Сияние Софи. Часть 3. Глава 6

                Глава 6.

  Вернувшись под вечер из командировки, Александр не застаёт дома Маргариту Петровну.
   Он не спеша переодевается, ужинает тем, что находит в холодильнике, и садится в кресло напротив выключенного телевизора, занявшись просмотром газет, скопившихся за время его отсутствия. В них всё как всегда — политика, экономика, происшествия…
   Тут раздаётся негромкий щелчок замка на входной двери, и в прихожую входит Маргарита Петровна с пакетами в руках. Увидев стоящие туфли Александра, громко спрашивает:
   — Саша! Ты дома?
   — Да! — откликается он из зала, не вставая с кресла.
   Маргарита заносит пакеты на кухню, начинает неторопливо разбирать покупки, раскладывая их по полкам холодильника. Закончив, аккуратно прикрывает дверцу и направляется в зал.
   — Давно приехал? — спрашивает она, останавливаясь за его спиной.
   — Уже часа два. Зашёл, а вас дома нет.
   — Я по магазинам прошлась. Как съездил в командировку?
   — Всё нормально, — спокойно отвечает Александр, перелистывая  очередную газету.
   — Тебе ужин приготовить?
   — Спасибо. Я уже перекусил.
   Маргарита подходит к окну, поправляет шторы, искоса посматривая на Александра. Молча отходит, идёт к двери своей комнаты. Прикрывает её — хоть та и без того плотно закрыта. Возвращается, подходит к дивану, садится на его краешек и в полной тишине громко произносит:
   — Саша, а что ты не женишься во второй раз?
   Александр едва не роняет газету и с удивлением смотрит на неё.
   — И не смотри так удивлённо, — спокойно говорит она, хотя в голосе проскальзывает напряжение. Выдают её руки — они невольно теребят край кофты. — Сколько лет можно быть одному?
   — Почему одному? — недовольно откликается он. — У меня есть дети, внучка. Как я приведу к ним другую женщину? Как вы это себе представляете?
   — А что тут ещё представлять? — Маргарита Петровна изумлённо смотрит на зятя, словно не веря его непониманию. — Дети уже выросли. И что, так и будешь один мыкаться?
   — С внуками нянчиться буду.
   — Внуки внуками, но и о своей жизни подумать надо, — в который раз пытается убедить его Маргарита. — Ты ещё не старый. И дети поймут тебя.
   — Ну-у… — пожимает плечами Александр. — Я просто никогда об этом не думал. После Веры… — он не договаривает, и по его лицу пробегает тень давней, глубоко затаённой грусти.
   Маргарита тяжело вздыхает.
   — С Верой вы жили, как говорится, душа в душу. Правда, вместе были не долго — всего семь годочков. Ты не обижал её ни когда, заботился. Она мне всё писала… как ей с тобой хорошо было.
   — А с чего бы мне её обижать? Веру… — с удивлением, почти с укором, поднимает плечи Александр.
   В зале повисает гнетущая тишина.
   Маргарита Петровна встаёт с дивана, медленно подходит к портрету дочери, стоящему на мебельной горке в широкой чёрной рамке. Вытерев набежавшие слезы, берёт фотографию в руки и аккуратно протирает уголки платочком. Снова ставит портрет на место. И не оборачиваясь, тихо говорит:
  — Да-а… Если бы она тогда, когда Алёшу рожала в твоём заброшенном гарнизоне, не умерла… всё было бы по-другому. Хорошо было бы. Пришлось мне её деточек поднимать…
   Глаза её вновь наполняются слезами.
   Александр резко встаёт с кресла и подходит к окну. Слова Маргариты Петровны вновь оживили в его памяти то трагическое событие…

   В тот день он был дежурным по части. Час ночи. В дежурку вбегает запыхавшаяся медсестра и, едва переводя дыхание, прокричала:
   — Товарищ капитан, идёмте быстрее в санчасть! Там… ваша жена…
   Он вскакивает с места так стремительно, что стул отлетает в сторону. Бросается к двери.
   — Роды начались неожиданно, — торопливо объясняет медсестра на бегу. — Мальчик родился. С ним всё хорошо. Но у неё — сильное кровотечение. Мы не можем остановить.
   Медсанчасть — низкое одноэтажное здание сразу за плацем. Он вбегает в палату — и видит: над Верой склонились двое —  начальник санчасти и врач. Вера лежит на солдатской кровати, укрытая белой простыней. Белокурые волосы разметались по подушке. Она тяжело дышит, глаза наполовину прикрыты.
