн!
       - Ликвидировав регуляторную функцию государства, вы устраните само государство. Вы этого хотите? – наконец, вступил в беседу американец.
    - Что вы, государство необходимо, куда ж без вас, - окончательно освоившись, уже кокетничал я, - но нужно изменить баланс – государства должно быть максимально много, вплоть до монополии, в правоохранительной и судебной системе, и минимально мало, вплоть до нуля в экономике. Пошлины, дотации, акцизы, субсидии, - вообще выбросьте эти слова на помойку истории, забудьте про них. Конечно, прежде нужно подтянуть отстающих, выровнять основные правила игры на национальных рынках, синхронизировать их, и вам это под силу. Иначе более сильные страны, опережающие в своем экономическом развитии, попросту сожрут более слабых, и богатые станут еще богаче, а бедные - беднее.
   - Ах! Значит, регулировать все же нужно? – англичанка иронично поджала губы.
   - Конкурировать нужно с себе подобным, - я проигнорировал иронию. Если бойца без правил, которого годами тренировали, откармливали и натаскивали на поединок, выпустить против очкарика-школьника, то будет избиение. Ваши экономики богатели и росли столетиями, пришло время оранжерейного режима для других стран и народов!   
     - Молодой человек, вы наивны, - вкрадчиво, сочувственно улыбаясь, вступил француз, - реальность такова, что Бог населил планету разными народами, с разным менталитетом и темпераментом, и уровнять их всех, привести к единому знаменателю не в нашей власти.
     - Народы – да, Бог создал разными, - легко, поймав кураж, парировал я, - но государства, это уже творение рук человеческих, и, значит, в силах человечества их менять. Только подлинная, реальная, настоящая свобода торговли, свобода бизнеса, свобода передвижения, наконец, свобода слова, выведет человечество на новый этап развития. Когда же вы поймете, что разные цивилизации на нашей планете объединены в одно, единое человечество! Так перекраивайте быстрее свои государственные законы по лекалам уже сложившихся общественных отношений! Но вы отгораживаетесь визами, ввозными пошлинами, дотациями «своим» производителям, антидемпинговыми расследованиями, называете это свободным миром и навязываете эту модель остальным. А на самом деле это свобода на скотном дворе, где каждое животное может свободно выбрать – пойти ли к корыту с едой или переместиться на водопой, но за забор никто не может выйти. Верните настоящую свободу людям, и вы удивитесь, как поменяется мир!
       - А вы уверены, что за забором так же тепло и сытно? – выстрелил в меня вопросом американец.
      - С другой стороны, - не давая мне ответить, вступил русский, - мы уже сделали первые, пусть робкие, шаги на длинном и сложном пути строительства единой общечеловеческой цивилизации. Взять хотя бы организацию, в здании которого вы сейчас находитесь – она называется объединенные нации! И ее создали мы.
       - Верно, создали ООН вы, - я улучил момент для ответа, - и тут же поделили нации на первый и второй сорт, ваш совет безопасности из пяти стран забрал всю власть, сведя полномочия Генерального секретаря к положению свадебного генерала, а решения самой представительной генеральной ассамблеи к потешным заявлениям, не имеющим никакой силы! 
       Я расслабленно откинулся на кожаную спинку дивана, взял с вазы виноградинку, закинул ее в рот и победоносно обвел глазами собеседников. Высокий воротник сорочки француза меня немного рассмешил – боковым зрением казалось, что у него перебинтована шея. Я снисходительно улыбнулся, но лица всех шести дипломатов не выражали абсолютно никаких эмоций, они были словно из камня. Я же ощущал, что взошел на трон, и прочно на нем уселся. Теперь барабанная дробь, литавры, фанфары, или как тут у них заведено. Но ничего не происходило, тишину в комнате нарушало только позвякивание чашки о блюдце – это англичанка, задумчиво, глядя как-то в себя, медленно ходила к единственной двери в комнате и обратно с блюдцем и чашкой в руках, периодически отхлебывая чай.
     - Ну, убедились? – наконец обратился она к остальным, и перешла на французский язык. Все присутствующие бегло говорили на нем, кроме меня. Я, к своему стыду, так и не сподобился выучить этот красивый, романтичный язык, и сейчас ощущал себя инородным телом в этой компании. Но их интонация, жесты, мимика никак не вязались с моим благостным настроением. Я ожидал какой-то награды, признания, может, какой-то официальной должности на общественных началах, но дипломаты казались раздраженными, разговаривали резко, повышая тон и активно жестикулируя. Непродолжительная, но оживленная дискуссия окончилась так же неожиданно, как и разгорелась. Повисла томительная пауза, все молчали и смотрели на меня.
   - Вам не удастся уложить общественный прогресс в прокрустово ложе ваших устаревших правил! – раз уж от меня еще чего-то ожидали, я выложил давно заготовленную и понравившуюся мне фразу, но под суровыми взглядами дипломатов интонация получилась неуверенная, даже извиняющаяся, никак не вяжущаяся с пафосом и смыслом слов.   
    -Ложные идеи опаснее самого смертоносного оружия, - англичанка обращалась исключительно к коллегам, игнорируя мою реплику, видимо, именно она была заводилой, - этот человек (легкий кивок головы в мою сторону), который извлек максимум выгоды из существующего мироустройства, на страже которого мы стоим, и зачем-то обрушил всю мощь своей финансовой и промышленной империи против нас же! Этот человек финансирует фонды, которые ведут агитацию против нас, этот человек распространяет со скоростью света свои разрушительные мысли. Этот человек опасен для общества, как смертоносный вирус, наша обязанность – защитить человечество от него и его разрушительных идей!
    - Что вы имеете в виду? – оторопело спросил я, смутно предчувствуя что-то непоправимо плохое. Совсем не такой реакции я ожидал.
    - С вашего разрешения, я воспользуюсь вашим приемом, и поясню свою мысль на примере, - англичанка снизошла до моей персоны. По нашим данным, вы контролируете порядка шестидесяти процентов производства кофе в Бразилии. Представим, что по какой-то причине вы решили закрыть свои плантации в этой стране. В одночасье Бразилия лишается примерно восьми процентов своего валового продукта, толпы безработных, резкое падение уровня жизни в этой стране, социальные потрясения, протесты, беспорядки, смена власти. А тем временем цены на какао-бобы взлетают до небес, и вы снимаете сверхприбыли, продавая какао-бобы, произведенные на ваших перуанских или африканских предприятиях. Как вам такой сценарий? 
    - Но зачем мне закрывать прибыльное предприятие? – чуть ли не взмолился я, но подданная соединенного королевства всем своим видом потребовала, что бы ее не перебивали, и продолжала гнуть свою линию: «А теперь вспомним, что вам принадлежат еще текстильные предприятия в Бразилии и заводы по производству биоэтанола, в совокупности вы, прямо или косвенно контролируете свыше двадцати восьми процентов всей экономики этой страны. Что будет, если вы, в один прекрасный момент, вдруг сойдете с ума и остановите все свои бразильские фабрики, банки, заводы и производства?» - англичанка была скупа на эмоции, но ее подозрения пробирали меня до печенок.
   - Будет катастрофа планетарного масштаба, - ответил американец, - такой шаг не только уничтожит экономику Бразилии, но расшатает всю мировую финансовую систему.
     - Вот именно, - победоносно подхватила англичанка, - а теперь представьте, что у него – и кивнул в мою сторону, - в кармане десять серьезных стран, где он контролирует более пятидесяти процентов национальной экономики, что уж тут о Бразилии говорить! Всего доля его предприятий в глобальной экономике – опять кивок в мою сторону – около десяти процентов! И мы даже не представляем, что у него в голове творится, мы не знаем его намерений, его мыслей! А то, что мы знаем – пугающе! Он просто частное лицо, никому не подконтрольное! Можем ли мы так рисковать? Нет, нет и еще раз нет! Мы должны, мы обязаны сделать все от нас зависящее, что устранить эту угрозу мировой стабильности!
   -  Что же вы от меня хотите? – меня кольнуло болезненное ощущение, что я уже проходил подобную экзекуцию ранее, - что бы я меньше зарабатывал?
   - Нет, - неожиданно резко ответила англичанка, - мы хотим, чтобы вы не зарабатывали вообще. Мы не можем так рисковать. Мы даем вам семьдесят два часа, после в отношении ваших банковских и производственных активов будет запущена процедура национализации.
    На мгновение мне показалось, что я вдруг оказался вместо дрессировщика в клетке с рычащими тиграми. Пусть хищники внешне лощеные, причесанные и обученные, но нутро их остается звериное. Вдруг сейчас кто-то из них клацнет зубами, и сомкнет мощные челюсти на моей шее, а остальные, не дожидаясь окончания агонии, вонзят стальные когти в мою податливую, незащищенную плоть, и разорвут ее на кровавые лоскуты. Мне захотелось уйти прямо сейчас, исчезнуть из этой пыточной комнаты, но единственная дверь была заперта. Кроме того, шесть повелителей мира прочно пригвоздили меня своими тяжелыми, бесстрастными взглядами к креслу в ожидании реакции. Мое тело стало непослушное и ватное, сейчас я не смог бы донести до рта стакан с водой, но голова сохраняла жизнь, вся энергия моего организма в критический момент была мобилизована в пользу главного, мозг работал четко и ясно.
    - Вы впятером, - я обвел взглядом представителей постоянных членов совета безопасности, - меню на ужин согласовать не сможете, настолько вы разные, как вы решите «мой» вопрос?
    - Поймите, - даже с некоторым сочувствием ответила все та же англичанка, - когда мы явственно видим реальную опасность, то реагируем мгновенно и слаженно.   
  - Но на моей стороне такой пустяк, как правосудие! – отчаянно защищался я.
  - Мы и есть закон! – неожиданно твердо, даже пафосно отрезала англичанка, давая понять, что дискуссия окочена. 
    - Но…,- начал было я, но меня резко, грубо перебили.
  - Послушай, не трать зря свое и наше время, - вставая, вступил в разговор американец, - не ты первый, не ты последний. Твой случай не самый сложный, с тобой, вон, ученики справятся, - слегка улыбнулся и мотнул головой в сторону русского и китайца. Решение принято, твои семьдесят два часа пошли. Парень, что ты хочешь, - американец вдруг, воспламеняясь, перебил сам себя, - у тебя на руках почти двадцать процентов государственного долга США!! А если ты завтра предъявишь все облигации к погашению?! Все, разговор окончен.
      С этими словами американец встал и направился к выходу, увлекая за собой француза и о чем-то оживленно с ним разговаривая. Англичанка перебросилась в дверях парой фраз с русским, и только китаец, выходя, дежурно улыбнулся и попрощался. Последним, виновато разведя руками, вышел генеральный секретарь ООН, не промолвивший ни слова на протяжении всей встречи. Я сидел, уставившись в свою чашку с недопитым чаем. Получается, восходил на трон, а взошел на эшафот. В дверях появилась девушка-провожатая, которая привела меня сюда, мило улыбнулась и предложила проследовать к выходу. «Почему так со мной поступают?» - отчаянно думал я. Обида быстро переходила в злость, даже ненависть. Вот примерно так же меня выгоняли из баскетбола, - сколько сил и времени я потратил тогда, чтобы не сломаться, чтобы вернуться к нормальной жизни, и теперь пять обычных, из крови и плоти человек, почему-то возомнивших себя всемогущими, за десять минут перечеркивают все! Какого черта!! А сотни тысяч, миллионы, может, даже десятки миллионов людей, что трудятся на моих предприятиях – что с ними будет? «Почему они так поступают?!!» - ярость красным маревом застилала мне глаза, я в сердцах рубанул ладонью по столику, отчего вазочка с фруктами подпрыгнула и упала набок. Отборные, почти прозрачные виноградины веером раскатились по столешнице, некоторые упали на пол. Я сорвался с дивана и, давя виноградины, рванул к выходу. В дверном проеме оттолкнул девушку, ожидавшую меня, выскочил в коридор и, потрясая плотно сжатым кулаком, заорал что есть мочи в след удаляющимся дипломатам: «я вернусь, клянусь Богом, вернусь, и отомщу!». Но мои палачи даже не обернулись, зато словно из-под земли выросли четверо дюжих охранников, которые с безукоризненной вежливостью направили меня к лифтам.
   - Угомонись, - доселе молчавший генеральный секретарь остановился, развернулся и, зло прищурившись, наставил на меня, будто прицелился, указательный палец, - решение принято, его не изменишь.      
   - А если я против? – с решимостью приговоренного к казни я еще тщился спастись.
    - Чертов говнюк, - неожиданно грубо зашипел генеральный секретарь, стараясь, что бы его не услышали окружающие, - или выполняй решения, или себе же навредишь. При этом он ткнул воздух указательным пальцем в моем направлении, но в ту же секунду вернул своему лицу прежнее, невозмутимое выражение, одернул пиджак, развернулся и степенно зашагал, догоняя изрядно удалившуюся пятерку дипломатов.
   «Квадратный круг» - мелькнуло у меня в голове, но сосредоточиться я не мог. Ярость клокотала во мне, словно лава в вулкане, грозя либо растечься жидким огнем и выжечь все вокруг, либо мощным взрывом сорвать кратер, я готов был взвиться из-за любой мелочи, но охранники были безупречно, стерильно корректны, и это тоже страшно раздражало. Подчиняясь несправедливости, я ввалился в кабину лифта и, надеясь отвлечься, укротить негодование, уставился в небольшой монитор, вмонтированный в заднюю, зеркальную панель лифта. На экране транслировался новостной канал. Сообщение о терактах в Афганистане сменил репортаж о наплыве беженцев в Европе, потом диктор рассказал о столкновениях на западном берегу реки Иордан и в секторе Газа, потом новый случай массовой стрельбы в США, потом… а потом я будто ухнул в полынью, и обожгла ледяная вода, и дыханье сперло, и судорогой свело ноги и перекосило лицо. Лифт уже приехал, двери распахивались и закрывались, вежливые охранники настойчиво пытались вывести меня, но я ничего этого не видел и слышал. В моей голове бесконечно повторялась, словно выжженная каленым железом, фраза диктора: «на N-ских островах произошло мощное землетрясение с последующим цунами. С островами нарушена связь, масштаб разрушений пока оценить невозможно».
    Охранники все же вывели меня из лифта, и дотащили до проходной, где бросили в мягкое, кожаное кресло и вежливо, не проронив ни слова, удалились. Тревога за Литу заслонила жуткую встречу с членами совета безопасности ООН. Надо бы, для начала, еще раз позвонить ей, но я обмирал от страха от одной мысли, что опять не дозвонюсь. Собрав волю в кулак, я полез в карман за телефоном. Кресло было такое глубокое, что, сидя в нем, я почти касался подбородком коленей, и долго не мог достать трясущимися руками чертову трубку. Справившись, я набрал заветный номер, и, с трудом переводя дыхание, будто после кросса, сначала долго слушал потрескивающую тишину, а потом жестокий робот громко полоснул по моим натянутым нервам, едва не лишив меня сознания: «абонент вне зоны действия сети».      
    Меня кое-как довели до лимузина. Мои дрожащие, готовые подкосится ноги шагали по асфальту, механически перемещая в пространстве тело, моя правая рука опиралась об плечо водителя, но все это организм делал сам, без моего участия. Я отсутствовал, я был где-то рядом с Литу. Плюхнувшись на заднее сидение машины, я осоловело уставился на шофера, тот вопросительно смотрел на меня, ожидая указаний.
   - Куда ехать? – не выдержал водитель, - может, к врачу нужно?
  - Домой – напрягаясь, наконец пропихнул через голосовые связки я.
   Всю дорогу я изводился неопределенностью и собственным бессилием, это ужасное чувство жгло меня изнутри, необходимо было что-то срочно предпринять, но я не понимал, что именно. Добравшись до дома, я поднялся в свой кабинет и бухнулся в кожаную мягкость кресла. Будто прощаясь навсегда, обвел взглядом комнату. Взял телефон, справился у навигационной службы, но лишь убедился наверняка, что самолет с Литу вовремя вылетел из Женевы и благополучно приземлился в пункте назначения, более никаких данных мне предоставить не могли. Никаких других идей у меня не было. В голове черный, непроглядный мрак. Иногда вспоминался разговор в ООН, крах моей компании представлялся неизбежным, нужно было заставить себя напрячься, сосредоточиться, хотя бы попробовать использовать отведенные мне семьдесят два часа. Тогда я, словно в бреду, выхватывал из памяти первое попавшееся предприятие, принадлежащее мне, пытался придумать, как спасти хотя бы его, но мысли путались, а потом тревога за Литу вновь властно захватывала все мое сознание, не оставляя более душевных сил ни на что иное. Как вспышка молнии в ночи на мгновение выхватывает из тьмы фрагменты окружающего рельефа, так из мрака, царящего в моей голове, всполохами возникали то совсем недавно купленная страховая группа в Австралии, то ветряная генерация в Уругвае, куда я пообещал инвестировать пятьсот миллионов долларов, то стартап по производству микрочипов в Словакии. Я понимал, что обязан был подумать о миллионах сотрудников моих предприятий по всему миру, какая их ждала участь, что с ними будет? Есть ли моя вина в грозящих им злоключениях? – Нет. Несу ли я ответственность перед ними? – Да. Что важнее – судьбы множества этих людей или судьба одной Литу? И кто это должен определять и чем руководствоваться? Миллионы людей – Литу, Литу – крах всей моей империи. Почему в наше время возникает необходимость такого выбора? Кто в этом виноват? Вправе ли я принимать решения по таким вопросам? Вправе ли вообще кто-либо ставить такие вопросы? Если бы в этот момент мне обследовали сердце, то на ленте кардиограммы ломаная синусоида явственно написала бы «ЛИТУ», но, сделай мне тогда же магнитно-резонансную томографию мозга, то не нашли бы там ничего, кроме ужаса от потери бизнеса и ответственности за судьбы людей.
     Несколько часов я сидел неподвижно, глядя перед собой, отупело перебирая, взвешивая разные идеи, пытаясь нащупать хоть какое-то решение. В голове сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой обрывки мыслей, одна безумнее другой, мое перегруженное сознание незаметно обволакивали какие-то вязкие, почти осязаемые, плотные сумерки, психика моя начала разрушаться. Я уже не ориентировался в собственном доме, не помнил, где кухня, а где ванна. Наверно, я был близок к помешательству, а проклятые вопросы без передыха напористыми буравчиками ввинчивались в мой переполненный мозг, хотя я уже и имя свое не сразу бы вспомнил. 
  - Сэр, вам письмо! – на цыпочках, едва дыша, в кабинет протиснулась горничная. Она прониклась моим траурным состоянием, хотя и не понимала его причины, и боялась громким словом или резким движением мне помешать. Я поднял на нее мутный взгляд, мне подумалось, что я спустился на ступеньку вниз на лестнице к безумию. К пестрой, разносортной, шизофренической мешанине в моей голове теперь добавилось еще и какое-то письмо.
 - Письмо из Швейцарии. От мадам. – должностные обязанности перевесили, и горничная решила уточнить отправителя, рассчитывая, что это извинит ее настойчивость. В руках она теребила серый конверт.
 - Мне не до шуток сейчас, - я уже начинал злится, и резко махнул кистью руки, велев горничной удалиться.
 - Но мадам просила отдать вам это письмо лично в руки! – у девушки уже подрагивал от волнения голос, - она передала его с вашим вторым пилотом, тот отдал водителю, а водитель – мне. 
   Я уже схожу с ума? Или… ядерным взрывом вспыхнула у меня в мозгу невозможное предположение, что это мистическое письмо – в серьез, оно как-то связано с Литу или написано самой Литу. Я задергался в неуклюжих конвульсиях, пытаясь выгрести свое одеревеневшее тело из глубокого кресла. Горничная поспешно подошла и протянула мне конверт. Я перестал барахтаться, и, плавно опустился в мягкие глубины кресла. Серая бумага конверта не поддавалась моим непослушным пальцам, и рыча, в припадке секундного бешенства, я разорвал конверт зубами. Вытащил и развернул исписанный наполовину лист, и, обмирая от страха, но подгоняемый надеждой, принялся читать.
       Привет!
  Я дома, в Монтрё. Несколько часов назад ты улетел, а сейчас и я собираю вещи для очередной командировки. Машина готова отвезти меня в аэропорт и ждет у порога. Когда вернешься из Нью-Йорка, я буду далеко. А мне вдруг просто так, без всякого повода, очень захотелось рассказать тебе, как я каждый день неустанно благодарю небеса за то, что они подарили мне тебя. Я самая счастливая в мире. Я могла бы тебе позвонить, но говорить о своем счастье телефонной трубке глупо. Тем более глупо слать сообщения – мой текст зашифруют, отжав из него всю душу, прогонят тысячами километров кабелей, и ты увидишь на своем экране лишь бездушные, воскрешенные из цифрового кода буквы. Поэтому я вспомнила про старое, доброе письмо. В каждую букву, в каждую запятую я вложила свое восхищение тобой, и обожание тебя, и жажду встречи с тобой. Надеюсь, ты это почувствуешь.
    Знай, для меня нет большей награды, чем час наедине с тобой, чем день, проведенный с тобой. Если даже случится невозможное, и ты лишишься своих несметных богатств, я, глупая, буду даже рада, ведь тогда мы сможем проводить много времени вместе.
  Постарайся быть дома, когда я вернусь,
   Навеки твоя, Литу.
 P.S. Капитан нашей яхты просил передать, что его тревожат сбои в работе каких-то стакселей, он спрашивает о ремонте. Свяжись с ним.
    Письмо было написано ровненьким, гладким почерком женщины, выросшей из школьной отличницы, но я чувствовал мысленные спотыкания, почти видел, как в некоторых местах замирала ручка в нежных, «стройных» пальчиках Литу, и она тщательно подбирала слова и формулировки. Например, почему обращение именно «Привет»? И я представлял, как Литу, положив перед собой чистый лист, перебирает в уме «Здравствуй», «Дорогой», «Любимый», «Единственный» и тут же отвергает их, они кажутся ей избитыми, заезженными, а оттого фальшивыми, они не передают тех чувств, которые она хочет выразить, и в итоге она ограничивается формально-нейтральным «привет».
   Перечитав несколько раз письмо, я разгладил его на коленях, от него исходило тепло. Эти буквочки, петелки и закорючки, словно термос, сохранили для меня тепло моей Литу. Я был измучен до ломоты в костях и переутомлен до тошноты, но мозги потихоньку прочищались, ко мне вернулась способность думать. Письмо выдернуло меня из какого-то растекшегося, студневидного состояния в реальность и запустило работу мозга. Я еще не знал как, но уже представлял, что именно мне нужно делать. Мне казалось, что я долго бродил по дремучему лесу, и вот вышел на солнечную полянку. Я еще не спасся, вокруг плотная, враждебная стена непроходимых мрачных дебрей, не прорезанная даже тропинкой, но я хотя бы вижу солнце.   
