Опасные улыбки. Глава 18

Глава. Зыбучие пески безмолвия

Период, наступивший после ссоры, был страшен. Страшен настолько, что, казалось, его боялся и сам Павел. Вечером того дня он позвонил ей домой. Голос в трубке был ровным, без интонаций, но в нём слышалось глухое напряжение.
— Не следовало при подчинённой так разговаривать, — сказал он сухо.
Это была не констатация, не требование. Это был странный зонд. У Татьяны возникло чёткое ощущение, будто он чего-то ждёт. Словно надеялся, что она извинится, качнёт маятник назад, к привычной игре. Но она понимала: любое её движение сейчас — шаг в те самые зыбучие пески, которые нарциссы мастерски создают вокруг своих жертв. Извинись — признаешь его правоту и дашь новый повод для унижения. Продолжай молчать — подтвердишь статус жертвы и развяжешь его руки для мести.

Эту историю пора было кончать. Она не вела ни к чему, кроме взаимного истощения. И всё же… Он, на свой извращённый лад, заботился о ней. Реально помогал, был добр — словно молодой муж при стареющей, некогда красивой жене, к которой привык. Ей уже давно был не сорок один, а ему «стукнуло» тридцать шесть. Даже для подростковой драмы они затянули пьесу до неприличия.

Но ей отчаянно была нужна его помощь. Его подвозы. Пусть и не каждый день — ибо работающий всю неделю без перерыва Павлик был нонсенсом. Она измучилась, добираясь до работы на дорогом в Лукьяновке такси, тратила ненормальные суммы, и даже компенсация на проезд, которую она, благодаря урокам Павла, научилась выпрашивать у директора, не спасала.

Она чувствовала себя одинокой училкой, которую травит стая подростков. Хотя сопротивлялась, как могла. И иногда, в редкие секунды, ловила в его глазах не злорадство, а боль. И молчаливый вопрос: «Извинись. И я прекращу. Давай остановим это».

Но она не собиралась сдаваться. Так бездарно проиграть их дуэль? Никогда.

С Аленой они, как ни парадоксально, почти сдружились. Та была доброй от природы, и ей стало искренне жалко Татьяну. Без Павла они хорошо общались. Да и при нём Алена старалась молниеносно реагировать на любую её просьбу, помогая, хотя формально уже не была её помощницей. Директор, смутно понимавший суть происходящего, вызвал Татьяну и предложил решение:

— Хотите — оформим Алену официально к вам. Нет — она полностью переходит Павлу, а вы ищете себе другую девушку.

— Я хочу юношу, — хмуро бросила Татьяна.

Директор негромко рассмеялся:

— Если найдёте на эту зарплату — пусть будет юноша. Но давайте будем мудрее.

Постепенно и этот ледниковый период подходил к концу. Павел уже не издевался с прежним остервенением. А она, помня его принципы — нарциссы грешат демонстративным благородством, — сумела выстроить ситуацию так, что он снова начал её подвозить. Хотя бы иногда, когда другие варианты отпадали.

Чувствуя себя победительницей, Алена, вопреки всем предостережениям Татьяны, всё явственнее обхаживала Павла. А он всё больше это поощрял — но только когда это могла видеть Татьяна. Когда её не было рядом, он, по признанию самой Алены, становился строгим и холодным.

Наблюдая этот цирк, Татьяна думала, что её идея с юношей-помощником и вправду дурацкая. Павел бы только озлобился. Да и зачем? У них уже был парень-помощник. Тот, по насмешливому замечанию Павла, «сбежал». «А Хазанов с вами вообще спился, — бросил он как-то вскользь. — Можно подумать, вы понимаете, что с ними делать».

«Нужно взять симпатичную девушку, — решила она. — Алена, быть может, перестанет изображать своим грузным телом эротические танцы у павликина стола. И вдруг…» Тайно она мечтала, что у них с Павлом снова станут прежние, простые приятельские отношения. В конце концов, они так похожи.

Но накануне всех этих кадровых революций Алена выкинула неожиданный фортель. Однажды она надела соблазнительный, с её точки зрения, наряд: топик, похожий на маечку, и сверху — пиджак. Дождавшись, когда Татьяна и Павел вместе выходили из кабинета, она, страстно ухмыляясь в сторону Павла и полностью игнорируя Татьяну, расстегнула пиджак, обнажив то, что полагала привлекательной грудью.

Они этого не ожидали оба. Татьяна, не меняя выражения лица, выскользнула за дверь — её ждало такси. Павлик же изобразил на лице наигранную растерянность, смешанную с жалостью и досадой. Но в его глазах, мельком встретившихся с её взглядом, она прочитала не смущение, а холодный, оценивающий интерес. Интерес не к обнажённой Алене, а к её, Татьяной, реакции.

А реакции не было. Была только усталость. И понимание, что этот цирк будет длиться вечно, если она сама не опустит занавес. Но как опустить его, если ты сама — и зритель, и соучастник, и единственный, кто помнит начало пьесы?