   Александр отталкивает врачей, падает на колени рядом, берёт её за руку, гладит по голове:
   — Вера… Дорогая… Что с тобой?.. Вера…
   Но она, повернув голову в его сторону, молчит. Только смотрит — не мигая, пристально. И не понять, чего больше в этом взгляде — боли или любви…
   — Вера… не молчи… Скажи хоть слово…
   Слегка приоткрыв пересохшие губы, Вера едва слышно начинает говорить, с трудом произнося слова:
   — Саша… не надо… Уже ничего не сделаешь. Береги детей… Это тебе… память обо мне. Я мечтала… подарить тебе много… Но и за это — благодарна судьбе. И ей… ты знаешь… за то, что тогда не забрала тебя… у меня… Вырастут дети, найди…
   Она переводит взгляд куда-то вглубь — мимо него, словно за горизонт.
   — Я люблю вас… всех… и мы… ещё… Прощай… У мамы есть… тебе…
   Она не договаривает. Глаза её медленно закрываются.
   — Вера! — зовёт её Александр.
   Она лишь едва вздрагивает. Рука, выскользнув из его ладони, безвольно падает на грудь.
   — Вера!.. Милая!.. — вновь кричит он, вскакивая на ноги. – Не говори так! Всё у нас будет хорошо! Ты поправишься!
   Он лихорадочно оглядывается, взгляд дикий, сбивчивый. Увидев начальника медсанчасти, Александр выхватывает из кобуры пистолет и бросается к нему.
   — Майор! — он почти рычит, уставившись в его глаза и тыча стволом в лицо. — Носилки — срочно! И на аэродром! Я сам поведу вертолёт. В город её надо! Слышишь? В город!
   Майор, побледнев, с выпученными от ужаса глазами, только пробормотал:
   — П-поздно уже… К-капитан… поздно…

   Александр отходит от окна.
   — Ну что теперь вспоминать, Маргарита Петровна, — с грустью произносит он. — Сколько лет уже прошло.
   Маргарита Петровна вытирает слёзы. Справившись с минутным волнением, произносит с подчёркнутой уверенностью, выделяя последнее слово:
   — А у меня для тебя… новость.
   — Что за новость? — вздрагивает Александр, не зная, к чему готовиться на этот раз.
   — Ну-у… не знаю. Может, и приятная, — с ноткой таинственности в голосе говорит она. Делает паузу — и, наконец, сообщает:
   — Женщина тебе звонила. Вчера утром.
   — С работы? И почему на сотовый не перезвонила? — сразу успокоившись, спрашивает Александр, вновь усаживаясь в кресло.
   — Нет, не с работы, — всё тем же тоном отвечает Маргарита. —  Представилась твоей одноклассницей. Жила раньше в Почеле. А зовут ее… — она на мгновение замолкает, — Татьяна. Ты знаешь такую?
   Сердце у Александра сжимается в тугой комок. Перед глазами вдруг плывут круги. Он с трудом овладевает собой, неловко  ёрзает в кресле, пытаясь найти устойчивость.
   — Ну, как сказать… — наконец выговаривает он. — Да… Училась у нас один год девушка с этого прииска. Татьяна. Десятый класс заканчивала… — голос его звучит странно глухо, будто из глубины. — А что она хотела?
  — Не знаю, — спокойно отвечает Маргарита Петровна. — Вроде как приветы тебе передать от одноклассников. Говорит, была там недавно.
   — И что ещё сказала?
   — Да, собственно, больше ничего. Мы недолго разговаривали. Я попросила её перезвонить.
   — А с какого города звонила?
   — Не сказала. А я, что-то, и не спросила.
   Маргарита Петровна внимательно наблюдала за реакцией Александра на это известие. Его растерянность, взволнованность, только подтвердили её догадки, что этот звонок был совсем не случайным. Что между Александром и звонившей ему женщиной есть что-то такое, что не связано обычной школьной дружбой. К тому же, она ещё хорошо помнила, что её дочь Вера несколько раз вскользь, без чувства ревности и злобы, намекала ей про какую-то школьную любовь Александра. "Не она ли это была?" Вот что мучило её все эти два дня.