    - У тебя открыта дверь, - вдруг то ли в моей перегруженной башке, то ли откуда-то сверху проговорил низкий, мужской голос. Я украдкой, не шевеля головой, лишь сморщив лоб, на всякий случай глянул на потолок, и в этот момент в гостиную основательной, не терпящей суеты походкой зашел высокий, широкоплечий мужчина. Поначалу я еще по инерции безразлично взглянул на вошедшего, и тут же признал его — это был Айк. Как же я обрадовался ему! Он не может мне помочь, но в этот момент я цеплялся за любую возможность сохранить себя, как утопающий за соломинку. Я был рад любому живому существу, сочувствующему мне, тем более Айку. Но исступление в моей голове было еще столь велико, что я, не в силах говорить, лишь вопросительно посмотрел на старого друга. Айк, так же, молча, взял пульт дистанционного управления огромного телевизора, включил его, и некоторое время переключал каналы, в поисках нужного. Наконец, он остановился на канале новостей. Там потоком шли сообщения о возбуждении уголовных дел по подозрению в уклонении от уплаты налогов со стороны разных предприятий по всему миру, об отмывании денег разными мировыми банками, о финансовых махинациях и мошенничестве со стороны глобальных компаний, о нарушении антимонопольного законодательства многими экономическими гигантами. Все эти заводы, фабрики и банки находились в разных частях света, это были мировые доминанты и совсем небольшие локальные фирмы, работали они все в разных отраслях, и только я знал, что объединяло их всех одно – они все принадлежали мне. Мировая власть бритвенно острыми когтями рвала и кромсала огромное, живое тело моей бизнес-империи на окровавленные куски, меня заживо обдирали, как наждаком по коже, мучительно больно, но деловито и согласованно. «Быстро работают» - даже с некоторым восхищением, сквозь боль, подумал я.
    Конечно, мы не вели бизнес в белых перчатках, и я не был невинной овечкой - мы всячески старались снизить налоговые выплаты, проводили крупные операции с наличностью, и при желании мне можно было бы впаять пару-тройку серьезных обвинений. Но так поступал далеко не один я, и если уж натравливать законы – то на всех, а не использовать правосудие выборочно против неугодных. И начинать большую чистку в этом случае нужно не с бизнесменов, а с политиков – это не фабриканты создали офшорные зоны на экзотических островах, и не фермеры легализовали взятки чиновникам под видом лоббизма. Власти выстроили такую систему, в которой для выживания необходимо хитрить, обналичивать крупные суммы денег, «добровольно» отдавать часть прибыли в различные фонды, и банки с бизнесом вынужденно подстроились под эту систему. Для властей это очень удобно – в случае необходимости они всегда могут найти управу на любого крупного предпринимателя, причем уничтожат упрямца на потеху общественности строго по закону. Показательная казнь одного приструнит остальных, и нехитрое правило «лояльность в обмен на спокойствие» на время станет главным, хоть и негласным, лозунгом всех серьезных бизнесменов. Когда на политической, экономической арене начнет опять штормить, вновь будет назначен козел отпущения, и операция в очередной раз повторится, бунт будет подавлен на корню. Единственное отличие - на этот раз черный шар выпал мне.   
«Катитесь к черту, ублюдки!», - я в сердцах саданул кулаком по журнальному столику, фарфоровые чашки на нем подпрыгнули и жалобно звякнули. – Мною вы подавитесь!
    Чудо-письмо от Литу оживило меня и вывело из ступора, а появление Айка, живого и сочувствующего, готового оказать помощь, вернуло мое боевое состояние. Теперь я ощущал себя пусть раненым, пусть загнанным в угол, но не сдавшимся, но ощетинившимся всеми остатками душевных сил против страшных и несправедливых вызовов судьбы. В такие минуты смертельной опасности открываются потаенные возможности тела и духа, мой мозг вновь заработал четко, ясно и быстро, словно компьютер после чистки от вирусов и перезагрузки. Я быстро вызвал машину, и вместе с Айком поехал в штаб-квартиру своей компании, по дороге рассказав другу о Литу, о ее визите на эти острова, где произошли жуткие природные катаклизмы, и об отсутствии с ней связи. Потом я позвонил пилотам и велел готовить самолет к вылету на ближайший к N-ским островам уцелевший аэродром, объяснив Айку, что там как-нибудь доберусь до самих островов. Кроме того, распорядился закупить и загрузить в самолет спасательное оборудование и лекарства и нанять бригаду профессиональных спасателей. Пока мы ехали, я много чего успел, я опять был в форме.
    Более всего мне сейчас нужен был Абу-Латиф, и, ворвавшись в офис, я кратчайшим путем направился к его кабинету, подсознательно отмечая произошедшие изменения – на смену привычной деловой суете пришла напряженная, тревожная тишина. Растерянные сотрудники замерли, как манекены, в лучшем случае плавно перебирали какие-то документы. Резкими белыми пятнами на полу неприятно резали глаз несколько чистых, сияющих листов бумаги. Шедшая навстречу девушка, увидев меня, боязливо вскрикнула, и отпрянула, как от прокаженного. Она прижалась спиной к стене, сжала кулачки под подбородком, и вытаращилась на меня с безотчетным испугом и бесконечным сочувствием. Каждый, к кому я попадал в поле зрения, провожал меня длинным взглядом – кто с недоумением, кто со злорадством, но большинство все же сопереживали и по моему лицу, по настроению пытались предугадать дальнейшее развитие событий. 
    Поднявшись на лифте до нужного этажа, я прошел в секретариат Абу-Латифа. В большой, обычно шумной комнате было тихо, лишь несколько девушек сбились в кучку и о чем-то шептались. С моим появлением они замолчали и уставились на меня, как на приведение. В перекрестье их взглядов я пересек секретариат и вошел в приемную Абу-Латифа. На столе его личного помощника стояла недопитая чашечка кофе, но самого сотрудника не было. Не задерживаясь, я миновал обшитую дубовыми панелями приемную и вошел в кабинет Абу-Латифа. Здоровенный араб неподвижно, как изваяние, сидел за столом, уперев локти в столешницу и обхватив лысую голову руками. Телевизор выплевывал бесконечные новости об уголовных и административных делах, заведенных разными национальными и мировыми судебными и налоговыми органами на наши предприятия. Телевидение, газеты и интернет уже вели скоординированный огонь на поражение, мерзкий спрут мировых медиа плотно обвил огромное тело моей бизнес-империи своими щупальцами-каналами, и медленно, отрепетировано и уверено душил очередную жертву.
   - Выключи эту гадость, - брезгливо поморщился я. Абу-Латиф пристально, будто впервые видит, посмотрел на меня, взял пульт и молча выполнил просьбу. Потом скрестил руки на груди и вперил в меня тяжелый взгляд.
   - Это не все плохие новости, - сухо, без формальных приветствий, сосредоточенно продолжил я, - Литу пропала в зоне землетрясения, я улетаю на ее поиски. Всю корпорацию оставляю на тебя, в нашем распоряжении трое суток, после я потеряю доступ к своей компании. За это время спаси, что сможешь. Активы не трогай, уже поздно, сфокусируйся на наличных и чеках. Когда начнут отбирать предприятия, не перечь и не сопротивляйся, но постарайся избежать массовых увольнений, иначе они еще и народный гнев направят на меня. После – уходи, ты лишь наемный менеджер, тебя не тронут.
    Во время этой тирады Абу-Латиф не проронил ни слова, он сидел, как статуя, не шелохнувшись, с каменным лицом, скрестив руки на могучей груди, и только полыхающие гневом и жаждой мести его глаза да нервно трепещущие ноздри выдавали бушующий в его душе ураган эмоций. Мне подумалось, что, наверно, Абу-Латиф – прямой потомок какого-нибудь великого воина древнего Востока, Тамерлана, например, или Салах-ид-Дина. Наконец, он медленно встал, зачем-то туго затянул узел своего галстука, и мрачно, задумчиво уточнил: «Значит, семьдесят два часа». Переведя сутки в часы, Абу-Латиф словно взвешивал тяжесть этих предстоящих семидесяти двух часов, делал пробный подход, подобно штангисту перед рекордной попыткой. Он оценивал, выдержит ли, не выходит ли задание за границы физических и психологических возможностей человека.
- Семьдесят два часа, - я лишь угрюмо кивнул в ответ. Погруженный в свои мысли, Абу-Латиф бесшумно, какой-то лунатичной походкой прошелся по кабинету. Его дорогие туфли на толстой подошве тонули в высоком ворсе коврового покрытия. Вернувшись к столу, он нажал кнопку громкой связи на телефоне.
   - Жан! – рявкнул на весь кабинет Абу-Латиф, - через час у меня должен собраться весь совет директоров и главы юридического, торгового и финансового комитетов.
  - Да, сэр! – заученно и вежливо ответил телефон.
 - Отзови всех сотрудников из отпусков, весь персонал на ближайшие три дня переходит на круглосуточный режим.
 - Да, сэр, - через паузу отозвался ошеломленный голос в трубке. 
  - И закажи нам грузовик бургеров, суши и кофе, - голос Абу-Латифа был глух, но его взгляд обжигал, я подумал, что если он сейчас взглянет на бумагу, то та загорится.
 - Да, сэр, - еле слышно подтвердил неведомый мне Жан. 
  - Возвращайся с женой, - отключив селектор, перевел взгляд на меня Абу-Латиф, - и продолжим отстреливаться вместе. Живым я им не сдамся.
   - Ты не понимаешь, во что ввязываешься, - возразил я, покачав головой.
   - До сих пор такая тактика приносила нам успех, - развел руками и скривил губы в пасмурной, саркастической улыбке этот потомок древнего воина.
  - Только на этот раз ты рискуешь не карьерой, а жизнью, - выложил всю правду я.
  - Моя жизнь была бы совсем другой, если бы не карьера у тебя, - попытался неуклюже пошутить Абу-Латиф.
    Я не хотел лишних жертв, но спорить времени не было. Мы стояли молча, глядя друг другу в глаза. «Скальная порода» - мелькнуло у меня в голове. Не проронив ни слова, мы крепко пожали руки, обнялись, будто перед смертельным боем, и я стремительно побежал к лифтам, а Абу-Латиф согнул руки в локтях, развернул их ладонями вверх и, закрыв глаза, начал молиться. Я же, не отвечая на вопросы сотрудников, добежал до лимузина, шмыгнул на заднее сидение и велел гнать в аэропорт. Только тут я заметил, что в салоне все еще сидит Айк.
   - Извини, дружище, - виновато проговорил я, - где тебя высадить?
  - Я еду с тобой, - буднично, словно само собой разумеющееся, ответил Айк, - ты в красивых офисах и дорогих кабинетах король положения, а там, на островах, нужна грубая физическая сила. Я с изумлением взглянул на Айка, но тот уже сообщал Адеоле по телефону, что улетает в срочную командировку. У меня совсем не было сил спорить, и, признаться, мне было приятно такое участие этого Геркулеса с пудовыми кулаками и сентиментальным сердцем. Я лишь с благодарностью пожал его руку, бессильно откинулся на спинку сидения и закрыл глаза, - усталость давила на виски с неимоверной силой.    
     Ближайшим аэропортом, которого не затронула стихия, и который смог принять мой огромный Boeing, оказался военный аэродром в Мьянме. Прилетев туда, небольшая бригада спасателей, которую я взял с собой, быстро перегрузила, при активной помощи местных солдат, необходимое оборудование, медикаменты, питьевую воду, продукты питания из моего самолета в три уникальных самолетов-амфибий БЕ-200, способных взлетать и садиться как с суши, так и с водной поверхности. Я еще в Нью-Йорке зафрахтовал эти самолеты в России, и вот теперь они ожидали меня в Мьянме. После чего я с Айком и спасателями, разместившись в амфибиях, вылетели в сторону N-ских островов.
    Перелет был недолгим, и спустя пару часов после взлета наши амфибии приводнились у терпящих бедствие островов. Зеленоватая, прозрачная, как слеза, волна, шипя и пузырясь, набегала на белый, идеально ровный песок пляжа. Яркое, слепящее солнце беззаботно сияло на синем, без единого облачка небе. Стайки разноцветных, как палитра художника, радужных рыбок сновали под брюхом нашего БЕ-200, мирно покачивающегося на заманчиво искрящейся солнечными бликами водной глади около полосы прибоя. Несколько уцелевших после цунами пальм довершали райскую, безмятежную, полную жизни и света картину, резко контрастирующую с руинами зданий и сооружений, видневшихся чуть далее, оставшихся после чудовищного катаклизма. Я, Айк и спасатели высадились на мягкий песок, взвалили рюкзаки с вещами первой необходимости на себя и, оставляя рифленые следы на влажном песке, двинулись в гору, в сторону развалин.
      Перед нами предстало ужасающее зрелище: среди разрушенных стихией домов, покрытых липкой зловонной грязью, валялись сплющенные, как консервные банки, автомобили. Ветер гонял по пустынным, изуродованным улицам разорванные пакеты и прочий мусор. Везде - под руинами зданий, в кучах строительного мусора, просто под ногами – было множество трупов людей. Некоторые были обезображены, раздавлены и покалечены до неузнаваемости, а иные – практически целые, лишь застывшие мученические гримасы на их лицах и уже заметные признаки разложения доказывали, что эти люди погибли, а не спят крепким сном. Мы подавленно шли по городу мертвых в гнетущей тишине, повсюду царила смерть. Невесть откуда взявшийся ротвейлер в ошейнике уже одичал, и злобно рыча и враждебно поглядывая на нас, грыз человеческую, судя по всему, женскую руку, на пальцах которой так неуместно поблескивали на солнце золотые кольца. Во влажном и душном тропическом климате трупы уже начали разлагаться, распространяя зловоние.
     Молча, соблюдая осторожность, мы дошли до небольшой площади, тут не было строений, и, соответственно, не было трупов. Спасатели, скинув рюкзаки, устроились на привал. Мы с Айком присели рядом. Острая, как внезапная зубная боль мысль о том, что, скорее всего, Литу мертва, и даже отыскать ее останки будет сложно, пронзила меня. Эта мысль бульдожьей хваткой вцепилась в мою душу и жестоко терзала ее, и, хотя Айк успокаивал, как мог, а спасатели делились профессиональными соображениями, я не мог уже больше сдерживаться. Я пал ниц на землю, и беззвучно расплакался. «За что?» - единственный вопрос крутился у меня в голове, - за что меня швыряет судьба, словно на американских горках? Я ни разу не преступил закон, ни божий, ни светский, всего добивался своим потом и кровью, так за что меня гонят все жизнь по этим жутким, невозможным, квадратным кругам?! Моя вера распята, сил больше нет. Не в состоянии совладать с собой, я сел на колени, поднял руки вверх и злобно, истово, сжав кулаки и потрясая ими, заорал: «Ненавижу!» Теперь я знал, теперь у меня было право, теперь у меня были все основания для ненависти.
     Словно в ответ на мой крик со скрипом отворилась дверь редкого уцелевшего домика, стоявшего рядом с площадью, и оттуда вышел мужчина, изможденный, немытый, но вполне настоящий и живой.
     - Тот, кто познал ненависть и выжил, получает право прощать, - произнес он, глядя прямо мне в глаза, - не упусти свой шанс.
    Вся наша группа ошарашено, как на призрак, уставилась на мужика. Кто-то из спасателей перекрестился, а кто-то ошеломленно пролепетал: «Откуда взялся этот буддист хренов?». 
    Явление целого и невредимого человека посреди царства мертвых взбудоражило всю нашу группу, вдруг повеяло надеждой, все бросились к нему. После непродолжительных расспросов оказалось, что этот местный житель отсутствовал дома во время буйства стихии, и сейчас он пытается восстановить свое жилище, или спасти хотя бы остатки имущества. Так же мы узнали, что выживших много, и сейчас в городе уже проводится спасательная операция своими силами, просто до этого района еще не успели добраться. В радостном возбуждении мы свернули свой привал и, разобрав рюкзаки, двинулись к людям. 
      Мы шли бодрым шагом в гору. Чем дальше удалялись от побережья, тем больше попадалось уцелевших зданий. Многие из них использовались в качестве лазаретов. Теперь везде были люди – в грязных одеждах, с закопченными, потными лицами, они голыми руками разгребали завалы, извлекали иногда стонущих, иногда бесчувственных людей, укладывали их на носилки и бережно несли к ближайшему импровизированному госпиталю. На фоне туземцев мы выглядели как инопланетяне – великолепно экипированные, с супероборудованием, чистые, сытые, мы мгновенно привлекли к себе всеобщее внимание. К нам подошел средних лет мужчина, в форменной, сильно рваной и запачканной рубашке, грязных шортах и в шлепанцах на босу ногу, и представился местным полицейским. Он был изможден, небрит, смотрел на нас красными от бессонницы глазами, и плакал, слезы мутными градинками катились по его грязным щекам, оставляя за собой светлые дорожки. Вдруг он развернулся, и закричал, возбужденно махая руками: «Помощь пришла, нам помогут!». И хотя мы быстро остудили всеобщий порыв ликования, объяснив, что мы – всего лишь небольшая частная группа, приехавшие с целью найти конкретного человека, нам были очень рады, ведь мы были первыми людьми, добравшимися до них из внешнего мира с момента катастрофы. Они надеялись, что за нами придет масштабная помощь от разных стран и международных организаций.   
      Не мешкая, мы скинули рюкзаки с плеч и быстро привели в боевую готовность гидравлические кусачки, домкраты, мини-подъемники и прочее оборудование, и начали обследовать выделенный нам полицейским полуразрушенный квартал. Перед этим я выдал представителю власти стопку фотографий Литу, попросив раздать их, и объяснив, что эта дама – и есть цель наших поисков. Обнаруживая живых, мы бережно вытаскивали их из-под руин, и, уложив на носилки, несли в госпиталь. Каждый час мы делали паузу, останавливали все работы, и прислушивались к звукам, в надежде расслышать зов о помощи, или хотя бы стоны. Кроме того, все многократно выкрикивали Литу. Айк оказался неоценим – этот атлант своими, словно гидравлическими, ручищами поднимал бетонные, кирпичные и деревянные фрагменты разрушенных зданий, будто они пенопластовые, с его помощью мы быстро разгребали завалы, и наша работа продвигалась ходко и споро.
     Однако вскоре я собственной поясницей почувствовал, как тяжек спасательный труд. К вечеру я уже совершенно выбился из сил, спина ныла при малейшем движении, руки и ноги дрожали мелкой дрожью от нагрузки, голова кружилась, перед глазами плыли зеленоватые круги. При каждом вздохе неприятно покалывало сердце. За неполный день мы спасли более двадцати человек, но Литу не нашли. Видя мое состояние, Айк под руки вывел меня к госпиталю и усадил на перевернутый ящик из-под лекарств. В этот момент в полуразрушенном здании рядом с госпиталем послышались какие-то скрежещущие, визгливые звуки, и Айк сиганул туда. Я сидел, оперевшись спиной о стену лазарета, бессмысленно уставившись в звездное, чернильно-черное южное небо, оказавшееся столь немилосердным к этому клочку суши. Из госпиталя, пошатываясь от усталости, вышел врач. На нем был когда-то белый, а теперь кроваво-грязный халат. Он взглянул на меня красными от хронического недосыпа глазами, присел рядом, закурил.
      - Слышал о вас. Спасибо за помощь, - измождено, тихим бесцветным голосом произнес доктор.
    -  Не стоит, док, - в тон ему и своему состоянию, не поворачивая головы, ответил я.
    -  Я знаю, где ваша жена, - доктор жадно затянулся, и искоса, не поворачивая головы, взглянул на меня, - она в госпитале на Рид-роуд, там мой коллега заправляет.
     Я сидел, боясь шелохнуться. Я подумал, что это слуховые галлюцинации на фоне дикой усталости, но, Господи, до чего же приятные галлюцинации, и я боялся спугнуть эту тонкую материю. Пусть мне это только чудится, но я хотел, чтобы это продолжалось и продолжалось, не наяву, так хоть в таком виде. Доктор, у которого уже не было сил на удивление, просто еще раз, но громко повторил: «Сэр, ваша жена в госпитале на Рид-роуд!». В этот момент послышался сильный грохот – это Айк, услышав повторно произнесенную доктором фразу, расшвырял остатки бетонных перекрытий в полуразрушенном доме, точно игрушечные кубики, выбрался на простор и рванул к доктору.
     - Что ж ты раньше не сказал? Где этот чертов Рид-роуд? – заорал он, нависая темной глыбой над доктором. Я же пребывал в какой-то прострации, ворочал осоловелым взглядом то на доктора, то на своего друга, и ничего не понимал, только заметил какой-то белый бесформенный комочек в руках у Айка.
     - О, это редкая птица-носорог, - зачем-то сказал доктор, показывая на это белое пятно, что держал Айк, - и ее не пощадила стихия!
     - Да к черту носорога, где госпиталь, чего раньше молчал?! – уже явственно злился Айк. 
     - Как бы я сказал? – с едва заметной усмешкой ответил врач, - никакая связь не работает. Мне говорили, что вы приехали в поисках своей жены, как только увидел вас – сразу сказал.
     Само присутствие Айка заставило меня начать верить в невозможное, что это не галлюцинация, и я осторожно постарался ощутить реальность, мыслить и действовать рационально. «Почему вы решили, что в том лазарете именно моя жена? – спросил я, внутренне сжимаясь от страха получить плохой ответ, - мое лицо во всех газетах мира можно увидеть, но как вы ее могли распознать? Она в сознании, сама сказала свое имя?»
     - Видите ли, когда ее доставили в госпиталь к моим коллегам, она была без сознания, - ответил доктор, и сердце мое сжалось, заныло, ведь, значит, могла быть ошибка, и едва забрезжившая надежда обернется разочарованием, а доктор продолжал: на ней было строгое, но шикарное платье, дорогие украшения, - местные так не могут себе позволить одеваться.
    - Док! – страдальчески простонал я, - по одежде и украшениям вы определили человека?!
   - Ну, не только, - и доктор улыбался уже совершенно отчетливо, - эта женщина в бреду бесконечно повторяла только одно слово. И доктор выдержал театральную паузу, наслаждаясь эффектом.
    - Ну же? – не выдержав паузы, взревел Айк. Я же от напряжения и пикнуть не мог.
    - Ваше имя, сэр – торжественно ответил врач. 
    Будь мы с Айком автомобилями, то рванули бы с места, взвизгнув шинами от прокрутки колес. Усталость исчезла, я сорвался с места и помчался в указанном доктором направлении, не сводя глаз с маячившей впереди широкой спины Айка. Госпиталем на Рид-Роуд оказалась бывшая фешенебельная гостиница, которая была прочна и относительно неплохо сохранилась под ударами стихии, поэтому теперь ее использовали в качестве лазарета, установив двухъярусные кровати в бывших номерах, холлах, ресторане и даже в осушенном бассейне. Собственно, факт нахождения Литу в отеле в момент природного катаклизма и спас ее жизнь – как сказал местный доктор, у нее была сломана нога и перебита бедренная артерия. Она потеряла много крови, но как-то сумела самостоятельно выбраться из-под завалов на видное место. Первые же спасатели из числа полицейских, врачей и просто уцелевших местных жителей, определив отель под лазарет, наткнулись на лежащую на полу в холле бессознательную Литу, и оказали ей экстренную помощь, сделали переливание крови, остановили кровотечение. Опоздай они на час, и было бы поздно. Сейчас, по заверению местного доктора, жизни пациентки ничего не угрожало.
