Так положено

Есть ситуации, в которых ты ничего не нарушаешь —
но всё равно хочешь исчезнуть.

Стыд не зависит от осознания неправильности поступка.
Иногда это всего лишь обстоятельства — и твоё собственное ощущение себя в них.

Получателям велфера периодически, а особенно к праздникам, выдавались продуктовые наборы от еврейской организации — Jewish Family Service.
Наборы были незатейливые и надёжные: сухие, непортящиеся продукты, консервы, иногда — немного овощей и яблок. Всё пригодное к употреблению, чтобы не голодать. Ничего лишнего.

Бабушка с подружками всегда с нетерпением ждали этого дня.
А Аграфена — с замиранием и тихим ужасом.

Потому что кто должен был ехать это забирать?
Правильно — внученька.

Груня пыталась рационализировать и уговаривать бабулю — малоежку, но принципиальную и неуступчивую.

— Ну зачем тебе все эти сладкие кукурузные хлопья, сухое молоко и фасоль в банках? Ты это никогда использовать не будешь. Ладно овощи — но их мало, да и качество так себе. А рис и макароны я тебе и так куплю. Сколько тебе мацы надо на тортик «Тузик»? Ты ж потом всё это снова будешь мне впихивать, а нам это совершенно не нужно!

Бабушка слушала внимательно, не перебивая, но лицо её оставалось непреклонным.
Сказывалась советская закалка — «дают, значит, надо брать», — и опыт жизни с годами лишений и голода. Детство в местечке, семья на десять ртов, войны, эвакуация…

— Было время, мы и корки считали праздником, — тихо говорила она, будто между делом. — Тебе так трудно мне помочь? Я ж так редко прошу… Придётся Славика, сына Риммы, попросить.

Это был запрещённый приём.
Аграфена сразу отступала.

Она пыталась изменить тактику: закупала продукты, загружала полки и холодильник, но это только усугубляло ситуацию. Щепетильная бабушка намеревалась расплатиться до последнего пенса, поэтому Груня часто занижала цену, ссылаясь на распродажи.

Бабуля тут же радостно сообщала новость всем соседкам.

Те, подхватив кошёлки и тележки, рысью неслись в магазин — и, естественно, ничего там не находили.

Внучка получала по полной.
И, пристыженная, ехала с очередным талоном получать благотворительный «паёк».

Публика там собиралась в основном из русскоязычных пенсионеров. Некоторые были ей знакомы — кто-то когда-то приходил на приём в клинику, кто-то просто узнавал в лицо.

Аграфена тихонько сидела в очереди с каменным лицом, забившись в угол и не смея поднять глаза. Если везло, хватала со столика какую-нибудь брошюру или старую газету. Смартфонов, чтобы в них прятаться, тогда ещё не изобрели. Приходилось изображать сосредоточенное чтение и одновременно молиться, чтобы никто не заговорил первым.

Очередь двигалась медленно. Тележки скрипели, коробки глухо стукались о пол. Она ловила каждую фамилию, звучащую из-за стойки, и сжималась всякий раз, когда казалось, что сейчас вызовут её.

Наконец прозвучала бабушкина фамилия.

Груня взяла тележку, коробку и пошла набирать продукты.

— О, Аграфена, привет! How are you?

Она подняла глаза — и внутри всё опустилось.

На раздаче стоял знакомый кардиолог из госпиталя. Муж одной из тех самых «еврейских принцесс», которые не взяли её на работу после резидентуры. В будни — уверенный, немного снисходительный врач. В дни раздачи — волонтёр с бейджиком и аккуратно сложенными коробками.

Вот он, значит, как благотворительностью занимался.

Аграфена почувствовала, как вспыхивают щёки, как руки становятся лишними и не знают, куда себя деть. Хотелось исчезнуть — вместе с тележкой, коробкой и всей этой историей.

— Привет, Натан, — наконец выдавила она излишне бодрым голосом. — Вот… помогаю старушкам. Им же самим тяжело. А ты тоже? Какой молодец.

Фраза получилась неестественной и глуповатой, но остановиться уже не получалось. Она даже хотела его ободрительно похлопать по плечу, но через стойку не дотянулась — да и ростом врач был под два метра.

Он улыбнулся — спокойно и доброжелательно, будто ничего особенного не происходило.

Аграфена быстро закидала продукты и смоталась.

В следующий раз она уже всеми правдами и неправдами отправила вместо себя мужа.

А кардиолог, каждый раз встречая её в госпитальных коридорах, останавливался и уважительно пожимал руку. Да и пациентов стал чаще направлять на консультации.

Иногда ей казалось, что он так и не понял, за что именно тогда её зауважал.
А может, наоборот — понял слишком хорошо.