Витки одной спирали 10

Чейз, отставший перед самым входом в конференц- зал, или в актовый зал - и так, и так можно - обнаружился в коридоре сидящим на подоконнике в глубоком эркере окна.
Таких окон в больнице было немного, в основном, большие панорамные, минималистичные, в стиле хай-тек - без подоконников, полностью застеклённые модными стеклопакетами с узкими металлическими рамами.
А эти, классические, друг под другом на всех этажах, в том только месте, где глухая капитальная стена показалась когда-то совету директоров чрезмерно глухой, и в ней пробили окна - узкие и глубокие, и на подоконниках этих окон, сколько себя помню, всегда сидели - студенты, пришедшие отчитаться за какой-нибудь академический хвост - у нас ведь обучающий госпиталь; амбулаторные подростки, ожидающие приговора; родственники работающих в ожидании, когда близкий закончит труды праведные и освободится... Сиживал и я.
- Ну? – спросил он, коротко вопросительно дёрнув подбородком .
- Он готов попробовать, если ты тоже готов попробовать.
- Попробовать отрезать мальчику полголовы в надежде, что она у него отрастёт раньше, чем он умрёт от её отсутствия?
В такой форме предложение выглядело нелепым, но в голосе Чейза было больше задумчивости, чем протеста.
- Типа того, - сказал я, как будто это не я был, а бесшабашный тинейджер вроде Грега, неискушённый и наглый от неискушённости.
- А если она не успеет отрасти? Меня тогда посадят за убийство, так?
- Ну… они же подпишут согласие.
- Они его никогда не подпишут, если ты не соврёшь им.
Я ответил не сразу. Медленно покачал головой:
- Чейз, я в таких делах ведь врать не умею.
- Ну, тогда если не надавишь. Давить-то ты умеешь?
- Давить умею…
Он помолчал, продолжая сидеть на подоконнике и постукивать пятками по плоскому металлическому радиатору водяного отопления под ним.
- А сам не хочешь прооперировать? У тебя ведь есть лицензия.
- Лицензией мастерство не заменишь. У меня нет твоих рук и твоего опыта. Зато есть протез от колена, на котором стоять у операционного стола можно, конечно, только… Чейз, брось смеяться, я больше десяти лет не оперировал ничего серьёзнее лимфоузла на биоптат.
- Да, не хватает нам тут старика Криса Тауба, - вздохнул Чейз. – Вот, кто филигранно отделил бы зёрна от плевел…
В покинутом мной конференц зале снова зазвучал рояль – негромко и мелодично. Ганс Вагенер «Сон в летнюю ночь», ошибочно то и дело приписываемая тому, ещё девятнадцатого века, Вагнеру – автору «Тангейзера». Хаус как-то мне рассказывал об этом распространённом заблуждении, и я запомнил. А мелодия – красивая и тоскливая – ассоциировалась у меня совсем не со сном, а с чем-то куда глубже и печальнее сна.
- Это остаётся, когда страх уже ушёл, а смерть ещё не наступила, - сказал я вслух.
- О чём ты?
- О музыке. Слышишь: Хаус играет?
- Вагнер?
- Вагенер, - поправил я.
- Ну, всё равно.
- Нет, не всё равно, а два века разницы.
- В масштабах вселенной всё равно, - выкрутился Чейз.
- В масштабах вселенной и я, и ты – всё равно. – заметил я.
- И этот пацан Якен – тем более.
- Не «более», и не «менее» - так же.
Вспомнилось Хаусово «плевать на тебя вселенной». Но что, это , действительно, так? Плевать? А кому? Что это такое, вселенная, коль уж скоро её очеловечивают и не отказывают в воле и даже плевках? И какой у неё, собственно, масштаб? А я – не вселенная? А сам Хаус? А Якен? А Чейз? Может ли считаться величиной совокупность, где каждый член – пустое место?
- Мы все – вселенная. И каждая часть так же важна, как любая другая.
- Планета Юпитер и прыщ на носу? – хмыкнул Чейз.
- Типа того, - снова сказал я. – Ты будешь оперировать? В конце концов, ты отвечаешь за ситуацию, потому что облажался Грег,  а Грег - твой кадр.
- Прежде всего, он – твой кадр. Плоть от плоти, кровь от крови, мозг – от мозга. Нет?
- Да. Поэтому я тут стою и уговариваю тебя делать своё дело. Будь он не моим сыном…
- Ты бы плюнул и пошёл прочь?
Я устал стоять и налёг боком на подоконник. Чейз смотрел с хитроватым прищуром.
- Нет, - вздохнул я. – Я всё-таки не вселенная, чтобы просто плюнуть. Так ты будешь оперировать?
- А Хаусу ты, небось, уже сказал, что я скальпель наточил и жду - не дождусь команды «огонь»?
Он противно прозорливым стал, прямо как сам Хаус.
- Ты будешь оперировать? – повторил я, уже с серьёзным таким нажимом.
И он потихоньку начал продавливаться.
- Слушай, ну, как ты хочешь, чтобы я тебе прямо вот раз – и ответил сразу и точно? Нужно хотя бы снимки посмотреть в разных ракурсах, прикинуть…
- Если мы будем ждать с введением препарата, - сказал я – даже не Чейзу, а так, как говорят со сцены в зал. – Эффект не успеет развиться. Если введём препарат и не уберём плюс-ткань, получим не улучшение, а ухудшение. И дискредитируем препарат. Хаус это прекрасно понимает, и он не позволит начать лечение, не имея от тебя чёткого согласия на операцию.
- Ты же, вроде, в покер играешь? – спросил Чейз. – Даже не всегда проигрываешь?
- Да, бывает, что и выигрываю.
- И там никогда не светят карты до конца торгов, верно?
- Ну, потому что они уже сданы, их нельзя подменить. Если ты не шулер.
- Давай карту, - протянул он руку, как будто я и впрямь сдавал в покер.
Я дал. Я сегодня работал раздатчиком карты судьбоносным эскулапам, посредником между фармацеей и хирургией.

