Полетное детство

     Захлестнули воспоминания. Окунусь-ка я еще немного в детскую пору, когда были живы мама и отец.
     Отец работал в местном колхозе плотником-столяром. Был он также шорником (забытая профессия): вечерами шил снаряжение для лошадей: сбруи, седла…
     На досуге изготавливал стулья. Порой на него находило творческое вдохновение, и он для нас с братишкой вырезал деревянные игрушки. Как-то из липы папа сделал для нас коня и тележку на подшипниках, которую можно было катать по двору.
     Я много раз видел, как отец запрягал настоящего коня в телегу.  Оглобли, прикреплённые к нашей маленькой тележке,  привязывал к деревянному коньку, сажал  младшего братишку в тележку и катал по дорожке. 
     Тягать это все мне было тяжело, подшипники проваливались в землю, но трудности меня не пугали. Так же я нагружал тележку дровами, сеном и возил с места на место, воображая, что помогаю отцу.
     А ещё батя смастерил человечка. Высотой он был в половину моего роста. Долгими зимними вечерами мы с братом играли, переставляя его шарнирные ноги. Руки тоже были на шарнирах. Он был голый, сделанный несколько грубовато, но нас это не смущало, крутили его руками, представляя, что он размахивает ими, как живой.
     Мама называла деревянного человека «Дылдой»: "Сделал дылду вам отец, не мог поменьше, замучаетесь его таскать!"   
     Мы не знали, кто такой "дылда", приняли как имя. 
     Другого человечка, с пропеллером на спине, отец установил на коньке крыши дома, недавно построенного родителями. Помню, во время строительства  я помогал месить саман.
     От порывов ветра липовый человек смешно взмахивал руками, пропеллер за его спиной жужжал все сильнее.
     Я подолгу наблюдал за ним, казалось, вот сейчас он взмоет в небесную высь, помахав на прощанье рукой.
     С той поры запомнился мне один навязчивый, страшный, часто повторяющийся сон. В нем я будто скачу по тропинке, и мне так  легко, что могу, разогнавшись, взмахнуть руками, словно крыльями и полететь. И я во сне машу, машу и бегу всё сильнее и взлетаю! Тело отрывается от земли, я набираю высоту, ощущая, как приятно лететь и подниматься все выше и выше.
     Вот я уже высоко и теперь можно не махать руками, а просто парить, раскинув руки, как птица, наблюдая с высоты за тем, что происходит на земле.
     Во время полета у меня появлялось ни с чем несравнимое ощущенье счастья, переполняющее все детское существо. Оно оставалось даже после того, как я просыпался. 
     Что удивительно, помню, во сне в голову мне приходила одна простая мысль: почему я раньше не летал, ведь это так легко…
     Говорят, что в детстве почти все летают. Растет наш организм, таким образом, давая знать о своей титанической работе.
     Не зря еще на заре человечества люди мечтали о небе, придумывали крылья, как Дедал. Он, чтобы сбежать из плена, смастерил для себя и для сына Икара крылья из перьев птиц. Но скрепил их воском. И они вырвались из плена, но Икар не послушал отца, предупреждавшего, чтобы тот не поднимался слишком высоко. Сын не послушался и стал подниматься все выше и выше, до самого солнца, воск расплавился и он разбился… 
     Как жаль, что с возрастом нам больше не снятся такие сны, наверно наши крылья расплавляются, как у Икара на солнце и уходит ощущение полетного счастья. Все тяжелее становятся руки и тело. И уже не то, что летать, ходить тяжело, Не взлетая, можно разбиться.
     Это грустно, но до последнего мы летаем в своих воспоминаниях.     
     С возрастом невольно все чаще заглядываешь в прошлое, вспоминая то беззаботное время.
     А вот ещё одна картинка моей дальневосточной поры.
     Связано это с приездом к нам брата Виктора с родины, видимо, заскучал по маме. Вскоре ему предстояла служба в армии, и он захотел побыть с нами. 
     Я плохо помню то время, но знаю, что он приехал, имея уже права шофера, выучился в ДОСАФе.
     Машин свободных в колхозе не было, и ему предложили временно пасти колхозное коровье стадо. Он хотел было отказаться, но понял, что не сможет сидеть на шее у матери с отчимом...