    Войдя в наспех переделанный под лечебницу отель, я поразился тесноте и скученности. Резкий, острый, слежавшийся запах шибанул в нос - воздух был тяжелый, густой, липкий, влажный и смрадный, напитанный запахом лекарств, несвежего белья, пота, гноя и испражнений. Раненые и пострадавшие, в разодранной, иногда окровавленной одежде, лежали, сидели, ходили, стонали, бредили, кричали, звали на помощь, просто разговаривали с соседями, заполняя собой все пространство. Измотанный медицинский персонал сновал от одного пациента к другому, подолгу нигде не задерживаясь. Мы с Айком пробирались сквозь двухъярусные ряды наскоро сколоченных кроватей в указанном доктором направлении, как будто просматривая фильм-катастрофу, настолько трудно было поверить, что видишь это все наяву. Госпиталь был до краев наполнен болью и страданиями. Сохранившиеся фрагменты позолоты и лепнины роскошной отделки пятизвездного отеля напоминали о былом великолепии и комфорте, отчего муки людей на дощатых нарах выглядели еще горше и контрастнее.
   Наконец, уже теряя терпение, я увидел Литу. Она спала, или была без сознания – не знаю, ее чудные глаза были закрыты, а тревожить ее я не решился. Распущенные волосы каштановым нимбом обрамляли очень бледное, в цвет подушки, лицо. При дыхании ноздри едва заметно расширялись, а веки неуловимо трепетали, заставляя подрагивать ее длиннющие ресницы, из чего я заключил, что она точно жива. Литу лежала на спине и была укрыта тонкой белой простынкой, под которой четко угадывались контуры ее прекрасного тела – два упругих холмика груди, ложбинка плоского животика, плавные изгибы от узкой талии к широким бедрам и бесконечно длинные, стройные ножки, упирающиеся стопами в спинку кровати. Словно на кровати лежала гипсовая скульптура Литу, вся белая, лишь с ярко-каштановым пятном волос на голове. Я вцепился в эту спинку кровати руками, впился взглядом в ее лицо, ощущая себя сторожевым псом, охраняющим покой Литу, и никакая сила не могла меня сдвинуть с места. Я вдруг испытал прилив какого-то благоговейного восторга, который довел меня до слез. Вот же Литу, живая, спит передо мной! Господи, как я, презренный маловер, смел сомневаться! Я, ничтожный, могу лишь благодарить, каяться и благодарить. Я готов возлюбить весь мир, всех людей! Ах да, я разорен, но это такой пустяк. Я и врагов своих прощаю, теперь мне дано такое право. В грязной и сумрачной юдоли импровизированного госпиталя, посреди крови, гноя и боли, для меня словно вдруг воссиял светоч высших откровений, терзавшие тревоги отпустили, на душе стало легко и радостно.
   -  Я пойду поищу кого-нибудь из врачей, - переминаясь с ноги на ногу, напомнил о себе Айк. Дружище Айк, он подставлял твердое плечо в самые жуткие моменты моей жизни, он спасал меня, а чем я ему отплатил? Пикничком в Альпах?
  - Дорогой мой человек, - вытирая слезы, уж через чур возвышенно начал я, - ты переночуй на борту амфибии, там хоть кровати есть, а я останусь тут. Но Айк уперся, и я, перейдя на уличную лексику, буквально прогнал этого темнокожего гиганта, наказав ему забрать с собой на БЕ-200 бригаду спасателей, а поутру, отдохнув, собрать привезенные тяжелое оборудование, медикаменты, продукты и питьевую воду и передать это все в распоряжение уже сформировавшегося штаба спасательной операции. Возмущенно ворча, Айк ушел, а я всю ночь просидел на полу подле кровати с Литу. Мое сердце радостно колотилось, когда она шевелилась во сне, меняя положение тела, я отгонял от ее лица наглую муху и украдкой, едва касаясь, гладил пальцы ног, выглядывающие из-под покрывала. Один раз ко мне подошла пошатывающаяся от усталости и напряжения женщина, и, приняв меня за пациента, попыталась дать мне какое-то лекарство. Я мимикой и жестами пытался ей объяснить причины своего нахождение в больнице, но она лишь устало махнула рукой и ушла.
    На следующий день была восстановлена связь, а еще через день заработал аэропорт, - к счастью, взлетно-посадочная полоса не пострадала от удара стихии, нужно было только восстановить электропитание, некоторые навигационные приборы и связь. С открытием аэропорта начала поступать масштабная, системная помощь. Первым приземлившимся бортом был самолет «Красного Креста», но позже стали приземляться лайнеры из Европы, США, России, Канады, Австралии, Китая, Японии, Индии и так далее. Они везли все необходимое в огромных количествах. «Действительно, могут быстро и слаженно действовать у крайней черты, - думал я, - еще бы так же слаженно не доводили бы до этой самой крайней черты».
    Через три дня Литу совсем оправилась, и медики разрешили ее транспортировать. Мы, немедля ни секунды, со всеми предосторожностями погрузились в амфибии, и вылетели в Мьянму. Айк перед вылетом растрогал Литу до слез – он подарил ей птицу-носорога, которую собственноручно спас из-под развалин в первый же день нашего пребывания на острове. Когда Айк извлек ее из-под руин, птица не подавала признаков жизни, но медики из нашей бригады спасателей сотворили маленькое чудо. Сейчас наш новый пернатый друг был еще очень слаб и нуждался в постоянном ветеринарном уходе, в естественной среде он бы не выжил. Литу нежно гладила эту экзотическую, с ярким белым оперением и выдающимся клювом птицу, и вдруг, подняв голову и лукаво улыбнувшись, спросила, глядя на меня: 
     - Это будет наш второй «Шанс»? 
     - Вот именно. Это будет наш второй шанс. – ответил я. Это чуднОе имя так и прижилось, и в дальнейшем мы звали птицу либо ласково, «шансик», либо полным именем, по-королевски, «Шанс Второй».
      На аэродроме в Мьянме мы пересели в Boeing и вылетели в Женеву, где я сразу обратился к местным медикам. Швейцарские эскулапы высоко оценили профессионализм островных врачей, хотя немного изменили курс лечения. Спустя месяц я забрал Литу из клиники домой, она была совершенно здорова, лишь несколько едва заметных шрамов на внутренней стороне бедра напоминали о пережитом ужасе.
    Абу-Латиф честно выполнил обещание. Он не допустил увольнений. Так же ему удалось спасти и вывести на мои закрытые трастовые фонды пару миллиардов долларов и положить на хранение в депозитарий в цюрихском Credit Suisse, оформленный на номинального держателя, облигации на предъявителя, банковские векселя и чеки еще на полмиллиарда. Ключ от ячейки в единственном экземпляре Абу-Латиф передал мне. Это были жалкие, ничтожные остатки былой империи, но их с лихвой хватало на безбедную старость, и я вполне приготовился к спокойной, мирной и тихой жизни молодого пенсионера. Я был слишком душевно и морально изношен для активной жизни, мне хотелось покоя, размеренной и распланированной жизни, пусть без взлетов, но и без провалов, без потрясений и катаклизмов. Когда я оформлял окончательный расчет Абу-Латифу, тот, стиснув зубы, сверкал глазами, требовал не сдаваться и поквитаться с разрушителями моей империи. Потомок древнего воина Востока воспринимал атаку на меня как личное оскорбление, как унижение, его не интересовали деньги, он считал, что задета его и моя честь, и настаивал на отмщении. От нервного напряжения у него подрагивала нижняя губа и срывался голос, он с трудом сдерживал себя. Я как мог, путано и сбивчиво попытался объяснить, что, познав ненависть, я обрел право на прощение, поэтому отвергаю его предложение. «Я их прощаю» - как можно мягче объяснил я другу, и лишь попросил его какое-то время не покидать компанию, с целью организации эффективной судебной защиты наших прав, найма адвокатов и прочее, хотя и понимал всю тщету и бессмысленность этой затеи. Абу-Латиф, пристально глядя мне в глаза, отреагировал с некоторой обидой, пояснив, что иначе и быть не может, потом попросил звонить ему, как только будет нужно, и, тяжело вздыхая, обнимаясь и пряча глаза, мы распрощались.
     Наша пасторальная жизнь с Литу потекла ровно и неспешно. Мы много путешествовали, с удовольствием объездили страны Южной Америки, Африки и Азии, забирались в экзотичные и дикие уголки планеты в Океании, плутали в лабиринтах мегаполисов Америки и наслаждались средневековыми городами Европы, каждый раз радостно возвращались в уютный и спокойный Монтрё, привозя ворох сувениров и впечатлений.  Кроме того, мы стали посещать театральные премьеры и художественные выставки в мировых культурных столицах. Время от времени закатывали торжественные приемы на своей вилле, свозя друзей и знакомых со всего мира. Иногда, натыкаясь на новость о очередной национализации бывшего моего предприятия, у меня когтями кошки царапало на душе сложное чувство, свитое из сожаления, мстительности и фатализма, но я подавлял это чувство, я был уверен, что моя нынешняя, позолоченная и рафинированная жизнь, мягкая и уютная, как бабушкина шаль, и ровная и гладкая, словно морская поверхность после бури, уже не изменится никогда. Да, еще мы с Литу стали иногда посещать церковь.
                VI
      Где-то рядом вдруг заунывно и безнадежно, словно над покойником, завыла собака. На улице уже совсем стемнело, было безветренно и относительно тепло, снегопад прекратился, небо очистилось от низких, свинцовых, плотно набитых снегом туч и круглая, полноценная луна щедро изливала свой призрачный свет на деревушку и окрестности. Я сидел на скрипучей кровати, поджав ноги «по-турецки», накинув на голову лоскутное одеяло, и изучал глазами трещины в потолке и на стенах. Они напоминали мне реки, как их изображают на географических картах: сначала, в истоке, и реки, и трещины вьются тоненькими ниточками, постепенно расширяясь, причудливо, ломко изгибаются, и, как река, достигнув устья, приобретает максимальную ширину, так и трещины в моем жилище к своему окончанию достигали размера полноценных щелей. Я пытался заставить себя поесть, но апатия была сильнее, к тому же я не чувствовал голода, перехотел. Я просто безвольно сидел на кровати, позорно и безнадежно проигрывая своей усталости, и бессмысленно наблюдал, как легкий сквозняк гоняет по полу обрывок журнальной страницы. Свисающая с потолка лампочка безжалостно, уже сутки к ряду, тусклым, казенным светом, освещала бесприютное мое жилище.
      Взяв со стола книгу, решил «почитать»: в местном книжном магазине не было ни одной книги на английском языке, и я купил толстый том Достоевского. Я не понимал тисненные надписи на кириллице на обложке, но на обороте был портрет автора, благодаря чему и я понял, что книга содержит какой-то роман Федора Достоевского. Когда меня особо мучили приступы черной, пожирающей тоски, я просто листал бесконечные страницы книги, пробегал глазами по непонятным буквам, и убеждал себя, что «читаю» что-то очень ценное и вечное. Еще в книге было шестнадцать иллюстраций, и каждую я запомнил в мельчайших деталях. Я фантазировал, представлял, как изображенное соотносится с написанным, и этот трюк часто срабатывал, тоска на время ослабляла свою хватку. Какое-то время лениво полистав замусоленные страницы, я громко захлопнул книгу и отбросил увесистый том на кровать, уже не хотелось даже Достоевского, одна всепоглощающая усталость безраздельно властвовала надо мной. Закуривая очередную сигарету, я все же встал, подошел к столу и зажег свечу, в качестве канделябра использовав маленькую стеклянную банку. Крошечный язычок пламени подарил мне живой, колеблющийся свет, создавая иллюзию уюта. Для пущего эффекта я доплелся стены, щелкнул выключателем и отключил лампочку. Мгновенно темнота поглотила мусор на полу, всю неприглядную, ветхую обстановку, и только маленькое пятнышко живого света дрожало над столом, будто солнечный одуванчик на длинном стебельке. Я улыбнулся, добрел до настенных часов и запустил маятник. Тут же бодрое механическое «тик-так» прогнало тишину, разрушило ее оковы. Довольный, я плюхнулся на кровать, смотрел на свечу и курил, - теперь у меня был звук и свет. Призрачный язычок пламени настраивал на ностальгический, сентиментальный лад, воскрешал в моей истерзанной памяти призраки и видения прошлой жизни.
В круге третьем. Ментальном.
      К западному крылу нашей швейцарской виллы была пристроена хрустально-воздушная оранжерея, или, как ее называла Литу, зимний сад. Здесь, в пальмовых зарослях, у лужицы искусственного пруда, обложенного декоративными камнями, я оборудовал «зеленый уголок» - меж стволов деревьев вписал кожаный диван, изящный столик, портативный холодильник и большой экран телевизора. Иногда мы с Литу брали бутылку вина с нехитрой снедью, и отрешались от мира в этом поддельном лесу.
    Я сидел на диване, один, в глубоком оцепенении. Только что в телевизионных новостях сообщили, что окружной прокурор Ньй-Йорка собирается возбудить дело персонально против меня за несоблюдение законодательства о раскрытии информации. Это был явный перебор, - они отняли у меня бизнес, развеяли в прах мою империю, но лично я был выведен из-под удара, таковы были условия сделки. За это мною свято соблюдалась моя часть негласного договора, - я прекратил всякую публичную деятельность, почти безропотно расстался со своими колоссальными активами, забился в ракушку швейцарской глуши и главное, я ни разу не указал на истинных виновников всех моих бед. Но теперь я понял, как я ошибался, я понял, что репрессивная машина мировой бюрократии, раз запущенная, уж не остановится до тех пор, пока я не буду уничтожен окончательно, уничтожен гарантированно и безвозвратно. Передернув затвор, нужно выстрелить непременно, обратного хода нет. Даже если меня не собьют сразу, то в лучшем случае я проведу остаток жизни в бесконечных судебных тяжбах с разными карающими органами многих государств мира и спущу остаток состояния на адвокатов. За прошедшие годы я стал податлив и покладист, я потерял хватку, я лишился воли к сопротивлению, смирился, позорно согласился довольствоваться тем малым, что мне дозволено было оставить, и малодушно надеялся, что про меня забудут, оставят в покое. Мои когти сточили в маникюрных салонах, на мои зубы надели тупые виниры, мои мышцы размякли от массажного кресла. И вот теперь, когда я стал рыхлым, беззубым и беззащитным, они перешли ко второй части своего иезуитского плана – они решили добить меня. Как крупная птица села на тонкую ветку, откуда-то сверху в мою голову бесшумно пришла тяжелая догадка об окончательном решении моего вопроса. Все мое естество упруго сопротивлялось, плавно выбрасывая эту мысль обратно вверх, откуда она пришла, но рациональный разум уже все понимал, прогибаясь под тяжестью фактов. Меня, как разжиревшего и постаревшего кабана, опытные егеря загнали в ловушку, и с минуты на минуту прикончат и освежуют тушу. Я бессмысленно перевел взгляд с телевизора на Шанса Второго, мирно чистящего перья в просторной клетке.
     - Ну, глупая животина, и что мы можем предпринять? – задумчиво глядя на птицу, погруженный в тяжкие думы, рассеянно произнес я. Приближение Литу осталось для меня незамеченным.
     - Нас опять швырнуло вниз? – сочувственно, но без трагичности, как-то мимоходом спросила Литу, ободряюще взъерошила мне волосы на макушке и, наполнив пульверизатор, принялась опрыскивать орхидеи, все время коротко поглядывая на меня. Я же смотрел на свою жену, и гадал – ей-то за что такое наказание, как я? Она же святая. 
   - Признавайся, что случилось? – Литу сузила глаза и угрожающе, как дуло пистолета, навела на меня пульверизатор. Я кисло улыбнулся и неопределенно покачал головой, но за эти мгновения у меня внезапно, как молния, вспыхнуло решение. Меня ничуть не прельщала роль зайца, бегающего по всем континентам от хищников, прячась за толпой юристов и адвокатов, и проигрывая один судебный иск за другим. Я вдруг ощутил себя средневековым рыцарем, фатально идущим в одиночку, с открытым забралом на отряд врагов, ясно осознавая гибельность предстоящей схватки, но предпочитающим благородную смерть в неравном бою, - так хоть есть шансы на почет среди потомков – позорному бегству с целью продлить свою жалкую жизнь. Я вспомнил слова представителя США на памятной встрече в ООН, что мой случай – не первый, и понял, что процедура уничтожения неудобных оттачивалась и шлифовалась человечеством веками, каждый раз усовершенствуясь и адаптируясь к меняющимся реалиям. Когда-то выгоняли из пещеры, потом побивали камнями, четвертовали, вешали, топили и сжигали. Теперь мы развились до судебных вердиктов, а лет через двести будут высылать на Марс. Менялись названия и формы мировой власти, возникали и исчезали карающие органы, но суть мирового порядка оставалась неизменной.
    Я явственно увидел себя, стоящим у перепутья трех дорог. Первая – малодушная, она велит ничего не предпринимать, отдаться провидению, молитвенно сложить руки и смиренно ждать развязки. Вторая – позорная. Выкручиваться в судах, прикрываться жалобами, говорить шепотом, ходить на цыпочках и умереть от инфаркта, перепугавшись собственной тени. Третья – не торенная. Раньше несколько безумцев уходили по ней, но не вернулись. Не разобьешься с обрыва, так свернешь шею с каменистой кручи, не завалит лавиной, так разорвут дикие звери. За короткие мгновения мой мозг, как суперкомпьютер, проанализировал все варианты и выбрал оптимальный - третий путь. Единственная моя возможность сохранить себя – взломать вековые каноны, совершить то, чего они не ожидают – не прятаться в труднодоступных уголках планеты, трясясь над остатками денег и мечтая умереть быстрее, чем до меня доберутся, но выйти им навстречу, вломиться в самое логово врага, взорвать их порядок изнутри.
  - Собери мне котомку в дорогу, - я упрямо, немного из-под лобья взглянул на Литу и не удержался, крепко обнял, облапил ее стройное тело, прижал к себе, будто и в правду уходил в поход.
   Несколько последующих недель я перечитывал свежие выпуски европейских, американских, российских и азиатских газет, я корпел над социологией этих стран, изучил конституции, подключил спутниковые каналы ведущих стран и даже нанял несколько переводчиков. Пять стран-постоянных членов Совета Безопасности ООН интересовали меня прежде всего, их политическая жизнь, их государственное устройство, образ жизни людей в этих странах, культура, религия, спорт, наука. Я хотел знать, что едят на обед в Китае и каков климат в средней полосе России, какие туфли в этом году в моде у француженок, какую музыку слушают англичанки и куда ездят в отпуск американцы. Я так же пристально изучал, чем вызвано движение желтых жилетов во Франции и BLM в Америке, как Брексит повлиял на подданых соединенного Королевства, международные санкции на экономику России и Китая, и пандемия коронавируса на всю мировую экономику вообще и на пять конкретных стран в частности.
     Безусловно, первым делом я рассматривал возможность интеграции в американский политический бомонд. Америка, мощнейшее государство на планете и оплот демократии, Америка, предоставляющая равные шансы на успех всем, Америка, где я жил и хорошо знал бизнес-сообщество – именно с этой страной я решил связать свое политическое будущее. Но, вникнув во все хитросплетения американской политической головоломки, я пришел к поразительному выводу – две главные партии, монополизировавшие власть, республиканцы и демократы, по сути, близнецы-братья, они не конкурируют между собой идеологически, у них нет принципиальных различий в экономической политике. Власть в США – это мощная корпорация, состоящая из республиканского и демократического департамента. Правда, есть еще третий, крошечный департамент, где толкутся уборщики, курьеры, незаконные мигранты и независимые кандидаты, но он настолько никчемный, что о нем и упоминать не стоит. Когда приходит время выбирать главу корпорации, два главных департамента отчаянно соревнуются друг с другом, выдвигая каждый своего кандидата, создавая видимость политической конкуренции и свободы слова, но никто и никогда не покусится на святое – не поставит под сомнение верховенство самой властной корпорации, никто не допустит создание второй, альтернативной корпорации. И самое главное – благосостояние американцев столь высоко, что они не желают перемен. В этой ситуации политики могут до хрипоты спорить об абортах или медицинской реформе, о разрешении или запрете свободного оборота оружия, но догматическую формулу управления государством никто не оспорит, она выше любых дебатов, она неприкосновенна. Сверхманевренная и легкоадаптивная американская экономика, построенная предприимчивыми и смелыми американцами, не сможет долго вытягивать окостенелую, пещерную политику, напрочь лишенную возможности модернизации, и эта политика уже сейчас пускает свои ядовитые метастазы в теле пока еще здорового общества. Спустя время это отравит и переформатирует общественный ландшафт Америки, самым пагубным образом отразится на простых людях, но будущие интересы населения политикам не важны, им нужны голоса избирателей сейчас, а не в призрачном будущем. Грандиозный храм американского величия по-прежнему ослепителен и роскошен снаружи, но несущие конструкции устарели и давно не ремонтированы, фундамент прогнил, и все величие держится на одной-единственной уцелевшей опоре – на американской судебной системе, хотя одноразовые политики активно расшатывают и ее. Пока американская экономика пусть с трудом, но крутит юлу американского государства, вся игрушка сохраняет устойчивую вертикаль, хоть и опирается на единственный стержень правосудия, но как только экономика засбоит, импульсы к движению прекратятся или ослабнут, то юла неизбежно завалится набок. Скоро ли это произойдет, нет ли – не важно, я не цыганка на вокзале, я не собираюсь гадать, мне нужно бить наверняка! Скрепя сердце, я отказался от варианта с США, тем более что остаются еще четыре страны.
     К примеру, возьмем Великобританию - другое дело! Тут, действительно, есть определенная политическая конкуренция, тут больше партий, тут сильнее оппозиция. А какие традиции, каково политическое наследие! Другие нации еще из землянок не вылезли, а тут уже приняли великую хартию вольностей!
   Но, приглядевшись внимательнее, меня и тут ждало разочарование. Английская политика – это чопорная старуха, свихнувшаяся на средневековых ритуалах, в которую вселился категоричный и бескомпромиссный бес юношеского максимализма. Фактический глава государства – премьер-министр – не избирается напрямую на всеобщих выборах, а назначается монархом, проведя перед этим сложнейшие, закрытые от всех переговоры в парламенте и в кругу влиятельных политиков, бизнесменов и прочих значимых фигур. Срок правления премьер-министра фактически не ограничен, его полномочия согласно конституции – ничтожны, но в действительности они огромны, и продолжают расширяться, многие президенты стран могут позавидовать полномочиям британского премьер-министра. Таким образом, амбициозный политик, желающий преуспеть на британском властном олимпе, должен уметь договариваться, интриговать, изворачиваться и уметь угождать всем, не угождая никому, должен чувствовать момент, когда нужно энергично действовать, а когда нужно снизить всякую активность. Такой кандидат обязан забывать вчерашние договоренности, если сегодняшние оказались более перспективны и беззаветно стоять на страже интересов имущего класса. Ну и свято чтить многовековые традиции, гордится монархом и дружить с журналистами. Мне показалось, что быть политиком в Британии – это все равно, что выйти на старт, не зная, когда будет финиш. Неизвестно, когда будет распущен кабинет министров, или когда состоятся очередные выборы, а отсюда – непонятно, как распределить по предвыборной дистанции силы. Участие в забеге ради создания массовки, а не победы в нем – не для меня! Ни один здравомыслящий, дееспособный и добропорядочный человек не рискнет своей карьерой, своей репутацией, своей судьбой, ринувшись в темную пучину британской политики, разительно контрастирующей со светлыми и умными англичанами. Я вынужден был отвергнуть этот вариант. 
