Сорока-ворона. 1. Время, когда с тополей летит пух

Я провел Ольгу домой и решил пройтись, изменив свой обычный маршрут, то есть надо было повернуть назад на остановку, а не идти дальше, мимо ее дома, красной трехэтажки  с  квадратным двором, вымощенным брусчаткой, без какой-либо растительности: не было ни дерева, ни травы, которая всегда растет между гладкими камнями - а тут еще подал ей руку на прощание. Она рассмеялась: я ведь не мальчишка, это между мальчиками принято подавать руку. Но я не знал, как по-другому простится с ней. Это было только третье свидание. И, вообще, не целоваться же посреди улицы.

Была вторая половина июня, когда природа, истощив (источив) свои силы еще в мае, отдыхает и все вокруг полно покоем и счастьем.

Только теперь я заметил некоторое стеснение в груди. Оно не давало мне покоя, требуя хоть какого-то действия, когда на смену неудовлетворенности должна прийти усталость. И тогда эта боль, хотя и не боль вовсе, а раздражение, как будто в груди завелся червь, и там устраивал себе променад (прогулки), то поднимаясь вверх к горлу, и тогда его будто перехватывало и трудно было дышать, то вниз, и там ворочался, не находя себе места, должна пройти.

Я чувствовал боль и в тоже время, как это бывает с влюбленными, удовольствие, но не радость, не блаженство, отчего хотел, чтоб она мучила меня и дальше. Это как с незаживающей раной, бередит рану (точнее по-украински: ятритися, как о солнце -палати, горіти, яріти, ятріти) . Такое же ощущение.

На углу, где стоял старый дом, вылезший прямо на тротуар, так, что можно было, если б там жил знакомый, постучать в окно (На окнах беленькие занавески из тонкого ситца на сложенной вчетверо нитке, которые никогда не открывались и тюль), я повернул направо. Слева через дорогу стоял базарный универмаг. По моей стороне тянулись одноэтажные домики, и только там, дальше, где был Дворец пионеров, они кончались. Здесь еще можно было встретить прохожего, но потом,  если перейти улицу, стрелой летящей через весь город, без цели, без мишени, чтоб на границе, потеряв силу, упасть на землю, там была пустыня: пятиэтажки чередовались с низенькими домиками, уже снесли старый краеведческий музей и на его месте построили фонтан, по обе стороны дороги росли тополя.

Было время, когда с них летел пух.

И я шел посередине дороги, загребая его ногами.

Если я переживал, то, конечно же, не из-за того, что некстати пожал Ольге руку, и она посмеялась надо мной. Причина была другая. Но я тогда не думал на эту тему. Я, вообще, ни о чем не думал.

Странно, что я вообще обратил на нее внимание. В первый раз, когда я ее увидел, у меня не возникло никаких мыслей насчет нее. Это была приятная молодая женщина, говорила она с заметным акцентом, непривычным для центральной Украины, произносила слова с придыханием, но это могло быть и не так, и все же, когда она обращалась ко мне, то был элемент восторга (опять же, я могу преувеличивать),  «маленькая женщина»,  как определила ее Света Цыбенко, добавив при этом, мол, столько молодых преподавательниц и все как бы не у дел. Последнее относилось больше к преподавателю украинского языка, очень худой, почти тощей с прыщиками на лице, обыкновенной и все же в ней что-то было, которая как раз шла мимо нас, мы ж, я и Ночевкин, стояли возле окна. Тогда же она сказала, что мы могли бы какую-то из них пригласить в кино. Но, я думаю, она имела ввиду себя. Это было на четвертом курсе пединститута, где я учился, в марте, когда в воздухе носились все эти флюиды и запахи, и там соединялись. Она не была такой нескромной, как Ольга, которая так и лезла мне в глаза.
 
У нее с Ночевкиным был мимолетный роман. Он пригласил ее в кино. Все было обставлено, как сенсация, до неприличия шумно: после последней пары они вместе, держа друг друга за руку, сбежали по ступенькам лекционного зала, почти с последнего ряда, такие веселые, кто-то спросил: «Куда вы?!», «В кино!» - крикнул Ночевкин.

Потом он потащил меня к ней домой. Она жила в районе психдиспансера в одном из частных домиков, в его половине. Когда мы случалось провожали ее, то сначала шли по бульвару, потом уже на углу, где была женская консультация, она поворачивала налево.

Мы шли и шутили между собой: какие у нее глаза, какой рост.

«Может, сказать, какой размер лифчика», - смеясь, спросила она нас. Я так понял, что спрашивала меня, потому что больше всех надоедал я. Но мне не нужен был ее размер. Меня такие детали тогда не интересовали. Если что-то и нравилось мне в ней, то это ее характер. Она была простой в общении. С ней было легко.
 
Теперь я знаю, что она была самой красивой девочкой на нашем курсе.

Вот ее портрет: она среднего роста, тонкая, но не худая, походка порывистая, некоторым образом, мужская, что нисколько не портило ее, наоборот, в соединении с остальным, чем одарила ее природа, придавало ей особую прелесть (шарм), у нее  светло русые с пробором по середине длинные завитые на концах волосы, лицо овальной формы с чуть заостренным подбородком, тонкие ресницы, которые она наводила черным карандашом, черные ресницы – ее постоянная забота, и желание, чтоб Сафарян - наш одногруппник, поделиться с ней своими, карие глаза, рот большой, но в пределах зрачков, верхняя губа тоньше нижней, в выражении лица некоторое противоречие: с одной стороны улыбающееся, довольное (удовлетворенное), с другой – грусть в глазах.

У нее была мама. Отца не было. Был старший брат-моряк. Он с ними почти не жил. Мы просидели у нее до позднего вечера. Говорили о глупостях. Но было весело. Мы уже выпили весь чай, уже неудобно было дальше оставаться дальше у нее в гостях,и я звал Ночевкина уходить, но тот все говорил: еще, мол.

Она говорила, чтоб я его не торопил.