   Немного помолчав, Маргарита Петровна устало вздыхает и, мягко, но с каким-то внутренним напором, говорит:
   — Замечать я стала: тоскуешь ты по кому-то в последнее время. Вот и фотографии старые часто рассматриваешь. Вроде бы и по дому, но по нему так не скучают. Когда по дому тоска, то она камнем ляжет на сердце и лежит там, пока снова не уйдет на время. А у тебя она — другая. Светлая. Ты сидишь, молчишь, а сердце твоё будто кричит! Я же женщина, я вижу.
   И вот, когда она позвонила… я вдруг подумала — не её ли ты вспоминаешь?
   Александр молчит. Не пытается оправдаться, не спорит. Просто сидит, сцепив пальцы, сосредоточенно уставившись в одну точку на полу.
   — Нет, ты не подумай чего дурного… — Маргарита Петровна вдруг начинает торопливо говорить, будто спохватившись, что зашла слишком далеко. — Я тебя ни в чём не осуждаю. Поэтому и завела весь этот разговор. И, раз так случилось, я сейчас тебе кое-что покажу.
   С этими словами Маргарита Петровна тут же поднимается и быстро уходит в свою комнату. Открыв створки платяного шкафа, достаёт оттуда потёртый коричневый чемодан с металлическими уголками, опускает его на пол и раскрывает. Порывшись на самом дне, вынимает из-под вороха одежды прозрачный целлофановый пакетик — в нём что-то лежит, плоское, аккуратно сложенное. Прихватив его с собой, она возвращается в зал и протягивает Александру.
   — Это письмо тебе, — говорит она спокойно. — От кого — не знаю, не читала. Но думаю, что от неё.
   Александр осторожно берёт его, удивлённо разглядывает. А Маргарита Петровна тем временем продолжает:
   — А как оно у меня оказалось — так это давняя история. Ты ведь помнишь, что я в Киткане на почте работала? Так вот: в начале сентября, когда вы уже в десятый класс пошли, ко мне забежала Вера. В это время я раскладывала письма. Она стала помогать мне. Когда она взяла вот это письмо, то, увидев, что адрес написан женским почерком, тут же порвала его и выбросила в урну. Я, конечно, отчитала её как следует и из помещения выставила. А письмо — достала. И сохранила.
   Она делает паузу. В её голосе нет укора, только усталое тепло и какая-то давняя, не до конца забытая тревога.
   — А ты прости Веру. Хотя, понимаю, что самое трудное в жизни — это прощать. Но она тебя очень любила, и жалела потом об этом случае. Она нашла его однажды, когда приезжала погостить с маленькой Настенькой. Читать, конечно, не стала. Только попросила отдать его тебе. Но когда — этого она не сказала. Сказала лишь, что я сама пойму. Иди. Почитай. Я не буду тебе мешать.
   Встав с кресла, Александр проходит в спальню, плотно прикрывает за собой дверь.
   Он садится на край кровати, разворачивает прозрачный пакет. Изнутри извлекает пожелтевший, разорванный на четыре части конверт. Александр осторожно раскладывает обрывки письма на покрывале в три листка, разглаживает пальцами и начинает читать.
   Аккуратным, красивым женским почерком, в нём было написано:
   "Как странно устроена жизнь: я хочу написать ему письмо, а мы с ним ни разу не говорили, не гуляли вместе, и — как грустно  это вспоминать — так и не познакомились. А время для этого было — почти год! Зачем же писать сейчас, когда минуло столько дней с моего отъезда? Ведь я даже не знаю, ждёт ли он моего письма, раскроет ли его. Не странен ли мой поступок? Обдуман ли он? И не самонадеянно ли полагать, что тот, которому пишу, испытывает ко мне те же чувства, что я к нему?
   Сколько вопросов… Но нет — я верю: наша встреча не была случайной! Сама судьба, создав вокруг меня преграды неодолимые, взяла за руку, и привела в его родные края по оставленной дорожке. Показала его и сказала: вот он — и не ищи больше ничего! И я услышала её, и поверила, даже не представляя себе, как удержать ту птицу по имени Любовь, что впорхнула в сердце моё. И что удивительно и странно — я её совсем не держу, а она не улетает. Значит, ей хорошо там. Она нашла дом свой.
    Вот только иногда, когда я видела его, она рвалась наружу, била крыльями своими, жгла изнутри, и её слезы текли из моих глаз. Она умоляла: "Подойди, скажи хоть слово — тогда и мне и тебе станет легче!"