     Китай! В одном этом слове многотысячелетняя история, древняя, самобытная культура, незамутненная западной цивилизацией. Здесь живет больше людей, чем где бы то ни было, а значит, здесь больше возможностей. Вторая экономика мира, собственная философия жизни - я с азартом погрузился в изучение устройства китайского государства. Местные жители – удивительные люди, со своим уникальным, отшлифованным за века неторопливым и мудрым жизненным укладом. Мы строим планы на годы, китайцы меряют время веками, даже в ультрасовременных мегаполисах сверяя свою жизнь с древними культами земли, огня, неба и предков.
    Но чем больше я узнавал об основах управления этой мировой державы, тем больше мой пыл иссякал. Во-первых, иноземцу практически невозможно проникнуть в китайские органы власти. А во-вторых, реально страной управляет узкий круг несменяемых лидеров коммунистической партии Китая, и изменить это положение вещей на данный момент практически невозможно. Гигантская страна оказалась в заложниках у горстки высших бюрократов. Но любой стране для уверенного развития необходима открытость, критично важно воспринимать и оперативно внедрять лучшие достижения других мировых культур. Опираться только на себя, даже если вас полтора миллиарда, крайне рискованно и недальновидно! В любой стране ее жители ментально и культурно одинаковы, при этом не важно, миллион человек там проживает или миллиард, поэтому залогом успеха для государств является постоянный приток «свежей крови», новых, неожиданных идей, прорывных реформ, и не только в экономике, но и в культуре, и в политике. Только так нации могут взаимообогощаться, Китай же словно накрылся непроницаемым черепаховым панцирем. Кроме того, высокая показная идеологизированность, тесно соседствующая с безобразной, разнузданной коррупцией, отвратили меня от этого варианта. Огромный китайский дракон, с пугающей грудой мышц и мощными, когтистыми лапами оказался с непропорционально маленькой, просто крошечной головой, и это, как мне показалось, главная угроза для китайцев в будущем.
     Выбор угрожающе таял, оставались русские и французы. Россия – вот еще одна удивительная, необыкновенная страна, страна-континент, страна – цивилизация! Вот еще один толстый пласт мировой культуры! Как-то сложилось, вошло в привычку, что Россия - отсталая, враждебно настроенная к западным странам держава, и я без особых надежд, даже с некоторой опаской приступил к изучению этой страны. Как же я ошибался! Это у россиян есть все основания считать западные страны врагами, а не наоборот. Это в их земли вторгались шведы, это трон русского царя был захвачен поляками, это их столицу – Москву – сожгли французы под водительством Наполеона, это на них напали немцы, ведомые бесноватым Гитлером. Русские же в основном оборонялись от убийственного Запада, да столь успешно, что ни разу за тысячелетнюю историю не теряли своей страны! Да, русские вели и захватнические войны – как и все мировые державы того времени. Как же получилось, что в двадцать первом веке западные страны и Россия все еще смотрят друг на друга сквозь средневековую призму? Кто-то должен рассказать обеим сторонам о обоюдных колоссальных изменениях! Вот мое место! Вот мой шанс! Я нашел, что искал!
   И я, потирая вспотевшие ладошки, остервенело, почти круглосуточно, поглощал любую информацию, связанную с Россией. Сколько же удивительных, неожиданных открытий об этой стране я сделал для себя! Сколько раз, читая очередной документ, вскакивал из-за стола с возгласом «Ого!» или «Не может быть!».
    Но вот с государственным управлением была просто беда. Тщательно, насколько это было можно, изучив российские политические реалии, я не понял, что такое российская публичная политика. Я не понял, есть ли она вообще. Россияне похожи на свою северную страну, - как в ее недрах таятся несметные богатства, нужен только опытный геолог, чтобы увидеть под замерзшей землей, скованной морозом, залежи нефти, золота и прочее, так и люди, внешне холодные и замкнутые, под коркой равнодушия прячут изобильные благородные, великодушные качества, и используют их лишь в минуты действительной необходимости. Правда, они не научились использовать свою силу себе во благо, при всем обширном, богатейшем культурном наследии россиян, политической культуры у них нет, чем бессовестно пользуются их власти. Политической жизни я практически не обнаружил, хотя у людей есть колоссальный запрос на нее. В России нет политики – есть карьерный рост, нет коррупции – там просто воруют. Вероятно, если в будущем русские смогут успешно перенять у западных стран и адаптировать под себя лучшие образцы политического устройства общества, или, возможно, создать свои стандарты справедливого управления, то они превратят свою страну в нового мирового лидера, какого наша земля еще не видела, медведь русской экономики с легкостью взберется на мировой экономический олимп, а уникальные духовные богатства и культурное наследие будут служить мощнейшим притягательным магнитом для людей со всех уголков нашей планеты. Но когда эти изменения произойдут? Я не мог ждать, у меня не было времени.
    Уже начиная понемногу паниковать, я обратил свой взор на Францию. О, Франция. Страна, давшая миру слишком много, и получающая сейчас слишком мало. Здесь реальные политики, хоть во власти, хоть в оппозиции. Здесь более-менее независимые журналисты. Правда, французская элита стала дряблой и пугливой, чрезмерно полагаясь на объединенную Европу, на США или НАТО, совершенно разучившись мыслить и действовать самостоятельно, и это отражается на руководстве страны. Французский бомонд напоминал мне садовую улитку – такой же рыхлый, изнеженный и неспешный, при первом раздражители спешит втянуть свое изнеженное тельце в раковину. Хуже, что сами люди погрязли в бесконечной борьбе за мелочные, второстепенные цели и задачи, отвлекаясь от корневых, настоящих проблем, влекущих за собой все остальные болячки французского общества. Люди за деревьями перестали видеть лес. Но это не беда, я смогу внести перчинку в их пресное политическое блюдо, я смогу заставить обрюзгшего, разжиревшего галльского петуха вспомнить о своем истинном задиристом характере, о собственных мускулах! Пока французы славили свою революцию, они подзабыли об идеалах той самой революции, но я рассчитывал напомнить им о великих завоеваниях их предков и о строптивом нраве истинной Франции.
      Я сидел в рабочем кабинете на втором этаже нашей швейцарской виллы, разложив на столе свой пасьянс – американскую корпорацию-юлу, британскую старуху, китайского дракона, русского медведя и французского петушка. Хоть и разные, но холеные, респектабельные, одинаково гонористые и самоуверенные. Мне казалось, что британская старуха из-подтишка то ли грозила, то ли дразнила русского медведя, а смотровая площадка на крыше небоскреба американской корпорации давала обзор на весь мир, но с нее не видно было, как китайский дракон сильным хвостом обвивал кольцами нижние этажи этого небоскреба, все туже сжимая здание мускулистым телом. Лишь гордый галльский петушок с независимым видом лавировал между остальными, время от времени попадая в переделку меж огромными тушами, тогда он отбегал в сторону, теряя разноцветные перья и громко возмущаясь, но сути дела это не меняло. Я решительно смешал карты, разогнав скандалистов, и взял свежий, еще с похрустывающими листами и матово поблескивающий обложкой, номер журнала Le Monde. Уверенно раскрыл на двенадцатой странице, где был помещен обширный материал, посвященный выборам президента Франции, которые должны были состояться через полтора года и который раз пробежался глазами по статье. Мое решение сформировалось совершенно, теперь нужно было с чего-то начать. Приняв помпезную, как мне казалось, позу, я велел горничной позвать Литу. В ожидании ее прихода, я встал рядом с заваленным бумагами и газетами столом, решив максимально эффектно объявить о своем решение, оперся одной рукой о столешницу, поправил волосы и прочистил горло. Я волновался, как первоклассник.
     - Литу, - торжественно, нарочно немного растягивая слова начал я, как только она вошла в кабинет, - я намерен стать президентом Франции («хоть бы не подумала, что я спятил» - мелькнуло у меня в голове в этот момент).
    - Прекрасный выбор. Я уверена, у тебя все получится, - легкомысленно ответила Литу и беззаботно чмокнула меня в щеку, - кстати, посмотри, какая чудная морковная запеканка у меня получилась. Я непроизвольно округлил глаза и опустил нижнюю челюсть. «Подадим на ужин со сметаной, - окончательно добила меня Литу, - как ты любишь» и легко выпорхнула из кабинета, оставив меня в замешательстве. Я ожидал восхищения моим дерзновенным решением, или удивления, даже недоверия, и заранее воображал, как я небрежно брошу в ответ какую-нибудь банальность вроде «нет таких вершин, которые бы не покорились целеустремленным людям», но морковная запеканка?! Признаюсь, я так и не познал всех тайн и глубин души этой женщины, она поражала меня на протяжении всей нашей совместной жизни.      
     Для воплощения в жизнь моего плана мы вернулись в Нью-Йорк. Было чертовски приятно вновь оказаться в нашем Гринвич-Виллидж, - добротные дома из красного кирпича, увитые плющом по самую крышу, аккуратные, чистые, утопающие в зелени деревьев улочки настраивали на ностальгический лад. При виде нашего осиротелого дома захотелось быстрее зайти внутрь, зажечь свет во всех окнах, затопить камин, открыть форточки и греметь посудой на кухне, вернуть жизнь под кров нашего, столь долго и незаслуженно пустующего дома.
   По пути из аэропорта мы заехали в продуктовый супермаркет, купили морепродуктов, сыра, яйца, ветчину, вина и прочей снеди, и Литу, немного передохнув с дороги и приняв душ, принялась за готовку. Я же позвонил Абу-Латифу, попросив его приехать. Через час мы сидели вчетвером в гостиной (Ширин тоже примчалась, едва узнав о нашем приезде), и под кулинарные изыски Литу я излагал свой безумный план Абу-Латифу. Вдруг резко, без предупреждений, раздался звонок у входной двери. Мы вздрогнули, переглянулись. С изрядной опаской я пошел открывать дверь – на крыльце, почти сливаясь с темнотой позднего вечера, стоял Айк. Я онемел от удивления, в этих визитах Айка в самые переломные моменты моей жизни было что-то мистическое. Изрядно растерявшись, я лишь таращился на него, а он деловито прошел мимо меня в дом. Литу, при виде Айка, радостно вскрикнула, шагнула навстречу и поцеловала его, смутив этого гиганта. Оправившись, я засыпал Айка вопросами, но он молча взял пульт дистанционного управления от телевизора и нашел канал, на котором бегущей строкой крутились последние новости. Одна из них была про заявление окружного прокурора относительно моей персоны.
   Продолжали ужин мы впятером. Абу-Латиф был вдохновлен моим планом. Лицо его оставалось бесстрастным, но он нетерпеливо, в некотором волнении потирал руки, вставал, куда-то звонил, задавал уточняющие вопросы, и в итоге объявил, что если я не назначу его главой своего предвыборного штаба, то нанесу ему смертельную обиду. Айк же немедленно заявил свои претензии на должность моего личного телохранителя. Так началась наша выборная кампания.
     Была одна существенная проблема – что бы стать кандидатом в президенты Франции, нужно быть гражданином Франции, чем я похвастаться не мог. Но Абу-Латиф быстро нашел адвокатов, которые за соответствующее вознаграждение «обнаружили» моих предков в Новой Каледонии, заморской территории Франции. В свое время у меня здесь было никеледобывающее предприятие, и пару раз я бывал в этом дальнем французском департаменте. На основании этих моих визитов те же адвокаты легко оформили документ, подтверждающий, что я постоянно находился в Новой Каледонии около года, тем самым соблюдя требования к цензу оседлости. Венцом деятельности адвоката был новенький французский паспорт на мое имя, причем «абсолютно легальный», как, подобострастно и одновременно заговорщицки улыбаясь, сказал адвокат, «а кто не верит – поди там в Каледонии проверь». Отныне у меня как у полноценного французского гражданина, были все права избирать и быть избранным на любые посты в этой стране. 
      Но оставалась еще одна загвоздка, - язык. Странно было бы рассчитывать на пост президента Франции, не зная французского языка. Тут за меня взялись с двух сторон – Абу-Латиф нанял преподавателей, которые день и ночь вталкивали мне в голову всякие pass; simple, pass; compose и pass; surcompose, а Литу, в совершенстве владевшая этим недоступным пока мне языком, ввела новое правило, и теперь вся прислуга и сама Литу разговаривали дома только на французском, телевидение, радио, газеты и журналы – все было только на этом языке. Дошло до того, что Литу отказывала мне в близости, пока я не предложу заняться любовью на этом чертовом французском! Это было уж перебор, и я вознамерился серьезно обидеться, но водоворот каждодневных хлопот постоянно отвлекал, насыщенные дни не давали опомниться, и как-то вечером, уже ложась спать, неожиданно для себя самого я пробурчал: «Ch;rie, merde, je veux du sexe!» 
     Я пережил много лишений, но в результате я потихоньку стал понимать этот незнакомый ранее мне язык, и понемногу начал говорить на нем. Ежедневная практика и интенсивные занятия делали свое дело. Абу-Латиф за это время сколотил команду политтехнологов, консультантов, пиар-специалистов, стилистов и Бог знает кого еще. Эти люди объясняли мне основные принципы ведения выборных кампаний, что говорить, как вести себя в общении с людьми, составляли планы выступлений на митингах и по телевидению, готовили интервью со мной с заранее вписанными «моими» ответами, придумывали различные мероприятия. Я же должен был все это осознать и воплотить в жизнь. 
   Первое время все необходимые расходы, связанные с предвыборной кампанией, я финансировал за свой счет. Но Абу-Латиф, используя приобретенные в бизнесе связи и вовсю эксплуатируя мое имя, за считанные недели привлек в мой избирательный фонд почти четверть миллиарда долларов. И мощный поток пожертвований от корпораций и граждан лишь нарастал. Я был поражен – оказывается, в политике зарабатывать деньги куда проще, чем в бизнесе, при этом за каждый заработанный доллар бизнесмены обязаны отчитываться перед множеством фискальных и статистических органов, они связаны множеством обязательств и подвержены разнообразным рискам, их постоянно проверяют и доначисляют налоги, политики же, пока не занимают высоких постов, практически не несут никакой ответственности, а многие не обременяют себя и после.
     Наконец, все комплектующие детали сложнейшей машины под названием «выборы президента Франции» были собраны. Готовенькие гражданство, предвыборный штаб, сносный французский язык и туго наполненные фонды лежали в упаковке на моем столе и дожидались своего применения. Абу-Латиф с Ширин, Айк с Адеолой и я с Литу решили провести вечер накануне официального объявления о моем вступлении в президентскую гонку в роскошном нью-йоркском ресторане Lincoln Square Steak, королевские интерьеры которого как-то ассоциировались у меня с темой Франции. Гарниром к горячему была непременно картошка по-французски, пили мы только оригинальное шампанское, и вообще, слово «Франция» и производные от него звучали за нашим столом на протяжении всего вечера. Все были веселы и непринужденны, я же более всего походил на марафонца перед стартом, - я уже ощущал одновременно и азарт, и волнение, я страшился предстоящей работы на износ и адского напряжения, но и предвкушал сладость победы в случае, если таковая случится. Кровь моя уже горячилась без всякого шампанского, на висках противно пульсировали нервные жилки, я уже был заряжен и нетерпеливо отсчитывал часы до выстрела стартового пистолета.
    В ходе пирушки Абу-Латиф был утвержден главой предвыборного штаба, а Айк – личным телохранителем. Ширин и Адеола сами, никого не спрашивая, включили себя в мою команду. Проку с них не было, но кому помешают две жизнерадостные и улыбчивые красавицы!   
   По окончанию ужина мы разошлись по домам, запланировав вылет в Старый Свет утром следующего дня. Я был уверен, что ближайшую пару ночей чрезмерное возбуждение и волнение не позволят мне уснуть, но Литу одним колдовским движением руки и ласковым, теплым взглядом темно-карих, с золотистой поволокой глаз, погрузила меня в глубокий и здоровый сон. А утром, свежевыбритый и бодрый, я, в сопровождении Литу, прибыл в аэропорт, где нас уже ожидали Айк с Адеолой и Абу-Латиф с Ширин. Здесь наша компания сначала дополнилась двумя политтехнологами, потом подъехал мой имиджмейкер, а чуть позже – два профессионала в области связей с общественностью. Мы множились, как снежный ком, и к посадке в самолет подошли уже приличной, весело галдящей толпой.
   Благополучно перелетев во Францию, сразу, без раскачки, включились в рабочий ритм, а уже через неделю у меня состоялось «боевое крещение» - мое первое публичное предвыборное мероприятия.
     - Будь уверенным, иногда циничным – люди таких любят, - давал последние наставления перед стартовой встречей с избирателями мой консультант, молодящийся толстячек в круглых стильных очках, с волосами, собранными на затылке в хвостик, - если зададут сложные вопросы, то переводи на борьбу с безработицей или на великое прошлое, и поуверенней, и с улыбочкой. Я глубоко вдохнул, бросил взгляд на Литу, стоящую рядом, и шагнул на сцену. Довольно большой зал был красочно оформлен, но заполнен едва наполовину. Я широко улыбнулся, поднял в приветствии обе руки, молодцевато подошел к микрофонам и начал: бодро обещал, в случае моего избрания, побороть безработицу, особенно обратив внимание на молодежь, для чего я клялся улучшить инвестиционный климат в стране, привлечь иностранных и национальных инвесторов, и открыть много новых производств. Потом я перешел на безопасность, обещая свести вероятность террористических актов к нулю, путем усиления профилактических мероприятий спецслужб и повышения уровня толерантности в обществе. Так же от меня досталось криминогенной обстановке, уровню образования и законодательству в сфере труда и занятости. Я был убедителен, излучал спокойную уверенность и много улыбался. Люди сначала прилежно слушали, я видел их заинтересованные глаза, но постепенно фокус их внимания стал смещаться в сторону от меня, над залом повис ровный гул их разговоров между собой. После выступления мне задавали вопросы, в целом я с ними справился, и, под жидкие аплодисменты, переходящие в вялые хлопки, я удалился за кулисы. Толстячок, несмотря на комплекцию, резиновым мячиком скакал вокруг меня, уверяя, что все прошло даже лучше, чем он ожидал. Я вопросительно взглянул на Литу. «Ну это же было в первый раз» - неопределенно пожала плечами она.
      Шло время, я уже провел десятки митингов и встреч с избирателями в разных форматах, я выступал на телевидении и радио, я спонсировал экологичные электротакси в Лионе и запустил программу, направленную на повышение потребления местных молочных продуктов. Но как я и моя команда не бились, мой рейтинг колебался в диапазоне от пяти процентов как максимум, до двух-трех процентов, то есть до уровня статистической погрешности, как минимум. Постепенно мною овладевало уныние.  Абу-Латиф метал громы и молнии, нанимал новых специалистов и увольнял старых, мы выдумывали все новые форматы продвижения моей кандидатуры, но дата выборов была все ближе, а результата не было. Более того, из Нью-Йорка приходили плохие вести – дело шло к началу уголовного процесса против меня. Многочисленные советники призывали не расстраиваться, так как я, самовыдвиженец, и так многого добился, а против меня действуют кандидаты, выдвинутые мощными партиями, с развитой инфраструктурой и огромной армией преданных избирателей. Советники убеждали меня, что я достиг потолка, выше которого не прыгнешь, мне же казалось, что я попал в тупик. Днями и ночами мы просиживали за диаграммами и графиками, изучали приемы успешных конкурентов и вскрывали собственные ошибки, но ничего не менялось. Возможно, советники правы, я достиг предела, и, как ни колотись, пробить потолок своего ничтожного рейтинга мне не под силу. Эта тяжелая мысль гирями на ногах тащила меня на дно, не давала всплыть, медленно превращая в политического утопленника.
    В какой-то момент Литу, оценив мое состояние, предложила мне взять паузу на два-три дня, и я с радостью согласился. Быстро сориентировавшись, Литу объявила, что в венском Бургтеатре королевский оркестр представляет программу, посвященную Моцарту, и мы отправляемся в Австрию. Ширин и Адеола горячо поддержали Литу, и безапелляционно уведомили, что они, как знатоки классического искусства вообще и музыки в частности, наилучшим образом составят программу моего пребывания в Вене. Пока мы с Абу-Латифом хлопали глазами, дамы, нисколько не интересуясь моим мнением, быстренько накидали черновой план краткосрочных австрийских каникул. Я не являлся таким почитателем музыки, тем более классической, как Литу, но чувствовал острую необходимость сменить обстановку, хотя бы на время, и был благодарен этим женщинам за идею. Через день я, Литу, Ширин и Адеола, по согласованию с командой, вылетели из Парижа в Вену.
      Зимой в Вене слякотно, ветрено и холодно. Но имперская роскошь этого города, величие, запечатленное в архитектуре, потрясают, восхищают и завораживают в любое время года. Местами монументальная, местами легкомысленная, Вена прекрасна! Первый день мы бесцельно бродили по узеньким улочкам старого города и по вычурным дворцовым площадям, забрались на шпиль собора святого Штефана, где нас основательно продуло, и потом долго грелись горячим глинтвейном в маленьком, но уютном ресторанчике. Обычно Литу с подругами, прокладывая путь, шли чуть впереди, неумолчно болтая, а я, позади них, то и дело ловя на себе удивленные или завистливые взгляды мужиков. И то сказать – меня влекли по венским улочкам трое длинноногих, роскошных во всех смыслах женщин, как русская тройка влечет сани по снегу (не зря же я штудировал эпос в том числе и России). Коренной была всегда Литу, Адеола и Ширин – пристяжные. Я же, словно возница, управлял ими вместо вожжей словами («Барышни, здесь, кажется, налево», или «Возле фонаря – направо»). Была бы у меня шапка – заломил бы ее набекрень. Таким цугом, под перестук каблучков по булыжным мостовым, мы колесили по имперской столице Габсбургов. Вечером вернулись в отель, отдохнули, переоделись, выпили по паре бокалов вина в баре отеля, и разошлись по своим номерам.
     А с утра мы открыли культурную программу. Началось все с музея истории искусств. Дамы оживленно обсуждали Питера Брейгеля и Альбрехта Дюрера, переходили от картины к картине, я же уже на втором этаже почувствовал ломоту в спине и усталость в ногах. В конце экспозиции с ужасом узнал, что этажа четыре! Сцепив зубы, наслаждался живописью, веря, что финиш близок. Но, добравшись до четвертого этажа, меня сразили наповал сообщением, что еще есть второй корпус! Тут только терпеть. На полусогнутых ногах и с опущенными плечами я волочился за дамами бесконечными лестницами, коридорами, комнатами и переходами, но, выложившись на сто процентов, выдержал и второй корпус. Наконец, радостной ватагой мы вывалились на улицу.
   - В квартале отсюда старинная кондитерская с изумительными десертами! – повеселевший, блеснул я знаниями города.
  - Сейчас переходим через Ринг, и идем в музей принцессы Сиси, - после недоуменной паузы огорошила меня Литу. Я почувствовал себя только что финишировавшим марафонцем, которому внезапно велели пробежать еще с десяток километров.