РОБЕРТ

«Но в какой-то момент приходит гордыня, - сказал Чейз, двигая бровями. – И этот успешный студент, блестящий стажёр, богом поцелованный неофит, а по сути, человек, ухвативший только-только самую верхущку айсберга, начинает думать, что он уже готов нырять с аквалангом и без акваланга, учить других, выплёвывать загубник и ничего не бояться – ни акул, ни медуз. Он зарывается – вот как ты сейчас – и тонет. Потому что эта гордыня – она, прости за выражение, ср@ная. У каждого из нас своё кладбище, Уилсон, но там всегда найдутся одна-две могилы, к которым подходить не столько больно, сколько стыдно. Могила этого мальчика, когда он умрёт – а он умрёт, куда он денется - будет первой стыдной могилой на твоём кладбище, так и знай. И как бы тебя ни наказали, и как бы ты сам себя ни наказал, она останется там до самой твоей глубокой старости. Ты будешь маститым профессором, изгрызшим этот айсберг от и до, тебе будут смотреть в рот зелёные юнцы, и не будет уже на свете ни твоего отца, ни меня, ни Хауса. А эта могила будет по-прежнему немым укором твоей глупой самонадеянности и ср@ной твоей гордыне… Всё. Пошёл вон отсюда!»
И Грег пошёл вон, сделавшись сразу меньше ростом и каким-то скособоченным, потому что Чейз, по–сути. выговорил ему не за невинную, по определению, врачебную ошибку – эррарэ хуманум эст – а за небрежение, а это уже было виновное.
- Это было похоже на стоматит, и я лечил стоматит, - попытался было задрать подбородок Грег, но босс осадил его, напомнив, что есть в природе кое-что, похожее на шоколад, но он же имеет привычку убедиться, что это не шоколад, до того, как засунуть это в рот. Или нет?
Чейз умел отшлёпать звонко и больно. И это пока была прелюдия. Потому что официальный разбор полётов ещё предстоял. Правда, там – я это знал – Чейз за своего стажёра грудью встанет против кого угодно. Сам пробовал в прошлом году, когда насвоевольничал с одним назначением и не известил Формана.
Я догнал Грега только на верхней площадке лестницы – ну, конечно, он собрался на крышу, там традиционно предаются самобичеванию, жалеют себя, размышляют о вечном, курят, потому что во всех остальных местах это запрещено, ну… и иногда целуются.
- Ураган!
Он обернулся. На ураган он сейчас мало походил. Так, серая позёмка, заметающая пыль и перекатывающая сухие травинки.
- Ты зачем за мной потащился? Платочек несёшь?
- А я тебе сочувствовать не собираюсь, - резковато, но сейчас именно так и надо было, откликнулся я. – Ты не умираешь. И если даже тебя малость выпорют на разборе, убить-не убьют, и лицензии не отберут. Чейз будет за тебя и придумает сто резонов, почему ты не взял отпечаток – вот увидишь. От «чистых стёкол не было» до «голоса в голове запретили».
- Бог знает, Роб, что ты несёшь! – вздохнул он и - показалось мне или нет – но ему, вроде, стало чуть лучше.
- Ну а на самом деле: почему? – спросил я.
- Да я был уверен в диагнозе. Ну, простым же глазом всё было видно, Роб: язва, гной. Он тянул в рот всё, что не приколочено – в таком-то возрасте. Пальцы, фигню какую-то – у него с собой была. Ну, игрушка. Назначил лечение по протоколу – он ответил по протоколу. С чего я должен был заподозрить зебру, видя явную лошадь?
- Да с того, что тебе предписано исключить зебру, идиот! По протоколу. Прямо предписано! Ты что, не читал стандарт обследования при язвенном стоматите?
И этот тип как-то неопределённо шевельнул плечом. Он не читал.