   А я говорила: "Любовь моя, отступи ненадолго, дай возможность ясно рассудить…" А что ещё я могла?.. Туман застилал глаза, не раскрывались уста, и все слова забывались сразу, и искала их растерянно в памяти своей. А сказать надо было всего два простых слова!
   Да, простых, самых обычных… Но не для того, кто любит. Их же не скажешь просто так, мимоходом, как давнему знакомому. И как потом будет горько и обидно, если он не услышит их, а молча, гордо пройдет мимо… А ты — надеялась…
   И я их сейчас просто напишу. Тихо, чтобы не спугнуть себя:
   Саша, здравствуй.
   Ты услышал? Я смогла. И теперь — не буду больше говорить с собой, а только с тобой.
    А я не спала этой ночью — представляешь? Всё думала, как начать письмо. И она так быстро пролетела… Я даже не заметила, как и восток уже посветлел, и там, вдали, появилась полоска розового света. Она так быстро разрастается… Прямо на глазах! И скоро яркое солнце взойдет, и согреет всех, и новую жизнь с собой принесёт.
   Так и любовь моя взошла там, за далёким-далёким горизонтом, где ты сейчас, где нет меня.
   И мыслями, взглядом, я пытаюсь заглянуть сейчас за самый краешек этой, ещё призрачной дали… Смотрю — а в сердце осторожно вплывает печаль. Но не та — тяжёлая и чёрная. А совсем другая, необыкновенная. Она — нежная и трепетная, и будто говорит мне робко: "Я ненадолго, я скоро уйду. Я пришла лишь для того, чтобы хоть немного пригасить любовь сердца твоего, иначе она сожжёт тебя не до срока."
    Но где он этот срок, Саша? Может ты его знаешь? Или его знает эта августовская ночь — свидетель моих счастливых грёз? Но нет… она молчаливо уходит, догоняя день вчерашний. Ну и пусть. Вновь народившейся рассвет принесёт мне радостную весточку о том, что он был там и видел тебя. Он скажет, что прошёл весь этот длинный путь и теперь знает: нас разделяет не пространство, нет, а только время, через которое мы вновь встретимся. И мы обязательно встретимся. И тогда ты услышишь всё, что я сберегла для тебя в сердце своём.
    А впрочем… лучше будет иначе: я не скажу ничего, а ты просто посмотришь в мои глаза — и прочтёшь там всё. И будет это правильно. Ведь любимые глаза не лгут. И, как наяву, я представляю сейчас нашу встречу: мы медленно подходим друг к другу, протягиваем руки, и… Нет, я не хочу ждать так долго! Саша, я устала. Хочу признаться первой. Пусть будет так.
   Разве важно, кто делает первый шаг? Важно сказать это искренне. А это трудно.        Лживое слово легко говорится, а правда… А Любовь — это и есть правда. Как правда то, что весь мир создан Любовью, для любви. И все мы однажды вернёмся обратно. Туда — в любовь.
   И сказать его другому нужно, непременно. Вспомни, сколько раз мы были рядом — но молчали. Что нас сдерживало? Может,  наши ожившие сомнения?
   Но теперь их не будет. Потому что я говорю это слово:
   Люблю.
   Тебя.
   Одного.
   Любовью безмерной, безоглядной. И не успокоится моё сердце в этой любви. Но пусть это знаешь только ты. Я не хочу, чтобы кто-то неосторожным словом коснулся этой тайны. Чтобы никто не смог, даже в мыслях своих, прикоснуться к ней. Пусть она останется чистой, как первый снег, выпавший ранним утром. И серебряным инеем мы напишем на нём историю нашей любви. А потом ласковое солнце растопит его, и голубым облачком мы поднимемся в небо и улетим искать края далёкие, где живут только добро, цветы… и любовь. И ты. И я.
Твоя Татьяна.
30 августа.
(Сегодня — ровно год, как мы повстречались…)
P.S.
А вот и солнышко взошло! Какое утро тихое…
Ой! Лучик Солнца ослепил меня…
Ну что за озорник такой! Подожди! Я же ничего не вижу!
Саша…
Пока…
До скорой встречи…

   Александр не сразу прочитал письмо. Иногда он вставал, ходил по комнате, потом вновь садился и перечитывал. Он по каплям впускал в себя ту любовь, что через годы дотянулась до него.