   Пройдя пару комнат в музее Сиси, у меня вступила поясница, будто я весь день таскал мешки с цементом, ноги налились свинцовой тяжестью. Но и это испытание я кое-как выдержал, и рассчитывал на заслуженную награду.
   - А сейча-а-ас… – Ширин интригующе округлила глаза, взметнув черными бровями, как птица крыльями, ожидая, что я угадаю, какой еще чудесный сюрприз они мне приготовили. С такой интонацией послушным детям объявляют «а сейчас… шоколадный торт!». Но я, уже опытный, осадил радость в груди, ожидая подвоха.
 - …идем в Альбертину! – восторженно захлопала в ладоши Адеола.
    Альбертина меня и добила. Едва я увидел анфиладу залов этой галереи, уходящей в бесконечность, как сразу понял, как сильно я хочу окунуться в круговерть предвыборной гонки, хочу вернуться в Париж, да хоть на северный полюс, только бы меня избавили от бесконечных музейных залов с вощеными полами, гобеленовыми стенами и лепными потолками, до краев наполненных неповторимыми и уникальными предметами искусства. После долгих переговоров дамы оценили мое полуобморочное состояние и снизошли - меня отпустили, и я блаженствовал, ожидая их, в ближайшем ресторанчике с запотевшим бокалом янтарного пива, и размышлял, как это хрупкие женщины могут выносить такие перегрузки, не прерываясь даже на обед. Да на каблуках!
     Ближе к вечеру, без передышки, мы отправились в театр. Даже простое посещение грандиозного здания венского театра, овеянного священными именами Моцарта, Бетховена, Вагнера, Штрауса, Чайковского, Стравинского, Малера и Карояна вызывало у меня легкую панику и благоговейный трепет, хотя перспектива двухчасового концерта несколько пугала. Но когда в совершенной акустике сказочно красивого зала раздались первые звуки оркестра, напряжение вдруг исчезло. Легкие, жизнерадостные произведения Моцарта создавали приподнятое настроение праздника, дарили какие-то воздушные и неземные впечатления. Литу, Адеола и Ширин были в восторге, музыканты виртуозно исполняли произведения гениального Моцарта. Бурные овации, исполнение на бис, и многоярусный зал вновь рукоплещет. Я же поймал себя на мысли, что мне чего-то не хватает, хотя я и не мог сформулировать свои претензии. Все было безупречно, блестяще и вощено, как старый паркет в холле театра. В нужном месте скрипки горевали, в нужном – рыдали, фортепиано безукоризненно плело музыкальные кружева, тарелки рассыпали по залу медный звон. Все было именно так, как и обещалось в программке, но я ожидал чего-то большего, чего-то сверх. В итоге я списал свои ощущения на собственную музыкальную безграмотность.
    По окончанию концерта, несмотря на нудный мелкий дождь, мы с Литу решили еще немного пройтись ночной Веной. Адеола и Ширин тактично удалились в отель, почувствовав наше желание побродить вдвоем. Недалеко от театра был небольшой, очень ухоженный парк, с аккуратными аллейками, скульптурными группами и неработающими по причине низкой уличной температуры фонтанами. Я раскрыл один на двоих зонт, а Литу взяла меня под руку, прижалась ко мне, и мы шагнули в подсвеченную миллионами огоньками темноту венской ночи. Немного спустя мы набрели на двоих уличных музыкантов. Один играл на скрипке, второй – на аккордеоне. В этот поздний час вокруг них собралось несколько человек, люди слушали, изредка бросали монетки в лежащий на земле перед исполнителями раскрытый чехол от скрипки. В отель возвращаться не хотелось, и мы тоже остановились, множа собою толпу слушателей. В этот момент менестрели закончили исполнять какую-то мелодию, и довольно оглядывали своих почитателей. Пауза была недолгой, взметнулся смычок, и я почувствовал, как что-то легкое, дружелюбное и очень приятное проникает в мое сознание, завладевает моим существом. «Это Григ» - Литу приподнялась на носочки и шепнула мне в самое ухо. Я увидел, что музыканты во время исполнения закрывают глаза, и последовал их примеру. И тут же мое воображение, под влиянием музыки, нарисовало мне какие-то неприступные горы, пещеры, водопады. Потом темп усилился, и визуальные картинки пропали, музыка взялась за мои чувства, она играла ими, вызывала во мне то приступы радости, то почти отчаяния, меня подбрасывало в поднебесье и швыряло со всего размаха в пропасть, из глубин подсознания всплывало что-то совсем далекое, реликтовое, животное, а темп все усиливался, звучание нарастало, все чувства скручивались в плотный жгут, напряжение достигло апогея и взорвалось, наконец, блаженством и негой. Композиция закончилась, я, потрясенный, открыл прослезившиеся глаза. Литу, плотно прижавшись всем телом ко мне, одной рукой обняла меня сзади за поясницу. Мелкий дождь перешел в мокрый снег. Снежинки падали на гравий дорожек и сразу таяли, но, пока они плавно, кружась и серебрясь в свете парковых фонарей, опускались на землю, успевали создать сказочное, новогоднее, рождественское настроение. Музыканты, окинув беглым взглядом слушателей и оценив погоду, перекинулись несколькими фразами, и приступили к следующему, с первых нот полностью захватившему меня произведению. «Это я знаю. Это щелкунчик Чайковского» - горделиво приосанившись, шепнул я Литу. Нежные колокольчики исполнили восхитительное, воздушное, как венское пирожное, вступление, и я опять закрыл глаза, и опять буря эмоций обрушилась на меня. Нежное, умилительное постепенно сменялось агрессивным, враждебным, возвышенное, героическое и пафосное переходило в приземленное и повседневное. Я находил что-то вечное, бесконечно ценное, и в следующее мгновение терял его безвозвратно, ощущение погружения в нереальное, в сказку, полностью захватывало, переносило в детство, воспроизводило давно забытый вкус, цвет и запах далекого детского счастья. Музыканты закончили и Щелкунчика. Подруга одного из исполнителей подняла с земли чехол от скрипки и обходила с ним слушателей, навязчиво предлагая раскошелится.
      - Поможете чем сможете? – девушка заученно и немного небрежно обратилась ко мне.
      - Нет, - улыбаясь, еще под впечатлением от услышанного, дружелюбно ответил я.
      - Но почему? – удивилась неожиданному отказу девушка, - я же видела, вам понравилось!
     - Так и им понравилось, - я кивнул головой в сторону музыкантов, - еще неизвестно, кто кому должен платить.
       - А, мсье - жадина! – деланно закатывая глаза и улыбаясь, не отступала девушка.
    - Они играли для своего удовольствия! – безапелляционно закончил диалог я, - а мы всего лишь, наслаждаясь, помогали им.
     Литу смерила меня уничижительным взглядом и бросила несколько евро в скрипичный чехол. Девушка закончила обход, деловито собрала урожай монет, и музыканты начали упаковываться. А люди не расходились. И мы с Литу стояли, бестолково переминаясь с ноги на ногу. Мы все как как-то сблизились, будто пережили совместное приключение. Мы уже не ощущали себя чужими, и не могли сразу разойтись и раствориться в темноте венской ночи. Музыканты вскинули застегнутые кофры на спины и раскланялись, мы все наградили их еще раз аплодисментами, и только тогда наш кружок распался.   
     Всю дорогу до отеля я, с помощью Литу, приводил растрепанные, разметанные, возбужденные чувства в порядок. У музыкантов на улице не было обязательного репертуара, они играли то, что хотелось в первую очередь им самим в конкретный момент, и только закончив, они оценивали, понравилось публике их творчество или нет. Их переполняло восхищение музыкой, и они вышли на улицу не за деньги, но желая поделиться своим восторгом со всеми желающими. И если их исполнение совпадало с ожиданием публики, если их музыка входила в резонанс с чувствами каждого слушателя, то рубились якоря и рушились все преграды, возникало единение и незаметно для всех рождалось неуловимое и неосязаемое, не поддающееся оцифровке волшебство всемогущего успеха. За это можно было бы и заплатить.
    Придя в отель, я позвонил Абу-Латифу, и попросил уволить большинство советников и консультантов. А на следующий день наши венские каникулы закончились, и мы вернулись во Францию.
      Абу-Латиф очень переживал и даже нервничал, не понимая моих перемен. Я же ему объяснял, что до сих пор мы, как и все политики на свете, цинично решали свои узкие задачи, используя выборы всего лишь как инструмент. А у людей настоящие, сиюминутные, живые проблемы, тревоги, страхи, и черт с ними, с рейтингами, черт с ними, с прокурорскими обвинениями, пусть я с треском провалю предвыборную кампанию, но использовать отточенные, многократно проверенные выборные технологии я больше не буду.
   - Я не привык проигрывать, - бушевал мой верный араб, - и тебе не дам.
  - Я должен определить свою цель, - мысли уже подхватили и уносили меня на доселе неизведанную, но оттого заманчивую территорию, - стать президентом или помочь людям. До сих пор я с комфортом ехал по накатанной дорожке к первой цели, а теперь сворачиваю в чащу и наугад иду ко второй.
  - Если бы я не знал тебя, плюнул бы и ушел прямо сейчас, - поразмыслив, отозвался Абу-Латиф, - но, именно потому, что я давно знаю тебя, можешь на меня рассчитывать при любом раскладе.
     По давно утвержденному графику следующее выступление у меня было запланировано в Ницце, и я попросил Абу-Латифа перенести мероприятие из небольшого зала на Масену, центральную городскую площадь. Ожидаемая явка избирателей, скорее всего, и под крышей была бы невелика, что уж говорить о большой площади, тем не менее, преданный Абу-Латиф, хоть и огорошенный моим неожиданным решением, без разговоров оперативно согласовал с местными властями перенос митинга.
     - Будет съемочная группа TF-1, - мрачно сообщил глава моего штаба, - они собираются на всю страну транслировать твое выступление под заголовком «Как не нужно вести предвыборную гонку». Это ребята из ООН постарались.
    - К дьяволу их всех, - решительно отмахнулся я, - собираем все фишки, и ставим на «зеро».
   - Не знаю, что ты задумал, - сокрушенно качая головой, не сдавался Абу-Латиф, - но если ты провалишься, то это будет твоя последняя ставка, ты обрушишь свой рейтинг и вылетишь из предвыборной гонки. Мне нечего было возразить верному другу, я сам понимал сложность своего положения, и лишь заверил в ответ заезженной фразой, что все будет хорошо.
     Как всегда, - оформление сцены, звукоусилители, огромные экраны - все было на высоте. Только людей на Масене было очень мало. Жиденькие группки, как редкие кусты саксаула в пустыне, терялись на просторной площади, зияющие пустоты между ними были красноречивы и бросались в глаза. Я вышел на сцену и подошел к микрофону. Вялые хлопки раздались от ближайших к сцене слушателей, те же, кто был поотдаль, даже не заметили моего выхода. У меня было два варианта выступления – подготовленный спичрайтером, выдержанный по всем канонам, отполированный и надушенный, и мой, непроработанный, существующий только в моем воображении, и я до последнего мгновения никак не мог определиться, какой вариант использовать.    
   - Я счастлив находится здесь, в Ницце, - широко улыбаясь, заученно начал было я заготовленную речь, - и я вам обещаю, если я стану президентом, если вы доверите мне занять этот высокий пост, то я и моя команда, согласно разработанной нами программе, обуздаем безработицу, особенно среди молодежи, создадим новые рабочие места в сельском хозяйстве, машиностроении и в секторе услуг. Кроме того, мы сосредоточимся на обеспечении безопасности, и ликвидируем любые угрозы для французов, откуда бы они не исходили.
    Я видел, что люди на площади продолжали разговаривать друг с другом, не реагируя на меня. Несколько съемочных групп вольготно расположились возле сцены, осветители одной из них нагло и бесцеремонно уничтожали меня мощными софитами, направленными прямо мне в лицо. Я взял микрофон за его тонкую шею, вытащил его из штатива, как суслика из норы, и прошелся по сцене. Потом откашлялся, набрал воздуха в легкие, закрыл глаза и, более ни на кого не обращая внимания и не отвлекаясь, громко начал:
        -Если я стану президентом, я разожгу три костра. В огонь первого я брошу почти одинаковые поленья толерантности, мультикультурализма, национализма и ксенофобии. Вы удивлены? Вы думаете, это противоположности? Ничуть! Сам призыв к терпимости к людям иной внешности, иной культуры и иной веры уже вычленяет человека или группу людей по расовому признаку и является по своей сути расистским! У толерантности нет ни единого шанса на успех, в ее сути изначально заложена гниль национализма!
Но я все изменю! Я сокращу цели внутренней политики, при мне будет одна высшая государственная ценность – гражданин с французским паспортом, вне зависимости от его национальности, веры и убеждений. Его права, его здоровье и его жизнь будут главными приоритетами государственной политики. Но будут и жесткие обязанности гражданина, и главная из них – соблюдать закон. Если ты приехал недавно в нашу страну, и не хочешь учить французский язык – мы не примем тебя. Если ты не работаешь, живя на пособия – мы не примем тебя. Если ты, отстаивая свои взгляды, взял в руки любое оружие, - мы не примем тебя. Свобода слова – наша высшая ценность, и охранять ее будет железная законность. Во Франции достойны жить все, - мусульмане, христиане, иудеи, буддисты, но здесь нет места лодырям, террористам, убийцам и преступникам! Для нас не важно, какая у тебя сексуальная ориентация, цвет кожи и разрез глаз, но, если ты посягнешь на наши ценности, мы безжалостно покараем тебя! Я увеличу бюджеты спецслужб, чтобы мы чувствовали себя в безопасности, одновременно усилив контроль общества над спецслужбами.
     Но давайте подумаем – разве виноваты несчастные мигранты и беженцы, ищущие приют во Франции? Вина лежит на всех странах мира, позволивших довести ситуацию в отдельных государствах до хаоса, изгоняющего жителей прочь из родных стран. Поэтому главным силовым ведомством у меня будет министерство иностранных дел. Да, именно дипломаты будут вести главные сражения в ООН и других международных организациях, и мы прекратим любые военные конфликты. Мы не будем силой заставлять брать с нас пример, и не позволим делать это другим. Мы опрометчиво сдали на хранение факел свободы в Америку, в последнее время они не справляются с этой высокой миссией. Поэтому мы, французы, второй раз зажжем факел, и вновь озарим мир пленительным светом настоящей свободы, свободы без границ, свободы для всех, без исключений и лицемерия.
     В пламя второго костра я швырну замшелые чурки французской кичливости великим прошлым (я понимал, это было на грани фола, но мне нужен был мощный раздражитель). Великая французская революция, Парижская коммуна, «Марсельеза», Вольтер, Руссо, Дидро, - да, это все национальная гордость, национальная память, это всемирное достояние и наше, национальное великое наследие, и да, мы их потомки. Но сколько потомки могут жить на проценты с наследия? Что такого сделали мы, что бы следующие поколения могли гордиться нами? Построили стеклянную пирамиду в Лувре и украсили лампочками Эйфелеву башню? Мы, незаметно для себя, превратились в спесивых, высокомерных гордецов, только и рассуждающих о своей великой истории и культуре, в то время как остальные страны на всех парах строят, созидают, развивают и создают. Мы же, упиваясь собственным величием, застряли в прошлом. Но мы поменяем налоговую политику, изменим бюджетную структуру, чтобы любой труд – фермерский в поле, труд ученого в лаборатории, или рабочего на автозаводе, вновь стал у нас не только высшей доблестью, но и очень доходным занятием. Французское казначейство больше не будет брать деньги в долг, мы все будем учиться жить по средствам. Нам пора очнуться от сладкого забытья прошлого и, засучив рукава, попотеть в настоящем, ради великого будущего. 
      В огне третьего костра я сожгу толстые бревна бесконечной бюрократии. Мы должны, не стыдясь, перенимать опыт, например, маленькой Эстонии, или присмотреться к российскому интернет-решению «Госуслуги», и повсеместно внедрять электронное государство. Никаких формальностей вы не должны оформлять у чиновника. Жениться, разводиться, умирать, рождаться французы будут онлайн, через интернет, наследовать и завещать, платить налоги и судиться, покупать машины и продавать дома мы будем, не вступая в контакт с чиновником. Все органы власти, от высших государственных до мелких муниципальных обязаны будут вести прием людей в электронной форме. Все взаимоотношения бизнеса с государством будет бесконтактным, все действия, от регистрации компании до банкротства, будет переведено в удаленную форму. Конечно, есть еще единая Европа, и мы обязаны соблюдать общие правила. Но если там не пойдут с нами в вопросах реформирования, то мы пойдем вперед одни, мы будем прокладывать путь Европе. Посмотрите, в какого прожорливого монстра превратилось французское государство, его слишком много! Половина нашей экономики – это государство, а значит, тут может быть коррупция и низкая эффективность управления. Мы сократим функции государства, уменьшим армию чиновников, и максимально облегчим жизнь частных предпринимателей и всего народа! Власть лишь тогда будет способна слышать людей, когда дистанция между ними сократится! Президент – это не сияющая в небесах позолоченная верхушка многоэтажной пирамиды власти, а органическая часть всего нашего общества, часть нас, и мы приблизим государство к народу, постепенно демонтируя один бюрократический этаж за другим. 
     И главное – все решения, связанные с Францией, при мне будут приниматься не в Брюсселе, не в Вашингтоне, не в Лондоне, не в Москве  и не в Пекине -  они будут приниматься только французами и утверждаться в Париже.
      В этот момент я сделал паузу и услышал какой-то мощный, равномерный, глухой гул, будто вдалеке взлетал реактивный самолет. Я непроизвольно открыл глаза, и оторопел - передо мной, тяжко колыхаясь, чернело безбрежное людское море. Позже Абу-Латиф мне рассказал, что немногочисленные слушатели, после начала моей речи, стали звонить своим знакомым, родственникам, друзьям, приглашая их прийти на понравившееся им выступление. Останавливались послушать случайные прохожие, подходил персонал близлежащих магазинчиков и ресторанчиков. Люди стекались из соседних улочек и с набережной, их было так много, что они уже не вмещались на просторной площади, и толпа вываливалась в близлежащий сквер Короля Альбера I.
   - Ну, давай уже! Продолжай! Чего ждешь! – полетели крики с разных сторон. И еще около получаса я излагал свое видение развития Франции, честно рассказывал о своих намерениях, о первых шагах на посту президента. Пока я заканчивал речь, Абу-Латиф быстро соорентировался, и по его команде в толпе расставили несколько радиомикрофонов, чтобы люди могли задавать вопросы. И до позднего вечера я не сходил со сцены, отвечал, пояснял, детализировал, но поток вопросов не иссякал. Наконец, я напомнил, что мы все обязаны быть законопослушными, а наш митинг согласован лишь до пол-одиннадцатого вечера, и, дабы не нарушать закон, мы должны закончить наше общение.
  Люди расходились нехотя, они сбивались в кружки и обсуждали услышанное, а сцена оказалась и вовсе в блокаде – кто-то хотел пообщаться со мной лично, кто-то высказать свое мнение, некоторые просто выкрикивали свое отношение ко мне (возгласы варьировались от «слава Богу, что вы появились!» до «Убирайся к черту!»), кто-то хотел получить автограф, кто-то сделать селфи, журналисты стремились взять интервью. Стюарты под руководством Айка выбивались из сил, сохраняя для меня узенький коридор для отступления, проложенный сквозь толпу. Не мешкая, я двинулся по этому коридору, размахивая руками и улыбаясь направо и налево. Вдруг какая-то женщина средних лет, в инвалидной коляске, каким-то чудом протиснулась сквозь это скопище людей, засовестила стюардов, выставляя на показ культи ног, и, протягивая мне ручку и лист бумаги, прокричала: «не откажите калеке в автографе». Я резко остановился перед ней, и громко и членораздельно ответил: «Откажу. Вы не калека. Вы совершенно такой же член общества, как и все остальные, и автографы будете получать на общих основаниях. Мы обеспечим вам свободу передвижения по стране, рабочие места, надлежащий медицинский уход, а вы вливайтесь в ряды полноценных граждан пятой республики и не требуйте себе преференций только на том основании, что вы - инвалид».
     После митинга моя команда собралась за поздним ужином в ресторане при отеле. При моем появлении Ширин и Адеола восторженно взвизгнули, перепугав официанта, Литу, подпрыгивая, как девчонка, хлопала в ладоши (только косичек с бантиками не хватало), а Абу-Латиф сиял, как начищенный пятак, ранее я никогда не видел таких эмоций на его волевом лице. Более всего его радовали телевизионщики – благодаря козням наших недругов, мы получили бесплатную трансляцию успешного митинга на всю страну. Айк в прямом смысле ходил на руках – не совладав с чувствами и не сумев излить их словами, атлет ударился в акробатические этюды. Мы дурачились и веселились весь ужин, и разошлись спать уже глубоко за полночь. А утром был тот самый случай, когда я проснулся знаменитым. О таком реактивном росте моего рейтинга мы и не мечтали, моя популярность нарастала скачкообразно.
   После поворотного митинга в Ницце стало гораздо легче, я вошел во вкус политической борьбы. Теледебаты, интервью, митинги – мне нравилось это! Теперь мы точно понимали, что нужно делать. Секрет прост - политтехнологий не существует! Лишь тот кандидат, которому нечего сказать народу, руководствуется какими-то писаными и неписаными канонами и загоняет себя в рамки политкорректности, боясь резким словом задеть чувства трансгендера, христианина, безработного или негра. Мир меняется с головокружительной скоростью, и если ты можешь принести пользу людям, то действуй здесь и сейчас, отринь отжившие свой век рецепты и предложи новые и прогрессивные идеи, иди вперед, а не смотри назад!
    Мы колесили по просторам Франции, выступали в больших городах и в малых селах, неизменно собирая огромные народные массы, и моя популярность росла, как на дрожжах. Забыть о себе, без остатка раствориться в животрепещущих проблемах людей, стать частью всех французов и каждого отдельного человека, подчинить свою жизнь интересам людей – по ходу избирательной кампании я менял свой характер, менял себя. 
      Немногочисленные консультанты и советники, оставленные в моем штабе, после каждого мероприятия делали всестороннюю аналитику. Однажды, после масштабного митинга в Страсбурге, они с удивлением обнаружили, что почти двадцать процентов присутствующих избирателей, были, строго говоря, вовсе не избирателями, а гражданами сопредельной Германии. После подобного выступления в приграничном Лилле картина повторилась, с той лишь разницей, что пятая часть слушателей являлась бельгийцами. Внимательно изучив этот феномен, мы пришли к выводу, что провозглашаемые мною идеи находят отклик не только в сердцах и головах французов, но и у граждан других европейских стран, ведь проблемы-то у всех общие. Тогда мы пошли на смелый эксперимент – мы провели агитационный митинг в пользу моей кандидатуры на пост президента Франции в… Италии, в Риме.