     Пастуху полагалась в помощь лошадь.
     Мне было лет девять. Летом на каникулах я, как все дети, был свободен. Мы с пацанами в те годы лазили по окрестностям. Особенно нас привлекали заболоченные места, где во Вторую мировую войну проходили бои с квантунской армией. Там остались доты и дзоты, мы находили гильзы от патронов, ржавые винтовки, каски...
     Напросился брату в помощники, появилась возможность покататься на лошади.
     Чтобы я мог быть с Виктором на пастбище, пришлось брать с собой и пятилетнего Славку. Родители, уходя на работу, оставляли его со мной.
     Рядом с нами жила семья Морозовых: мать с двумя девочками – Любой и Верой. Их бабушка, добрая соседка, также присматривала за нами.
     Виктору мы были обузой, но по просьбе матери он согласился брать нас с собой.
     Ранним утром Витя выгонял стадо за село на сочное разнотравье, устраивал нас со Славкой где-нибудь под кустиками на плащ-палатке, где мы чуть ли не до обеда досматривали свои сны, пока не припечёт солнце. Потом,  подкрепившись, играли, не отходя далеко от стада.
     Коровы мирно паслись. Рядом хрумкала сочную траву стреноженная лошадь, всхрапывая и взмахивая головой от наседавших мух и слепней.
     С разрешения Виктора, я забирался на мирную кобылку. За мной увязывался и братишка. Виктор сажал нас, я придерживал Славку, и мы  подолгу сидели на крупе лошади.
     Виктор же устраивался рядом под кустом на травке, и тоже кемарил после ночных гуляний на танцах.
     Как сейчас стоит в памяти: мирно пасущаяся лошадь у неглубокой лужи, от теплого блаженства мы  дремлем в седле. Время будто остановилось, лишь только пение птиц нарушает утреннюю тишину…
     Картинку, словно сошедшую с полотна неизвестного художника, нарушило то, что кобыла чего-то испугалась и дёрнулась…
     Не удержавшись, мы с малым полетели прямо в лужу.
     Шум, вскрики. Братишка, кажется, хлебнул воды, искупавшись в ней, как в парном молоке.
     Виктор вытащил из лужи испуганного Славку. Я выбрался сам, благо, мы ничего себе не повредили, вода смягчила падение.
     Сняв одежонку, разложили ее на траве и кустах и, как ни в чем не бывало, голышом стали бегать  вокруг лужи.      
     И еще запомнился другой случай.
     Когда я уже освоился, научился неплохо ездить на лошади, Виктор решил отправить меня передать записку знакомому пастуху, который в паре километров от нас пас табун колхозных лошадей.
     Я был счастлив, что впервые мог свободно прокатиться по полю с ветерком!
     В спешке брат забыл вставить в рот лошади загубник уздечки. Мне же не терпелось помчаться, как ветер, Отъехав подальше, я стал усердно вонзать острые пятки, как шпоры, в бока худой кобылёнки. Будучи уже в годах, она игнорировала мои ковбойские потуги, не спеша трусила, понимая, что наездник мелковат, можно сильно не напрягаться.
     Ветерок овевал мое лицо, мимо мелькали поляны, кустарники, я наслаждался ездой. Проехав пару километров, увидел табун, пасущийся у небольшого холма.
     Кобыла, учуяв запах стада, будто помолодев, резво понеслась к собратьям, призывно издавая короткое ржание. 
     Я потянул поводья, пытаясь удержать её, но не тут-то было! С ужасом понял, что лошадь неуправляема.  Встреча с табуном не предвещала мне ничего хорошего.
     Кобыла, словно нож в масло, вклинилась в табун, и стала тереться о бока своих товарок, пытаясь сбросить меня. Вольный дух предков, а может, стадное чувство овладели ею.
     Я представил, что будет, окажись я под копытами нескольких десятков её сородичей. Изо всех сил пытался удержаться в седле.
     Бог не оставил меня и на этот раз, благо пастух оказался недалеко. Услышав непонятную возню, ржание лошадей, пришел мне на помощь.
     Спасло еще и то, что во время трения кобылы о сородичей, я поджал ноги как можно выше, и прилег на ее круп, вцепившись в гриву, не давая себя сбросить...
                ПРОДОЛЖЕНИЕ...