    Все прошло просто здорово, людей пришло больше, чем мы ожидали. Моя команда продвигала меня среди итальянцев, объясняя, что мы страны-соседи, и если я приду к власти во Франции, то в Италии должны знать, что я буду делать. Этот римский эксперимент широко освещался и во французских, и в итальянских, и в общеевропейских средствах массовой информации, обеспечивая мне дополнительную рекламу. Но поначалу замеры рейтингов показали, что наш расчет не оправдался. Мы не учли особенностей характера французов. Во-первых, им не очень нравилось, что их кандидат в президенты выступает за рубежом, а во-вторых, они считали необязательным прислушиваться к мнению соседей. Но спустя несколько дней мой рейтинг вдруг совершил еще один рывок, хотя видимых причин для этого не было. Специалисты моей команды разгадали и этот ребус, дело было опять же в изощренных чертах национального характера. В глубине души французам льстило, что их кандидат в президенты пользуется популярностью у других европейских народов, а в национальной выборной гонке он всего лишь один из прочих, и только они, граждане Франции вправе решить, кто более других достоин занять этот высокий пост. Познав эти тонкости души французского избирателя, мы начали их активно эксплуатировать. Мы не снизили своей активности внутри пятой республики, но теперь раз в две недели организовывали «экспортные гастроли», как прозвал их Айк. Бесконечные интервью, выступления, поездки, встречи давали свои плоды, за два месяца до голосования мой штаб получил очередную порцию свежих рейтингов, и, согласно им, я впервые выходил во второй тур. По этому случаю мы закатили грандиозную пирушку прямо в офисе, сдвинув столы и уставив их бутылками с вином и тарелками с закусками. Посреди всеобщего ликования, смеха и хоровых песен заметно выделялся Абу-Латиф. Он был задумчив, почти мрачен. Заметив на себе мой взгляд, он одним движением глаз предложил мне последовать за ним, резко встал и вышел. Заинтригованный, я вышел вслед за ним. Мы стояли вдвоем, в офисном коридоре.
    - Наша служба безопасности фиксирует резко возросшие угрозы, - озабоченно начал Абу-Латиф, и, помолчав пару секунд, добавил, - опасность угрожает непосредственно тебе.
    - Это местные шалят? – не воспринимая всерьез слова друга, спросил я.
   - Нет, выше. Похоже, своими успехами ты по-настоящему всполошил все мировое змеиное кубло.
   - Они уже отобрали весь мой бизнес, что они сейчас мне сделают? – сменил легкомысленный тон я.
   - Они могут все, – тихо проговорил Абу-Латиф. Он как-то весь подобрался, сузил глаза, и так пристально посмотрел на меня, что мне стало страшновато. На меня резко накинулось противное чувство безотчетной тревоги, как звук осыпающегося битого стекла в ночной тиши. 
    - Хорошо, давай позже поговорим, - произнес я после минутного раздумья, - сейчас пока возвращаемся, и беспечно пируем. Да, вот еще - пока не выпускай эту информацию за пределы службы безопасности.
     А спустя некоторое время в разных газетах, на телеканалах стали появляться негативные, а иногда откровенно лживые материалы про меня. Сообщалось, что я выдвинул свою кандидатуру лишь для получения судебного иммунитета, и живописалось, какой я матерый международный аферист, а еще паспорт французский получил незаконно, и много подобного. Но, к нашему вящему удивлению, граждане пятой республики оказались очень умны, разборчивы и изощрены, да и я уже завоевал определенное доверие, и эффект от этих мерзких панегириков был обратный. Люди изучали самостоятельно основные обстоятельства моего судебного преследования, изучали детали моей биографии, и заключали, что более всего вероятно, что я страдаю от несправедливых нападок властей. Это создавало какой-то образ безвинно преследуемого, и только добавляло мне рейтинговых пунктов. Ну и, конечно, наши оставшиеся консультанты и советники приложили усилия для конвертации обвинений против меня в новые симпатии со стороны избирателей. За месяц до голосования мой рейтинг достиг рекордного для меня значения в сорок два процента. Но по мере роста моих шансов на успех Абу-Латиф обратно пропорционально мрачнел и совсем замыкался в себе. Он уже практически не учувствовал в организации предвыборных мероприятий, делегировав эти полномочия своему заместителю в штабе, сам же днями и ночами пропадал в комнатах, занимаемыми службой безопасности. Я же с головой погрузился в процесс агитации, выборная гонка единолично завладела моим сознанием, я не видел ничего, кроме маячившей в вышине желанной цели, как лошадь в шорах не видит ничего, кроме дороги вперед. 
    Как-то вечером я, Айк, Литу и трое штабных специалистов обсуждали последнюю запланированную «экспортную гастроль», это должно было стать грандиозным турне перед самым днем выборов, ярким, запоминающимся восклицательным знаком во всей предвыборной гонке. Начать мы планировали с Лондона, потом перелететь в Варшаву и закончить в Москве. Было очевидно, что будет очень трудно, и англичане, и поляки и русские крайне специфичны, консервативны, их умы очень трудно завоевать. Но тем слаще была бы победа в случае успеха, и тем больший резонанс это вызвало бы во Франции, тем более что мы решили провести свои мероприятия в Москве аккурат в день выборов, — это на территории Франции агитация в этот день незаконна, а про территорию России ничего в законе не говорится. Вдруг, широко, стремительно шагая, ко мне решительно подошел Абу-Латиф и, не обращая ни на кого внимания, буквально выдернул меня, как морковку из грядки, из-за стола. Мрачный араб за руку вытащил меня в коридор, пинком распахнул дверь в первый попавшийся пустой кабинет и впихнул меня туда. Мы сели за стол напротив друг друга. Абу-Латиф поставил локти на стол, сложив из наружной стороны ладоней подставку для подбородка. Помолчал, уперев в меня огненный, почти безумный взгляд, я очумело смотрел на него.
    - Я не могу больше гарантировать твою безопасность. Нужно немедленно сворачивать кампанию и выходить из игры, - тихо, почти шепотом, но страстно, горячо заговорил он.
   - Ты серьезно? – изумился я. В пылу политической борьбы я подзабыл о его предупреждениях.
  - Абсолютно, - лаконично кивнул головой Абу-Латиф.
  - Нет, ты серьезно думаешь, что я, за считанные недели до выборов, отменю уже объявленные встречи с избирателями в Бордо, Тулузе и Монпелье, откажусь от супермитинга на стадионе в Сент-Дени и проработанного до мельчайших деталей турне Лондон-Варшава-Москва, снимусь с гонки только потому, что тебе мерещатся какие-то угрозы? – я чуть не срывался на крик.
   - Ты не понимаешь, - попытался возразить Абу-Латиф.
   - Нет, это ты не понимаешь, - взяв себя в руки, веско перебил его я, - с некоторых пор мне дано право прощать, но в комплекте к нему прилагается право карать. Не мне, но меня должно бояться. Ничего они мне не сделают. Кончилась их власть надо мной. 
   - Тебе – возможно, ничего не сделают. Но они не дураки, они ударят в твое самое слабое место, - отчаянно, почти прокричал Абу-Латиф.
  - Отберут дом в Нью-Йорке, выпишут ордер на арест? – самонадеянно насмехался я.
  - Литу! Они ударят по Литу, - пропуская мимо ушей мою иронию, резко понизив голос, тихо и серьезно ответил он.
   Я замолк. Это было неожиданно. Я не был готов к такому повороту. Абу-Латиф буравил меня ждущим взглядом, мне же не приходила ни одна дельная мысль в голову. Я точно знал, что не готов рисковать Литу, но и бросать предвыборную гонку, когда в нее столько вложено, завоевано доверие множества людей и очертания заветного приза победителя уже виднеются в розовой дымке, я не хотел и не мог.
   - Если тебе нужно, ты только скажи, и я публично отрекусь от тебя, - неожиданно, в повисшей напряженной тишине раздался ясный, звонкий голос Литу. Я даже вздрогнул и удивленно посмотрел на нее - мы не заметили, когда она вошла. Но она стояла, прислонившись к дверному косяку, тревожно глядела на меня, и повторила: «Если я отрекусь от тебя, у тебя исчезнет слабое место. Ты станешь неуязвим, и достигнешь своей цели». Потом Литу как-то криво усмехнулась, и добавила: «Вот видишь, оказывается, все же, отрекаются, любя».
    - Нет, вы никого не обманете, - покачав головой, отверг предложение Литу Абу-Латиф, - вам не поверят. Снимай свою кандидатуру, затеряйтесь вдвоем где-нибудь в снегах Сибири или в джунглях Южной Америки, прекрати всякую деятельность. Через пару лет у них, возможно, появятся новые угрозы, и про тебя забудут.
   - Хорошо, - попытался начать мыслить я, - послезавтра проведем парижский митинг на стадионе, а потом решим. Дружище, - я протянул руку через стол и похлопал собеседника по плечу, одновременно пытаясь разрядить тяжкую обстановку и смягчить этого сурового араба, - ведь Париж стоит мессы.
   - Черт тебя побери, да пойми ты, - вскричал Абу-Латиф, но тут же урезонил сам себя и мрачно, глухо добавил, - возможно, потом решать будет поздно. У меня мурашки по коже побежали, я осознал всю глубину опасности, и, как это иногда со мной бывало, мозг начал работать быстро, ясно и четко.
   - Объявлений о снятии с выборов пока не делаем, в Бордо выезжаем по расписанию, соседний с моим номер в гостинице забронируйте для Айка. С митингом в Сент-Дени позже решим. Большое турне оставляем в силе, там вряд ли нас достанут, слишком хлопотно. Посмотрим, что они предпримут, окончательное решение я приму в день выборов, в Москве.
    Абу-Латиф несколько секунд молча сверлил меня острым, без тени улыбки, почти злым взглядом, словно ощупывал мое нутро и оценивал крепость моего характера.
   - Возьми это, - поняв, что спорить бессмысленно, мой верный араб протянул мне пистолет, - хотя вряд ли это тебе поможет.
   «Да, дело серьезное» - мелькнуло у меня в голове при виде оружия. После секундного колебания я протянул руку и взял пистолет. Тяжелый! И как удобно его рифленая рукоятка легла в ладонь, будто по мерке скроена! Я вертел пистолет, как ребенок – новую игрушку.
   - Осторожно, он заряжен! – хмуро предостерег Абу-Латиф, - запасные обоймы возьмешь у Айка.
   - Слушаюсь! – я безуспешно попытался снизить напряжение, и положил пистолет на стол стволом в окно. Сумрачный Абу-Латиф, не проронив ни слова, достал откуда-то из-под стола похожие на подтяжки кожаные ремни с кобурой, кинул их мне на колени и вышел из комнаты.
  - У нас началась черная полоса? - Литу беззвучно подошла сзади и обвила меня за шею руками. У меня не было сил отвечать, я молча откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. «Опять! – мысленно ужаснулся я, - неужели мне суждено, как белке в колесе, всю жизнь бегать по абсурдному квадратному кругу, так и не поднявшись на уровень выше!».
   В Бордо, вопреки предсказаниям Абу-Латифа, все прошло гладко. Митинги были массовые и продолжительные, люди доброжелательны, журналисты навязчивы. Мы соблюдали все меры предосторожности, которые предписывала моя охрана, но видимых поводов для них я не находил. В Тулузе все повторилось, и я немного расслабился. Возможно, Абу-Латиф невольно преувеличил опасность, или вовсе увидел то, чего нет. Розовый город зарядил нас на митингах положительной энергией восторженной толпы, восхитил архитектурой и даже сумел размягчить суровое сердце Абу-Латифа, разрешившего нам короткие прогулки по городу в свободные минутки. В Монпелье моя команда приехала в светлом, приподнятом настроении. Грозившая опасность не ощущалась так остро, и постепенно таяла и исчезала, словно ночной кошмар по утру. Мы заселились в гостиницу, а на следующий день я уже наслаждался, выступая перед огромной толпой на площади перед комедийным театром. Когда закончился поток вопросов и избирательных наказов, было уже темно. Техники сворачивали кабели и разбирали временную сцену, а мы, вымотанные, но счастливые, вернулись в отель. Айк и Абу-Латиф ушли в комнату охраны, сотрудники моего штаба засели за аналитику прошедшего митинга, а я, приняв душ, отправился, под ручку с Литу, немного прогуляться перед сном.
    Толпа уже схлынула с площади, и, как море при отливе, обнажила красивый фонтан перед искусно подсвеченным, вычурным зданием театра, ряд торговых павильонов и утыканную разноцветными лампочками круглую карусель. Кованые фонари конусообразными снопами желтоватого света разгоняли ночную темень. Вдоль площади, позвякивая, проносились полупустые трамваи, зачем-то разрисованные ромашками. Карусель крутилась, и, как шарманка, оглашала пустынную площадь одной, бесконечно повторяющейся мелодией.
   - Хочу на карусель! – по-детски запрыгала, вытянув руку в направлении аттракциона, Литу. Она искренне, истово радовалась моему успеху, ее голосок звенел в безлюдье большой площади, ее щечки порозовели от свежего ночного воздуха, а ее восхитительные, безумные глаза блестели ярче звезд в темном небе древнего Монпелье. Мы подошли к кассе и купили билет. Литу уселась на разрисованную лошадку, и, довольно улыбаясь, энергично махала мне рукой, когда карусель проносила ее мимо меня. Я тоже улыбался в ответ, а потом отошел в ближайший павильон за местными газетами, - я же должен знать, чем живет Монпелье.
     В павильоне пара мужчин уже выбрали покупки и стояли в очереди к кассе. Но меня очень удивила высокая, немного худая женщина за прилавком. Смущал и дорогой брючный костюм на ней, и уложенная, как на бал, прическа. От сияния золотых пуговиц на стерильно белой блузке можно ослепнуть, об безупречные стрелки на брюках можно порезаться. Холеные руки с наполированными до зеркального блеска ногтями и с матовым отливом кожа на ухоженном лице умело маскировали ее возраст. Тонкие, плотно сжатые губы почему-то ассоциировались с жестокостью. Узкие, как бойницы, холодные голубые глаза смотрели остро и цепко. Явно умна, в меру красива. Резкая, острая, опасная, она напоминала мне бритву. Покупатели, не рассчитавшись и не забрав покупки, вышли из очереди и пошли к выходу. Один из них задел меня крепким плечом и, приторно улыбнувшись, извинился. Дойдя до двери, они не вышли на улицу, а развернулись, один привалился спиной к двери, второй застыл по центру прохода, широко расставив ноги.
   - Дерзко. Умно. Необычно. Ты удивил, - меня кольнули остренькие льдинки голубых глаз женщины за кассой, - Жаль, очень жаль. Редчайший случай. Мог бы много пользы принести. Необычная женщина бесшумно, хоть и была на каблуках, вышла из-за прилавка.   
    Что-то зловещее, будто черная, мелкая взвесь, волнами сгущалось в этом павильончике. Каждым спинным позвонком я почувствовал горячее дыхание опасности. Я безотчетно посмотрел на дверь, но мнимые покупатели перехватили мой взгляд. Первый с ласковой улыбкой отрицательно покачал головой, второй демонстративно откинул полу пиджака, обнаруживая кобуру.
  - Ты истратил свои шансы, - невозмутимо продолжала женщина-бритва, немало не заботясь, понимаю ли я ее, - тебя предупреждали, в свое время даже заботливо дали три дня. И чем ты отплатил? Впрочем, - она взяла с витрины сувенирную кружку и задумчиво повертела ее в своих длинных и белых, как макаронины, пальцах, - если ты снимешься с предвыборной кампании, я, может быть, похлопочу об индульгенции для тебя. Но это будет трудно, ты слишком далеко зашел. И теперь тебе нужно очень сильно постараться. 
  - Я думал, все решают избиратели, - сдавленное горло сделало мой голос писклявым, униженным и жалобным.
  - Конечно, так и есть, - снисходительно, едва заметно улыбнулась женщина, - но кандидатов-то отбираем мы. Твоего имени в нашем списке нет.
  - А я вне списка, - я уже понял, что пропал, и вызывал огонь на себя, - я сам по себе.
  - Здесь же, во Франции, но чуть раньше тебя, Стросс Кан тоже почему-то решил, что он сам по себе, - объясняла мне опасная бритва, - но он не дурак, после первого же предупреждения все понял.
   Женщина прошлась по павильончику, села, закинув ногу на ногу, на складной стул, и неожиданно перешла на устало-доверительный тон: «Если не мы, ты даже не представляешь, сколько психов всех мастей повылазят из своих щелей и заявят свои претензии на власть, сколько идиотов по всему миру станут кандидатами в президенты и премьер-министры. И уж поверь, найдется множество еще больших идиотов, которые за них проголосуют».
   - Так вы опекуны человечества! – насмешливо протянул я, воздев руки вверх и закатив к потолку глаза.
  - Не старайся выглядеть глупее, чем есть, - без тени улыбки осадила меня опасная бритва. 
  - Забота родителей жизненно важна, пока младенец беспомощен, - я как-то против своей воли втянулся в бесполезную дискуссию, - но по мере взросления ребенка опека должна ослабевать, иначе она затормозит его развитие, из блага превратиться в зло. Ну, представьте детину в двадцать лет, за которым мама бегает с ложечкой манной каши, а папа выводит погулять во двор! Вы не заметили, - человечество выросло. Оно еще молодо, не набралось мудрости, за него еще страшно, но оно уже научилось добывать пропитание самостоятельно и принимать ответственные решения. Вы одебиливаете нас своей опекой! Уйдите! Вы – палка в колесе истории человечества, без вас мы быстрее доедем до цветущего сада, в который может превратиться наша планета.
 - Вы из века в век строите здесь цветущий сад, – моя собеседница иронично изогнула тонкие ниточки губ, - а мы лишь не даем скатиться к первозданному хаосу. И пока мы преуспели больше.
  - Может, мне хуже вести предвыборную программу, - я впервые ощутил прилив убийственной, вечной усталости, и дрогнул, - тогда ваш кандидат станет президентом, да и дело с концом?
  - Нет, - лед появился не только в глазах, но и голосе, - мы хотим, чтобы ты никогда вообще не участвовал ни в каких выборах. Любой риск исключен.
   Я мрачно молчал, разглядывая пол павильона.
  - Меня предупреждали, ты упрямый, как осел, - раздражаясь, не выдержала женщина, - и такой же тупой. Посмотри! – женщина указала на стеклянную стену павильона, сквозь которую было видно, как Литу наматывала круги на крутящейся карусели, - наверно, жаль будет потерять такую красотку. 
  - Стоп, - у меня резко похолодели ноги, будто я босиком вышел на снег, - она не причем. И вдруг вся сила страха перешла в злобу, меня даже передернуло, и я выкрикнул: «слышите вы, чертовы вершители судеб, она не причем»! 
  - Ой! – женщина разжала пальцы, и сувенирная кружка, медленно скатившись по ее длинной, узкой ладони, грохнулась на пол, разлетевшись на мелкие фарфоровые осколки, - надо же, какая я неловкая. Но это чистая случайность, с кем не бывает.
  - Стерва!  – задохнувшись от ярости и теряя над собой контроль, прошипел я, протягивая руки со скрюченными пальцами к ее изящной, высокой шейке. Думаю, дотянись - я бы ее задушил. Я понял, что эта змея, как и предсказывал Абу-Латиф, шантажировала меня смертью Литу, причем внешне это выглядело бы несчастным случаем – автокатастрофой, ударом током от фена при сушке волос или черт знает еще каким изощренным методом. 
  - Успокойся, - надменно осадила меня она, не поведя и бровью, - не ты первый, не ты последний.
   Я внезапно осознал бессмысленность разговора с женщиной-бритвой. Она лишь пунктуально и неумолимо исполняет вынесенные решения, убивая, калеча и ломая, как спички, судьбы людей. Близость смертельной опасности жаркой волной окатила меня.
- Знаешь, что такое квадратный круг? – я не выговаривал, а выталкивал из себя слова, с трудом превозмогая страх, - когда же вы поймете! Я обязательно вернусь, квадрат-то круглый! Но вернусь на круг сильнее, на два круга опытнее, на три круга злее. Вы сами, уничтожая, наделили меня правом карать, и во имя человечества я обязан буду это сделать!   
 - А я обязана сделать свою работу, - я со злорадством заметил, как лед в голосе женщины-бритвы треснул, и в острых голубых глазах на мгновение мелькнула растерянность, но она быстро вернула невозмутимый вид и звонко щелкнула пальцами, - спектакль закончен! Я все тебе сказала, теперь тебе решать.
   По ее команде мнимые покупатели бесшумно отошли от двери, освободив мне путь на улицу.
   Карусельный сеанс Литу уже кончился, и она стояла возле кассы, растерянно озираясь по сторонам. На ватных ногах я поковылял к ней. Карусель вертелась, прочерчивая яркими огнями в темноте ночи фантомные разноцветные дугообразные линии, шарманочная музыка заливалась аккордеоном. Счастливая, с растрепанными волосами Литу была прекрасна.
   - Что с твоим лицом?! – Литу вдруг изменилась, когда я подошел.
   - Ничего, - я силился унять мелкую дрожь, ощупав на всякий случай подбородок и щеки, - а что с ним?
   - Что с ним?! – вся темень южной ночи сгустилась в ее огромных глазах, превратив их из карих в жгуче черные, в ее голоске зазвучали панические нотки, - да его просто нет! Тебя будто трамвай переехал!
  - Нам нужно возвращаться, - я понял, что скрываться бессмысленно, и проще будет рассказать все один раз, в присутствии Абу-Латифа и Айка.
   Когда я поведал о своем происшествии, бритоголовый араб не показал и намека на испуг, но сконцентрировался, деловито и споро собрал всю мою команду, раздал указания, и мы, быстро упаковавшись, уехали в Париж. Там Абу-Латиф запер нас в отеле, и организовал круглосуточную охрану как отдельно моего номера, так и всего отеля. Соседний номер занял Айк.
    Несколько дней мы носа не высовывали из гостиницы. Наша пиар-служба обыграла мое отсутствие в медийном пространстве – было распространено сообщение, что на последнюю встречу с избирателями я ездил нездоровый, с высокой температурой, но из чувства ответственности не решился подвести людей и не приехать, и вот теперь у меня охрипло горло, и несколько дней мне нужно, чтобы подлечиться. Я очень переживал за Литу, за ее невольное чувство вины. Главным же разочарованием для нее, как мне показалось сначала, было невозможность спокойно гулять, как мы любили, по блистательному Парижу, городу, где, прогуливаясь, психика быстрее устает восхищаться, чем мышцы ног идти. Париж! - безудержный праздник и убогие будни, вдохновение позолоченных лепнин и колоннад и уныние серого бетона и стекла новостроя, город, пропитанный чувственными образами аристократичных и рафинированных Люксембургского сада и парка Тюильри, и потные толпы проходимцев, аферистов и воров всех мастей, оккупировавших Триумфальную арку и Эйфелеву башню, город богемных Монпарнаса и Монмартра и дешевые проститутки, по всему городу выползающие на заработки, лишь только скроется солнце, эпатажный, волнующий бурлеск Мулен Ружа и загаженные, опасные окрестности северного вокзала. Париж пропитан эротикой, деньгами и грязной водой Сены, Париж – это дырка на капроновых чулках, натянутых на стройные, совершенные женские ножки. Изрядно циничный и столь же радушный, взбалмошный и неповторимый Париж был совсем рядом, буквально за окном гостиничного номера, но так бесконечно далек и недоступен. Но за завтраком, на третий день нашего заточения Литу, совершенно некстати, среди прочего обронила фразу, призывающую меня идти к намеченной цели, не обращая внимания даже на нее, и у меня сжалось сердце, я вдруг почувствовал накал ее переживания за меня, постоянную изнуряющую борьбу, происходящую в ней.
    Затворниками мы дожили до начала давно запланированного Большого турне. Великобритания, Польша и Россия ждали нас, а я с нетерпением ждал англичан, поляков и русских. Абу-Латиф предпринял последнюю атаку на меня, надеясь отменить это турне, и мы проспорили с ним всю ночь. Уже под утро мой араб сдался. Ширин и Адеолу насильно запихнули в самолет и отправили в Нью-Йорк, а оставшаяся компания на следующий день вылетела в Лондон чартерным рейсом. 
     В туманный Альбион я прибыл политической звездой. Что бы вместить всех желающих, мое выступление организовали под открытым небом, в Гайд-парке. Успех превзошел все наши ожидания. Люди заполнили собой весь парк, не оставив и дюйма свободного пространства. Они даже облепили деревья и свисали с фонарей. Чопорные, свято чтящие свои вековые традиции англичане на поверку оказались умными, восприимчивыми, во многом передовыми и вполне прогрессивными людьми. Время, отпущенное на митинг, заканчивалось, и нам нужно было ехать в аэропорт, но народ не расходился, плотный поток их иногда неожиданных, каверзных, но чаще очень глубоких, актуальных вопросов заставлял меня вновь и вновь сдвигать время отъезда, да мне самому не хотелось расставаться со столь образованной аудиторией, и трудно было понять, кто извлекал большую выгоду от общения – собравшиеся люди или я. Абу-Латиф, стоя за кулисами, делал страшные глаза и стучал пальцем по наручным часам, Литу шикала на меня, демонстративно скрестив на уровне лица руки. Я объявил пятиминутный перерыв, и выбежал за сцену. Члены моего штаба окружили меня, и мы провели импровизированное совещание. После короткой, но жаркой дискуссии оперативно приняли соломоново решение – время вылета нашего чартера в Варшаву мы перенести не могли, так как небо Лондона стоит дорого, поэтому вся наша команда вылетает по расписанию, но без меня. Я же, вволю наговорившись с лондонцами, позже вылечу регулярным рейсом какой-нибудь авиакомпании в Варшаву. Расставшись со своей командой, и торопясь к слушателям, я быстро вернулся на сцену.
      Закончив, наконец, митинг, раздав автографы и несколько экспресс-интервью, я шмыгнул в ожидавший меня автомобиль, устало растекся на заднем сиденье, и мы помчались в Хитроу. Признаюсь, мои образ жизни сделал меня непригодным в быту, - секретари, помощники, управляющие всегда опекали меня, бронировали отели, покупали билеты, оформляли визы, пилоты прокладывали курс, водители выбирали дороги. Что бы съесть бифштекс, я не шел в супермаркет за говядиной, а отдавал распоряжение горничной, и дымящееся мясо появлялось у меня на столе.
   Сейчас я не представлял, что именно я должен сделать, какие конкретно совершить действия, чтобы оказаться в Варшаве. Из-за длительного бездействия у меня атрофировалась какая-то часть мозга, отвечающая за повседневность. Я походил на приземлившегося космонавта – и он, и я летали высоко, много знали и умели, а теперь оба беспомощны, и не можем ступить и шагу без посторонней помощи. Неприятное ощущение. Я немного побаивался ждущей меня в аэропорте самостоятельности.   «Непременно надо начать ходить по магазинам» - мысленно наказал я себе. Мои размышления прервались телефонным звонком - это была Литу. Я понятия не имел, что она хочет сказать, но напряжение сразу спало.
   - Абу-Латиф своим административным талантом сумел задержать вылет чартера на пару часов, – ты не успеешь? – как всегда, звонко, жизнерадостно затараторила она в трубку.
   - Вполне возможно, - соврал я, ведь мы едва отъехали от Гайд-парка, -но если опоздаю, то увидимся в Варшаве.
   -  Мне из Монтрё позвонила наша горничная…  и…я…, - автомобиль въехал в длинный тоннель, связь зашипела, голос Литу изредка пробивался, но лишь отдельными звуками, и я, крикнув в трубку, что перезвоню позже, нажал на «отбой». А когда машина вырвалась из городских лабиринтов, мне позвонил знакомый журналист, и вывел разговор в прямой эфир своей радиостанции для интервью. А потом я, уже в Хитроу, совершенно не представляя стоимости билета в Варшаву, нашел банкомат, и снял на всякий случай семь тысяч фунтов – я не хотел рассчитываться за билет кредиткой. Найдя кассы авиакомпаний, я, не без приключений, но все же приобрел билет в Варшаву, причем, чтобы не привлекать излишнего внимания, не на свое имя, - у меня еще со времен бизнеса был второй паспорт одного островного государства. Побродив по лабиринтам эскалаторов и переходов аэропорта, попытался перезвонить Литу, но она была уже в воздухе, и связь с ней была недоступна. Я очень устал, с трудом дождался своего рейса, прошел все формальности, взошел на борт самолета, рухнул в кресло и почти мгновенно уснул.         
    Мой рейс приземлился в варшавском аэропорту имени Шопена по расписанию. Заспанный, ощущая острую необходимость в душе и отдыхе, позевывая, я ступил на польскую землю. Я не знал, в каком отеле остановилась наша делегация, никакого багажа у меня не было, никто меня не встречал (потому что я не успел сообщить номер своего рейса). Я топтался в зале прилета, неспешно собираясь с мыслями. Наконец, я догадался позвонить Абу-Латифу, и попросить забрать меня в аэропорте, но, обшарив все карманы, понял, что, лишенный опеки, я попросту спросонья забыл телефоны в салоне самолета. Блажной кретин! Если так пойдет и дальше, то скоро няньки начнут кормить меня с ложечки.
    Стоять фонарным столбом мне наскучило, никаких дельных мыслей в голову не приходило, и я решил, раз уж у меня есть ноги, то можно куда-нибудь пройтись, пусть и бесцельно. Засунув руки в карманы, с видом праздного гуляки, немного вразвалочку, почти не сгибая ноги в коленях, я медленно двинулся вглубь аэропорта. Вокруг царила обычная, будничная суета – сновали пассажиры с багажными тележками и без, где-то громко смеялись, где-то громко, захлебываясь, рыдал младенец, диктор объявлял прибытие и вылет рейсов, к стойкам регистрации тянулись длинные хвосты очередей, магазинчики и рестораны светились завлекательными вывесками. Я, коря свою инфантильность, шествовал сквозь эту какофонию в ожидании здравой идеи, и меня вынесло к информационному бюро. Хоть что-то! Не меняя вальяжной походки, я подошел к справочной и попытался выяснить, во сколько прилетел чартер из Лондона и куда отправились прилетевшие. Молодой человек, стоявший за справочной стойкой, удивленно изогнув брови, ответил вопросом: «А вы что, не видели новости?» Я почувствовал неладное. Мрачное предчувствие остренько и противно кольнуло где-то в позвоночнике, но, растянув рот в дебильной улыбке, я с деланным безразличием ответил, что новостей стараюсь не смотреть.
    - Этот чартер упал в море. Все, кто был на борту, включая основного кандидата на пост президента Франции, погибли, - как-то неуверенно, сочувственно ответил парень.
    В меня словно взрывная волна ударила, я пошатнулся и инстинктивно схватился руками за стойку. Слова парня контузили меня. В ушах звенело, к горлу подступила тошнота, и почему-то очень болела грудь, словно мне переломали все ребра. Миллионы самых разных мыслей, одна страшнее другой, в один миг обожгли меня, я не мог сконцентрироваться, не мог рассуждать. Словно паралитик, я застыл столбом перед информационной стойкой и идиотски таращился на парня, изрядно пугая того.
    - Там были ваши знакомые? – сочувственно произнес парень.
    - У тебя сигареты есть? – наконец чужим, дребезжащим голосом спросил я.
    - Вот, - неуверенно, удивленно ответил парень и протянул пачку, а потом зачем-то добавил, - несколько тел пока не нашли. Там же море.
    Покачиваясь, я сгреб всю пачку, и двинулся на выход. Рядом стоял огромный телевизор, и на его экране я увидел свою фотографию, - в строгом костюме, аккуратно причесанный, с перечеркнутой черной полосой в левом верхнем углу. Диктор за кадром что-то говорил по-польски. Нетвердым шагом, словно пьяный, я вышел из здания аэропорта, сел на ступеньки лестницы, ведущей на второй этаж, в зону вылета, и закурил. Тресни сейчас наша планета пополам, я бы и не пошевелился. Все, что сейчас со мной происходило, я видел, словно со стороны, как будто моя душа отделилась от тела, и я равнодушно наблюдал свысока за своим бренным телом. Не было слез, не было эмоций - похоже, телевизионщики были правы, я умер. Потом я воскрес, допустив безумную мысль, что, возможно, хотя бы Литу каким-то чудом выжила, и нужно попытаться связаться с ней. Конечно, это самообман, но бывают же самые невероятные случаи спасения! Сшибая людей, я бросился обратно, к справочной, рассчитывая узнать, откуда я могу позвонить, так как потерял свой телефон. Подскочив к стойке и оттолкнув какую-то толстую тетку, я сначала, для верности, вцепился в рукав пиджака молодого парня за стойкой, чтобы он не ушел, не выполнив моей просьбы.
   - Мне нужно…, - задыхаясь, начал я, и осекся. Меня вдруг пронзила жуткая, леденящая кровь догадка.
   - Может, помощь психолога нужна? – предположил молодой человек, но я невнятно что-то промычал, пытаясь извиниться, отмахнулся рукой, развернулся, и под изумленным взглядом парня побрел походкой лунатика опять на улицу.
    Как объяснить, что страшное, о чем предупреждал Абу-Латиф, свершилось, и именно так, как он говорил, - они ударили по самому уязвимому, по Литу. И теперь я жив, а она нет, хотя все люди в мире знают обратное. Если же допустить, хоть на секунду, хоть на йоту невероятное чудо, и Литу как-то спаслась, то худшее, что я могу сделать – это узнать, что она жива. Встретиться с ней, увидеть ее, услышать ее, дать ей знать, что я тоже жив, - и тогда они довершат свое черное дело. Получается, моя смерть – единственный залог жизни Литу. Я живой – Литу мертва, Литу жива – я мертв, одновременно двоим нам теперь нет места на этом свете. Отныне я, официальный, но мнимый мертвец, должен хранить гипотетическую жизнь мертвой Литу, и пусть шансы призрачны, но в этом теперь заключен смысл моего земного бытия. Оглушенный, я бесконечно крутил в голове мысли о Литу, даже не вспоминая о выборах, судебных процессах, деньгах. Напрягаясь до обморока, я загонял стонущую душу в темницу, выстроенную разумом, но силы покидали меня.   
      Заплетающейся походкой я вышел из здания аэропорта. Земная ось заскрипела, и планета вдруг рванула с утроенной скоростью, увлекая деревья, машины, постройки, забыв лишь меня. Асфальт дернулся под моей подошвой, как лента бегового тренажера, я потерял равновесие, и неуклюже, навзничь завалился, прямо на ступеньки. Все звуки стихли, только нависшее бесконечное небо давило на меня, припечатывая к земле и не давая подняться. Предзакатное солнце красиво золотило белые, легкомысленные и игривые облачка, развешанные надо мной, словно куски ваты, и я, как загипнотизированный, не мог оторвать от них взгляда. И тишина. Плотная, войлочная, звенящая тишина. А потом мрак поглотил и это небо с облачками, и я на несколько минут провалился в кромешную темноту обморока. Очнувшись, пару секунд бессмысленно разглядывал позолоченные облака, а после, острыми иглами, одна за другой кололи всплывающие мысли о Литу, авиакатастрофе, погибших друзьях, выборах, и я опять отключался. Мое сознание, как проблесковый полицейский маячок в ночи, то вспыхивало, то опять угасало.
     Придя в чувство очередной раз, я увидел приближающийся полицейский патруль, и я уже спинным мозгом понимал, что обязан избежать общения с правоохранителями, ведь если они меня опознают, то мои враги мгновенно узнают, что я жив, и тогда шансов у Литу не будет. Что бы удержать сознание в бренном теле, я отцепил от лацкана пиджака предвыборный значок, и нещадно колол свою руку его иголкой – боль прогоняла обморок. Ко мне подошел полицейский, поинтересовался, куда я лечу и не требуется ли мне помощь. После Варшавы наш маршрут пролегал в Россию, поэтому я, превозмогая себя и собравшись с мыслями, с трудом, опираясь на поручни, встал и ответил, что лечу в Москву. Полицейский недоверчиво окинул меня взглядом, - всклокоченные волосы, грязь на одежде и смятое лицо давали очевидный повод к задержанию, но дорогая обувь, модный пиджак и золотые часы говорили об обратном.
    - Можете предъявить билет? – полицейский явно колебался.
   - Я как раз собирался купить его, - соврал я. Но отступать было поздно, - медленно, словно сомнамбула, опираясь на руку полицейского, я пошел к кассам, и купил за наличные на второй паспорт билет в Москву, после чего удовлетворенный страж закона отстал от меня. Я рухнул на жесткое кресло в зале ожидания, и закрыл глаза. В памяти как-то сами собой всплыли слова Абу-Латифа, что мне нужно глубоко спрятаться где-нибудь в Сибири или Южной Америке – Сибирь была по пути. Боялся ли я за свою жизнь? – да, черт возьми, боялся. Страх остро колол меня изнутри, будто я съел ежа, но этот страх был погребен под толстыми пластами тревоги за Литу. Чем дольше я буду сохранять свою официальную смерть, тем дольше возможная жизнь Литу будет в безопасности, а до Сибири, пожалуй, они не скоро доберутся. Постепенно в моей воспаленной голове сложился план действий. Постанывая, я поднялся, и потащил свое тело в зону вылета.
    Прилетев в московский аэропорт Шереметьево, в зале ожидания я увидел огромную настенную карту России. Она была сделана из лакированного дерева и усеяна синими прожилками рек и черными точками городов. Внимательно изучив ее, я выяснил, что Сибирь безбрежна, в самом ее сердце я обнаружил точку, подписанную неведомым мне «Красноярск». Крас-но-ярск, - так, по слогам, каждый слог на пол тона ниже, я пытался запомнить незнакомое название. Крас-но-ярск, как шарик для пинг-понга прыгает по ступеням вниз. Именно в эту неизвестность я и купил билет, правда, мне пришлось взять такси и переехать в другой московский аэропорт, Домодедово. Водитель не говорил по-английски, а я – по-русски, и всю дорогу я, как болванчик, повторял: «Крас (ступенька) – но (ступенька) – ярск (шарик допрыгал до конца лесенки и дробно покатился).
   Поблудив лабиринтами стеклянной громады Домодедово, я нашел туалеты, и, закрывшись в кабинке, поломал и спустил в унитаз все кредитки – теперь я не имел права ими пользоваться. Выйдя из туалета, я долго искал нужный выход, повторяя себе под нос «крас-но-ярск», обнаружив же, прошел на посадку. Любезная стюардесса помогла найти мое место. Плюхнувшись в кресло, пристегнулся, бессмысленно уставился в иллюминатор и так, не меняя позы, просидел все пять часов полета. Приземлившись в местном аэропорте, я выбрался из самолета и, увлекаемый потоком пассажиров, вышел в просторную зону прилета. Сколько здесь было радостных восклицаний, объятий, цветов! Я же, еще вчера любимый и популярный, а теперь неприкаянный, бесприютно пошатался по воздушной гавани, скользнул остекленелыми глазами по ряду ресторанчиков и сувенирных магазинчиков, и вышел покурить. Увидел большой автобус, пассажиры с чемоданами и рюкзаками бодро ныряли в его нутро. Я докурил, и тоже сел в этот автобус, который довез до центра города.
    Незнакомые дома высились вдоль незнакомых улиц, чужие люди плотно заполняли тротуары и заходили в магазины и рестораны с нечитаемыми вывесками. Я пошел наугад, и через полчаса вышел на местную набережную. Широченная, полноводная река под названием Енисей вольно катила свои могучие воды. Красноярск оказался неожиданно большим городом, раскинувшимся по обе стороны этой невероятно огромной реки. Несколько часов я бесцельно, омертвело сидел на лавочке на набережной, уперевшись остекленевшим взглядом с собственные ботинки. Моя душа была мертва, в ней не осталось ничего живого, как в средневековой деревне после эпидемии чумы, только разлагающиеся останки воспоминаний и еще дымящиеся руины былого счастья. Постепенно спустились сумерки, зажглись, отражаясь причудливыми ожерельями в темной речной воде, разноцветные огни миллионного города. Нужно было что-то делать. Я с трудом, похрустывая суставами, поднялся со скамейки, сделал несколько шагов затекшими, одеревеневшими ногами. Остановился. Закурил. Приметил какое-то помпезное здание, двинулся к нему. Здание оказалось местным оперным театром. На стене увидел скромную табличку, на русском и английском: «Здесь начинал свой творческий путь всемирно известный оперный певец Дмитрий Хворостовский». Я вспомнил, как мы с Литу ходили на концерт Хворостовского в нью-йоркском «Метрополитен-опера». И вдруг, в одно мгновение я осознал, что потеряно все, меня лишили бизнеса, друзей и соратников, карьеры политика, и, главное, у меня отобрали Литу. Мне не за чем больше жить. До сих пор я был словно в каком-то угаре, в чаду, я ходил, покупал билеты, перелетал из города в город, но ничего не чувствовал, все вокруг было плоское, бесцветное и не настоящее. Внешне, со стороны, мои действия выглядели упорядоченными и логичными, но это была инерция, моя голова не управляла моей нервной системой. Все это время я ничего не ел, не пил, не ходил в туалет, - только курил. И вот тут, на берегу гигантской сибирской реки, словно прорвало, наверно, где-то наверху у моих ангелов-хранителей в этот момент кончилось ангельское терпение, и они покинули меня. Вдруг навалилось беспросветное, невыносимое отчаяние от утрат, от жуткого, фатального рока, преследующего меня всю жизнь. Я ощутил себя дичью, которую неутомимые и искушенные охотники обложили в углу круга, того самого квадратного круга, по которому гнали меня всю жизнь. Бесконечное, многотонное отчаяние так же вольготно, как воды Енисея, вдруг хлынуло на меня, раздирая аорты, вены, вытягивая нервы и сплющивая плоть. Колющая, игольчатая волна нестерпимой, до искр из глаз, боли зародилась где-то в груди, будто меня лошадь лягнула в солнечное сплетение, и подкатила вместе с тошнотой к горлу. Корчась и задыхаясь, хватая воздух короткими рывками, я вернулся на набережную, и рухнул на скамью. Тошнота усилилась, пустой желудок сжимался в спазмах, и меня вырвало желчью. Не отпускало. Не в силах противостоять боли, я сполз с лавочки и осел на землю, пытаясь задержать, зажать в горле стон. Это невыносимое, нечеловеческое отчаяние раздавило меня, обезволило, парализовало любое сопротивление. Стремительные, мощные, темные воды Енисея яростно хлестали по гранитной набережной в нескольких метрах от меня. Вдруг, мощным и уверенным светом в конце тоннеля у меня воссияла соблазнительная мысль покончить со своими мучениями в одно мгновенье, бросившись в реку вниз головой с высокой набережной. В самом деле, стоит ли сомнительное право прожить эту насквозь фальшивую, глубоко несправедливую, короткую безделушку-жизнь тех нечеловеческих страданий, которые выпали на мою долю! А главное - зачем мне жить без Литу? Пора бы уж отбросить слюнявые фантазии о ее чудесном спасении, и последовать вслед за ней. Жаль, что я так и не выяснил, по чьей прихоти злой рок и моя судьба тесно переплелись, как орнамент виньетки из старых книг.
    Второй раз в жизни я склонялся к самоубийству, но сколь ничтожны, смехотворны и безосновательны были тогда мои претензии на суицид, сколь много прав, привилегий и невыносимо тяжких обязательств приобрел я с тех пор! Теперь я спокойно и хладнокровно осознавал свою власть. Сколь мелочен и истеричен я был ранее! Сейчас же я движением мизинца, одним помыслом мог вынести приговор и привести его в исполнение.
   Речные волны всхлипывали, разбиваясь о береговой камень и окатывали меня холодными, колючими брызгами. Рассудок замолк, воспоминания обуглилась, ноги одеревенели. Я пожух, почернел и скрючился, как брошенный в огонь лист бумаги. Ничего, кроме боли, уже не связывало меня с этим миром, и, кажется, я решился. Но тут ко мне подошли прохожие, они что-то участливо говорили по-русски, но я ничего не понимал. Вскоре приехала машина скорой помощи. Я давился своим отчаянием, буквально захлебывался, мне не хватало воздуха, но, как мог, жестами и мимикой дал понять прилипчивой медсестре, что со мной все в порядке. Отделавшись от назойливых врачей, покачиваясь на непослушных ногах, как на ходулях, вышел на оживленную улицу. Осторожно обернулся – врачиха с водителем стояли, прислонившись к тупой морде «скорой», и зорко следили за мной. Нужно было побыстрее вырваться из цепких лап местной медицины, и я поймал такси. Рухнув на заднее сидение, поймал в зеркале заднего вида вопросительный взгляд водителя. Географии Красноярска я не знал, но решил, что в таком большом городе точно есть вокзал, и кое-как, помогая жестами и мимикой, объяснил водителю, что мне нужно на железнодорожную станцию. Там, немного придя в чувство, я нашел карту маршрутов поездов, выбрал наобум дальнюю станцию, купил билет и уехал туда.
    По приезду я снял захудалый домик. Сначала платил теми деньгами, что у меня остались из снятого в лондонском аэропорте банкомата, выучил некоторые русские слова и выражения, и стал периодически работать – иногда снег расчищал, иногда дрова колол для немощных стариков, за это в местном сельсовете мне выплачивали мизерную зарплату. Звенящий, синий, прозрачный холод, о котором большинство людей на нашей планете и понятия не имеют, холод, от которого густеют мысли и трескается кожа, прикончил бы меня за день, но суровость климата и условий жизни компенсировались тут широкой и надежной душой местных жителей. Меня подкармливали, давали дрова и уголь, и лишь эта помощь помогла мне выжить. Один сердобольный дед подарил мне заношенную, но очень теплую фуфайку, которая не раз спасала меня от лютого сибирского мороза, и мы даже, не смотря на языковой барьер, каким-то чудом умудрились с этим дедом сдружиться. Многие вечера мы просиживали вместе. Дед что-то задумчиво и долго говорил на русском, потом я ему изливал душу на английском. Мы ни черта не понимали в словах друг друга, но для меня это «общение» с живым человеком было бесценно. Хотя однажды мне показалось, что я его понял.
     В очередной визит дед принес бутылку огненной самогонки, настоянной на кедровых орешках. Я отварил несколько картофелин и открыл банку рыбной консервы. Мы уселись за стол, морщась и охая, пили самогонку, дед посмеивался надо мной, мы закусывали, и, по нашему обыкновению, «беседовали» каждый на своем языке. Вдруг в пустую трехлитровую банку без крышки, стоявшей возле печки, свалилась противная крыса. Она яростно металась, скребла коготками по гладкому стеклу банки, но выбраться не могла. Чертыхаясь, я взял тяжелый молоток, подхватил банку с крысой и направился к выходу, намереваясь во дворе прикончить мерзкого грызуна. 
  - Не казни без нужды, - беззубым ртом явственно, без всякого акцента, проговорил мне дед, - даже если имеешь на то право. 
   - Это ты английский выучил, - удивился я, - или я стал по-русски понимать?
   Дед рассмеялся до сиплого, прокуренного кашля, откашлявшись, долго отвечал, но я опять ни слова не понял, но фраза, которую я то ли услышал, то ли она мне пригрезилась, запала глубоко в душу. 
   Вся суровая доброта местных помогала выжить лишь моему телу. Душа окаменела и сморщилась, как засохшая горошина. Каждый день я думал о Литу. Я всю жизнь строил крепкий и надежный дом, в котором было уютно, чисто, тепло и светло, играла музыка и где жило счастье. А теперь в доме выбиты стекла и дыра в крыше, перед давно угасшим камином ветер гоняет по растрескавшемуся мраморному полу мусор и опавшие листья, в спальне, на шелковом постельном белье воронье свило гнездо, а в шикарной гостиной на дубовом паркете грязная дождевая лужа.
     Иногда горечь утраты, тоска брали меня за горло, и я забивался в угол своего нищенского жилища и выл болотной выпью, один посреди безбрежной Сибири, а когда становилось совсем невмоготу, я подбирал с пола кедровый сук, сжимал его зубами, будто мне делали операцию без наркоза, и рычал от боли и безысходности, но, страшась обнаружить себя, не смел нарушить своего заточения. Я даже запретил себе молиться, я боялся, что мои воззвания немедленно запеленгуют, словно телефонный звонок, поймут, что я жив, и жестокий гон по кругу возобновится с новой силой, сметая и уродуя на своем кровавом пути судьбы моих любимых людей.
    Моя ссылка была тем горше, что я не знал сроков освобождения. Иногда мне казалось, что лучше я уморю себя, сгнию, но никогда не выползу из своего логова, в другое время я был уверен, что года три – вполне достаточный срок, а на следующий день я ясно представлял, что пяти лет будет в самый раз.
   Часто я вспоминал Абу-Латифа, Айка и прочих соратников, ставших ближе кровных братьев. Вина за их смерти терзала меня, невыносимый гнет ответственности перекрывал горечь потери друзей. Проще было ускользнуть от роя рассерженных пчел, чем от жалящих тягостных воспоминаний. И даже жестокий, но эффективный лекарь – время – мне не помогал, осознание своей ничтожности и бесполезности подчеркивало напрасность жертв и каждый день ржавыми крючьями бередило мои раны, не давая им зажить или хотя бы притупить боль. Зачем я выжил! С каким наслаждением я променял бы свою смерть на их жизнь! Ни единая живая душа на всем белом свете не волновалась за меня, не переживала за меня, вообще не интересовалась мной. Я был в пустоте, в открытом космосе, и кислород мог закончиться в любой момент. Но я бы справился, выпутался, что-нибудь придумал, будь рядом Литу. Она одним взглядом своих инопланетных, всесильных глаз исцелила бы душевную хворь и телесную немощь, она развела бы руками, и бушующее море в миг успокоилось, искрясь на солнце гладью поверхности. Но ее не было, и я даже не знал, жива ли она. Отчаяние подкатывалось к горлу и, проходя сквозь голосовые связки, стонало и выло на разные лады, и я утыкался головой в грязную подушку или сжимал зубами кедровый сук, чтобы не напугать своим воем случайных прохожих.
   Так, в постоянной изнуряющей внутренней борьбе проходили серые дни и мрачные ночи, бесполезные и похожие друг на друга. На мою изношенную душу натянули щетинистую и колкую власяницу, и теперь тщетно мечется она в поисках покоя, но не находит его. Каждое душевное движение жалит уколом, каждое воспоминание отзывается острой болью. Нет и минуты спокойной, дух нельзя перевести. Утешался я только одним – в таком напряжении, с такой болью в груди человек долго жить не может. Мысли и чувства, мораль и нравственность, инстинкты и рефлексы – все могучие столпы воли к жизни рухнули, оставив меня болтаться на тончайшем, полупрозрачном волоске бесплотной надежды и глупой привычки. Я был как мелкая монетка, которую положили на поверхность воды, налитой в стакан – ничтожная сила натяжения поверхности воды кое-как удерживает монетку на плаву, но крохотный, микроскопический толчок неизбежно нарушает баланс, монетка кренится, кувыркается и идет ко дну.
                VII   
     - Максим! – в звонкой, морозной тишине, под самым моим окном, резко и инородно прозвучал скрипучий голос моей соседки, доброжелательной бабки неопределенного возраста. «Что за Максима они тут ищут?» - удивился я.
   - Да тут он, куда ж ему деться, - успокоила кого-то соседка, и, набрав воздуху в легкие, сиреной огласила окрестности, - Маааксиим!
«Да отзовись ты уже, чертов Максим, - раздраженно подумал я, - иначе эта бабка высверлит мне мозг своими криками». И вдруг, где-то глубоко на дне моей омертвелой, замурованной пластами времени и занесенной горечью утрат души что-то ожило, оттаяло, шевельнулось. «Максим» - и что-то бесконечно далекое, утраченное, но родное обдало меня, словно раскаленным паром в русской бане, и хлестало меня это «Максим» наотмашь пихтовым веником, возвращая из царства мертвых в царство живых. «Максим» - меня словно голого швырнули в заросли крапивы, и, как я не уворачивался, жгла меня одна мысль за другой – Боже, до чего я одичал, я даже забыл собственное имя!! Ведь меня тоже Максим зовут! Ох, а вдруг это именно меня и ищут?! И если так, то кто бы это мог быть? К добру ли это или совсем наоборот?
    В волнении я забегал по комнатке. Как же так, получается, из-за страха я обезличил и заживо похоронил себя! Этим ли я спасу Литу, мертвую или живую?! Выходит, я, как презренный слизняк, добровольно отрекся от всего, отрекся от собственного имени, отрекся от Литу, подчинился, забился в нору! Как же они меня напугали! Как же я так позволил себе испугаться!!
    «Успокойся, - приказал я сам себе, - и прекрати истерику. Нужно все исправлять, завтра же, сегодня же, сейчас. Но, Господь Всемогущий, какой же я идиот! Сколько же я потерял времени!» От свалившегося осознания безвозвратно упущенных шансов я невольно застонал. В попытке сосредоточится плюхнулся на кровать и обхватил пылающую голову руками, но не успел ни о чем подумать. Прогнившие доски моего крыльца предупредили меня громким скрипом о незваных гостях. «Вот и развязка» - мелькнуло в голове.   
     Громко хлопнула ветхая входная дверь – я никогда не запирал ее, - и волна уличной стужи окатила мне ноги. Следом за стужей в мою жалкую обитель, постукивая короткими, но острыми каблучками, вошла роскошная, ухоженная, уже с первыми признаками старения на лице, но ослепительно красивая Литу. И пусть из уголков ее божественных глаз разбегались лучики морщинок, а в каштановых изгибах сложной укладки пробивались тусклые седые пряди. На ее природную, Богом данную красоту теперь наложилась приобретенная красота мудрости, красота великого терпения и страдания. С такого лица можно иконы писать, такая красота спасет мир. 
    Увидев меня, Литу охнула, из рук ее выпала большая дорожная сумка, ноги ее подкосились, и она почти упала на деревянный табурет, стоявший у входа. Длинные полы ее соболиной шубы разметались по замусоренному, грязному, рассохшемуся полу хибары, тонкий аромат ее изысканных духов резал и бил в нос, будто нашатырный спирт. Не вставая с табуретки, Литу подалась вперед и робко протянула дрожащую руку, явно намереваясь дотронуться до меня, но вдруг передумала, закрыла глаза, молитвенно сложила руки, соединив ладошки на уровне лица, и опустила голову.
    Я же окаменел. По моим жилам словно разлился и застыл свинец, превратив меня в живую статую самого себя. Я не мог пошевелиться, не мог ничего сказать, и лишь мозг, с трудом, но сохранял работоспособность. Как Литу, живая и невредимая, могла оказаться здесь?! Или это всего лишь видение моего свихнувшегося рассудка? Или предсмертная галлюцинация? Или какие-то изощренные, высокотехнологичные козни моих врагов?
    Но вот Литу опустила руки и посмотрела на меня. Я впился взглядом в ее огромные, бездонные, как вселенная, глазища, которые так много мне всегда рассказывали. Вал непонятного накрыл меня с головой. Я изо всех сил пытался прочесть в ее глазах самое главное, мне казалось, от натуги должны лопнуть стекла или перегореть лампочки. Напряжение нарастало. Пытаясь понять, я бросил в бой все скудные резервы своего полуживого организма, я отключил все жизненно важные функции и словно обратился в один оголенный нерв, улавливающий малейшее движение эфира, малейшее движение души. Еще мгновение, и я бы умер, но вдруг напряжение резко спало, и в абсолютной тишине я услышал, как за окном, кружась в воздухе и задевая друг друга тончайшими серебряными лучиками, тихонечко позвякивают снежинки, и медленно, с мягким шорохом, падают на землю.
     - Ты слышишь? – прерывисто, с пересохшей глоткой просипел я и кивнул в сторону окна.
     -Да, - кротко ответила она, и на ее волшебных, темно-карих, с медовой поволокой глазах, как капельки росы на ягодах черешни набухли крупные, блестящие слезы. Она медленно встала, пошатываясь, подошла к моей кровати и, не сводя с меня взгляда, неуверенно присела на самый краешек. Это уже было выше моих сил, я сграбастал ее и крепко прижал к себе. Литу всем телом прильнула ко мне, и мы какое-то время сидели так и молчали, пытаясь унять непрошенные слезы и слушая шум снежинок за окном. Потом она, немного отстранясь, подняла заплаканное лицо, и, с легкостью читая немые вопросы в моих глазах, торопясь, и сама себя перебивая, стала рассказывать о своей жизни с момента нашего расставания в Лондоне, о том, как она осталась в живых, и как не верила в мою смерть, и как неутомимо разыскивала меня, и прочее, прочее.
     - После твоей смерти… (Литу запнулась), после авиакатастрофы был шок, - как-то отрешенно говорила Литу, задумчиво поглаживая кончиками длинных пальцев железную спинку кровати, - мой мозг, спасая себя, отключил все чувства, бросив тело на произвол судьбы. Страшное осознание, что тебя больше нет, пришло не сразу, - Литу немного помолчала, борясь со слезами. - Поначалу оно лишь изредка подкрадывалось, робко и пугливо, и я его легко прогоняла. Людям, выражавшим сочувствие, я смеялась в лицо, а кто упорствовал – выставляла за дверь. Я игнорировала любые намеки на твою смерть и ждала тебя. Но со временем густой туман в моей голове рассеялся, сплошной поток новостей в газетах, на телевидении, в интернете подпитывал и удобрял кошмарную мысль, что, возможно, я тебя больше никогда не увижу. Эта невозможная мысль крепла и набухала, прорастала против моей воли сквозь сознание, вытесняя все остальное, и наконец, единолично завладела мною. Вот тогда началась настоящая пытка.
     Голос у Литу дрогнул, она замолчала, сморщила лицо и с усилием зажмурила глаза, надеясь унять хлынувшие слезы. Пытаясь успокоиться, она встала с кровати, бесцельно покружила по крохотной комнатке и присела за стол. Из кучи мусора выудила спичечный коробок и принялась щелчками холеных пальцев гонять его по столешнице. Выдохнула, виновато взглянула на меня блестящими от слезинок глазами, решительно лупанула по коробку, отчего тот улетел со стола на пол, собралась с силами и продолжила: «огонь утраты круглосуточно жег меня изнутри, мне казалось, я вся выгорела, и даже слезы у меня были черные от сажи сгоревшей души. Я не могла спать, не могла есть, я постоянно думала о тебе и медленно сходила с ума. Я хотела умереть, лишь бы прекратить эти муки. Но в какой-то момент я на мгновение допустила, что ты каким-то чудесным образом спасся, в отчаянной попытке выжить нафантазировала нелепицу, и надежда, как последнее прибежище всех отчаявшихся во все времена, вспыхнула ярким факелом и подарила мне смысл жизни – искать тебя. Надежда – уникальное человеческое свойство, дающее силы, когда они кончаются, и укрепляющее веру, когда она поругана. Не будь надежды, население планеты сейчас было бы раза в два меньше. Я надеялась истово, рьяно, с религиозной фанатичностью, безжалостно истребляя в себе любой зародыш сомнений - и вот я здесь».
    - Но как…?!  – хотел я спросить, как Литу меня нашла, и осекся. Я боялся неверного ответа, боялся спугнуть это щемяще сладкое чудо ее явления. Руки у меня дрожали, щеки полыхали, сердце, грозя не выдержать, мощными кузнечными ударами бухало в висках. «Это невозможно, - надрывалась тревожная сирена в моем мозгу, - тебя вычислили, сейчас ты разговариваешь с засланной копией своей жены, или с миражом, плодом собственной многолетней фантазии».
   - Как я оказалась здесь? - Литу дочитала вопрос в моих глазах, покачала головой и улыбнулась так хорошо мне знакомой, мягкой, с примесью грустинки улыбкой, от которой я, как прежде, ощутил где-то в животе зарождение жаркого и колкого малинового шара наслаждения. В то же время в ее огромных, миндалевидных глазах мелькнули задорные, лисьи хитринки, которые я не забуду никогда, и мое подсознание, задыхаясь от восторга, гаркнуло прямо в ухо маловерному разуму: «Она! Это она!! Родная, бесценная, настоящая Литу!!!».
   - Да, как ты меня нашла? – еле сдерживая дыхание, словно на финише марафона, бросился я вопросом, руководствуясь перенятым у русских соседей принципом «пан или пропал». 
    - Ты безнадежен, - Литу сокрушенно обхватила ладонями лицо и покачала головой, но задорные искорки в ее глазищах указывали на шутливость этого жеста.
   - Безнадежен?! – вот уж не такого ответа ожидал я на главный вопрос. 
   - Да я уловлю возмущение воздуха, вызванное движением твоей руки, даже если буду находиться на другом конце земли, - Литу оставила грустноватую улыбку на своем лице, словно любящая мать говорила с бестолковым сыном, и я не понимал, в серьез она уже или еще шутит, - я слышу, как седеют твои волосы и вижу, как возносятся на небеса твои мольбы. Сквозь километры и года я почувствую тебя, как же я могла тебя не найти!
     Потрясенный, я бессмысленно разглядывал узор на старом ватном одеяле. Чем можно ответить этой женщине!? Что противопоставить? Действительно, «безнадежен», если не хуже.   
     - Ты помнишь, наш последний прерванный телефонный разговор, когда я ехал в Хитроу? – я брякнул, лишь бы прервать затянувшуюся паузу.
     - До последнего слова, - мгновенно ответила она, будто только этого и ждала.
    - Что ты не договорила тогда?
    - Мне позвонила наша швейцарская горничная, сказала, что наша птица-носорог, несмотря на все старания ветеринаров, умерла. И я хотела тебя предупредить, что вылетаю из Лондона в Женеву, для торжественных похорон, пропущу Варшаву, и прилечу сразу в Москву.
    - Стало быть, наш Шанс Второй сполна рассчитался с нами за свою спасенную жизнь, - задумчиво проговорил я, и мы опять замолчали.
    - Ты угомонился? – прервала тишину Литу, и в ее голосе я уловил многолетнюю, надрывную усталость, усталость до изнеможения, так хорошо мне знакомую.
    - Да я нищ! – ушел от прямого ответа я, удивленно разведя руками.
    - О, тогда ты будешь гениальным нищим, - театрально сердясь, возразила Литу. Она вдруг как-то подобралась, глаза ее засверкали остро и колко.
     - Я стар и дряхл! – не сдавался я.
    - Что значат возможности тела перед возможностями духа! – уже серьезно хлестала меня наотмашь беспощадными вопросами Литу.
     - Но Литу, я болен!
     - Выздоровеешь!
    - Я устал.
     - Это аргумент, - немного поразмыслив, согласилась Литу, - но когда это тебя останавливало?
   Мне вдруг показалось, что я сижу на наковальне, а Литу беспощадно гвоздит мена мощными молотами-вопросами, ответов на которые я сам страшился, как огня.
    - Мои друзья, мои братья погибли из-за меня! – борясь со спазмом, сковавшим горло, я выложил козырь.
   - Не «из-за» тебя, но во имя тебя! – негромко, но твердо отчеканила Литу, - и ты знаешь истинных виновных в их гибели.
       Увиливать далее уж не было никакой возможности, это было бы как минимум подло. Я мягко высвободился из ее объятий, прошелся по комнате, поигрывая в руке коробком спичек. Собираясь с мыслями, достал последнюю в пачке сигарету, закурил и глубоко затянулся. Пачку тщательно смял и вместе с горящей спичкой бросил в черную топку безжизненной печки. Литу молча следила за моими перемещениями своими бездонными, как космос, глазами, полными тревоги и надежды. 
   - Злую шутку со мной сыграли, - начал я, уставившись в окно, - теперь я могу не только давать ответы, но и ставить вопросы. Я вправе карать, но я не могу и не хочу казнить. Видишь, так уж заведено - не я первый, не я последний. Колесо истории сделало очередной, миллионный или миллиардный оборот, круг замкнулся.
    - Последний? – с надеждой и состраданием, прожигая меня насквозь своими огромными глазищами, спросила Литу. В интонации ее голоса я услышал тревожную барабанную дробь, как в цирке перед особо опасным номером.
   - Что? – я вопросительно взглянул на Литу.
  - Замкнувшийся круг – последний? – не меняя интонации, задыхаясь от волнения, еле слышно переспросила она.
  - А это уже не важно, - я, наконец, понял ее вопрос, - важно, что он замкнулся. Теперь он превратился в еще одно звено цепи, тянущейся к нам из незапамятного, темного прошлого и, пожалуй, грозящее уйти в далекое будущее. Звено за звеном. Век за веком. Не я первый, не я последний. Вся история человечества нанизана на эту цепь и, боюсь, впредь будет удерживаться ею же.
       Литу медленно, со стоном выдохнула, словно сбросила чугунные вериги. Я вернулся к кровати и сел рядом с ней. Обессиленная Литу тут же, будто растекаясь по мне, расслабленно оперлась о меня спиной.
  - Никто не знает, что будет, если порвать эту цепь, - глядя в потолок, продолжил я, и даже отчаянный визг и кряхтенье пружин кровати мне совершенно не мешали, - ясно только, что мы станем истинно, небывало свободны, высвободится колоссальная, бешеная энергия. Но как она будет использована – большой вопрос. Либо мы выбросим нищенскую пажить наших жалких, ничтожных достижений и налегке вознесемся к невиданному успеху, настоящему успеху, справедливому успеху для всех, перепрыгнем на такой уровень, о каком даже не мечтали, либо не совладаем с этим даром, поддадимся соблазнам, деградируем, вернемся обратно в пещеры. Никто не хочет рисковать. Я попробовал разорвать эту цепь, но лишь удлинил и укрепил ее, став еще одним ее звеном. Хотя, рано или поздно, сейчас или через сто тысяч лет, но человечество должно будет набраться мудрости, мужества, и сделать это.
   Ветер хлопнул оконной форточкой, Литу вздрогнула от неожиданного, резкого постороннего звука.
  - Что же дальше? – как-то съежившись в комочек, словно боясь получить удар, робко спросила она.
  - Не знаю. Хотя, - я решил честно поделиться сокровенным, - может, как-то на бумаге изложить все это (я неуверенно описал рукой овал в воздухе). Книжку, что ли, написать, пусть последующим будет проще…
 - Но почему?! – неожиданно взорвалась криком Литу. Она рывком вскочила с кровати и теперь металась по комнатенке, словно разъярённая тигрица. Мне казалось, что она рассыпает глазищами искры. – Почему опять?! Ты же прекрасно знаешь, твои враги всемогущи, совершенны!
- Да, - легко, немного обреченно согласился я, - но иначе они, уверенные в своей непогрешимости, когда-то заведут нас туда, откуда нет возврата. Их отработанная система изначально заражена, она будто радиоактивна, и гибельное излучение проникает везде – в повседневную жизнь миллиардов людей, в спорт, в бизнес, в политику. Невидимые, но смертельные лучи медленно, но неотвратимо убивают всех.
- Но твои враги идеальны!!! – склонившись надо мной, бешено проорала на всю Сибирь Литу, чеканя каждое слово. 
  - У моего идеального врага есть единственная уязвимость, которую он тысячелетиями не может залатать, - я вступил на территорию твердой, как скала, уверенности, и успокоился, - в ней наше спасение и их погибель. В ней мой один крохотный шанс.   
  - Что же он не учел? – я почти обжегся об ее округленные от напряжения, и без того огромные, карие глазищи. 
   - Он не учел тебя, - сдавленно прохрипел я прокуренными легкими.   
  - Максим, - выговаривая каждую букву моего имени, будто ощупывая их языком, пробуя давно забытый вкус буквосочетания, почти простонала Литу, - прошу, давай немного помолчим.  Для верности она подошла ко мне и вертикально приложила свой указательный палец к моим губам. Я безропотно покорился и уставился в окно. Мощная и высокая акация, уютно укутанная снегом, почти касалась ветками оконного стекла. Серая, с рыжими подпалинами, пушистая сибирская кошка, утопая в снегу по самые ушки и забавно отряхиваясь, робко пробиралась по пухлым и рыхлым, словно взбитая перина, сугробам. Вот она достигла крыльца моего домика, и, защищаемая от снегопада ветхим козырьком, по-хозяйски уселась на трухлявой доске, поджав лапки и обернув их пушистым хвостом. Литу вымученно, одними обескровленными губами, но нежно и искренне улыбнулась. Я проследил за ее взглядом – она смотрела на кошку. Кошка внимательно, словно оценивающе, смотрела на нас.
   - А почему бы и нет! – неуместно сфорсил я. Литу укорила меня строгим взглядом учителя, я почувствовал себя двоечником. Превозмогая усталость, я встал, добрел до двери и гостеприимно распахнул ее – кошка будто только этого и ждала. Ничтоже сумнящеся, она проворно, как-то по-хозяйски шмыгнула внутрь, задрав хвост, потерлась о ноги и грациозно запрыгнула к Литу на колени, где свернулась пушистым калачиком, чем совершенно удовлетворилась, прикрыв глаза и мягко мурлыкая.
   - Шанс III? – одновременно и с горькой иронией, и с робкой надеждой спросила Литу.
   - Да, третий Шанс, - тяжело вздохнув, признал я. Я почувствовал себя сбитым и сгоревшем на песке самолетом, к которому неожиданно пришли механики.
   В печке вдруг, раздуваемый уверенной тягой, загудел яркий огонь. Языки пламени, рожденные маленькой непокорной, отказывающейся гаснуть искоркой, набирали силу, перескакивая с одного не прогоревшего полена на другое. Я вернулся на свое место, Литу обессиленно положила голову мне на плечо, стиснула мою руку в своих нежных ладонях и блаженно закрыла глаза. Мы безмолвно сидели, сцепив руки, в сгущающихся теплых сумерках. Кошка мягко мурлыкала, дрова в печурке уютно потрескивали, а за окошком уже бесшумно, сплошной стеной валил мягкий, густой, белый и пушистый, девственно чистый снег.